Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Гостевая
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Окончательно убедился, что меня "клинит на поттериане", на днях, когда, читая детектив, вместо "у меня подруга в Алабаме живёт", прочитал "у меня подруга в Азкабане живёт", и всерьёз задумался: то ли героиня из УПСов, то ли из дементоров. Проморгался, читаю дальше. Через 20 страниц: "Меня зовут детектив Снейк". Ну, вы сами, думаю, прочитали сперва так же, как и я...

Список фандомов

Гарри Поттер[18272]
Оригинальные произведения[1169]
Шерлок Холмс[706]
Сверхъестественное[446]
Блич[260]
Звездный Путь[246]
Мерлин[226]
Робин Гуд[217]
Доктор Кто?[208]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![182]
Белый крест[177]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[169]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[131]
Звездные врата: Атлантида[119]
Нелюбимый[119]
Произведения А. и Б. Стругацких[102]



Список вызовов и конкурсов

Фандомная Битва - 2017[10]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[26]
Фандомная Битва - 2016[26]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[50]
Фандомный Гамак - 2015[4]
Британский флаг - 8[4]
Фандомная Битва - 2015[49]
Фандомная Битва - 2014[15]
I Believe - 2015[5]
Байки Жуткой Тыквы[1]
Следствие ведут...[0]



Немного статистики

На сайте:
- 12365 авторов
- 26932 фиков
- 8426 анекдотов
- 17063 перлов
- 639 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Без названия

Автор/-ы, переводчик/-и: A.Dent
Бета:нет
Рейтинг:PG-13
Размер:миди
Пейринг:Роберт Фробишер/Руфус Сиксмит
Жанр:Angst
Отказ:Роман «Облачный атлас» суть творение Деэвида Митчелла. Права на экранизацию имеют все, кому положено
Фандом:Оригинальные произведения
Аннотация:По «Облачному атласу» Д. Митчелла («Письма из Зедельгема»)

Комментарии:Цитаты из романа выделены курсивом.
Мелколяпы по матчасти присутствуют.
Упоминается канонный гет (но не весь)
Каталог:нет
Предупреждения:слэш, смерть персонажа, OOC
Статус:Закончен
Выложен:2014.01.30 (последнее обновление: 2014.01.30 20:48:29)
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [0]
 фик был просмотрен 773 раз(-a)



Сиксмит не успел – он просто не смог бы успеть: обычно легкомысленный, живущий лишь сегодняшним днем, безелаберный и, временами, по-детски жестокий, гениальный, и в своем роде единственный Роберт Фробишер на сей раз устроил все наискрупулезнейшим, совершенно несвойственным для себя образом.

Когда Руфус Сиксмит, в душе которого кипели вперемешку тревога и горькое злорадство (вот ты и допрыгался, Роберт, вот ты и…), торопливо рвал плотный конверт, часы, что висели в вестибюле отеля «Ле Рояль» показывали ровно половину шестого.

«Сегодня в пять утра выстрелю себе в нёбо из «люгера»…

Сиксмит никак не мог успеть.

«Мемлинг», где, где?! - вскричал он, чуть не бросаясь на прыщавого бельгийца-посыльного, который все еще ждал своих чаевых; накинулся, забыв все до единого французские слова. – «Как добраться до этого чертова отеля?»

Бельгиец бледнел, краснел и пучил глаза; бельгиец, должно быть, принял Сиксмита за сумасшедшего.

Как и заплаканная горничная отеля «Мемлинг», как и краснолицый толстяк-управляющий, который только и мог, что загораживать собой вход в номер и бестолково размахивать короткими руками. Как и растерянный местный полицейский, безуспешно прячущий свою растерянность за нарочито-деловым выражением круглого лица.

Сиксмит не успел – тело Роберта, неподвижное, бездыханное, безжизненное – покоилось под сероватой от старости простыней, а полотенце, которым тот обмотал голову перед выстрелом, никто из присутствующих так и не решился тронуть. Потому казалось, будто под простыней лежит нечто чуждое: быть может, почивший в бозе марсианин из жуткой повести Уэлсса? Или другое кошмарное существо, порожденное буйной фантазией сумасшедшего писаки.

