Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Фандом Хауса очень помог фандому Поттера измениться за лето.

(c)OzMaBa

Список фандомов

Гарри Поттер[18568]
Оригинальные произведения[1253]
Шерлок Холмс[723]
Сверхъестественное[459]
Блич[260]
Звездный Путь[254]
Мерлин[226]
Доктор Кто?[220]
Робин Гуд[218]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[186]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![184]
Белый крест[177]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[141]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Темный дворецкий[115]
Произведения А. и Б. Стругацких[109]



Список вызовов и конкурсов

Фандомная Битва - 2019[1]
Фандомная Битва - 2018[4]
Британский флаг - 11[1]
Десять лет волшебства[0]
Winter Temporary Fandom Combat 2019[4]
Winter Temporary Fandom Combat 2018[0]
Фандомная Битва - 2017[8]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[27]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[45]
Фандомный Гамак - 2015[4]



Немного статистики

На сайте:
- 12792 авторов
- 26914 фиков
- 8686 анекдотов
- 17713 перлов
- 704 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Небо не умирает

Автор/-ы, переводчик/-и: Шуршунка
Бета:Ollyy
Рейтинг:NC-17
Размер:миди
Пейринг:Сквало/Цуна, Занзас, намек на Ямамото/Цуна
Жанр:AU, Action/ Adventure, Drama
Отказ:Все права на персонажей и сюжет Katekyo Hitman Reborn! принадлежат Амано Акире. Автор материальной прибыли не извлекает.
Цикл:Katekyo Hitman Reborn! [0]
Фандом:Учитель-мафиози Реборн!
Аннотация:Они враги, и идет война. Июль 1945-го.
Предупреждения: АУ (реалии Второй Мировой), смерть персонажей, мат, возможный ООС погоды, персонажей и американской армии.
Комментарии:фик написан для Тории и Иланы Тосс, которые и сподвигли меня на это безобразие
Каталог:нет
Предупреждения:AU, underage, слэш, смерть персонажа
Статус:Закончен
Выложен:2016.01.14 (последнее обновление: 2016.01.09 15:48:38)
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [1]
 фик был просмотрен 1105 раз(-a)



