Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Рон учит Гермиону играть в шахматы:
— Так ходить нельзя, иначе я заберу короля.
Находчивая Гермиона не растерялась:
— Ну и что? А я объявлю республику.

Список фандомов

Гарри Поттер[18424]
Оригинальные произведения[1216]
Шерлок Холмс[713]
Сверхъестественное[458]
Блич[260]
Звездный Путь[254]
Мерлин[226]
Доктор Кто?[219]
Робин Гуд[217]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![182]
Белый крест[177]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[172]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[131]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Произведения А. и Б. Стругацких[105]
Темный дворецкий[102]



Список вызовов и конкурсов

Британский флаг - 11[1]
Десять лет волшебства[0]
Winter Temporary Fandom Combat 2019[3]
Winter Temporary Fandom Combat 2018[0]
Фандомная Битва - 2017[8]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[27]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[45]
Фандомный Гамак - 2015[4]
Британский флаг - 8[4]
Фандомная Битва - 2015[48]



Немного статистики

На сайте:
- 12581 авторов
- 26911 фиков
- 8530 анекдотов
- 17594 перлов
- 648 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Без названия

Автор/-ы, переводчик/-и: A.Dent
Бета:нет
Рейтинг:R
Размер:миди
Пейринг:Федор Басманов/Никита Серебряный, упом.Иоанн Грозный/Ф.Б., ОМП/ОМП
Жанр:AU, Angst, Romance
Отказ:
Цикл:Неисповедимы пути [2]
Фандом:
Аннотация:Сиквел к \\\\\\\\\\\\\\\"Федориным забавам\\\\\\\\\\\\\\\" (http://www.snapetales.com/index.php?fic_id=26935)
Комментарии:* звездочками обозначены цитаты из романа
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2013.01.01 (последнее обновление: 2013.01.01 23:03:57)
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [1]
 фик был просмотрен 1778 раз(-a)



***
- А позвать песенников! – повелел Басманов, еще и с коня не слезши, кривя рот да раздувая ноздри злобно. – И вина, вина хмельного! Хлопьев моих, что попригожее!

Спрыгнул наземь, поводья стремянному швырнул да и подбоченился, сверкая гневно очами.

- Али не рады, что боярин ваш невредим с сечи возвернулся?

Холопы да прислужники, девки дворовые да парни младые, единственно для срамных услад заведенные, засуетились, забегали, завели нестройно боярину своему славословие, а Басманов кривился пуще прежнего да в терем убрался, чуть дверь резную плечом не снеся.

Завздыхал молодой стремянный, покачал головой кудрявою, да и прикинул, не лишит ли боярин живота за то лишь, что, в опасении за голову его буйную не отходил от шатра походного далече и знал ныне и о мести боярина князю Серебряному, и об новом унижении, тем же князем нанесенному.
Слыхал, слыхал младой стремянный и стоны сладкие, и шепот ласковый, и рев гневный да слова насмешливые; видел, как затряслись стены шелковые, и как выскочил князь на свет божий, красный, что твой рак; а еще видел ясно следы от пальцев княжеских на шее белой боярина своего, и взор Басманова бешеный.

Истинно, умом тронулся Федор Алексеич, ей-богу, тронулся: заместо ехать прямиком в Слободу, к государю великому, повелел возвернуться в вотчину свою, и татар полоненных туда ж погнали, а по дроге-то зарубил боярин троих, а одного из лука свалил, пред тем пустив вражину галопом в чисто поле.

А теперь вот вина да песенников ему подавай – а то мало было вина, мало было князя Никиту Романыча во грех ввести; иной возрадовался б, что жив остался, а Басманов, ишь, озлился пуще прежнего.
Ой, не жить теперь князю Серебряному, ой погубит его Федор Алексеевич, единственно по злобе своей природной погубит…

Повздыхал еще верный стремянный, подумал горько об том, что, хоть и злобен Басманов, и натура его как есть подлая, а все ж умеет еще болеть душа его черная, свистнул конюшего да и поплелся вослед за боярином, вопрошаючи про себя, на кой черт сдался Федору тот князь, когда вокруг столько парней ладных, на все заради боярина своего согласных.


***
Муторно было на душе у князя, муторно и горько; еще и Буян, пес Максима, брата названного, терся у стремени, подвывал с тоскою, плакал, словно дитя малое – ясное дело, что по убитому хозяину, но мнилось Никите Романычу, что и по душе князя, слабостью телесною загубленной.

Ибо, хоть и знал Серебряный, что сотворенное Басмановым суть игрища сатанинские, единственно для погубления душ христианских назначенные, не мог никак позабыть томления сладкого да стонов своих позорных; помнили уста его сладость уст искусителя Басманова, горели руки, кожу гладкую, маслом заморским умащенную ласкавшие, помнило самое естество миг блаженный, когда извергся князь в нутро тесное и жаркое, выгибая шею бесстыдно да в бедра белые пальцами впившись, чтоб не вздумал искуситель ускользнуть, покуда не примет в себя весь грех княжеский до последней капли.
И еще помнил Никита, как вскочил с подушек шелковых, скинувши с себя Федора, злодея окаянного, и как чуть не выскочил из шатра голым, аки праотец наш Адам; и голос тягучий насмешливый: «Пригож ты ликом, княже, а иным чем, пожалуй, еще пригожее» - и тут уж не стерпел Серебряный, набросился на охальника, сдавил шею длинную, крепко сдавил; а и удушил бы как бог свят, удушил, да только не испугался Басманов, глядел в очи князя пренагло, словно бы подзуживая, словно желал он смерти от Никиты Серебряного руки – и разжались пальцы, ослабела рука карающая, и даже оплеухой позорною не сумел Никита наградить Федьку распроклятого на прощание.


***
- Что воете, окаянные, что тянете, словно бы на поминках? А ну шибче, или велю тотчас головы буйны с плеч!
- Помилосердствуй, боярин, разве ж то можно…
- Пшел, пес, пшел отсель! А вы чего встали? Пляшите, пляшите, бесовы дети, чтоб земля заходила, чтоб рухнул терем постылый, чтоб…
- Полно, боярин, полно; а вот лучше вина хмельного – за удаль твою молодецкую, за победу ратную!
- А и выпьем! А после вели согнать татарву поганую на выселки, да пущай молодцы костры поярче разведут – ох, потешимся!
- Полноте, кормилец!
- Крови желаю, крови! Крови напьюся, кровью умоюся, копытами конскими по головам татарским пройдуся!
- И-и, да разве ж утешишь кровью жар телесный? А говорил же, Федор Алексеич, говорил я тебе: не к добру тебе вздумалось над князем потешаться, не к добру…
- Ты! Как смеешь пасть развевать, как язык твой поганый повернулся..?

- А вот поедем поутру на мельницу – помнишь ли, девки в сенях шептались по колдуна: будто умеет он и приворожить, и порчу навесть, и удачу заговорить?
- Порчу, говоришь? А и дело!
- А то! Как бог свят – сделает колдун, чего душе твоей пожелается, не за деньгу, так со страху; сгорит оскорбитель твой от хвори лютой – вот и утешишься.
- Сгорит… Сгорит… Не-ет, я-то половчей удумал: не сгорит он, не от хвори телесной сгинет – иссушит его тоска, источит мука любовная, изгрызет червем похоть жаркая!
- Ой хитер, боярин, ой разумник! А давай еще вина – за удачу твою!
- Наливай, слуга мой верный, до краев наливай! А вы пляшите, соколы, пляшите! Возвеселите душу господина своего!

- …как бы и сам не иссох, Федор Алексеич, как бы и сам не источился…
- Чего бормочешь там? Наливай!

***
Едет Никита, князь Серебряный, едет в слободу Александрову, несет царю повинную голову, а сверху того – буйны головушки станичников, с кем татар под Рязанью били; печален лик светлого князя, хмуро чело его; уж и порешил он, чтоб не думать боле о Басманове, да как не думать, коли только об том и думается.
Уж лучше б об Елене, чужой жене – хоть чужая, но все ж жена, да и вестей ни об ней, ни об Дружине Андреиче никаких-то и нету – а думается лишь об шатре персидском, об подушках мягких шелковых да об грехопадении – невольном ли?
И силится князь вспомнить медведя, потехи ради Басмановым натравленного, и кубок с вином, на пиру царевом поднесенный, и речи насмешливые да постыдные, и взгляд наглый – тут же виделось пред взором мысленным иное, греховное да сладкое, и сохло во рту, словно не ехал князь неспешно, а рубился вновь во чистом поле.