Сиксмит прижимал к груди папку – прощальный дар, наследство от лишенного наследства; прижимал, благоразумно спрятав ее под пальто – ведь последнее письмо Роберта так и не было прочитано до конца. В глазах у Сиксмита потемнело сразу после первой, безжалостной фразы.


Конечно же, случилось то, чего так не хотел и боялся Роберт: запутанная история с Евой Кроммелинк, завершившаяся короткой но бурной схваткой «безумного англичанина» с пресловутым швейцарским женихом, стала достоянием гласности.

Пока Сиксмит, разбитый и несчастный, раз за разом впивался покрасневшими глазами в несомненно продуманные, хоть и сумбурные местами строки, полная трагичной банальности эта история эта успела обрасти несуществующими подробностями, дикими предположениями, пошлейшими домыслами.


Встреча с Фробишером-старшим: лицемерные вздохи, буравящие взгляды, осторожные, на грани неприличия вопросы; не дай бог невзначай задеть деликатную тему, неосторожно упомянуть «возмутительную, непристойную тайну» покинувшего сей бренный мир Роберта.
Наверное, они знали о Сиксмите. Скорее всего, знали – с чего бы в противном случае «безутешный» отец так и не сумел скрыть ни высокомерной неприязни во взгляде, ни холодного презрения в голосе?

Встреча закончилась откровенной ложью и поспешным выдворением Сиксмита из «благородного» дома.

Впрочем, Руфус Сиксмит не имел никакого желания участвовать в фарсе, именуемом поминальным обедом. Его ждали письма – все до одного, даже тот ужас с упоминанием Евы чуть не в каждой фразе.

Сиксмит привык, давно уже привык к той бессердечности, легкомысленной жестокости, которую Роберт периодически проявлял и в письмах, и в разговорах; он смирился, он приучил себя не реагировать на эти внезапные, между делом, упоминания о случайных любовниках, о разнице между парнями и девушками, настойчивые предложения «непременно попробовать и это тоже» - со временем Сиксмит даже научился находить во всем этом некую горькую иронию.

Ведь Роберт не выносил ни намека на ревность…

«Роберт Форбишер не может принадлежать кому бы то ни было – следовательно, Роберт Фробишер не принадлежит никому, аминь».

Не совсем верно: пусть не смертному, но некоей силе Роберт принадлежал безраздельно. Музыка всегда была с ним, в нем; возможно, он и был музыкой и только ею, по нелепой случайности, по чьему-то недомыслию оказавшейся заточенной в человеческом теле – прекрасном, совершенном до кончиков ногтей, на предвзятый взгляд одного молодого, но уже многообещающего физика.

Теперь тело, то самое тело, которое Сиксмит ласкал бы часами - и ласкал, все-таки ласкал, дорвавшись(о, Корсика, благословенный остров!) – заточили в тесный деревянный ящик, и ящик опустили в глубокую яму и засыпали землей, и уважаемый отец семейства пустил скупую слезу, назидательно качая головой: вот чем кончают молодые бездельники, взбалмошные развратники и – помилуй нас Господь! – презренные содомиты.

Он, этот респектабельный, самодовольный, старый индюк – он не знал, не видел в Роберте главного; да и кто видел? Сиксмит не льстил себе: он был почти так же слеп, как и прочие – иначе сорвался бы с места сразу же по прочтении того ужасного письма, бессвязного предвестника надвигающейся беды. Он не сидел бы, сжимая и разжимая кулаки, уставившись в стену и уговаривая руки не дрожать так сильно, он не поддался бы страху, выплеснувшемуся из самой глубины сердца: тому самому, что живет во всяком сиксмитоподобном – страху быть отвергнутым раз и навсегда по причине «возвращения на пусть истинный».

Смех, да и только: Роберт Фробишер и пресловутый путь!
Но в ту ночь Сиксмит не думал так; он вообще не думал, добровольно отдавшись на растерзание самой низменной из страстей человеческих.

«Где, черт побери, твой ответ?» - и отчаянный выплеск ярости, бессильной ненависти, сумбурное излияние застарелой боли, прочно укоренившейся в ветреном сердце Роберта Фробишера.

В чем, а в боли, коварно раскинувшей свои лапы-корни глубоко внутри, Руфус Сиксмит понимал, как никто другой.