Мальчишку выбросило из кабины взрывом. Сквало тем же взрывом отшвырнуло к борту, а следом прилетело обломком фюзеляжа, так что в санчасть их приволокли вместе: япошку без сознания, а Сквало – шипящего от боли в ребрах и руке.
Ребра оказались треснуты, а рука сломана, и это значило – как минимум пару недель в госпитале и месяц без вылетов. Пока гарнизонный фельдшер Шамал обкалывал его какой-то хренью, фиксировал руку, туго перевязывал грудь, Сквало ругался, не переставая. Так было легче.
А мальчишка, как ни странно, остался почти цел. Только белая повязка на лбу пропиталась кровью. Сквало уже видел такие повязки, но не на сопляках вроде этого. На первый взгляд японскому летчику-смертнику можно было дать от силы пятнадцать. Вояка хренов! Однако нельзя же не признать, навоевал – единственный таран ущерба нанес как раз столько, чтобы отменить завтрашний выход в море.
– Лечить его? – переспросил Шамал. – Все равно расстреляете.
– От выпивки отвлекли? Ну, извини, что тебе приходится заниматься своими прямыми обязанностями. – «Расстреляете» Сквало пропустил мимо ушей. Не ему решать.
Шамал зашил мальчишке рассеченный до кости лоб, зевнул:
– Забирай своего смертничка, жить будет. Все с ним в порядке, разве что сотрясение. Если там вообще есть, что сотрясать. Были бы мозги, с девчонками бы гулял, а не… – не договорив, махнул рукой.
Сквало не успел спросить, с какой вдруг радости смертничек «его» и куда, вообще, его «забирать». Хлопнула о стену открытая с ноги дверь, и в санчасть ввалился Занзас. Оглядел Сквало с преувеличенным вниманием.
– Мусор, ну ты даешь. Загреметь в госпиталь в свободный день, лучше б я тебя, идиота, на вылет отправил.
– Ну, извини, – огрызнулся Сквало. Хоть и привык уже к манере командира изъясняться, а все равно раздражала. – Реши лучше, что с этим делать, – кивнул на мальчишку. – Допросить бы, наверное, надо.
– Допросим, – оскалился Занзас. – Когда в себя придет. А пока, док, определи их в одну палату.
– Какого…
– Заткнись, мусор. Или предлагаешь к нему каждый раз, чуть что, переводчика вызывать? Так сам и будешь бегать.
Сквало только сплюнул.
– Башкой своей патлатой отвечаешь, понял? – припечатал напоследок Занзас. – Курорта тебе здесь никто не обещал.
Можно было бы сказать, что Супербия Сквало шел на фронт летчиком, а не переводчиком, но спорить с Занзасом – только воздух зря сотрясать. Да и прав он, больше никто у них здесь японского не знает. Штабным переводчикам хронически не везет, как проклял кто: одного осколком насмерть, второго вывезли на материк с тропической лихорадкой, третий, идиота кусок, умудрился напиться в хлам, упасть с пирса и в полный штиль на мелководье утонуть. А Сквало… А, черт, да ведь и его приложило как раз, когда слишком уж часто начали в штаб дергать, как единственного япониста. И правда поверишь в сглаз, порчу и черт знает что еще.
Сквало выругался и потащился в палату следом за волокущим япошку санитаром. Хотелось спать. Наверное, Шамаловы уколы подействовали. Он поглядел, как санитар свалил пленника на койку, рухнул на соседнюю и тут же вырубился.
Проснулся он глубокой ночью. То ли повернулся во сне неудобно, то ли Шамалова хрень перестала действовать, но руку дергало болью, а каждый вдох давался с трудом. В окно стучал дождь, по низким тучам хлестали лучи аэродромных прожекторов. Окно смотрело на взлетную полосу – как в насмешку, подумал Сквало. Сиди тут и пялься с земли на чужие вылеты.
Мальчишка на соседней койке стонал и бормотал что-то неразборчиво. Не то бредит, не то спит так беспокойно. Сквало прислушался, но разобрал только два слова: «дождь» и «увидимся». Скривился в злом оскале: с кем бы парень ни хотел увидеться, рассчитывать на встречу он может разве что на том свете. Кретин малолетний. Сидел бы дома, у мамки под юбкой, были бы и свиданки, и все прочее. А пошел подыхать за проигранное дело – не жалуйся.
Проревел самолет, заходя на посадку – прошел, сука, над самой крышей, задребезжали стекла в окне, от гула заложило уши и задрожало в груди, будто вся эта ревущая мощь отзывалась резонансом в костях. Сквало в голос выругался. Чертов командир, что за дебильная манера – крыши утюжить. Довыебывается когда-нибудь.
Чертов командир, нашел работу капитану Супербии Сквало – за мелким япошкой приглядывать. Чертов япошка, если бы не его таран, Сквало бы сейчас вел на посадку свой «Лайтинг», вторым номером за Занзасом. А он валяется здесь, и все облегчение – от души помянуть Господа и всех святых его в неприличных позах. Лингвистическая анестезия, ебать.
Занзасова машина коснулась колесами бетона взлетной полосы, и на мир обрушилась тишина. Слишком полная, почти абсолютная. Сквало не сразу понял, в чем дело: мальчишка тоже замолчал. Очнулся?
Очнулся. С соседней койки раздался слегка запинающийся голос:
– Г-где я?
– Ебать мои колеса, – с чувством выдал Сквало. И продолжил на японском: – Угадай с трех раз, идиот. В Москве? В Австралии? Или там, куда ты, псих чокнутый, и летел, чтобы ебнуться во славу твоего микадо?
– А-а, – протянул мальчишка. – Ясно. Спасибо.
И замолчал.
Сквало слушал неровное дыхание и думал, что делал бы он сам, окажись в такой ситуации. Выждал бы, пока враг заснет, проверил пути отхода… Хотя нет, сначала бы убил. Хотя у этого сопляка кишка тонка убить Супербию Сквало. Но попытаться может. Они ж там все ебанутые, чертовы смертники. Глотку себе готовы перерезать, лишь бы не сдаться. И ладно бы только себе. Сквало передернулся, вспомнив вылеты на Окинаву. Три месяца ада. Именно тогда Шамал начал пить по-черному, да и Занзас тоже в свободные дни не просыхал. Какие бы ни были крепкие нервы, а когда на твоих глазах матери подрывают себя и собственных детей гранатами или в обнимку прыгают со скал, это так просто из башки не выкинешь. Особенно если до того сам расстреливал живой щит из гражданских, чтобы добраться до противника.
Когда-нибудь, в тысячный раз подумал Сквало, мы доберемся до тех, кого на самом деле стоит расстрелять – за живой щит из женщин и детей, за гранаты мирному населению, за мальчишек в белых повязках камикадзе, за всю эту нелепую агонию, когда исход войны предрешен, а каждый день просто добавляет бессмысленных жертв. А пока, будь все проклято, приходится воевать вот с такими. Даже пушечным мясом не назовешь – не дорос еще до мяса. Безмозглый пафосный сопляк.
Дождь утих. За окном медленно, словно нехотя, занимался рассвет, ночная тишина сменилась привычной шумной суетой, от которой капитан Сквало был теперь отрезан. Сигналил заправщик, разведчики прогревали моторы перед вылетом. Вышли на взлет два звена бомбардировщиков. Сейчас Сквало должен был сидеть на траве под крылом своей «Молнии» – их эскадрилья сегодня дежурила в прикрытии. Смотрел бы в небо, лениво препирался с командиром, вдыхал запах машинного масла, нагретого металла и близкого океана. А вместо этого – больная рука, пленный сопляк на соседней койке и хлорная госпитальная вонь. Гадство.
Утром пришел Шамал. С воспаленными покрасневшими глазами, злой и почти трезвый.
– Что, спирт закончился? – съязвил Сквало. – Что ж ты так неэкономно.
Шамал ответил широким зевком. Буркнул:
– В другой раз, как не будешь спать, приходи, налью. Анестезия, мать ее.
Подошел к койке пленника:
– А, очнулся. Скажи ему, пусть сядет.
Сквало перевел. Мальчишка послушно сел, свесив ноги с койки и вцепившись в край матраса. Не очень он похож на японца, подумал вдруг Сквало. Растрепанные, явно непослушные волосы отливают каштановым, глаза не по-азиатски большие, кожа смугло-загорелая, совсем как у итальянца какого-нибудь. Странно. Шамал взял мальчишку за подбородок, задрал голову, заглянул в глаза. Зачем-то поводил пальцем перед лицом. Хмыкнул:
– Дуракам везет. Пару дней отлежится, будет как новенький. Кому расскажи, не поверят.
Проверил шов, залепил свежим пластырем. Еще раз зевнул и ушел, буркнув неразборчиво, чтобы Сквало явился на осмотр после обеда.