Покаяться бы во храме божьем, пасть пред ликом Господа да лоб до крови расшибить, вымолить бы прощение, да разве ж оставишь без пригляда станичников? Лихие все ж люди, мало ли…

И ни Михеича, слуги верного, ни Максима, брата названного, один только Буян хвостом машет, да что взять с того Буяна, зверь он зверь и есть.
Ужо Михеич расстарался б, развеял тоску шутками да рассказами; ужо Максим нашел бы слова верные, разогнал думы тяжкие добротою да братскою ласкою. И возгрустил князь – кабы узнали станичники Максима, как Никита Романыч узнал – полюбили бы крепко, как и князь полюбил.
Но нет ни того, ни другого, только гутарят за спиною лихие люди, грехи свои на поле под Рязанью искупившие, да трусит впереди Буян, и остается князю один день да одна ночь да еще одного дня половина – а там уж на все воля божья да царева.


***
- Смотри же, черт старый, - прошла по тонкому лицу Басманова судорога злая, загорелись очи огнем диавольским, - смотри у меня: коли выйдет по-моему – озолочу, а коли обманул – своею же рукою петлю на шею тебе накину.
- Не сумлевайся, батюшка, не сумлевайся, кормилец, - старый мельник кланялся истово, тряс начесанной бородою, - как пожелалось тебе, так и сбудется: умается ясный сокол, сложит крылья гордые, склонит головушку под рукою твоей; да ты и сам в воду глядел, боярин, сам видел – никуда не денется сокол, твой навек будет.
- Молись, - Басманов вцепился в гриву коня своего, прищурился, высматривая на лице колдуна насмешку, но тот глядел почтительно и льстиво, - молись, хрыч старый, чтоб и вправду… Хоть самому черту молись, мне дела нет; коли живу быть хочешь – вымолишь.
- А как же, кормилец, а как же…

Так и бил поклоны мельник, покуда не развернул Басманов коня своего да не ускакал прочь, вздымая пыль дорожную. Тогда выпрямил старый колдун спину, плюнул вослед уехавшему да и пробурчал в бороду:

- Ишь, взыграло…

***
Почти в виду заставы слободской донесли князю весть об смерти Дружины Андреича, боярина Морозова.
Опустил Никита Романович голову, перекрестился да и закручинился, вспомнил вину свою пред боярином, вспомнил и Елену Дмитриевну; и наказал себе, коли не предаст великий государь смерти, сходить на покаяние да как окончится Елене вдовий срок, жениться, и тем искупить страшное согрешение свое.

И привиделся ему не стан девичий, не улыбка Елены Дмитриевны ласковая - словно въяве узрел он лицо тонкое безбородое, уста, искривленные надменно да русые волосы, на белые плечи волною упавшие - будто сей час явился погубитель по душу Никитину.

И заскрипел князь Серебряный зубами, взвыл коротко, кулаки до крови сжимаючи, и проклял тот день и час, когда спознался с Федькою Басмановым.


***

Федор Алексеич меж тем лютовал – терзала его тоска, доселе неведомая, грызла нутро зубьями огненными денно и нощно. Сделался Басманов еще злее обычного, еще наглей и высокомерней стали речи его, пуще прежнего забоялись боярина слуги да холопы, да и опричники – и те сторонились.

Оговорил Басманов двух бояр, единственно по злобе оговорил; и к Малюте, к Григорию Скуратову заявился злобу свою потешить; и возвыл Скуратов, сына возлюбленного оплакиваючи, аки зверь взвыл, пал к ногам Басманова, в землю сырую пальцами вгрызаясь. По указке Басманова запороли чуть не до смерти четверых хлопьев за провинности малые; вино да мед лились в дому его, аки в день праздничный – все одно не стало Федору успокоения, не унимались зубья огненные, не умел он развеять тоски своей черной.

И рвался Басманов на Москву, к колдуну подлому: и не просто повесить черта старого, предать сперва пытке, да чтоб не хуже, чем в Малютовых застенках полагается.

Верный стремянный его единственно был рядом, ходил за боярином, аки пес, утешал, повторяючи, что не быстро дела колдовские делаются, а и не дошел еще князь Никита Романович до границ слободских, да и станичники – народ ненадежный, глаз да глаз за ними нужон.

И пинал стремянного Федор Алексеевич, и плетей отсыпал щедро за дерзость, а после заливал вином свои горести да измышлял для колдуна казни лютые, одна другой страшней.

Пожалуй, охлаждение царское к особе Басманова было ко благу – невесть чего натворил бы Федор, будь как и прежде к государю приближен.


Так бы и сгинул Федор Алексеевич, так бы и спалил себя в огне неугасимом – да пришла наконец весть об царевом опальнике, князе Серебряном: что явился тот к слободе со станичниками и что подался первым делом к дому Малютину, а после - к Годунову.

Повелел Басманов седлать коня – того самого, который послужил верно на поле бранном; и саблю подать повелел; день только перевалил за половину, а успеть должно было многое.


***

Не таясь ехал Никита Романович, не прятался от взоров людских, думал думу невеселую: об матушке Максимовой да об словах Годунова, а еще – об царе-батюшке; слава Господу, мысли об Басманове, до того беспрерывно князя мучащие, не терзали боле – видно, развеялось таки диавольское наваждение; и только возблагодарил Никита бога за избавление – застучали впереди подковы, зазвенела сбруя; слышались голоса веселые да ржание коней ретивых. Поднял Никита голову – да и в соляной столп обратился не хуже жены Лотовой: вот он, искуситель, вот губитель души и тела; вот он – глядит пренагло да насмешливо, спину держит прямо, ко князю неторопливо приближается. А князь-то торчит посередь дороги пучеглазым пугалом, очей от Басманова отвесть не может и видит не охальника кривляющегося – витязя видит, того, что татарву рубил бесстрашно.

- Здрав будь, княже, - улыбается, окаянец, а зубы-то белые, словно сахарные. – Уж и не чаял я встречи, Никита Романыч, уж и не мыслил тебя середь живущих – а ну как люди лихие снесли буйну головушку?

Молчит Никита, князь Серебряный, молчит, очей не отводя, и приливает кровь к щекам его, и разливается по телу жар сатанинский. А охальник Федька все скалится, и голос его все тише, все вкрадчивей, льется в уши отравою сладкой:

- Натоплена нынче банька, добрая у меня банька… Да и, я чай, не едал ты как след с самой Рязани-то… Али побрезгуешь?

Побелел князь, словно в час смертный, онемели разом все члены его – а Басманов, тряхнув волосьями длинными, двинулся горделиво далее, а за ним и присные его.

***
Уж расстарался Федька Басманов, уж удумал шутку, да такую, чтоб Серебряный довеку потом мучился; уж накрыт был стол праздничный, уж маялись во дворе младые песенники, уж и вино было с зельем особым замешано, ну и банька истоплена жарко – и теперь маялся Басманов мыслию – явится ли, достанет ли храбрости в очи наглые посмотреть; а уж речи бесстыдные чуть не с языка острого рвалися.

- Все тебе, Никитушка, светлый князь, все, чем богаты, - бормотал Басманов, и во злобной улыбке кривились губы его, и горели огнем сатанинским глаза его.

И крестились тайком слуги верные, и шепталися промеж собою, что не кончится добром нынешняя ночь, ой не кончится…

Меж тем смеркалось, а Серебряного все не было; закипала злоба в сердце Басманова, горечью заполнился рот его, и душила ярость не хуже руки княжеской.

Попритихли слуги с холопами, молясь про себя, чтоб миновал их гнев хозяйский, примолкли девки дворовые, от которых в обычное время шуму было, что от твоего курятника, стремянный Тихон призадумался, как бы половчей утешить господина своего; примолкли брехливые псы окрестные, даже самое воздух, казалось, застыл, бури неминучей ожидая – и тут-то разбили тишину тяжкую стук копыт да звон сбруи – приехал Никита Романович, все же приехал, пред тем наведавшись ко станичникам своим да взявши с них слово, что до возвращения его не допустят промеж себя ни свар, ни бунта, а буде случится поблизости объезд сторожевой – тотчас уходить в лес да с опричниками не зацепляться.

Помня наставления Годунова, подъехал Никита Романыч к терему, где живал Басманов в отсутствие царя, с заднего крыльца; Федор же, подавши знак слугам, поспешил самолично гостя приветить, по пути принимая вид радушный да беспечный.