В те мрачные, вязким туманом безнадежности окутанные октябрьские дни Сиксмит познал свое собственное древо боли ревности до самых кончиков темных потрескавшихся корней, до самой ядовитой гнилой сердцевины.

Ни последнее, робкое тепло осеннего солнца, ни вера в собственное, далекое, но несомненное возвышение на избранном поприще – ничто не могло отвлечь Сиксмита от мазохисткого погружения в непотревоженные до сих пор глубины, от отстраненного, с легчайшим оттенком брезгливости созерцания наимерзейшей части собственного «Я».

Ответа на то письмо не было и быть не могло: руки, тянувшиеся к перу, рвались облечь клокочущее внутри полубезумие, горькую желчь убийственной ревности – наконец-то облечь, в кои то веки высказать этому… этому… Заточенным до убийственной остроты кинжалом – прямиком в сердце. В чье именно, впрочем, оставалось для Сиксмита под большим вопросом: с самого начала, с самой первой встречи он знал, что принадлежит Роберту Фробишеру.
Не опухоль, но нечто наподобие; и кто знает, привело бы насильственное отсечение оной к выздоровлению? Скорее, к летальному исходу – к этому выводу Сиксмит пришел неделю спустя.
Неторопливо разглядывая на свет очередной конверт со штепмелем мерзкого фиолетового оттенка, он почему-то вдруг вспомнил Корсику: восторженно-бестолковый, пьяный, бездумный рай, стремительно пролетевшие три недели собственнического счастья.
В те дни Роберт Фробишер принадлежал Сиксмиту, все-таки принадлежал – насколько в принципе мог принадлежать кому бы то ни было.


…Третье – или пятое их утро? В самом начале Сиксмит совершенно потерял счет времени, упиваясь неповторимой яркостью тех дней; дерзость, с которой осмелился он стать, пусть не навсегда, но самим собой, опьяняла не хуже местного вина, терпкого и приторно-сладкого, с истинно южным коварством проникающего в кровь, заменяющего мозг искрящимся радостным туманом.

Совершенно не хотелось просыпаться – голова раздражающе гудела после вечерних возлияний, плавно перешедших в ночные, невинностью не пахнущие, проказы. От изрядно измятых простыней вызывающе несло ароматом запретной любви, откуда-то из-под кровати отдавало прокисшим винным духом. Прямо перед слезящимися с похмелья глазами волнующе белела гладкая спина Р. Фробишера: с присущим ему легкомысленным бесстыдством сидел он, обнаженный, скрестив по-турецки длинные ноги; замер, выжидающе изогнув шею и устремив полный ожидания взгляд в серовато-розовую бесконечность, что простиралась сразу за распахнутым настежь окном.

Сиксмит сморгнул, не смея нарушить трепещущую рассветную тишину неуместной банальщиной. Здесь и сейчас слова любое слово, любой, хрупкую гармонию нарушивший звук был совершенно излишним. Святотатством, если не хуже.

Роберт не шевелился, напряженно вслушиваясь в звуки рождающегося дня, Сиксмит взглядом своим ласкал вызывающе темнеющее родимое пятно – между лопаткой и ключицей; диковатая, дерзкая, непредсказуемая комета, краткая и емкая характеристика носителя данного знака.
Остро тянуло, высовободив руку из мягкого плена укрывающей тело простыни, коснуться – самыми кончиками пальцев – обвести без спешки извилистые контуры несводимой Робертовой печати.

- А ты, оказывается, храпишь, милый мой Сиксмит, - хрипловатым, совершенно утренним голосом проговорил вдруг Роберт, не меняя позы, не оборачиваясь; должно быть, взгляд Сиксмита оказался слишком уж пристальным, на грани физического воздействия. – Храпишь, на какой бок тебя не переверни: дивной красоты рулады, изысканнейшие переливы, оглушительный финальный аккорд! О, да, твой храп достоин увековеченья в одном из шедевров величайшего композитора всех времен и народов… «Бдение у ложа Сиксмитова»! Молчи, бога ради, я и сам знаю, что название никуда не годится; впрочем, впереди масса времени, я непременно придумаю наименование вычурное и торжественное; сама же мелодия будет…

У Сиксмита не достало терпения слушать до конца: солнечный диск важно полз из-за горизонта, высокое небо понемного приобретало пронзительный голубой оттенок, Роберт был восхитительно доступен и раздражающе общителен – слишком общителен для данного места и данного часа.