Мальчишка так и сидел, вцепившись в матрас. Сквало заметил быстрый взгляд вслед Шамалу и чуть сильнее сжавшиеся губы, когда пацан углядел охрану за дверью. Ухмыльнулся: сбежать думал? А вот хрен тебе. Не держи врагов за идиотов. А мальчишка уставился на него, пристально и оценивающе, так, что госпитальная тоска враз исчезла, уступив веселому азарту боя, а ухмылка наверняка превратилась в оскал.
Сквало демонстративно зевнул и лег, закинув здоровую руку за голову. Бросил:
– Отдыхай, пока можно.
– Что он говорил? – спросил вдруг мальчишка.
– Дуракам везет, – Сквало слегка повернул голову, так, чтобы видеть пацана краем глаза, но чтобы тот не замечал его взгляда. – А ты, наверное, редкостный дурак, потому что повезло тебе редкостно.
– Повезло? – тускло переспросил пацан.
– Так хотел разлететься на куски мяса?
– Ты не понимаешь.
– Куда мне. – А ведь он идет на контакт, осенило вдруг Сквало, идиотом буду, если не использую. – Но если хочешь объяснить, я выслушаю.
– Я хотел погибнуть с честью, – глухо ответил пацан. – А вместо этого…
– Поживешь еще немного, какая трагедия.
– Плен – это позор, – теперь он почти шептал. – Смерть в плену – позорная смерть.
– Это война, детка, – буркнул себе под нос Сквало.
Будь мальчишка своим, капитан Супербия Сквало добавил бы: какая разница, где подыхать, главное – как. Но ободрять врага – он еще не совсем спятил. За благотворительностью – в Красный Крест.
Но мальчишке, похоже, и не нужно было ободрения. Он нахмурился и повторил вслед за Сквало, будто соглашаясь:
– Это война.
Лег, отвернулся лицом к стене и затих. А у Сквало рука снова разболелась, накатило глухое раздражение: на этого япошку и всех япошек скопом, на Занзаса, Шамала и рев самолетов над головой. На вынужденное безделье в то время, когда каждый человек на счету.
Так они пролежали до завтрака. Сквало словно кожей ощущал повисшее напряжение: мальчишка слушал его дыхание, как будто и правда надеялся сбежать, если удастся застать врасплох. Наивный. Сквало читал его, видел сквозь него, ощущал его напряжение, как свое – потому что и сам, окажись на его месте, действовал бы так же.
Завтрак принесла официанточка из офицерской столовой, Люси. Присела на край койки Сквало, провела узкой ладонью по его щеке:
– Что ж ты так, Ску?
От нее пахло цветочным мылом, юбка открывала круглые коленки, а пальцы были жесткие и сильные, шероховатые от мозолей. Прядь темно-русых волос упала на глаза, и Сквало подумал – ей бы пошли длинные волосы, а не строгая военная стрижка. Ей бы пошла улыбка вместо застарелой усталости в глазах, глупые платья в цветочек, а через сколько-то лет – хороший муж и выводок непослушных детишек.
Кажется, ей нравится Занзас, но какой из него к чертям собачьим выйдет муж.
– Тебе делать нехрен? – буркнул Сквало. – Своей работы мало? Или Шамал санитарок вконец затрахал, и они все поголовно взяли выходной?
– Колючий! – Люси тихо рассмеялась. – Занзас велел за тобой присмотреть. Знаем мы, что у Шамала за кормежка.
– Какое разочарование, – буркнул Сквало. – А я думал, это ты вдруг решила, что жить без меня не можешь. Чертов командир, и тут подгадил.
– Ешь, – снова засмеялась Люси. – А потом я принесу тебе бритву.
Сквало сел, почесал подбородок.
– Может, мне бороду отпустить? Что-то вроде «не буду бриться до победы»?
– Не вздумай! – Люси шутливо ударила его по пальцам. – Не смей портить такую красоту.
Сквало хотел ответить колкостью, но в животе предательски заурчало, Люси хихикнула, расставила судки на тумбочке и повторила:
– Ешь, милый.
Офицеров здесь кормили неплохо, хотя в последние месяцы снабжение стало хуже. Люси принесла картошку с цыпленком, сыр, гренки и термос кофе. Сквало потянулся за вилкой и замер. Спросил:
– Эй, а правда, где положенный завтрак? Тут вообще больных кормят, или вся надежда на добрых девочек из столовой?
– Тебе мало, милый?
– Мне в самый раз. Но, если ты не заметила, нас тут двое.
Люси сморщила точеный носик:
– Занзас сказал, тут с тобой япошка?
– Япошка. Сопляк, идиот и наверняка гордый до усрачки, сам не попросит. Ну и что? Дело не в нем. Мне, может, неприятно одному жрать, когда рядом у кого-то в животе бурчит.
А еще почему-то очень хочется достучаться до мозгов пацана, но этого не получится, пока он лежит носом в стену. Как-то надо его на разговоры вытягивать.
Люси еще раз провела пальцами по щеке Сквало – нежно и словно насмешливо.
– Правду Занзас говорит, что ты псих. Ешьте, я принесу еще. Только ради тебя, Ску.
И вышла, покачивая бедрами, как манекенщица. Дразнит.
– Я – псих? – спросил у пустоты Сквало. – Я? Псих? Да кто бы говорил!
А может, ей такой и нужен, как Занзас. Уж его не подразнишь.
– Эй, ты! – Сквало отвинтил крышку с термоса, налил себе кофе и подцепил картофелину. – Иди сюда, жрать будем. Итадакемас, ебать мои колеса.
Мальчишка медленно сел. Сглотнул, спросил:
– Почему?
Сквало неловко пожал плечами – здоровым плечом.
– Потому что ты жив. Потому что ты сопляк с дурью в башке. Потому что ты голоден. Не все ли равно. Ешь.
Мальчишка снова сглотнул; в нем, похоже, боролись гордость и здравый смысл. А может, не было там никакого здравого смысла, а банальный голод и естественное для человека желание выжить. Мальчишка поколебался с минуту, неловко дернулся, слез с кровати и подошел к Сквало.
К еде.
Он был, похоже, не просто голоден, а… будто с самого начала войны не ел досыта. Да так, скорей всего, оно и есть, с внезапной досадой подумал Сквало. Пацан неловко орудовал вилкой, напрягшийся и настороженный, как помоечный пес, которому перепал вдруг кусок. И глаза блестели, будто вот-вот заплачет. Карие, по-европейски светлые глаза.
– Тебя как звать? – спросил Сквало.
Мальчишка замер. Сжал вилку – аж пальцы побелели. Ответил:
– Никак.
– Ешь, – поморщился Сквало. – Это не допрос. Просто нужно же как-то к тебе обращаться. Или тебе и «эй, ты» годится?
– Годится.
В ответе звучал откровенный вызов, и Сквало усмехнулся – ему это нравилось.
Нравилось, что у мальчишки есть гордость.
Сквало налил себе еще кофе и подвинул остатки еды ближе к мальчишке. Люси не торопилась с добавкой, ну и хрен бы с ней. Над аэродромом взвыла сирена, в небе сухой частой трещоткой затарахтели выстрелы. Оглушающим грохотом ударило подряд два взрыва. Дрогнула земля, задребезжали стекла, заходил волнами недопитый кофе. Сквало поморщился: заныли поврежденные кости, словно по ним побежали, жаля, тысячи муравьев. Снова грохнуло, дальше, кажется, уже над океаном, а не над базой, и Сквало подумал: успел ли авианосец выйти в море?
А мальчишка улыбался. Широко, во весь рот, и глаза горели восторгом.
– Что, – зло оскалился Сквало, – привет от своих? А если это твои товарищи сейчас на кусочки разлетелись?
– Таков наш путь, – медленно и торжественно ответил мальчишка. – Во имя чести.
– Ну да, священный ветер и все такое. Хорошо же тебе мозги проконопатили, – Сквало несло, злость требовала выхода – парни там сражаются, а он тут с япошкой кофе пьет. – Я понимаю – сражаться и победить. Понимаю – идти из боя в бой, пусть проигрывая, но становясь сильнее, ради будущей победы. Но единственный вылет? Единственная победа, оплаченная смертью, вместо многих побед? Идиотизм!
– Гайдзины боятся смерти, – недомерок-япошка сказал это так, что капитану Супербии Сквало немедленно захотелось уебать сопляка чем-нибудь тяжелым. Смесь жалости, презрения, превосходства и черт знает чего еще, такого же бредового. Кто бы тут позволял себе презрение или превосходство! Кретин с промытыми мозгами, сам в плену сидит и радоваться должен, что жив, а «гайдзины» со дня на день скинут знамя Восходящего Солнца с дворца микадо и наконец-то наведут порядок в этой стране на всю голову ебанутых самураев.
Сквало наклонился к сопляку – лицо к лицу, глаза в глаза. Сказал, отчетливо выговаривая каждое слово:
– Я готов погибнуть, я не боюсь смерти. Это война. Но я не стану приносить себя в жертву ради единственного удара. Я постараюсь выжить и ударить еще. Потому что моя честь – в победе. А вы уже проиграли, и посылать в бой детишек вроде тебя – безумие и преступление. Вы лишь продлеваете агонию. Прибавляете горя своим близким. В ваших смертях нет ни смысла, ни пользы. Любой из вас пригодился бы стране после войны, а вы приносите себя в жертву ради тухлой идеи, место которой – на свалке.