- А и не побрезговал, надежа-князь, - завел Басманов певуче, улыбнулся Никите прельстиво, посторонился было, давая дорогу.

Ни полслова не молвил князь, не ответил гневом на насмешку – ухватил Басманова за руки, за запястья тонкие, ухватил и прямо в очи глумливые глянул из-под бровей нахмуренных.

И закружилась голова, заплясали пред глазами мухи золотистые, опустились медленно ресницы длинные, почти что девичьи; не держали теперь ноги Федора Алексеича; кабы не князь – пожалуй, и упал бы позорно.


- Сгубил ты меня, Федор, как есть сгубил; нет мне ни сна, ни продыху, только об тебе одном думаю, только к тебе, окаянному, всею душой вожделею; а раз так – бери меня теперь с головою, бери, как есть, да и делай, чего ни пожелается – нынче весь я во власти твоей.

Исполнилось, сбылось, как и обещал колдун нечестивый: прилетел сокол ясный, сложил крылья вольные, склонил голову – и вот теперь бы сказать все злое и дерзкое, отвести душу, как след потешиться - да позабылись вдруг словеса дерзкие да глумливые, как и не было.

Качнулся Басманов, поднял ресницы дрожащие, прикусил щеку до кровушки; ахнул Серебряный, невольно ко Федору подавшись, ибо не стало в облике того ни наглости, ни злобы – словно бы отшибло память Басманову, словно позабыл он враз и прежние дерзости свои; выдохнул Федор длинно, словно бы умирающий, возговорил севшим голосом:

- Пойдем же, Никита свет Романыч; ужо заждалась банька гостя дорогого; а я, коль дозволишь, прислуживать тебе нынче стану.
- Что пожелаешь – все сделаю, - ответил князь, рук Басманова не отпускаючи.


Хоть и согрешил уже Никита с Федором, хоть и познал его в соитии грешном – а все одно смутился князь, сквозь пар молочный тело стройное разглядывая; да и разве много увидел он тогда, зельем одурманенный? А теперь видел он ясно и стан тонкий, и руки сильные, и кожу белую, и еще одно видел – и кровь прилила к лицу его, и вопросил Никита Романович с тихою яростью:

- Что за знак на плече твоем, Федор Алексеевич? Али напал на тебя зверь дикий?

Усмехнулся Басманов, усмехнулся зло да невесело:

- И не зверь, и не дикий; то, свет мой, государево награждение.

Задохнулся Никита Романович, поперхнулся воздухом жарким да мокрым, привлек решительно Федора, устами ко следу зажившему прислонившись.

- Как можно – такого… сахарного… - и притих, затая дыхание, словно устыдившись внезапно неловкой ласки своей.

И воспомнил Никита вдруг, как давил рукою шею белую, и заскулил тихо-тихо; мазнул устами пересохшими по шраму, не им оставленному, запускаючи пальцы в кудри, от влаги банной потяжелевшие, поцелуями легкими по шее Басманова прошелся, как раз там, где билась жилка тонкая, а после – где осквернили чистоту белую пальцы его.
Задрожал Басманов, запрокинувши голову, затрясся, со стоном глухим принимая князево покаяние, обхватил рукою шею Никиты крепкую. Долго молил Никита прощение, целуя и нежа, обнимая крепко да теряя последний разум.
Когда ж унялся Серебряный, отодвинулся ненамного, чтоб дух перевести - запечатал Федор уста Никиты поцелуем коротким, сладким, отодвинулся, взмокшие кудри князя пальцами лаская, зашептал, щекою гладкою к бороде колючей прижимаясь:

- Полно, княже, полно; вся у нас ночь впереди, а ты-то еще не ужинавши.

И повел бедрами белыми бесстыдно, с радостию и удовольствием наблюдая, как розовеют щеки Никиты Романовича, ресницами взмахнул насмешливо:

- А то и уснешь сном молодецким, и чем тогда Федору до зари утешаться?

Недвижим, сидел Никита Романович против Басманова, слова не шли с уст его, кусок не лез в горло – не мог князь отвесть глаз от Федора, от распрямившихся в банном пару кудрей его, затейливо липших к шее, от ресниц его, опущенных как бы стыдливо, от губ его, от щек бледных; как зачарованный следил, как скользят персты тонкие по краю кубка, из коего Федор не испил еще ни глоточка.
Сам Никита Романыч, терзаемый жаждою, испробовал того вина – только прежде велел Басманов сменить «выдохшееся» вино на «доброе», что и поспешил исполнить холоп, после чего отправлен был почивать с богом.
Ничего не сказал князь, дождался, пока сменят одно вино на другое; помнил он еще зелье дурманное, да нынче, отдавшись головою в руки Басманова, готов был не то что зелья – отравы из рук его испить.

- Что ж не кушаешь, князь? – укорил Федор, поднимая на Никиту темные очи. – Али не по нраву тебе яства мои?

Отставил он кубок нетронутый, обошел стол, щедро кушаньями уставленный, сел рядом с Никитою на скамью резную, прислонился горячим боком бесстыдно:

- Али велишь накормить тебя силою?

С улыбкою, которой доселе не видал на лице его Никита, взял Федор с блюда ближнего мясной кус, соком истекающий, поднес ко рту князя, шепча искусительно в самое ухо:

- Уж сделай милость, уважь слугу твоего недостойного…

Прожевал Никита угощение, вкуса совсем не разбирая, глотнул и вина, Басмановым же поднесенного, глотнул судорожно, ко Федору оборачиваясь.

- Пошто мучишь, Федор Алексеич? – обхватил рукою правою стан тонкий, а левою придержал Басманова затылок, не давая тому вырваться; и застонал Федор, раскрывая уста навстречу князю, задрожал всем телом, жадно к Никите прижимаючись.

- Не играй со мною, Федор Алексеевич, - прошептал князь, оторвавшись на миг от поцелуя жаркого.
- С тобою, пожалуй, поиграешь, - вздохнул Басманов, не имея силы подняться, а следовало б, коли желал он завершить все в опочивальне своей, а не прямо здесь, на лавке, для дел подобных малость жестковатой. – Отпусти, свет мой князюшка, дозволь провесть тебя, доколе ноги еще держат.


Хороша была кровать в опочивальне Басманова, мягка перина пуховая да подушки шелковые; а лучше всего был хозяин ее, вольготно поверху улегшийся да из-под ресниц на князя томно глядящий.

Сквозь окошко, ставней не прикрытое, светила колдовка-Луна, и казалось во свете ее, будто тело Басманова, кожа его и волосы, сияют светом неземным серебристым.

Взыграла пуще прежнего кровь в жилах Серебряного, потемнело в глазах; стащил он через голову рубаху новенькую, вместе с крестом нательным стащил, приблизился ко кровати да не выдержал: заместо возлечь рядышком – навалился всем телом своим, придавивши Федора, да так, что тот только охнул, а после засмеялся предовольно, за шею Никиту обхвативши.

- Не терпится, княже? – молвил насмешливо, да и озлился вдруг, выгнулся дугою, норовя сбросить с себя Никиту. – Не терпится, сокол мой ясный? – и столько яду стало в голосе его, что князь в удивлении приподнялся.
- Да ты никак ломаться удумал? – спросил тихо, а глаза серые наполнились непониманием да обидою. – Что ж, неволить не стану. Прости, Федор Алексеевич.

И дернулся встать, на Басманов, опомнившись немного, удержал за плечи.

- Не гневайся, Никита, не сердись, - для верности обхватил Федор князя не только руками, но и ногами, от чего пробрала Никиту Романыча сладкая дрожь; Басманов меж тем продолжал торопливо да бессвязно:

- Подумалось мне, что не над тобою я тогда шутку учинил, а прежде над собой; а еще воспомнились вдруг молодцы-опричники: как величают за глаза Федорою да в спину плюют - а на деле много есть таких, что не раз возлежали со мною в помыслах своих; ты же, Никитушка, не таков, не похож на прочих, чист душою и ясен мыслями; знал бы ты, княже мой, как ненавижу я их, пуще Малюты с Годуновым ненавижу; не уходи сейчас, Никита, не уходи, свет мой; кипит кровь моя в жилах, жжет огнем, мучит жаждою неутолимою; а и боюсь я, что уйдешь сейчас, над бедою моей посмеявшись, знаю, что честен ты со мною, а все одно боюсь…

- Чудной ты, Федор, - отвечал Никита ласково. – Таких-то я раньше и не видывал.
- Коли я чудной, так ты и вовсе с неба божьего свалился… Поцелуй, Никитушка, поцелуй, свет мой, мочи нет – так тебя желаю!
- А тебя-то, - шепнул князь в губы алые, жадно к его устам потянувшиеся, - пожалуй что и не желать нельзя.

