Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Мистер Оливандер безуспешно пытается подобрать волшебную палочку для первокурсника Хагрида:
- Знаете, молодой человек, по правде говоря, лучше всего Вам бы подошла палочка из столетнего дуба, с берцовой костью динозавра в качестве магического ядра, но в данное время у меня такой нет. Да, кстати, а почему бы Вам не взять просто дубок среднего размера? Вам достаточно будет взмахнуть им и улыбнуться, вот так, и безо всяких заклинаний никто из профессоров не посмеет возразить Вам, что Ваша палочка – не волшебная!


Список фандомов

Гарри Поттер[18405]
Оригинальные произведения[1217]
Шерлок Холмс[713]
Сверхъестественное[457]
Блич[260]
Звездный Путь[253]
Мерлин[226]
Доктор Кто?[219]
Робин Гуд[217]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![182]
Белый крест[177]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[171]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[131]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Произведения А. и Б. Стругацких[104]
Темный дворецкий[102]



Список вызовов и конкурсов

Десять лет волшебства[0]
Winter Temporary Fandom Combat 2019[2]
Winter Temporary Fandom Combat 2018[0]
Фандомная Битва - 2017[8]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[26]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[46]
Фандомный Гамак - 2015[4]
Британский флаг - 8[4]
Фандомная Битва - 2015[49]
Фандомная Битва - 2014[18]



Немного статистики

На сайте:
- 12539 авторов
- 26912 фиков
- 8502 анекдотов
- 17528 перлов
- 646 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Дрянь

Автор/-ы, переводчик/-и: jesska
Бета:нет
Рейтинг:R
Размер:мини
Пейринг:Панси Паркинсон/Теодор Нотт
Жанр:Angst, Drama, POV
Отказ:Все права на персонажей принадлежат Дж. Роулинг. Автор коммерческой выгоды не извлекает.
Вызов:I believe - 2011 (3)
Фандом:Гарри Поттер
Аннотация:“ — Ты какой-то неправильный, и подземелье у тебя неправильное…”
Комментарии:Фик написан на четвертый тур Феста редких пейрингов «I Believe» по заявке: Панси Паркинсон/Теодор Нотт, на фразу "Кого ты хотел удивить?", А+
Каталог:Пре-Хогвартс, Школьные истории, Книги 1-7, Второстепенные персонажи, Психоделика
Предупреждения:сомнительное согласие
Статус:Закончен
Выложен:2011.12.05 (последнее обновление: 2011.12.05 14:08:51)
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [1]
 фик был просмотрен 1785 раз(-a)


— Простите, а что, совсем никого нет дома?
— Совсем никого.
— Что-то здесь не так. Кто-то там все-таки есть! Кто-то же должен был сказать «совсем никого»! (с)

— Эй, Теодор! Теодор, ты будешь гномом. Садовым гномом! — Панси поправляет бант и бежит вперед. Узкая дорожка уводит влево и упирается в приоткрытую дверь подвала. — Догоняй!

Приказной тон у нее от миссис Паркинсон, та очень любит наморщить нос и процедить: «Ну-ка, скажи что-нибудь! Дорогая, — не дожидаясь ответа, она оборачивается к маме. Та неловко пожимает плечами и краснеет. Ей стыдно за меня. — Твой сын умеет разговаривать? Мне кажется, мальчика нужно показать целителю», — мать Панси, похожая на кривую палку, качает головой, и стул подо мной нагревается. Становится горячо-горячо, как будто я сижу на сковороде. Я знаю, он заколдован, как и зеркало в спальне, которое каждое утро сообщает мне небрежным тоном: «Сначала надень брюки, а затем рубашку». Кажется, внутри зеркала живет домовик и день за днем читает по бумажке: «Встань-умойся-причешись-надень-брюки-а-затем-рубашку-спустись-на-завтрак». Бумажка длинная, как кишка, свернута в свиток, и домовик с усердием вычеркивает пункт за пунктом. Вечером, когда я ложусь спать, он смахивает пот со лба и с удовольствием достает новый пергамент. Шорох этого пергамента я слышу по ночам и уже не пугаюсь. Совсем-совсем не пугаюсь, хотя понимаю, что завтра на бумажке этой может быть написано: «Причешись-надень-мантию-не-дыши». И мне придется задержать дыхание, потому что… ну бумажка же! Я должен ее слушаться.
Наверное, эльфу страшно в зеркале, ведь там же все наоборот. Все-все. Там год начинается в декабре, вилку берут в правую руку, а пишут левой. Я как-то попытался взять перо в левую руку, но учитель сказал, что это неправильно.

— А почему? — хотелось, чтобы мой стул оказался под землей. Желательно вместе со мной.

— Потому что все пишут правой рукой, мистер Нотт, — учитель наматывает кончик бороды на палец и смотрит на меня сквозь круглые очки. — Понимаешь, Теодор? Все пишут правой, и ты тоже должен.

— А почему все пишут правой? — кажется, ножки стула на полдюйма ушли в пол. Готовятся провалиться.

— Потому что так принято, — важно кивает он, уткнувшись в учебник.