– Нет! – мальчишка сжал кулаки. Глаза болезненно сощурились, лоб прорезала напряженная вертикальная морщинка.
Я тебе мозги твои цыплячьи вправлю, зло подумал Сквало.
– Нет? Докажи.
Дохлый, конечно, номер: начнет сейчас о божественности микадо, самурайской чести и прочей священной чуши. Для него эта чушь вполне тянет на доказательства.
Но мальчишка его удивил. Морщинка на лбу стала глубже, взгляд – странно взрослым, а голос – спокойным и уверенным.
– Преступление – сдаться, когда еще можешь сражаться. Отдать родину врагу. Предать тех, кто тебе дорог. Своих близких я защищу даже ценой жизни. В этом моя честь.
– Но вы уже не можете сражаться, – запал почему-то ушел, сразу, резко, как выключатель повернули. Вспомнилась Окинава, и трупы, трупы, трупы. Безумие, ад… – Даже не знаю, в чем сейчас больше предательства. То, что вы сами делаете с собственной страной, не сделает никакой враг.
– А ты бы сдался? – спросил в ответ мальчишка. – Позволил бы врагу войти в твой дом?
Как под дых ударил. Сквало сжал кулаки.
– Ни за что. Раньше сдохну на пороге.
– Прихватив с собой столько, сколько сможешь.
– Да.
– Ну вот, – и мальчишка улыбнулся. Улыбнулся, мать его, так светло…
Сквало отвернулся.
Молчание давило – будто он проиграл. Проиграл сопливому японскому недоноску? И тогда Сквало сказал:
– Сражаться должны мужчины.
– Я мужчина, – ответил пацан.
– Да ты посмотри на себя! – взорвался Сквало. – Соплей перешибешь!
– А ты, – тихо спросил пацан, – разве не назвал бы себя мужчиной, если бы враг пришел к твоему дому?
Назвал бы, молча признал Сквало. И дрался бы, как бешеный.
– Сколько тебе лет? Пятнадцать?
– Семнадцать.
– Мелкий ты для семнадцати. Даже для японца. Хотя, к слову, не слишком ты на японца похож.
– Ага, мелкий. Но это хорошо, – мальчишка глядел серьезно. – Меньше весит пилот – больше взрывчатки взять можно.
«Не похож на японца» он словно не заметил. Но не заметил как-то так, что стало ясно: тему лучше закрыть.
Псих, хотел сказать Сквало. Фанатик. На всю голову ебанутый смертник…
Промолчал.
Мальчишку просто было жаль. Будто младшего братишку, глупого, раздражающего, несуразного, с этой его гордостью, с правильными, в общем, мыслями. Не он виноват, что его правильные мысли вывернуты наизнанку, так же, как не были виноваты те женщины на Окинаве.
Не получалось смотреть на этого недоростка, как на врага. Капитан Супербия Сквало не воюет с детьми.
Когда утихли взрывы и выстрелы и гул моторов сменился тишиной, им наконец-то принесли госпитальный завтрак – сероватую овсянку с прожилками мяса. Люси так и не пришла, но Сквало не хотелось есть, и он отдал свою кашу мальчишке. Тот отказываться не стал, умял обе тарелки. Хотя что там уминать, не порции – смех.
Поев, пацан заснул, на этот раз без притворства. Тихо сопел, иногда стонал и что-то бормотал, не просыпаясь – Сквало сначала прислушивался, но вскоре тоже задремал.
Разбудил их Занзас.
Ввалился, по своему обыкновению открыв дверь с ноги, встрепанный, злой, рявкнул:
– Просыпайся, мусор, переводить будешь.
Сквало сел, зевнув, потряс головой. Взгляд упал на стоявший на тумбочке обед.
– Черт, проспал, мне ж к Шамалу надо!
– Занят Шамал, – Занзас шагнул к койке пленника, сгреб пацана за ворот, поднял, встряхнув, как щенка. – Переводи. Пусть он покажет, где их аэродром. Карты умеет читать?
– Какие карты, командир, ты сдурел? Не скажет он тебе ничего.
Занзас медленно обернулся, прожег Сквало яростным взглядом.
– Переводи.
Мальчишка висел в хватке Занзаса, испуганно зажмурившись и упрямо сжав губы. Сквало, неловко пожав здоровым плечом, перевел. Сопляк молчал, как не слышал, только губы сжались еще плотнее, и лоб снова прорезала упрямая вертикальная морщинка.
– Мусор, – медленно выцедил Занзас, – у меня на карте по данным авиаразведки четыре вражеских аэродрома. Из них три – обманки. Нам некогда бомбить их наугад, пока не наткнемся на настоящий. Мне нужен этот аэродром. Будь убедителен, мусор. Постарайся. Или убеждать начну я.
Он отшвырнул мальчишку – тот отлетел к стене и сполз на пол – и достал пистолет. Мальчишка моргнул, сморщился. Медленно встал и остался стоять, прижавшись лопатками к стене, сжав кулаки и глядя на Занзаса.
– Или он говорит, – нарочито медленно, раздельно проговорил Занзас, – или я стреляю. По ногам. Так, чтобы раздробить кости. Сдохнуть не дам, пока не скажет. Переводи.
– Зря ты так, – буркнул Сквало. – У него же гордость. Для него теперь делом чести будет молчать.
– Видали мы таких гордых, – Занзас презрительно хмыкнул. – Пуля в коленную чашечку – и гордость вдребезги. Один минус, воплей много.
Сквало перевел бесстрастным, почти деревянным голосом. Мальчишка сглотнул, вздохнул медленно и глубоко и сказал:
– Стреляйте.
– Он выстрелит, – предупредил Сквало. – Он не шутит такими вещами.
– Я вижу, – сказал пацан. И замолчал.
– Ну? – спросил Занзас.
– Не скажет он. Ничерта ты не понимаешь в самурайской психологии, командир. Он же готов сдохнуть, он и летел подыхать.
– Это ты, мусор, ничерта не понимаешь, – Занзас поднял пистолет. – Сдохнуть – это одно, а выть от боли, но не сдыхать – совсем другое. Поглядим, на сколько хватит его гордости.
Грохнул выстрел. От стены брызнули щепки.
– Первый – предупредительный, – оскалился Занзас. – Второй будет в мякоть. Третий – в колено. Переводи, чего застыл.
Мальчишка выслушал, снова сглотнул, разжал и сжал кулаки. Уголок рта дернулся.
Распахнулась дверь, вбежал, размахивая зажатой в кулаке бумажкой, телеграфист:
– Командир! Вам из штаба армии, срочная!
Занзас вырвал у него из рук телеграмму, рявкнул:
– Как носишь секретные документы? В следующий раз на лбу себе напиши!
Прочитал, смял, сунул в карман.
– Значит, так, мусор. Переводи. Завтра я вернусь, и одно из двух – или он показывает аэродром, или возвращаемся к тому, на чем закончили. Можешь пока провести воспитательную работу. Раз ты у нас такой знаток его хитровыебнутой, блядь, психологии.
Сквало медленно выдохнул.
– Вызывают? Так, может, и этого туда?
– Нахер? У Шамала тяжелых дочерта, лучше их на материк прихвачу. Все, бывай.
Отчаянно захотелось выпить. И пожрать.
– Слышь, командир, – окликнул Сквало, – Тут Люси прийти обещала…
– Не придет. Больничной жратвы пожрете, не отравитесь, – Занзас замер у самой двери. Постоял несколько мгновений молча, не оглядываясь, будто ждал, что Сквало спросит о чем-то. Сказал зло, как выплюнул: – Осколок в сердце. К тебе, дураку, бежала. Дура.
Вышел, хлопнув дверью. В палате повисла тишина.
Люси было… нет, даже не жалко: Сквало успел привыкнуть к смертям. Странно было, вот что. Почему-то не верилось, что именно она. Вот так вдруг, обыденно. «К тебе, дураку, бежала». Занзас, похоже, считал, что стриженная официанточка увивалась вокруг Сквало. А теперь какая к чертям разница, кто из них двоих получается дурак.
Сквало выругался, стиснув кулаки, и отвернулся к окну. Горло словно царапали изнутри невидимые когти, и немыслимо, дико хотелось засветить по стеклу кулаком. Чтобы в кровь и вдребезги. За окном бульдозер ровнял разбомбленную взлетную полосу. От бетонной ленты взлетки осталась едва половина, легкому истребителю хватит, а бомбардировщику – вряд ли. Занзас прав, они не могут искать вражеский аэродром на ощупь. Кто кого, или – или, и каждый час может оказаться решающим. Не время, неуместно, глупо жалеть мальчишку, когда на другой чаше весов – вот это все: разбомбленный аэродром, так нелепо погибшая Люси, вечно пьяный Шамал с его «тяжелыми», которых снова дочерта, Занзас… Их, в конце концов, будущая победа.
Но чертов сопляк и не просил жалости.
– Тебе лучше сказать, – не оборачиваясь, сказал Сквало. Собственный голос показался чужим.
– Нет, – спокойно ответил мальчишка.