Склонился князь к Басманову, всею душою жаждая исполнить пожелание его, но тут снова переменился Федор, отвернул голову, поцелуя убегая, провел ногтем острым по плечу Никитину:

- А не ты ли, - молвил вроде бы сердито, от поцелуя нового отворачиваясь, - не ты ли, княже, лик свой кривил да плевался, когда испросил я про брови мои?
- То по недомыслию, - покаялся Никита, от души к шее подставленной приложившись.
- А теперь? – дурачился Федор, еще не дозволяя князю добраться до губ своих. – А теперь что скажешь? Каковы тебе мои брови?
- Соболиные, как есть соболиные, - и провел Никита пальцем по бровям его, а еще поцелуями ласковыми приложился для верности.
- Верю, княже, - и поцеловал Никиту крепко, но отстранился заново:
- Ну а волосы мои?
- Шелк, чистый шелк, - и пропустил Никита между пальцев пряди густые, и снова – губами.
- Пожалуй, и тут верю, - новый поцелуй. – А руки? Что руки мои?
- Тонки и нежны – а и сильны и умелы; что ж держишь меня столь сильно, дай же, поцелую и там!
- А целуй, свет мой, Никитушка, крепче целуй… Так, мой княже, так, мой ласковый… Горю я, Никита, ой горю, как бы не сгореть совсем…
- Не сгоришь, не дозволю! А укажи мне, неучу, как унять огонь твой; что ни велишь – все для тебя сделаю…

***
Во избе черной ворочался беспокойно холоп Афонька, статью да лицом вполне справный, боярину своему всяко угождающий да охочий и до греха содомского, и до шуток господских.

- Чего крутишься, окаянец? – проворчал лежащий рядом Васька, холоп мрачный да злобный, да и пнул Афоньку вострым локтем в бок, чтоб почивать не мешал.
- То и кручусь, Вася, что раззадорил боярин, славный Федор Алексеевич, а таперича и во кусты – а ведь славная шутка вышла бы, ей-богу, славная!
- Тьфу, чертяка, - проворчал Васька, по новой Афоньку пинаючи. – Али сам не видишь – не до шуток нонче боярину, пропал с головою, да и князя свово загубил…
- Ой, вижу, - завздыхал Афонька, к Ваське поближе подбираючись. – Ой, чего таперича будет-то! Ой, а коли царь-батюшка проведает! Не сносить головы боярину, не сносить батюшке Федор Лексеичу!
- Цыц, - не долго думаючи, закрыл Васька рот Афонькин дланью суровою, а для верности еще и сверху навалился. –И не проведает, коли дурень какой не станет языком-то молоть.

Афонька подергался-подергался да и затих – уж очень давно не боярин не дарил ласкою своею, а Васька – он сильный, да и на лицо не леший какой, авось и сладится нонче; вона, уперлося в живот твердое да горячее – ну точно сладится.

***

Басманов велел, да такое велел, что бросилась кровь в лицо князя, сжалися кулаки; да только давши слово – держись; и уткнулся Никита лицом в подушку шелковую, вогрызся зубами в ладонь свою, приказавши себе стерпеть все, что б теперь не сталося.

Не спешил Федор, не торопился искуситель, умучил поцелуями бесстыдными да словами нежными, все дразнил перстами умелыми да щекотал кудрями длинными; а когда взял, что было ему доброю волею дадено – задохнулся Никита, вскипели в глазах слезы, князя и воина недостойные, и подумалось – как же он, Басманов, нешто каждый раз принужден терпеть, перину в ярости кусаючи?
А потом вдруг сделалось сладко, так сладко, как никогда ранее, помутилось в голове у князя, словно бы выпил все ж зелья дурманного, заплясали пред глазами круги алые, и на долгий миг потерял Никита всякое соображение.

Опомнившись, нашел он себя на спине лежащим, а Федька-дьявол прижался к боку, голову на плечо Никиты возложивши, и водил легонько перстами по груди княжеской, по животу да по шее, дергал ласково за бороду да в плечо насмешливо целовал.

- Ну как, унялся огонь твой? – вопросил Никита, с трудом неимоверным уста разлепивши.
- Самую малость, свет мой, самую малость, - прошептал Басманов, на локте приподнявшись да в лицо Никиты глянувши; потемнели и без того темные очи его, сделавшись похожими на окна болотные: ступишь ненароком – и все, поминай как звали.
- И знаю, что грех на нас с тобою великий, - сказал князь, протянувши руку ко щеке гладкой. – Да как прикажешь проклинать тебя, погубитель души моей?
- Нешто, княже, после отмолишь, - и склонился Федор к устам его, и долго еще не вели в опочивальне речей, разве что срывалось неосторожно прозвание любовное иль стон сладкий.

***
- Уж восходит солнышко, - прошептал Басманов, не переставая ко князю ластиться. – Уж восходит, окаянное…
- Пора мне, - ответил Никита, целуя беспорядочно брови, и щеки и уста Федоровы. – Пора; как бы станичники-то мои не возбунтовали.
- А коль и возбунтуют – найдется на них добрая виселица… Не смотри так, свет мой, ведь я худой человек, и об том тебе ведомо.
- Всё Слобода, - с горячею уверенностью молвил Никита Романович. – Всё она, проклятая.
- Ох, княже, - засмеялся Басманов, но не было веселия во смехе его. – И правда – с неба божьего свалился… Ну полно, полно! – прикрикнул он, толкая Никиту в грудь и сразу ж за шею обнимаючи. – Ступай, сокол мой ясный, ступай; жди, покуда не придет от Бориски весть, а там уж как бог даст.

Поцеловал жадно да и стал торопливо с кровати спихивать, кривя при том рот неприятно и злобно.


- Станешь ли царю обо мне сказывать? – глядел Никита Романович на небо ясное, считал облачка легкие, а на Федора – ни в полглаза.
- Спросит - так и скажу, - ответил Басманов с привычною наглостью; мысли его меж тем метались, что заяц, в силок пойманный, а сердце обливалося кровию – но разве ж мог он теперь показать Никите боль свою? И без того позабыл осторожность, раскрыл душу, дозволил увидеть тайное, ото всех сокрытое. – И не думай на доброту мою надеяться; коли придется – так и сгублю тебя, не помилую; язык мой повернется молвить слово неправдивое… Ну, ступай теперь с богом.

Отвернулся Басманов, дабы не видел Никита Романович, как переменилося лицо его; да не осерчал князь, понял, что за злостию скрывает полюбовник печаль свою. Ухватил за локоть, прижал ко груди своей, лицом в кудри шелковые нечесаные закопавшись.

- Прощай, Федор Алексеевич. Прощай, грех мой самый сладкий.

Разомкнул руки, вышел тихо на пустынную по раннему времени улицу.

Пошатнулся Басманов, пошатнулся, да устоял на ногах; словно во сне, поднялся в опочивальню свою; как подрубленный, пал на покрывало измятое, на подушки шелковые, вдохнул всею грудью запах Никиты-князя, что пропитал за ночь ткани заморские; наполнился рот его горечью да солью – прокусил все же щеку, не выдержал – да и возрыдал постыдно, грызя тонкие пальцы свои.

Долго рыдал Федор Алексеевич, так долго, словно все слезы, что полагалось ему пролить за жизнь его, решили ныне пролиться да совсем иссушить бесстыдные очи любимца царского.


***
Воротившись ко станичникам, увидел Никита Романович, что выполнили лихие люди наказ его – промеж собой не повздорили, объездов сторожевых береглися, ждали князя.

Едва тлели костры, храпели на все лады те, кто рожден был землепашцами да мастеровыми, единственно по вине опричнины проклятой домы свои покинувшие; покачал головою, закручинился: вот ненавидит он, князь, опричнину поганую – а отдался доброю волею в руки не кого-нибудь, а самого Басманова; отдался ему и душою всей, и телом, и помыслить жизни без него не умеет теперь; и разве в том дело, что сказал Федор «отмолишь» - не отмолит, ибо нет в нем раскаянья, и, кабы довелось прожить ночь минувшую заново – точно то же свершил бы.

Поблагодарил князь станичника Прошку, что сторожу с утра нес, утер десницею возмокший лоб свой, да и порешил – забыться сном, покуда не появится от Годунова вестник.