Руфус Сиксмит, впрочем, был куда как общительней в совершенно определенные моменты. Выгибаясь под жадными прикосновениями, под собственническими поцелуями, вскрикивая и оглушая Сиксмита небывалой красоты стонами, Роберт Фробишер находил в себе силы для поддразниваний – и наплевать, что сбитое дыхание сводило ожидаемый эффект к лаконичнейшему из всех чисел – полному нулю.

- И это… надежда… британской фи…ох! зики! – выговаривал Роберт, обхватывая бедра Сиксмита ногами, рисуя на плечах Сиксмита ярко-алые царапины. – Неу…жели и в твоей ла… лабор… ахтачерт! тории…ты нсешь такой же бесс…бессвя… обожебожесиксимит! бред?

Бред, действительно бред, неразборчивый лепет, идущий из самого сердца – а значит, лепет абсолютно честный…


- Твои стоны, - прижимаясь щекой к горячей макушке Роберта Фробишера, прошептал Сиксмит.

- М-м-м? – Роберт почти что уснул по извечной своей привычке – сегодня на исцарапанном им же плече Руфуса Сиксмита.

- Они достойны как минимум симфонии, - пояснил Сиксмит, скользя пальцами по влажной от пота спине своего первого – и единственного на нынешний момент любовника.

- Ты прав, Сиксмит, несомненно прав, - пробормотал Роберт, возя губами и носом по чувствительной его коже. – Я достоин, несомненно… Но сначала – «Бдение…» Как же много ты болтаешь, Сиксмит, это, знаешь ли, уму непостижи… - будущий величайший композитор умолк на полуслове, мгновенно впав в блаженную дрему, вызванную понятной в текущих обстоятельствах усталостью.

«Люблю тебя, - мысленно – всегда только мысленно, и никогда вслух! – сказал Сиксмит. – Как же, о бог мой, как же я тебя люблю…»


Наиподлейшим образом выступившие слезы Сиксмит стер тыльной стороной ладони, действуя с лишенной всякого смысла – в виду полного отсутствия каких бы то ни было свидетелей – торопливостью.

Непривычно короткое послание, слащаво-сентитментальную оду заочно ненавидимой Еве Кроммелинк, он прочел, чувствуя себя блаженно-опустошенным, очистившимся от едкого яда ревности.

Лишь раз, единственный раз за те недолгие минуты, что понадобились для прочтения, сердце Сиксмита болезненно сжалось:

«Ева знает, что я есть terra incognita, и исследует меня не спеша, так же, как это делал ты».

Ответное послание было написано – и если проскальзывала меж нарочито ироничных строк навязчивая тревога, причиной ее было лишь искреннее беспокойство о благополучии и душевном здоровье Роберта Фробишера.

Только Роберт способен был уложить респондента на лопатки первым же ударом, прямым и точным, как выстрел опытного снайпера – только Сиксмит мог бы поклясться на тысяче Библий, что упомянутый выше короткий, убийственный удар был последним, о чем думал Фробишер, выводя неровные строки и заходясь лающим кашлем.

«С самого воскресенья у меня насморк и лающий кашель. Это замечательно гармонирует с моими порезами и синяками».

После такого Сиксмиту не оставалось иного, кроме как наконец дозреть.

К величайшему стыду своему, не одно лишь искреннее беспокойство, замешанное на безнадежной привязанности, погнало его из дома ни свет, ни заря: отдающее горечью злорадство, низкое, мстительное удовлетворение.

«А я ведь предупреждал, я предостерегал, Роберт, но ты – ты, как обычно, не слушал, и вот к чему пришел!»

И снисходительная жалость, и постыдная самоуверенность «благородного спасителя» - воистину, дни, проведенные Сиксмитом в ожидании скорой встречи – а так же в унизительных страданиях «крысы сухопутной», чей желудок не способен воспринять всей суровой прелести зимнего моря – могли с полным основанием быть названы «днями высокомерного осла».