Сквало кивнул. Именно этого ответа он ждал, и другой, пожалуй, разочаровал бы его. Обрадовал бы – но разочаровал. Супербии Сквало всегда нравились люди со стальным стержнем внутри.
– Мне будет жаль, если ты сломаешься, – признался Сквало. Поправил: – Когда сломаешься. Ты не выдержишь.
– Посмотрим.
Даже не оборачиваясь, Сквало знал, что мальчишка опять сжал кулаки и нахмурился. Упрямый засранец.
– Умолять будешь, чтобы тебя добили. Это ведь не та быстрая смерть, к которой ты готовился.
– Может, и буду, – согласился вдруг мальчишка. – Я не очень умею молчать, когда больно. Но это ничего не значит.
И снова Сквало кивнул. Почему-то так и думал: может, прав Занзас, и гордость мальчишки разлетится вдребезги вместе с разбитой пулей костью, но упрямство останется. Можно орать от боли, но не просить пощады.
Вот только боль невозможно терпеть бесконечно.
– Похоже, – сказал Сквало, – сегодня твой последний день.
– Да, – отозвался пацан.
Подошел, остановился рядом, глядя в окно. Прижал ладони к стеклу. За окном выруливал к запасной полосе тяжелый транспортник, тот самый, наверное, на котором должен лететь Занзас.
– Небо сегодня хорошее.
Сквало повернулся к мальчишке. Такая вдруг злость накрыла…
– Ебать мои колеса, ты бы еще любование сакурой тут устроил! Небо ему. Ты, блядь, сдохнешь завтра, тебе больше подумать не о чем?
Мальчишка глянул с искренним непониманием:
– Ты странный. О чем еще стоит думать в свой последний день?
– Я бы думал о том, как всех наебать и выжить, – честно признался Супербия. – Ненавижу помирать раньше смерти. Если ты воин, а не тряпка, ты должен сражаться до конца.
– Мой бой будет завтра, – серьезно ответил мальчишка. – Я хочу быть к нему готовым.
Сквало прислонился затылком к оконной раме. Теперь пацан глядел за окно, а он – на пацана. Чертов япошка. Двадцатый век, а он живет по средневековым понятиям. И ладно бы только живет – умирает! Полюбоваться, блядь, сакурой и красиво вспороть себе кишки. Эстетика!
А солнце уже перевалило зенит и медленно ползло к горизонту. И небо в самом деле было сегодня хорошее – не для полетов, а так, полюбоваться. Чисто эстетически, как ебаной японской сакурой. Над океаном собирались низкие облака, предвещая очередной дождь, громоздились ватными башнями, сталкивались, перетекая из формы в форму: карп, дракон, усыпанная цветами ветка… Сквало тряхнул головой: дожил, уже и облака в японской символике. Переобщался.
– Так странно, – сказал вдруг мальчишка. – Вы враги, я должен вас ненавидеть. А мне так спокойно. И ты совсем не похож на врага.
– Ну, все, – Сквало картинно схватился здоровой рукой за голову, – ты постиг дзен.
– Я серьезно, – обиженно протянул мальчишка. И тут же, словно извиняясь, улыбнулся.
– Если серьезно, – Сквало поморщился, – это твой отключенный разум подает тебе сигналы, чтобы ты меня послушал. Но они до тебя не дойдут.
– Ты хочешь, чтобы я жил, – кивнул пацан. – Но ты же сам сказал – это война. Воин должен помнить, что может погибнуть в любой день и час.
– Самурай недоделанный. У тебя вся жизнь впереди. Была. Как можно смириться с тем, что умрешь в семнадцать лет? Идти на вылет, как баран на убой?
И снова мальчишка улыбнулся – так, будто Сквало не понимал чего-то очевидного.
– Ты ведь летчик. Ты любишь небо?
Загнул. Спросил бы еще, любит ли Шамал дырки в шкуре штопать. Как можно любить или нет работу, которую ты делаешь на войне? Ее просто нужно делать. Чем лучше – тем скорей вернешься к тому, что действительно любишь.
– К черту, – Сквало дернул плечом, отвернулся к окну. Бульдозер закончил ровнять полосу и медленно, вихляя на неровной после бомбежки дороге, ехал к гаражу. Проревел и стих мотор, и внезапную тишину разбили жадные крики чаек. – Какой я летчик, ебать мои колеса. Если бы не война, не летал бы. Смеяться будешь, пацан, историк я. В армию прямиком из университета. Японист, между прочим, потому и здесь. Самураи, путь меча, все такое.
– Вот почему ты понимаешь, – кивнул пацан. Помолчал, сказал: – А я люблю летать. Знаешь, я думаю, если умереть в небе, ты просто останешься там навсегда. Как будто сам станешь небом – а небо ведь не умирает.
Придурок. Сопляк с промытыми мозгами. Врезать бы ему, да ведь мозгов не прибавится.
А пацан чуть заметно нахмурился и вздохнул:
– Не повезло.
И тогда желание заткнуть его – заткнуть весь этот бред о смерти, о единственном, предрешенном бое, заставить, черт его возьми, хоть на мгновение задуматься и пожалеть о жизни, и захотеть выжить, – это желание стало настолько нестерпимым, что Сквало совершил глупость. Он нагнулся к мальчишке, взял его за плечи – плечи были худые, костлявые, и Сквало снова подумал, что до того, как податься в смертники, пацан слишком долго не ел досыта.
– Не повезло, говоришь? – он наклонился вплотную, так что глаза мальчишки удивленно распахнулись, и зло выдохнул в напрягшееся лицо: – Я бы назвал тебя идиотом, но виноват не ты. Вам подсунули эту вывернутую логику, а вы ее сожрали, наивные малолетки. Бусидо, традиции, путь воина! Правда в том, что Япония проиграла войну, уже проиграла, ваши смерти – бессмысленные жертвы.
– Но ты бы тоже сдох на пороге, защищая свой дом, – тихо напомнил пацан. Он и не подумал отстраниться, даже не дернулся, и Сквало чувствовал кожей его дыхание. – Даже один против сотен врагов, без надежды, только ради чести. Разве нет?
Да. Черт бы все побрал, да.
Снова он проиграл. Снова ему нечего возразить сопляку, посланному на убой. Потому что, пусть тысячу раз виновны те, кто отправляет мальчишек на смерть, задурив им мозги самурайским духом, но сами мальчишки правы.
И тогда Сквало взбесился.
– Твой дом, – прошипел он, – надо защищать от ваших же идиотов. Которые, если ты случайно не в курсе, сами начали эту войну. А теперь отправляют мальчишек погибать, а девчонок заставляют подрываться на собственных гранатах. Нация ебанутых смертников. Ты видел, что остается от человека, когда у него в руках взрывается граната? Видел, как ваши солдаты прикрываются вашими же матерями? И он еще говорит мне о чести. У тебя там, дома, осталась мать, подружка? Ты не боишься, что их убьют ваши же? Или ты и сам бы их убил, лишь бы врагу не достались?
Его отрезвила боль в руке – он, оказывается, уже не просто сжимал пацана за плечи, а еще и тряс, что было сил. Сквало скривился, с усилием разжал пальцы.
– Идиот. Все вы идиоты. Не нужны нам ваши подружки, нас дома свои ждут.
Или не ждут. Дома тоже была война. Но этого Сквало говорить не будет. Иначе придется признать, что он слишком хорошо понимает все эти «сдохнуть на пороге, но не пустить».
Несколько мгновений – очень долгих, как показалось Сквало, мгновений – они так и простояли, замерев, лицом к лицу. А потом мальчишка вдруг коснулся ладонью его щеки.
– Ты плачешь.
И тогда Сквало ударил. Просто врезал наотмашь, так, что сопляк отлетел и грохнулся всей спиной об пол.
– Ненавижу, – гнев жег глаза, перехватывало дыхание, – ненавижу вас всех, ебаные упертые самураи, ебаная война, когда уже это все закончится, пропади оно пропадом, – Сквало орал, мешая японский, английский и родной итальянский, а мальчишка сидел на полу, запрокинув голову, из разбитых губ капала кровь, а за окном орали чайки. Ебаные крикливые чайки, помоечные птицы, мусорщики. А когда-то думал, что чайки – это романтика. Ебать ту романтику через колено.
Сквало выдохся так же внезапно, как завелся. Подбрел к кровати, сел, уткнулся лицом в ладонь.
– Не было у меня подружки, – тихо сказал пацан. – Я в школе такой был… бестолковый. Хуже всех, девчонки на таких не смотрят. Друг – был. Мы с ним вместе… – сглотнул. – Он уже… Две недели назад. Нас в отряде только двое из Намимори было.
Сквало не успел ответить: принесли ужин. Ну и ладно.
– Ешь, – буркнул он, придвигая пацану свою тарелку.
– А ты?
– Не хочу.
Пацан не двинулся, и Сквало добавил:
– Я напиться хочу. Так, чтоб в усмерть. Схожу к Шамалу. Ешь. На том свете не накормят.