Об Елене, вдове казненного боярина Морозова, Никита и вовсе не думал.


***
Пробудился Федор, когда стояло солнце высоко – не заметил сам, как забылся, утомленный ночью бессонною.
И то, коль не пришла бы весть об том, что воротился царь-батюшка на Слободу, не посмели б холопы тревожить сон боярина своего; а так стремянный с опаскою в опочивальню прокрался, с опаскою же тронул Федор Алексеича за плечо. Не сдержался, ахнул испуганно – и озлился Басманов, однако пороть дерзкого не велел, а велел принесть зеркало.
Долго смотрел на опухшее лицо свое, на покрасневшие очи; долго потом умывался водою студеной, отгоняя крутящегося за спиною Тишку; долго расчесывал спутавшиеся кудри свои, и пугал присных невиданной доселе злобою, исказившей лицо его.

После велел принесть лучшее свое платье да седлать коня любимого – пришла пора обсказать государю про битву с татарами да выведать окольно, какую кару назначит Иоанн князю Серебряному.


***
Молча слушал Иван Васильевич, не отводя взора с кольца, нанизанного на перст его, слушал и искал притворства в повадке Басманова, ибо донесли уже государю, что приезжал к Федору опальный князь. Знал царь так же, что прежде Басманова был Никита у Годунова, и имел уже с Борисом об том беседу, и Борису как будто поверил; иное же – Басманов: с чего б опричнику привечать у себя опальника, да еще такого, что не таит нелюбови своей к царской опричнине? Уж не сговорилися ли, уж не удумали извести государя своего? Басманов хитер да льстив, а Никитка простодушен, словно дитя малое – а коли подбил Федор на дело черное?
Но до поры дела Иоанн вид, будто доверяет Басманову по-прежнему.

- Что ж, государь, постаралися мы для твоей милости! – закончил Федор, тряхнувши привычно кудрями, взирая на Ивана прямо и дерзко.

Не торопился отвечать Иван Васильевич, поднял голову да глянул на Федора, усмехнувшись.
Молчал и Басманов, размышляя, как бы половчей свернуть разговор на Серебряного; на государя же взирал как и ранее дерзко.

- Что ж, Федюша, - сказал Иоанн ласково, - послужили-то и впрямь на совесть…

Склонил Басманов голову в притворном смирении, убоявшись внезапно, что повелит Иоанн остаться нынче с ним – но, видно и вправду охладел царь к любимцу своему за время разлуки.

- Чем бы тебя, слугу моего верного, пожаловать? – вопросил Иван вкрадчиво, не сводя глаз с присмиревшего вдруг Басманова.

Тут же решил государь, что смирение это не к добру – видать, и правда держит Федор камень за пазухой, видать, и впрямь измыслил измену подлую.

- Чем пожелаешь, великий государь, - ответил ему Басманов. – Любое от тебя награждение приму с радостию.
- Что, и окольничим пожаловать не испросишь? – усмехнулся Иоанн. – Добро, подумаю, чем тебя уважить, чем порадовать… А чем прикажешь Серебряного жаловать? – прищурился царь.

Не изменился в лице Басманов, не дрогнула ни одна черта его, но взор все ж метнулся на миг в сторону, опустилися ресницы густые. Всего на миг единый – но Иоанн приметил, да виду не показал.

- А хоть бы и виселицею, - сказал Федор, призвавши на подмогу все бесстыдство свое.
- Ишь, каков, - усмехнулся великий государь, все с тою же усмешкою на Басманова глядючи. – Виселицею, значит… Чего ж тогда своею рукой петлю на шею княжескую не воздел, когда явился он к порогу твоему?

Заледенело в груди у Басманова, занемели враз руки, ослабли колени. Но и теперь не отразилась перемена в лице его; сглотнувши торопливо, отвечал он с прежнею наглостью:

- Того и не воздел, что, раз уж явился он самолично на суд твой царский, то и не денется теперь никуда, - не зная, что повторяет почти слово в слово за ненавистным Годуновым. – А что просил он твое царское сердце умягчить, чтоб не судил ты сурово оборванцев, что с ним на Слободу припожаловали – так в сердце твоем один Господь волён; а хотел я наградить наглеца палками, да всего-то и погнал со двора, аки собаку приблудную; теперь же доложил честь по чести твоей милости.

Задумался царь, снова опустивши взор к перстню своему алмазному. Вроде и не таился от него Басманов, да все одно с Никиткою дело темное, а Федор-то скользкий, что угорь, просто так не возьмешь, а для Малюты пожалуй что и рановато.

- Добро, - кивнул Иоанн раздумчиво. – Подумаю, и чем опальника моего пожаловать. Поутру явится он ко двору с душегубами своими, тогда и рассудим; а ты, Федя, не уезжай покуда из Слободы, а завтра-то чуть свет снова здесь будь – и увидишь, каково измыслим Никитке награждение…

На счастие, донесли царю лишь об встрече посередь улицы, да об том еще, что после приезжал князь Серебряный в терем Басманова; а, что оставался Никита там до зари, доносчику ведомо не было; об сей Федора измене так и не проведал государь.

***
Оставивши государя, задумался Басманов, сохраняя при том для виду привычное высокомерие. Встал у оконца, как бы на двор глядючи, где копошились, голосили нищие да прохаживались временами опричники.
По всему выходило, что царь, после казни, что на Москве случилася, пребывал в добром расположении – да одному богу ведомо, каков он поутру пробудится; да еще приказ последний странен весьма. Или Борька-поганец нашептал государю супротив Басманова? Иль Афонька Вяземский, на казнь со бояриным Морозовым и прочими осужденный, да в последний миг внезапно Иоанном помилованный? Или, как уж у царя в обычае, измысли сам новую измену? Или – Федор усмехнулся невесело, и шедший по делам своим опричник бросил украдкою взор, полный ненависти и жадной похоти – донесли все ж Иоанну об ночи, что провел опальный князь в объятиях царева кравчего…

Знал Иоанн Васильевич об забавах Басманова с холопами пригожими, знал да спускал снисходительно; Никиты же Романовича не простит Федору, никак не простит.

Приосанился Басманов, пряча страх под маскою наглой надменности, вскинул голову грешную горделиво - а и не дождетеся, псы поганые, не увидите, как грызет Басманова мука сердечная - расправил плечи, отвернулся от оконца – да и застыл, словно к месту приросши, и потеменело враз перед глазами его. За спиною, шагах всего в трех, сгорбилась государева мамка Онуфревна – почти совсем слепая, страшная, вздорная старуха, которой бояре боялися чуть не более, чем великого царя.
Вострепетал в сердце своем Басманов, побледнело пуще прежнего лицо его, да не посмел прикрикнуть на старуху – а ну как пойдет сей час к Иоанну да обскажет, как изобидели ее; нынче же боялся Федор гнева государева, как никогда ранее.

Старуха опиралась тяжко на клюку, шамкала беззубым ртом и не сводила с Федора горящих глаз своих.

- Долетался, ястреб, - задребезжала Онуфревна, захихикала, скрюченным перстом на Басманова нацелившись. – Дождался, богохульник, соблазнитель государев.

Поднялася в душе Федора злоба лютая, воскипела кровь, сдавило горло от словес непочтительных, которым нельзя было ныне давать волюшки.
Старуха же, покачиваясь на месте, продолжала с явною радостию:

- Поспела, поспела и тебе кара божия; по делам твоим, Федор Лексеич, все по делам твоим! А и гореть тебе таперича в огне неугасимом, сохнуть да чахнуть, аки без водицы стройну дереву; а как приспеет тебе последняя мука – то и вовсе возрадуешься, смертушку ко себе призываючи!

Стиснул Басманов зубы, чуть язык злой не прикусивши, судорогою яростной перекосило лицо его, однако ж голос звучал ровно да ласково, когда нашел он силы обратиться к Онуфревне.

- Ступай себе с богом, бабушка, - молвил он, а более ничего.

Лишь отойдя от страшной старухи осенил он себя крестным знамением, сплюнул с досадою да прошипел гневно:

- Ишь, раскаркалась, ворона старая!