Роберт Фробишер не просил о спасении – в противном случае он непременно позволил бы наткнуться на себя, пригнувшегося в тени, наблюдающего за бестолковым своим Сиксмитом сквозь упавшую на глаза спутанную челку.


«Здоровый не может понять того, кто опустошен, того, кто сломлен».

Святая, святейшая правда; но Сиксмит мучительно жаждал понять, с невыносимой ясностью осознавая, что понять и постичь до конца все равно не сумеет, не обладая и тысячной долей той смелости, той обреченно-спокойной решимости, с которой Роберт Фробишер последовательно и скрупулезно перевел необратимое свое решение из плоскости мрачных измышлений в текущую реальность.

«Ты попытался бы перечислить все доводы в пользу жизни, но я отбросил их на вокзале Виктория еще в начале лета. Причина, по какой я украдкой спустился с бельведера, проста — я не могу допустить, чтобы ты винил себя: тебе-де не удалось меня разубедить».

Этот пункт безупречного во всех прочих отношениях плана был заранее обречен на провал. Сиксмит винил себя, только себя одного. Нужно было, задавив без всякой жалости отвратительную свою ревность, бросить все и вся, мчаться в тоскливую серую глушь зимнего Брюгге, вытаскивать Роберта из здешнего застоявшегося болота, пусть бы даже пришлось применить грубую силу…

Нелепая, жалкая, запоздалая попытка хоть как-то приглушить голос то ли совести, то ли мазохизма, не желающий умолкать с двенадцатого дня последнего месяца года 1931.

Ничего бы у Сиксмита не вышло, ни-че-го. Роберт Фробишер сделал бы то, что сделал – просто декорации ярчайшей, пронзительнейшей из всех вспышек этого бестолково-гениального фейерверка оказались бы другими.

«Не позволяй никому говорить, что я покончил с собой из-за любви — это, Сиксмит, было бы курам на смех».

И здесь Сиксмит оказался бессилен: слова, какими бы честными они ни были, не могли уже остановить расходящихся по поверхности кругов, всколыхнувших заплесневелые воды так называемого «приличного общества». К тому же, Руфус Сиксмит не собирался делиться с кем бы то ни было последними откровениями Роберта Фробишера – все тот же эгоизм собственника, намертво сросшийся с не желающей мирно издохнуть ревностью.

Спаливший за собой все до единого мосты, Роберт был безжалостно, до тошноты убийственной честен – открытая рана, наизнанку вывернутое, кровью истекающее сердце.

Такое принято считать безумием, навязчивой одержимостью буйного сумасшедшего.

Пускай лучше пересказывают на все лады банальности о «несчастной любви», пускай качают головами, с высокомерным придыханием повторяют «Бедняжка Роберт!» и сетуют на жестокую ветренность некоей юной особы – такая ложь куда лучше равнодушного препарирования опустошенной до дна души, жадности охотников до «непристойных» сплетен и чужих тайн.

«Трусость не имеет с этим ничего общего — самоубийство требует немалого мужества».

Руфус Сиксмит не обладал и тысячной долей подобного мужества; жалкой силы его духа не хватило бы на то, чтобы, исполнив самое важное из завещанного ему, без лишней суеты последовать за единственной в жизни своей любовью в пугающие, неизведанные дали. Недрогнувшей рукой распахнуть те самые двери, за которыми изнемогает в нетерпеливом ожидании гениальный и непредсказуемый Роберт Фробишер.

«Сорви все верования, наклеенные на тебя гувернантками, школами и государствами, и ты найдешь в сердцевине человека неизгладимую правду. Рим снова захиреет и падет, Кортес снова до основания разрушит Теночтитлан, а позже Юинг снова отправится в плаванье, Адриана снова разорвет на куски, мы с тобой снова будем спать под корсиканскими звездами, я снова приеду в Брюгге, снова полюблю и разлюблю Еву, ты снова будешь читать это письмо, солнце снова будет остывать. Ницшеанская граммофонная пластинка. Когда она заканчивается, Старик проигрывает ее снова, в вечности вечностей.
Время не может проникнуть сквозь этот замкнутый круг. Мы недолго остаемся мертвыми. Как только «люгер» даст мне уйти, через один удар сердца последует очередное мое рождение. Через тринадцать лет мы снова встретимся в Грешеме, десять лет спустя я окажусь в этой же комнате, держа этот же пистолет, сочиняя это же письмо, и решимость моя будет столь же завершенной, как мой секстет».