Шамал нашелся в процедурной, но составить компанию жаждавшему забыться Сквало он явно не мог. Хотя бы потому, что успел раньше. Фельдшер спал на кушетке, подтянув острые колени к груди и сунув под голову резиновую подушечку. Несколько минут Сквало стоял в дверях, бездумно глядя на Шамала. Вместо того чтобы ухватить общую картину, взгляд цеплялся за мелочи: небрежная черная щетина на впалых щеках, мятый, испачканный белый халат, свалившийся с ноги тапок. Полупустая бутылка рядом с ножкой кушетки. Сквало подошел, хмыкнул:
– Спасибо, док, будем считать, что поделился.
В бутылке оказался пополам разбавленный водой спирт – адское пойло, которое Шамал называл «настоящая русская водка». Хотя Сквало уверен был, что русская водка слабее. Сквало отхлебнул из горлышка – «водка» обжигающей шаровой молнией скатилась по пищеводу вниз и взорвалась в пустом желудке фейерверком. Второй глоток, долгий и неторопливый, разбежался горячей волной по жилам, и напряжение отпустило. Сквало длинно вздохнул, отсалютовал спящему Шамалу бутылкой и вышел. Закрыл за собой дверь – пусть док поспит спокойно, вон как замотался; отхлебнул еще, и стало почти совсем хорошо, только почему-то слишком уж грустно.
– Все мы умрем, – буркнул Сквало, глотнул еще и побрел к себе. Открыл дверь с ноги, почти как Занзас, повторил: – Слышишь, все мы умрем. Ты хоть и дурак, а прав про небо. Умираем мы на земле, и землей становимся, так почему с небом должно быть не так? Хочешь? – протянул почти опустевшую бутылку. – Анестезия, ебать.
Мальчишка вынул из его рук бутылку, понюхал.
– Пей, чего выебываешься. Пробирает.
– Вижу, – согласился пацан. Поколебался, криво усмехнулся и сделал глоток. Выронил бутылку, закашлялся, вытирая слезы.
– Ну вот, разлил, – огорчился Сквало. – Сопляк. Даже пить не умеешь, а туда же, помирать. Еще, небось, нецелованный. Кретин.
Пнул бутылку – та, завертевшись, укатилась под кровать, – и повторил, сам удивившись внезапно вернувшейся злости:
– Кретин, слышишь?
Мальчишка диковато улыбнулся, шагнул к Сквало и положил ладони ему на плечи. Потянулся навстречу, ткнулся губами в губы – пьяно, неловко, но вполне уверенно. Сквало дернулся:
– Ты что творишь, придурок?
– Я же говорил, у меня был друг, – пробормотал пацан. – Пить я, может, и не умею, но про нецелованного ты ерунду сказал.
– Мадонна, – выдохнул Сквало. – Еще скажи, что твой друг тебя ебал. Ты ж сопляк совсем.
– Сюдо – очень старая традиция, – объяснил мальчишка. – Мой друг – из древнего самурайского рода.
– Ах да, – пробормотал Сквало. – Сюдо. Старший самурай на досуге поебывает младшего, и считается, что этим в юноше воспитывается мужество и благородство. Через жопу.
– Ты просто не понимаешь, – улыбнулся мальчишка. Глаза его блестели – Шамалово зелье явно оказалось слишком крепким для тощего недокормленного сопляка.
– Не понимаю? Ебать мои колеса, что тут может быть непонятного? Ну хорошо, объясни тогда.
– Ладно, – мальчишка снова улыбнулся и шагнул вперед, слегка толкнув Сквало – так, что тот пошатнулся, попятился и сел на кровать. – Я слышал, – сказал мальчишка, – что бог гайдзинов запрещает удовольствие. Это правда?
– Что за бред, – вяло удивился Сквало. В голове слегка шумело, и он, кажется, начал терять нить разговора. Или сопляк так захмелел с единственного глотка, что несет ахинею?
Да, наверное. Потому что теперь он и вовсе замолчал. Что же ты, хотел съехидничать Сквало, но вместо этого широко зевнул и лег. Зажмурился: заходящее солнце било прямо в глаза. Мир застыл в неестественной, слишком безмятежной тишине: ни моторов, ни голосов, даже чайки умолкли. А вдруг, подумал Сквало, война закончилась? А они и не знают. Завтра вернется из штаба Занзас и скажет – все, микадо подписал капитуляцию, отбой, ребята. Больше никто не умрет.
По векам скользнула тень. Мягко прогнувшись, скрипнула кровать. Под резинку штанов Сквало забралась чужая ладонь и уверенно легла на член. Погладила.
Сквало взмахнул рукой, схватил мальчишку за запястье.
– Ты что творишь?
– Просто получи удовольствие, – слегка запинаясь, ответил мальчишка. – Жизнь драгоценна каждым мгновением, надо использовать ее, пока ты жив. Любить, пока ты жив.
– Сбрендил? – Сквало с трудом открыл глаза. – Какая это, нахер, любовь? Это трах. Перепих. Блядство. Да еще и… ебать, ты ж пацан!
Пацан. Малолетка, да еще и парень. Тьфу.
И к тому же япошка. Пленный.
– Просто получи удовольствие, – медленно и внятно повторил мальчишка. Он успел раздеться, заходящее солнце светило ему в спину, окутывало оранжевым ореолом, будто пламенем. Даже волосы рыжими казались. Вот только лица было не разглядеть – слепило. Ладонь скользила по члену Сквало, и ее движения словно подчеркивали слова. – Надо любить. Каждое мгновение, которое осталось. Смотреть на мир с любовью в глазах. Только так можно принять смерть.
И завтра он умрет. Тяжело умрет. Долго и больно. И нихера с этим не сделать, потому что война.
– Ты этого хочешь? – спросил Сквало.
– Да.
– Хорошо, – Сквало нервно засмеялся, приподнял зад, разрешая стянуть с себя штаны. – Валяй. Только я вообще-то по девкам.
– А какая разница? – удивился пацан. Искренне так удивился, будто и правда – никакой. Совсем ебанутый.
Тьфу. И не выругаться толком, слишком буквально получается. Ебанутый. Ебаный самурай. Доебался. А у Супербии, как назло, недоеб, ему и правда – не то чтобы совсем уж все равно, но встает ведь. Вот же блядь, встает.
– Твой дружок хорошо тебя учил, да?
– Конечно, – пацан, кажется, не заметил ни злости Сквало, ни прятавшейся за злостью растерянности. – Я все сделаю, как надо.
И Супербия сдался окончательно. Просто закрыл глаза и отдался уверенным движениям небольшой, вполне похожей на девичью ладони. Току крови, жарко приливающей к паху. Внезапному желанию.
Он хрипло вскрикнул, когда член охватило горячее и влажное. Открыл глаза: встрепанная голова склонилась над его пахом, в волосах мальчишки все так же запуталось солнце, на худые плечи падал рыжий отсвет. Пацан брал его член в рот и выпускал, лизал, обсасывал головку, и, черт, это было круто, так круто, что Супербия с трудом сдерживал стоны. Стояк делался все тверже, яйца ныли, была б это девка, Сквало уже развернул бы заразу и засадил по самые гланды. Чтоб неповадно было доводить до такого острого, больного, на грани безумия…
Мысли спутались, сжались и разлетелись осколками: мальчишка отстранился, сел над Сквало, обслюнявил пальцы и завел руку себе за спину, слегка выгнувшись и прикусив губу. Супербия ждал, слушая, как его собственное хриплое дыхание смешивается с быстрым и частым дыханием пацана. Тот поерзал, примеряясь, и направил в себя член – садился, слегка покачиваясь, преодолевая ощутимое сопротивление собственного тела. Сквало снова едва сдерживал стон, ощущая, как все сильнее сжимает головку кольцо тугих мышц, как член вталкивается глубже, в тесное и горячее, как пацан то замирает, то привстает и опускается вновь, еще немного ниже, глубже, сильнее. Он заметил, как мальчишка быстро облизал губы, и это стало последней каплей: Сквало дернулся навстречу движению пацана, и тот насадился полностью, тихо ойкнув и замерев.
– Еба-ать, – выдохнул Сквало.
– Сейчас, – мальчишка улыбнулся, шевельнулся слегка, плавно приподнялся и опустился. И начал двигаться. Сначала медленно, лишь слегка выпуская из себя член и снова насаживаясь до упора. Потом – все убыстряясь и наращивая размах, не жалея себя, резко и жестко подаваясь навстречу толчкам Сквало. Ебать, ошарашенно подумал Супербия, да ведь мне ни одна девка так жарко не давала. Рот пацана приоткрылся, он дышал часто и резко, в такт движениям, иногда всхлипывая и облизывая губы, и на каждый такой всхлип Сквало толкался в него сильней и яростней, так, что пацана аж подбрасывало. И от этого хотелось засадить ему еще крепче, и уже Супербия задавал темп – быстрей, еще быстрей, пока свернувшееся тугой пружиной напряжение не распрямилось, выбросив его в судорогу оргазма, и не отпустило, оставив обмякшим, расслабленным, дышащим часто и тяжело.
Пацан замер – на коленях над Сквало, не торопясь выпускать из себя его член, быстро и рвано надрачивая себе. Белые капли брызнули на живот Супербии.