Смотрел вослед Басманову незамеченный им Годунов, смотрел задумчиво и морщил чело великоразумное…


***
- Кормилец-то наш, - вздохнул холоп Афонька, томный взор мрачному Ваське посылаючи, - совсем главою скорбен сделался.
- Не лютует – и слава богу, - отвечал рассудительный Васька, оглядывая двор, после возвращения Федора притихший да опустевший.
- Ни вина не желает, ни песен, - продолжал неугомонный Афонька. – Видал ли, как по столу со дури всей шарахнул-то?
- Тебе-то что, чай, не по лбу твому дубовому, - проворчал Васька, убедившись, что другие холопы не увидят, как трогает он бесстыжего Афоньку за места срамные.
- У царя, молвят, был, - Афонька довольно жмурился да рукам Васькиным препятствий не чинил. – Нешто в немилость впал, хитромудрый наш?
- То не нашего уму дело, - Васька подумал-подумал да и потащил Афоньку ко конюшне, где нонче окромя коней добрых никого не было, зато сена душистого навалено было вдоволь.
- Ой, горе-горюшко, - причитал Афонька в притворном ужасе, очи наглые предовольно прищуривая. – Ой и снесут с плеч молодецких буйну головушку, ой и будут бедным хлопьям батоги да разорение…
- Цыц, дурень, - прикрикнул Васька, втащивши Афоньку в полутьму, сеном да потом конским пропахшую.
- А не стану ждать, покуда погубят кормильца, - все не мог угомониться Афонька. – Уйду в леса, ко станичникам – авось и пригожуся лихим людишкам-то.
- А и пригодишься, - сощурился Васька ревниво, пребольно Афоньку пониже спины шлепнувши. – Во лесах-то, чай, баб не водится.
- Ах ты..!
- Цыц, - скрутивши руки Афонькины за спиною, пнул Васька языкатого, споро в середку сенной перины уронивши да навалившись сверху. – Цыц, дурень.


***
В условленный час явился Никита Романович на царский двор, и станичники его с ним.
Тихо было на дворе царевом: молчали станичники, со страхом участи своей ожидая, молчал и люд слободской, пришедший поглядеть на суд государев; даже опричники немногие – и те молчали, не лезли к пришлым с шутками злыми.

Молчал и Никита, князь Серебряный, в задумчивости стоявший в стороне от оборванных людей своих, покрытых грязью, а то и оставшейся с битвы кровью.

Иоанн Васильевич наблюдал из потаеного окна понад самым крыльцом, наблюдал хищно и снисходительно. Был с ним и Басманов, бледный от бессонной ночи; был и Годунов Борис, исподтишка за государем наблюдающий. Сам же Иоанн то и дело косился на Федора, пытясь уловить в повадках его признаки измены.
Бледен был Федор Алексеевич, однако ж встречал взор царя смело; не царских очей боялся он ныне, а других, серых, словно небо по осени; боялся, что, буде встретится глазами со князем – тут же и выдаст себя, чем обоих тот час и погубит.

- Что ж, - нарушил тишину Иоанн, на Басманова лукаво прищурившись. – Пожалуй, и хватит народец томить; чай, заждались разбойнички, истомилися.

На крыльцо Иоанн вышел неспешно, опираясь на посох узорный. Встал, взором орлиным павшую на колена толпу окинувши, задержавшись долее других на Серебряном.

На счастье Федора, не подымал Никита Романович очей на него; сам же Басманов скользил по двору взором рассеянным, ни на ком особо не задерживаясь; привычное всем наглое и высокомерное выражение застыло на красивом лице его.

- Здравствуйте, оборванцы!* – молвил Иоанн после долгого молчания. И добавил с насмешкою, ко князю обращаясь: - Что, княже, по тюрьме государевой соскучился?

Ответствовал Никита скромно, что увели его из Слободы станичники, увели не доброю волей, а силою; и что, сразившись с татарвою во славу божию, принес он, князь Серебряный, царю своему повинную голову, а с ним и двести душ станичников, что заслужили в бою славном многие и многие вины свои.

- …казни или милуй нас, как твоя царская милость знает!* - закончил он твердо, и в первый раз поднял голову и смело в очи государю посмотрел.

Усмехнулся криво великий государь, обратился с вопросом к станичникам:

- Откуда ж вы князя знаете, окаянные?

Правдиво отвечали ему про атамана, от опричников князем спасенного во деревне Медведевке. Потемнел челом Иван Васильевич, припомнил Никите повинности его прошлые. Заныло, задергало во груди у Басманова; мысленно он уже простился со князем своим, решивши, что Иоанн и вправду пожалует его виселицею, коль не чем похуже. И проклял и трусость свою, и льстивость, и язык свой злобный.

Наконец решился он в отчаяньи глянуть на Никиту Романыча; Серебряный в тот же миг перевел взор с Иоанна на Федора; не вынес Басманов, опустил очи повинные, сплел персты свои тонкие, горечь подступившую глотая.

Тут бы и возрадоваться Ивану Васильевичу – попались, мол, соколики, попались, ясные, - да вступила не ко времени старая Онуфревна, заругалася, затрясла седою головой.
Не приметил государь – да приметил Борис Федорович. Приметил да и призадумался: знал он, что чист сердцем князь Серебряный, знал и подлый нрав Федьки Басманова. Нет, решил Борис, не измена тут, не заговор.
«Ежели помилует Никитку государь – ужо разговорю, пожалуй…».
Ибо понимал, что не таков человек князь Серебряный, чтоб не отблагодарить даже за малое услужение.

Меж тем, появился на дворе новый человек: хоть и прятался он за спинами станичников, да был уличен Иваном Васильевичем; уличен и допрошен, а после возвеселился государь да стал шутки шутить, перепугавши до смерти беднягу Михеича, стремянного княжеского, да разозливши старую Онуфревну; пребывая в веселом духа расположении отпустил Никите да станичникам вины их; а когда отказался князь вписаться в опричнину, в полк сторожевой с оборванцами своими упросившись - и вовсе утешился великий государь.

– Вот как! – сказал Иоанн, презрения веселого не скрываючи, – это значит, мы не угодны его княжеской милости! Должно быть, с ворами оставаться честнее, чем быть моим оружничим! Ну что ж, – продолжал он насмешливо, – я никому в дружбу не набиваюсь и никого насильно не держу. Свыклись вместе, так и служите вместе! Доброго пути, разбойничий воевода!*

Глянув на Серебряного презрительно, удалился Иоанн во дворец; Басманов же с Годуновым безмолвно ступали за государем своим.

Не обернулся Федор глянуть в последний раз на князя своего - но жег спину его огнем взор настойчивый.


***
- Ну что, Федюша, - в голосе Ивана Васильевича еще слышалось презрение, однако к Басманову заговорил он почти ласково, - али по нраву пришлось тебе правосудие мое?
- На все твоя воля, государь, - отвечал тот, очи долу опустивши.

Кабы испросил Иоанн, не желает ли Федор и сейчас виселицы для прощенного опальника – не сдержался бы Басманов, навлек бы на голову свою многогрешную муки великие; да отчего-то смягчился царь, отпустил кравчего своего до поры. Однако ж, подозрения не покинули беспокойной души его; постановил Иоанн, что коли вздумает Басманов проситься из Слободы – значит, и впрямь случился сговор его с Никиткою, а тогда уж обоих предать в руки верного Скуратова.


***
Годунов предложил князю остаться у него до утра – как раз бы достало времени для разговору; однако ж, поблагодаривши сердечно, отказался Никита Романович: у него-де, осталось еще в Слободе одно дело; а уж завтра, когда поцелуют люди его крест, в верности царю поклявшись, и поедет он сразу на Жиздру, во сторожевой полк.

Не удивился Борис Федорович, однако ж взыграло в душе его любопытство великое.

Велел Годунов наполнить кубки, сказавши:

- Не отпущу, княже, покуда не выпьешь чашу во здравие государя да во славу земли русской.

За первым кубком следовал другой, за другим и третий; да все нерадостен был Никита Романович, все думал думу потаенную.
Тогда решился Борис Федорович, молвил как бы невзначай:

- По всему выходит, скоро опале быть Федьке-то Басманову.
- За какие такие провинности? – вскинулся князь, и Годунов чуть не осрамился, изумление свое выказавши.
- Уж не ведаю в точности, - вздохнул Борис, быстро собою овладевши и приняв вид простой и дружеский. - Однако ж, неспроста царь отпустил его прежде на вотчину, а ныне со Слободы уезжать не велел; видно, ищет измены подлой, а уж Федька-то подл без меры; да ты и сам, чай, знаешь.
- Слыхал кой-чего, - осушил Никита кубок до самого донышка, поднялся с лавки, в пояс Годунову поклонился: - Благодарствуй, Борис Федорович, только пора мне.