Ждет ли их бесконечная череда повторяющихся перерождений, или жизнь и смерть суть врата – закрываются одни, открываются другие* - Сиксмиту осталось лишь суетное, тоскливое ожидание; предстоящие труды лишь слегка скрасят череду перетекающих друг в друга дней; память же пребудет с ним вовеки.

Быть может, придет однажды день – но скорее вечер, - когда Руфус Сиксмит, перечитав в тысячный раз одно за другим письма, решится таки, стуча зубами от мистического ужаса, завести пылящийся в углу граммофон, откинуться в продавленном кресле, отдаться на волю заполнивших комнату летящих аккордов.
Быть может, в руках его будет наполненный до краев стакан, а может быть – скомканный носовой платок; но не оружие, не успокаивающая обманчиво тяжесть равнодушно мерцающего в полутьме револьвера.

«Секстет «Облачный атлас» содержит всю мою жизнь, является моей жизнью».

Если так, если Роберт Фробишер действительно освободился, если заточенная в физическом теле сила нашла наконец желанный выход, если у Сиксмита все-таки достанет мужества…
Быть может, сквозь аккорды, сквозь витеватые музыкальные фразы, сквозь зовущие всхлипы флейт и жалобный плач скрипок, сквозь непостижимые, душу рвущие гармонии – Руфус Сиксмит сумеет расслышать тихий, спокойный, усталости бесконечной исполненный, до боли режущей знакомый голос.

«…в глубине сердец своих мы оба знаем, кто моя единственная в жизни любовь».

End


*Сонми-451, киношный вариант
...на главную...


декабрь 2017  
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

ноябрь 2017  
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930

...календарь 2004-2017...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2017.12.17 18:50:09
Смерти нет [1] (Гарри Поттер)


2017.12.17 13:27:00
Фейри [0] (Шерлок Холмс)


2017.12.16 21:43:20
Разум и чувства [0] (Шерлок Холмс)


2017.12.16 15:30:13
Вопрос времени [0] (Гарри Поттер)


2017.12.16 15:29:52
Бывших жен не бывает [0] (Гарри Поттер)


2017.12.16 14:51:20
Последнее пророчество [11] (Тор)


2017.12.14 20:51:36
Life is... Strange [0] (Шерлок Холмс)


2017.12.14 17:26:21
Бабочка и Орфей [1] (Оригинальные произведения, Фэнтези)


2017.12.14 10:30:33
Самая сильная магия [5] (Гарри Поттер)


2017.12.11 19:33:38
Добрый и щедрый человек [2] (Гарри Поттер)


2017.12.10 13:14:38
Слизеринские истории [129] (Гарри Поттер)


2017.12.08 20:47:36
Лёд [2] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2017.12.07 19:24:14
Своя цена [16] (Гарри Поттер)


2017.12.06 20:12:58
Десять сыновей Морлы [42] (Оригинальные произведения)


2017.12.06 19:31:18
Обреченные быть [6] (Гарри Поттер)


2017.12.06 09:51:00
Ненаписанное будущее [12] (Гарри Поттер)


2017.11.30 09:53:59
Место для воинов [14] (Гарри Поттер)


2017.11.29 01:18:05
Встречи с людьми (и прочими штуками) [0] (Доктор Кто?, Научная фантастика)


2017.11.28 17:33:10
Дорожки [12] (Гарри Поттер)


2017.11.24 23:51:40
Правнучка бабы яги. Кристаллы воспоминаний [13] (Гарри Поттер)


2017.11.24 00:11:52
Сказки Хогвартского леса [19] (Гарри Поттер)


2017.11.23 23:16:37
Просто быть рядом [40] (Гарри Поттер)


2017.11.22 01:07:15
Дама с Горностаем. [7] (Гарри Поттер)


2017.11.21 18:53:45
Быть женщиной [5] ()


2017.11.21 00:10:33
Мазохист [0] (Шерлок Холмс)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2017, by KAGERO ©.