– Еба-ать, – выдохнул он. – Ну ты, пацан, и даешь.
Мальчишка слабо, устало улыбнулся, слез со Сквало и лег, притулившись ему под бок. И тут же заснул.
– Пьянь, – пробормотал Сквало. Добавил самокритично: – И я пьянь.
Повернулся, закинув на мальчишку ногу и удобно пристроив больную руку на его теплый бок. Спать не хотелось, зато просто лежать вот так было хорошо. Главное, все мысли из башки как ветром выдуло. Осталось только тепло, приятная расслабленность и, почему-то, голос мальчишки: «пока ты жив». Три слова, застрявшие в мозгах намертво. Пока ты жив. Пока мы живы.
Супербия не заметил, как заснул. Просто открыл глаза, и было уже утро. Мальчишка тихо дышал рядом, его растрепавшиеся волосы щекотали Сквало шею. Двигаться не хотелось, но Сквало все-таки встал и побрел мыться.
Когда вернулся, мальчишка стоял у окна. Он успел одеться и в своей форме выглядел младше, чем голым. Шкет, сопляк. Странно было вспоминать, как он, слегка запрокинув голову и прикусив губу, насаживался на член Супербии. Тогда он совсем не казался сопляком.
– Сумасшествие, – пробормотал Сквало.
Мальчишка обернулся. Улыбнулся:
– Доброе утро.
– Доброе?
– Пока да.
Сквало подошел к нему, встал рядом. Взлетку уже привели в порядок, но тучи стояли низко, и Сквало подумал, что сегодня вряд ли будут вылеты. И еще вопрос, вернется ли Занзас по такой погоде. Хотя погода здесь – сейчас тучи, через пять минут солнце, а через пятнадцать – ливень. Не угадаешь.
– Можно открыть? – спросил мальчишка. – Я никуда не денусь, честное слово.
Сквало молча дернул раму. В лицо ударила застарелая пыль, и тут же ее смело порывом свежего, пахнущего скорым дождем ветра. А через несколько мгновений, как по заказу, и правда хлынуло.
Мальчишка счастливо улыбнулся:
– Дождь…
Дождь? Тропический, мать его, ливень, хлещущий, слепящий. Мерзкая погода, мерзкая война, мерзкие упертые самураи.
Пацан сел на подоконник, запрокинул голову, подставив лицо под хлещущие струи:
– Привет, Такеши.
– Такеши? – переспросил Сквало.
– Мой друг, – сказал пацан, – тот самый. Ямамото Такеши, нас с ним в отряде только двое было из Намимори. Шел дождь, когда он вылетал. Теперь я люблю дождь. Мы как будто видимся снова.
– Мне жаль, – помолчав, сказал Сквало.
Ливень лупил наотмашь, на полу разливалась лужа, а мальчишка сидел молча, закрыв глаза, и на его губах дрожала едва заметная, вымученная улыбка.
Сквало молчал. Иногда нужно дать человеку хотя бы иллюзию одиночества.
Ливень прекратился так же внезапно, как начался. Утих за какие-то пять минут; пробарабанил напоследок каплями по стеклу, и наступила тишина.
Тучи медленно редели, тяжелая свинцовая тяжесть сменялась промытой белизной, а за ней уже проступала кое-где ослепительно яркая синева.
– Нет смысла жалеть, – мальчишка неловко слез с подоконника, выжал волосы, снял промокшую куртку. – Надо принимать все и помнить, что каждый миг драгоценен.
Вот только голос его слегка дрожал, и не было похоже, что пацан в самом деле готов принять гибель друга или считать драгоценным каждый миг предстоящей боли.
– Дурак ты, – беспомощно повторил Сквало. – Не передумаешь, конечно.
– Нет.
Они стояли рядом и молчали, глядя в небо. А потом тишину разорвал гул мотора, и из облачной пелены вынырнул самолет. Сделал круг, заходя на посадку. Прокатился по взлетной полосе тяжело и мощно, как могут только транспортники и бомбардировщики. Остановился на самом краю, взметнув фонтан брызг и грязи и едва не ткнувшись тупым носом в кучи оставленной бульдозером земли.
Первым из пассажирского люка выпрыгнул Занзас.
Мальчишка отвернулся, прижался затылком к стеклу. Сказал тихо:
– Цуна. Меня зовут Цуна.
– И все? – внезапно охрипнув, спросил Сквало.
– Хватит и этого.
И тогда Сквало наклонился и поцеловал его… Цуну. Мягкие, все-таки почти детские еще губы раскрылись навстречу, поцелуй вышел жарким и отчаянным. Взрослым.
Разорвал его Цуна. Отстранился, сказал:
– Не жалей.
– Иди ты, – Супербия криво усмехнулся. – Учить он меня будет. Сопляк.
Цуна ответил на усмешку робкой, мелькнувшей и тут же погасшей улыбкой. Нахмурился: на лбу снова залегла вертикальная морщинка. Сквало отвернулся к окну.
И замер.
За окном вынырнули из облаков тупорылые «Тензаны», сбросили бомбы и скрылись в белой пелене. От стремительно нарастающего воя заныли зубы. Черные капли росли, падая к земле, и Супербия не мог оторвать от них взгляд. Первый раз за всю войну он смотрел на бомбежку вот так, с земли, не имея возможности что-то сделать.
Мальчишка подскочил, вцепился в подоконник, высунулся, жадно вглядываясь. Что ж, ему было чему порадоваться. Верткие «Райзены» связали боем самолеты прикрытия, новая эскадрилья шла на взлет под бомбами. Сквало успел заметить два алых икса на фюзеляже машины Занзаса, и в этот миг вздыбилась земля, ударило всплеснувшейся до неба звуковой волной – как будто бомба одним воем могла убить; Сквало успел ухватить пацана за шкирку, бросить на пол и упасть рядом – а потом грохнуло, и мир утонул во мгле.
Очнуться от боли само по себе не слишком приятно, а если тебя при этом еще тащат куда-то, не особо заботясь об удобстве передвижения… Супербия дернулся, то ли вырываясь, то ли пытаясь встать. В руке – здоровой, он точно это помнил, руке! – плеснуло болью так сильно, что Супербия снова едва не отключился.
– Сейчас, – пропыхтел над ухом срывающийся голос.
По-японски пропыхтел, уточнил прояснившийся разум через несколько мгновений.
– Ебать, что за…
– Не шевелись, ты ранен.
Бомбы рвались на другом конце острова, и, когда Сквало удалось открыть глаза, он больше всего удивился тому, что взлетная полоса осталась почти невредимой. Хотя чему удивляться: трудно взять цель, едва вынырнув из облачной завесы.
– Не шевелись, – повторил мальчишка. Руку дергало от кисти до плеча, будто нерв из нее тянули и на катушку наматывали. В башке шумело, далекая стрельба слышна была как сквозь вату. И в глазах темно, вот же гадство.
– Что там? – Сквало тряхнул головой, пытаясь выдраться из опасно близкого беспамятства.
– Жить будешь, – коротко сказал Цуна. Нагнулся: теперь Сквало видел, что он затягивает узел, помогая себе зубами. Перевязывал его, что ли? Вот кретин… Пацан поднял голову, встретил взгляд Сквало и добавил: – А летать – нет.
– Ебать, – выдохнул Сквало. Теперь он увидел: чуть ниже наложенного мальчишкой тугого жгута торчал обрубок. Повязка быстро промокала кровью. Еба-ать, вот же блядство.
К горлу поступила тошнота, Сквало сглотнул. Цуна подтащил его к оставшемуся от стены огрызку, помог сесть – Супербия только теперь понял, что от госпиталя осталась груда щебня. Черт, а ведь получается, что сопляк его спас. Вытащил – каким, интересно, чудом?
– Извини, – сказал Цуна. Медленно выпрямился. Развернулся и побежал, оскальзываясь, напрямик через грязь и лужи – к взлетке. К стоявшему у начала полосы истребителю, рядом с которым лежал убитый пилот.
Супербия молча смотрел вслед. Его совесть была чиста: даже если бы он хотел, он бы не смог остановить мальчишку. Он видел, как тот легко запрыгнул на место пилота, захлопнул фонарь кабины – на омытом дождем стекле блеснул солнечный блик. Быстро же успело прояснеть.
Машина тронулась с места, разогналась легко и стремительно, оторвалась от земли. Рука у мальчишки была легкая и уверенная. Прирожденный пилот.
Он взлетал, а навстречу шел «Лайтинг» с двумя алыми иксами на фюзеляже.
Перед глазами плясали огненные точки. Сквало моргал, закусывал губу, заставлял себя дышать глубже – не провалиться в туман забытья, видеть. Как рассекли воздух строчки пуль – и прошили крыло нижней машины. Как ответная очередь перечеркнула рваной полосой два алых икса. Как из левого мотора самолета Цуны повалил дым, и мальчишка дернул машину вверх, навстречу Занзасу. Как довернул, когда тот попытался уйти от столкновения – довернул под каким-то невероятным углом, ебать, что за пилот, не всякий ас так рассчитает.
Сквало отключился точно в тот момент, когда на месте двух истребителей вспух огненный шар взрыва.