***
На дворе ждал терпеливо верный Михеич; пока ехали от Годунова – доложил обстоятельно, как нашел на мельнице Елену Дмитриевну, как утешал боярыню на всем пути до вотчины казненного боярина, как, по слезному упрошению ее, оставил в девичьем монастыре.
Хмур, слушал стремянного Никита Романович, и только и мог, что просить в себе прощения и у Дружины Андреича, и у вдовы его – остыло сердце княжеское к Елене, совсем остыло, и хоть желал он ей добра да счастия, да уж никак теперь дать того ей не мог.

Не по себе сделалось Михеичу: не того ждал он, донеся до князя весть свою, совсем не того; уж изготовился он скакать резво в обитель да молить боярыню, чтоб дождалася Никиту Романыча – однако ж, не смел без приказу-то, а приказу князь отдавать не спешил.

Так и ехали во молчании, и только почти у въезда на улицу, что вела ко задним воротам Басманова терема, решился старик-стремянный:

- Что ж, батюшка, велишь тот час ехать слуге своему?
- Не к чему торопиться, - отвечал Никита Романович, чем озадачил Михеича и напугал пуще прежнего.

Спешились оба, и снова спросил стремянный:

- Чей то терем знатный?
- Коли отворят – узнаешь, - отрезал Серебряный.

И взмолился Михеич верный, чтоб не отворяли, не допустили на двор – однако ж, не вняли святые молитве его.

- Здраве будь, светлый князь, - отворил стремянный Тишка, в пояс князю с почтением поклонился. – Ступай теперь наверх; ждут тебя. А за слугу свово не беспокойся: напоим да накормим честь по чести.

Ничего не осталось Михеичу, как следовать за провожальщиком своим, от предчувствий недобрых изнываючи.

- Изволь, добрый человек, медку испить, - любезен был Тихон: уже и велел собрать на стол, и лавку широкую для гостя застелить; пока же потчевал медом учтиво, ничем не показывая удивления от неурочного приезда Серебряного.

Отпивши с полкружки да утерев седые усы, решился Михеич испросить во второй раз, под чьим кровом коротать им с князем ноченьку.
Услыхавши же имя, спал Михеич с лица, из-за столу поднялся, невольно за сабельку хватаючись.

- Уймись, человече, - вздохнул стремянный Басманова. – Уймись, а то не подарит тебе ни князь твой, ни Федор Алексеевич.

Ослабели от огорчения руки Михеича, рухнул он обратно на лавку, аки в коленях подрубленный, наполнились глаза его честные обидою да страхом великим:

- Как же то так, тетка их подкурятина? – вопросил осипшим враз голосом.

Дернул плечом юноша, глянул в лицо старика со спокойною грустию:

- Видно, судьба. Да не крестись, добрый человек, за образа не хватайся – доброю волей пришел боярин твой, доброю волей и впущен был; коли желаешь – обскажу, чего мне ведомо; только к ним наверх не ходи - хоть и тяжкий грех на обоих, но все ж дай проститься.

- Быть того не может, - прошептал Михеич, потрясенный до глубины честной души своей; однако сам уже понял, что не врет ему слуга Федоров, и впрямь по собственной воле сгубил князь душу свою.


***
В смятении прошел к опочивальне Никита Романович, однако ж дверь резную толкнул решительно. На кровати, одетый в тот же, что и поутру, дорогой кафтан, возлежал на боку Федор Алексеевич Басманов; высокомерная ярость искривила черты его, сделавши почти неузнаваемым.

С волнением и страхом ждал Федор встречи; с волнением и страхом же ждал, что не придет Никита – и вот пришел, встал на пороге, словно чужак какой; и взъярился Басманов пуще прежнего, поднял, держась нарочно лениво, правую руку свою, перстом на князя указуя:

- Не побрезговал, значит, разбойничий воевода, не позабыл Федоре на прощание поклонитися!

Никита Романович, уже зная странный характер Басманова, не стал отвечать на оскорбление; со всею прямотою, ему присущей, сказал он сразу главное, то, об чем думал на всем пути от дома Борисова:

- Едем со мною.

Задохнулся Басманов, проглотил слова обидные, что приготовил для князя заранее; округлилися в удивлении очи его:

- Аль умом ты тронулся, княже? Разве отпустит государь меня, коли повелел не оставлять теперь Слободы?
- Поедем, - гнул свое Никита. – Нельзя тебе тут, погубят тебя здешние нравы да обычаи.
- А коли по сердцу мне нравы здешние? – отвечал Федор с притворной насмешкою. – Коли не прожить мне ни дня без людской кровушки, без потехи жестокой?
- Я чай, татарвы поганой хватит тебе, чтоб вдоволь потешиться, - сказал князь. – Да и послужишь государю, врагов державы и церкви Христовой истребляя.
- Да разве ж стерпят меня твои станичники? – не унимался Федор, в волнении со кровати соскочивши.
- Видал я, как рубишь ты осквернителей земли русской, и станичники мои видали – стерпят, коли оставишь обычай слободской зазря людей калечить.
- Да полно, княже; ведь если ослушаюсь приказа – найдут да возвернут, еще и изменником государевым пожалуют.
- До Жиздры дорога долгая; а места там недобрые, опасные, мало ль, что может с опричниками царскими приключиться…

Расхохотался тут Басманов, затряс головою:

- Ой, тронулся таки, светлый князь, ой обезумел!
- Так, Федор Алексеевич, - отвечал Никита со спокойною суровостью. – Пожалуй что и тронулся.

Так же решительно, как ступил в опочивальню памятную, обхватил Федора за стан стройный, притянул близко-близко, чтоб не осталося меж ним и Басмановым мелкого зазора, придержал ловко, не давая вырваться.

- Не выйдет ничего, князь, - сказал Басманов ослабевшим голосом. – Даже коли брошу вотчины свои, за тобою тайком последую – Малютиными застенками кончится… Не жалеешь меня и себя, так хоть людишек своих пожалей, их-то в другой раз не помилуют.
- На все воля божия, - не стало боле у Никиты терпения: склонился он к Федору да взял в полон уста его капризные.

- Коли боишься, что отдам тебя Малюте-душегубцу, - прошептал Никита, на малость малую отстранившись, - то не бойся, сахарный мой: схороню надежно, а коль и то не выйдет – так сам, своею рукой…

Не сумел Никита закончить, проглотил слово страшное, да понял и без того Басманов, задрожал в руках его, обхватил за шею крепко:

- Ты-то сделаешь, свет мой, тебе-то я верю… Нет, не желаю боле разговоры разговаривать; ночи летние коротки, а завтра чуть свет останусь я один-сирота; люби же меня теперь, князь, люби, как никого досель не любил!

И Никита, поначалу решивший, что не притронется ко Федору, пока не даст тот ответа честного, покорился; поцеловал еще и еще, а после – повлек на ложе мягкое, чтоб исполнить волю Басманова в точности.


***
- Слышь, Вась, - Афонька, неугомонный холоп, пощекотал храпящего Василия под бородою, отчего тот пробудился и заворчал, охальника за руку хватаючи.
- Чего не спится, дурень? – спросил Васька, дернувши Афоньку за плененную руки, да так, чтоб он точнехонько на него упал.
- Уйду я, Вася, вот те крест, уйду! К лихим людям, ко станичникам.
- Али стукнул тебя боярин по лбу нонче? – оскалился Васька, в темноте кромешной без опаска гладя Афоньку по спине да пониже.
- Сам он, кажись, нонче стукнулся! – горячо зашептал Афонька в Васькину шею. – Слыхал ты, медведь этакий, чаво с князем Серебряным приключилося?
- Тебе что с того? – вопросил холоднокровно Васька, длань мозолистую на седалище Афонькино уложивши.
- С того, что, как село солнышко, так и возвернулся князь к нашему-то!
- Проститься, небось.
- А коли нет? – Афонька, аспид, повозился немного, пристроивши стати свои так, чтоб срамом собственным Васькиного коснуться, выдохнул тихонько да и продолжил голосом вкрадчивым: - Коли сманит его князь со Слободы бежать?
- Кормильца-то? – хмыкнул Васька, ущипнувши Афоньку, чтоб не слишком-то расходился, а то не ровен час проснется еще кто из холопов - нехорошо может выйти. – Это чтоб он бросил и богатства свои и домы да к разбойному воеводе под руку?
- Князь-то его любит, - вздохнул Афонька завистливо. – Чего скалишься, медведь? Любит, точно говорю – а наш-то ведь тоже… Говорю ж тебе, словно бы главою стукнулся!
- Не, - Васька еще малость потрогал Афоньку, да и зевнул смачно, губами причмокнул. – Не побежит наш со Слободы; а коль и побежит – тут ему царь-батюшка и устроит награждение, а Малюта-зверь ужо возрадуется.
- А коли не поймают? – все не отставал Афонька.
- Тады не устроит, - Васька снова зевнул. – А ты, дурень, не думай даже по лесам бегать; сделаю я тебе леса да станичников – истинно, седмицу сидеть не смогешь. Спи уж.

И, закрывши очи, засопел Васька, не выпуская Афоньки из истинно медвежьих рук своих.

- Ва-а-сь…
- Ну чего тебе еще?
- Не спится чегой-то, Васенька…
- Ишь, неугомонный! Добро, не поспим малость – токмо чтоб ни писку мне, срамник!

***
Притихла слобода Александрова, покорилася власти царицы-ноченьки; утомленные трудами дневными, спали холопы да опричники, мастеровые да бояре, даже псы брехливые – и те угомонилися.

Спал неугомонный Афонька под боком у Васьки своего; спал тихим сном стремянный Тишка; спал и государь великий Иоанн Васильевич сном неспокойным. Виделись ему души убиенных да замученных – окружили царя толпою безмолвною, тянулись к нему пальцами скрюченными, когтями хищными, во крови испачканными. Снилось государю, будто взывает он из толпы страшной ко господу и всем святым его – да молчит Господь, не желает унять муки помазанника своего. Снился и Федька-змий: сей был чист и пригож; улыбался прельстиво и с поклоном подавал Иоанну кубок с отравою. Снился Малюта, верный Скуратов: этот, заместо предать отравителя смерти лютой, скалился зубьями желтыми да кивал царю из-за плеча Федькина: мол, пей смело, великий государь.
Метался Иоанн, весь от пота возмокший, стенал страшно и надрывно – да не в силах был пробудитися.


Спал и Никита, князь Серебряный - истомился боярин, измотан был жаром любовным; на миг единый склонил голову ко плечу разметавшегося рядом Басманова – и тут же уснул сном богатырским.


Федор же, хоть истомился не хуже полюбовника, не умел уснуть в этот час: возлежал, на локоть опираючись, и гладил тихонько спокойное во сне лицо Никиты Романыча – самыми кончиками пальцев, чтоб не разбудить ненароком – и думал думу мучительную.

Разрывалося сердце лукавое, слезьми кровавыми рыдала душа грешная.
И желалось бежать поутру с Никитою, оставить за спиною и Слободу, и Иоанна, от коего никогда и не ведаешь чего ждать: оплеухи щедрой или ласки скупой, с болью телесною перемешанной. И жалко было вместе с тем той власти, что имел Басманов, и богатства, заботливо скопленного, было жалко. И вспоминался Максим, сын Малютин, что бежал самовольно и от государя, и от отца родного – и где нынче тот Максим? Гниет в земле сырой, стрелою татарскою пронзенный… Только стрела – она не чета пыткам, до коих так охоч Григорий Лукьяныч, да и сам Иоанн Васильевич.

«Угадала, ворона старая, - думал себе Басманов, а персты его продолжали неспешную ласку. – Накаркала. У-у, ведьма!»

Ровно дышал Никита Романыч, и гладко было чело его – видно, виделось во сне доброе; рука его по-хозяйски обнимала Федора за пояс.

«Однако же, - мыслил далее Басманов, - есть и у меня знакомый колдун; а вот поеду на мельницу - чтоб только государь не прознал, - поеду, ей-богу, поеду! А Никитушка пускай на Жиздру свою, а там уж как бог даст… Точно-точно, надобно все по уму; нешто годится делать радость Лукьянычу?»

Возвеселился духом Федор, улыбнулся так светло, что, открой сейчас князь очи – тот час лишился бы зрения, иль, на худой конец, разума.

«Так, поеду к черту бородатому, - решил твердо Басманов. – Пусть поколдует, глянет на воду… Еще посмотрим, ворона старая, чья возьмет! …Злата же с собою брать поболе; и Тишку моего, пожалуй, оставлять не след. А старуху проклятую обходить стороною – не дай бог, еще чего накаркает, змея подколодная. С государем же вести себя, как и прежде, словно и не помышляю… Господи, на все воля твоя!»

Поцеловал он Никиту в висок мокрый, словно сына али брата, легко коснулся устами рта чужого теплого да и задремал, ко князю бесстыдно прижимаючись.


Не спалося Михеичу, слуге князя верному; все думал он об Никите Романыче да соблазнителе его; мыслил, как бы половчей разговорить боярина, да ничего толкового намыслить не мог.


Не было в этот час сна и Афанасию Вяземскому: ныли и зудели диавольски раны – те, что в час «суда божьего» открылися; ныло и зудело все естество его, каленым железом жгли мысли об Елене, похищенной да потерянной в ту же ночь боярыне; мимоходом думалось и об нежданном милосердии царском – иль то не милость, а наказание похуже дознаний Малютиных? Небось, коли предали бы смерти наравне с Морозовым, не томился бы об Елене нонче …

Не спал и Григорий Лукьянович, прозванный Малютою: выл волком бешеным, грыз до крови руки свои, столь многих мукам и смерти предавшие, бился главою об пол и стены дома своего – ошиблась старая Онуфревна, одну муку неизбывную принял Скуратов, переживши любимого сына своего.


Во монастыре далеком молилася сестра Евдокия, бывшая не так давно боярынею Морозовой, молилася истово об упокоении души Дружины Андреевича, казненного безвинно, да об спасении и благополучии Никиты Серебряного.

Не ведала еще инокиня, что ждет ее вскоре свидание горестное, пустота тоскливая во взоре княжеском, принятая ею за сожаление об счастии их несбывшемся, целомудренное лобзание да совсем уж непонятная просьба – молиться непрестанно о здравии раба божия Федора Алексеича Басманова.

Конец
...на главную...


август 2019  
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031

июль 2019  
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031

...календарь 2004-2019...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2019.08.20 19:31:18
The curse of Dracula-2: the incident in London... [23] (Ван Хельсинг)


2019.08.18 21:58:11
Дорога домой [1] (Гарри Поттер)


2019.08.17 16:01:20
Сыграй Цисси для меня [0] ()


2019.08.16 00:04:58
Ноль Овна. Астрологический роман [10] (Оригинальные произведения)


2019.08.13 20:35:28
Время года – это я [4] (Оригинальные произведения)


2019.08.11 09:17:41
(Не)профессионал [3] (Гарри Поттер)


2019.08.09 18:22:20
Мой арт... [2] (Ван Хельсинг, Гарри Поттер, Лабиринт, Мастер и Маргарита, Суини Тодд, Демон-парикмахер с Флит-стрит)


2019.08.08 17:08:53
Prized [1] ()


2019.08.05 22:56:06
Pity sugar [3] (Гарри Поттер)


2019.08.02 00:52:28
Взгляд твоих глаз [0] (Гарри Поттер, Наруто)


2019.07.29 16:15:50
Солнце над пропастью [107] (Гарри Поттер)


2019.07.29 16:03:37
Я только учу(сь)... Часть 1 [52] (Гарри Поттер)


2019.07.29 11:36:55
Расплата [7] (Гарри Поттер)


2019.07.25 20:04:47
Чай с мелиссой и медом [1] (Эквилибриум)


2019.07.21 22:40:15
Несовместимые [9] (Гарри Поттер)


2019.07.19 21:46:53
Своя цена [18] (Гарри Поттер)


2019.07.15 23:05:30
Фейри [4] (Шерлок Холмс)


2019.07.13 22:31:30
Драбблы по Отблескам Этерны [4] (Отблески Этерны)


2019.07.12 17:10:13
Очки для Черного [0] (Дом, в котором...)


2019.07.03 12:27:11
Леди и Бродяга [4] (Гарри Поттер)


2019.06.28 22:27:47
Обреченные быть [8] (Гарри Поттер)


2019.06.28 21:53:49
Янтарное море [6] (Гарри Поттер)


2019.06.28 01:41:29
Быть Северусом Снейпом [247] (Гарри Поттер)


2019.06.23 18:21:14
Список [8] ()


2019.06.09 22:41:12
Нейсмит, Форкосиган и все-все-все [2] (Сага о Форкосиганах)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2019, by KAGERO ©.