Эпилог: Намимори, после победы

Городишко был мерзкий.
Нет, хороший, наверное, городишко. Был. Когда по этим улицам растрепанный улыбающийся Цуна бежал в школу. Когда эти люди – забитые, побежденные, прожигающие капитана победившей армии взглядами, полными ненависти – еще не отправили своих детей умирать за себя.
Обычный был, наверное, заштатный городишко, где все знают друг друга с рождения и до смерти, где уклад не меняется поколениями, откуда молодежь рвется к более интересной жизни, уезжает, чтобы навещать своих стариков по праздникам.
К жизни, но не к смерти.
Сквало ненавидел эти улицы.
Он жалел, что приехал, но не приехать не мог. Когда услышал в штабе, краем уха: «Намимори», – как стрелка компаса в голове дернулась. Он напросился в эту командировку, пожертвовав полагавшимся после ранения отпуском. Сделал тут все дела, и теперь просто шел, разглядывая улицы, думал, с чего начинать поиски – и начинать ли вообще. Городские архивы не сохранились. Похоже, все записи о людях, ушедших отсюда воевать, были уничтожены сознательно. Никто здесь не поможет капитану победившей армии найти родственников погибшего мальчишки-камикадзе.
Сквало их понимал. Он бы тоже ненавидел. Хотя – нет. Он бы не дожил до такого позора. Сдох бы на пороге, прихватив с собой, кого получится. Как Цуна.
От него сторонились, шептали вслед проклятия. Убогое бессилие побежденных. Трудно было представить Цуну среди этих людей. Забитым, испуганным, потерявшим свою светлую улыбку. Невозможно.
Наверное, для него и в самом деле все закончилось правильно. Мысль была дикой, но избавиться от нее Сквало не мог. Правильно. Погибнуть в семнадцать лет на пороге собственного дома, в абсолютно безнадежной битве, когда проигрыш уже предрешен. Правильно. Не узнать той ядовитой горечи поражения, которой насквозь пропитаны улицы, дома и люди его родного города. Правильно. Остаться в небе навсегда, так, как он и хотел.
Будь все проклято.
«Не жалей», – сказал мальчишка. Но то, что чувствовал Супербия Сквало, было чем угодно, только не жалостью.
Ухо выхватило из негромкого разговора: «Ямамото-сан». Сквало обернулся так резко, что шедшая шагах в десяти позади старуха отшатнулась, налетев на забор. Сплюнула, обошла «проклятого гайдзина» по широкой дуге. А Сквало уже взял цель, шел – летел – к полураскрытым дверям лавки с вывеской «Таке-суши».
В дверях стояли двое. Средних лет японец с жестким, странно угловатым лицом, в застиранном фартуке поверх грубых штанов и рубахи, с повязкой на голове. И женщина – со спины не разберешь, молодая или старуха, в той уродливой одежде, которую японок заставили носить война и обнищание.
Сквало шел и думал, что прервать их разговор будет вопиющим невежеством. Но не все ли равно: с гайдзина какой спрос. Важней было, чтобы от него не скрылись, не шарахнулись, отплевываясь, как та старуха, как десятки других старух и стариков. Он не должен упустить словно с неба свалившуюся зацепку.
Прерывать не пришлось: женщина поклонилась, прощаясь с собеседником, и пошла прочь.
Сквало не знал, как начать разговор. Как спросить. Но старик поймал его взгляд – и как будто что-то понял. Спросил первым:
– Вы хотите что-то мне сказать, господин?
– Да, – Сквало сглотнул. – Ямамото Такеши – ваш сын?
– Откуда вы…
– Мне сказал его имя Цуна. Просто Цуна, я не знаю ничего больше. Хотел найти. Дом, родителей. Хотя зачем теперь, сам не знаю.
Словно прорвался державший боль внутри клапан: слова рвались наружу сами, Супербия говорил быстро и путано, а старик слушал, кивал иногда, и молчал. А когда замолчал Сквало, спросил:
– Зачем вы…
И умолк, не договорив.
Сквало смотрел в застывшее лицо.
– Я не знаю. Не знаю, зачем. Не знаю, нужно ли это вам. Или вашим детям – если бы они знали, что я смогу сюда приехать… Пять лет я изучал Японию, но все равно не понимаю, что такое «правильно» для вас. Наверное, зря я…
Наверное, лучше просто развернуться и уйти. Эти люди уже проводили своих детей. На смерть, без возврата. Нужно ли им такое возвращение – в спутанном рассказе врага, видевшего смерть одного из этих мальчишек?
Первые, самые крупные капли дождя ударили в землю, взметнув фонтанчики пыли. Сквало поднял ладонь навстречу:
– Привет, Такеши.
Горло сдавило, но он уже не мог остановиться. Слишком много воспоминаний, слишком много боли.
– Так он сказал. Цуна. Лило, как из шланга, я думал, что за мерзкая погода, а он глядел в небо, вода стекала по его лицу, и, знаете, если он и плакал, никто бы этого не понял. Он сказал: Ямамото Такеши, мой друг, нас в отряде только двое было из Намимори, когда он улетал, шел дождь, и теперь я люблю дождь. Как будто мы встречаемся снова. А когда Цуна погиб, небо было ясным, ослепительно ясным. Теперь я тоже люблю дождь. Как будто мы встречаемся. Снова.
Как будто пацан еще живой, и не было того ослепительного безжалостного неба, блика солнца на стекле фонаря, дергающей боли, запаха недавнего дождя, грязи, крови и щебенки.
И сумасшедшей, невозможной атаки.
И взрыва, унесшего две жизни.
– Извините, – Сквало отвернулся. Меньше всего ему хотелось показывать слабость перед чертовым японцем, которого упоминание о собственном сыне даже моргнуть не заставило. – Наверное, я и правда зря приехал.
Показалось, или глуховатый, словно надтреснутый голос старика Ямамото в самом деле дрогнул?
– Пойдемте, господин. Я покажу вам дом Цунаеши. Мать все еще ждет его.
...на главную...


август 2022  
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031

июль 2022  
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

...календарь 2004-2022...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2022.08.07 09:30:04
После дождичка в четверг [4] ()


2022.08.06 20:00:59
письма из пламени [0] (Оригинальные произведения)


2022.08.05 02:06:31
Ноль Овна: По ту сторону [0] (Оригинальные произведения)


2022.07.29 20:00:25
Танец Чёрной Луны [7] (Гарри Поттер)


2022.07.28 13:22:10
Соседка [1] ()


2022.07.24 22:31:16
Как карта ляжет [4] (Гарри Поттер)


2022.07.23 14:32:44
Отвергнутый рай [33] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2022.07.19 15:49:30
Иногда они возвращаются [3] (Гарри Поттер)


2022.07.09 14:24:09
Змеиные кожи [1] (Гарри Поттер)


2022.07.02 08:10:00
Let all be [38] (Гарри Поттер)


2022.06.27 21:35:13
Вы весь дрожите, Поттер [7] (Гарри Поттер)


2022.06.24 19:20:20
От меня к тебе [10] (Гарри Поттер)


2022.06.23 08:48:41
Темная вода [0] (Гарри Поттер)


2022.05.28 13:12:54
Рау [7] (Оригинальные произведения)


2022.05.23 22:34:39
Рифмоплетение [5] (Оригинальные произведения)


2022.05.19 00:12:27
Капля на лезвии ножа [3] (Гарри Поттер)


2022.05.16 13:43:22
Пора возвращаться домой [2] (Гарри Поттер)


2022.05.14 07:36:45
Слишком много Поттеров [46] (Гарри Поттер)


2022.05.07 01:12:32
Смерть придёт, у неё будут твои глаза [1] (Гарри Поттер)


2022.04.19 02:45:11
И по хлебным крошкам мы придем домой [1] (Шерлок Холмс)


2022.04.10 08:14:25
Смерти нет [4] (Гарри Поттер)


2022.04.09 15:17:37
Life is... Strange [0] (Шерлок Холмс)


2022.04.05 01:36:25
Обреченные быть [9] (Гарри Поттер)


2022.03.20 23:22:39
Raven [26] (Гарри Поттер)


2022.02.25 04:16:29
Добрый и щедрый человек [3] (Гарри Поттер)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2022, by KAGERO ©.