Моя комната дрожит и почти плачет. Я-то думал, что можно отличаться от других, а оказалось, что нельзя. И теперь мне придется отсчитывать год с января, писать правой рукой и слушаться бумажку. Потому что так принято.
На пергамент падают слезы — это спальня ноет, не я. А я бегу за Панси и вижу лишь пышный бант на ее макушке. Я не люблю бегать, потому что болят легкие, а сердце достает из-за пазухи скакалку и начинает прыгать через нее. Чья-то рука отрывает от замка башни и подбрасывает в воздух. Облака, как рваные ошметки старой ваты, рассыпались по небу и важно шагают по нему строем. Перешагивают через верхушки деревьев, обходят солнце и собираются на самом краю, у горизонта. Я уверен, даже у неба есть край, а все разговоры о бесконечности — выдумки.

— Теодор, ну что ты! — Панси смеется и машет мне рукой. — Теодор, а там что? — она показывает на темную дыру у подножья замка.

— Т… там подземелья, ту… туда нельзя, — шепчу я и задыхаюсь. По горлу ползут мокрицы, заполняют рот, сыплются на землю. Я бегу, а огромные, окрашенные белой краской руки обматывают меня белой тканью, как пеленкой. Прижимают локти к телу, связывают ноги, и я ничего не вижу, но бегу. А меня обматывают. А я бегу, и мир вокруг скручивается, сминается, как листок, катится впереди, оставляя мне только серую пустоту.

Слева и справа — тьма, и нет ничего, кроме поросшей травой тропинки и пышного банта Панси. Меня тошнит, желудок сжимается, и я падаю на колени. Кажется, будто мои внутренности выворачивают наизнанку, как перчатку, и мокрицы выпрыгивают из моего рта с радостными воплями. Смех Панси, словно старая запись на пластинке, шипит и хрипит. Он превращается в комок из пыли, рвоты и слюны; иголка на патефоне тупая, царапает пластинку, и смех стихает, чтобы через секунду опять ворваться в мой воняющий желчью мирок.

— Теодор, а ты весь грязный.

Серая пустота оказывается плотной, на ней даже можно лежать. Пустота трясется, словно по ней бегут десятки великанов, потряхивают кулаками и машут вырванными из земли деревьями. Они аккуратно переступают через меня, и один тонким голосом добавляет:

— А еще ты меня не догнал, — Панси держит в руках куклу с вырванным глазом. Одноглазая девочка улыбается уголками губ и кажется, будто она просто подмигивает. — Ну вот что ты лежишь, а? — Панси садится рядом и трясет его за плечо. — Мы же не доиграли.

Смрадный мирок чихает, иголка в патефоне становится на место: смех звучит в ушах, и я уже не замечаю назойливую Панси. Голова распадается на несколько кусков, и они медленно катятся в разные стороны.

«У всех целая голова, Теодор, — укоризненно говорит учитель. — А на себя посмотри? У тебя она какая-то странная. Не как у всех. У всех целая».

«Да-да, у всех целая, а я должен быть как все. Я уже иду собирать ее», — и я иду. Смех шастает вокруг и мешается под ногами, но я ищу части головы — и нахожу.

Скрученный мир, как снитч, летит мимо, ударяется о серую пустоту и возвращается обратно. Смятый листок вздыхает и неохотно расправляется, стыдливо показывая мне очертания деревьев, силуэт замка и вроде бы краешек неба.

— Теодор, не забывай, что ты садовый гном! — Панси топает ногой и подхватывает одноглазую куклу. — Ну вставай же, — и за руку меня тянет.

Тропинка уводит в дыру у подножья замка, я выпутываюсь из пеленки и бреду по тропинке, хотя знаю, что в подземелье холодно и сыро.

— Здесь темно! — из дыры мне машет кукла. Наверное, рука у нее тоже одна, и, кажется, на ней всего четыре пальца. А у всех пять, между прочим. — Как нам пройти? — чуть не плачет Панси, и белый бант покачивается на ее голове.

Холод сочится из-под фундамента, лижет нам ноги, мы дрожим и бредем наощупь по ступенькам. Ступеньки покачиваются, стены скрипят, и подземелье вот-вот рухнет. По бокам, прямо в неровных камнях понатыканы двери, но на каждой огромный замок и нет ручки. Наверное, двери нарисованные, как и факелы на стенах. Дорожка полнится синеватым свечением, а потолок, наоборот, черный, как будто небо и земля поменялись местами.

— Теодор, ну ты где? Смотри, дверь!

Она нарисована, Панси, разве ты не видишь? И ручка, за которую ты дергаешь, тоже накарябана пером. Кстати, комната за дверью ненастоящая, ведь в настоящей, правильной комнате не может быть пять стен, только четыре. На стене тикают часы, а огонь в камине застыл, и языки пламени не шевелятся. Я подношу руку к ним, а они ледяные, а еще — не поверите — нарисованные.

— Моей кукле здесь понравится, — уверенно заявляет Панси и устраивает ее возле фальшивого камина. Кукла хмыкает и недоверчиво косится на хозяйку единственным глазом. — Только холодно, надо дверь закрыть. А то мы простынем, — голосом своей матери заявляет Панси и с силой тянет створку на себя.

Мой крик тонет в скрипе и захлебывается паром, поднимающимся от земли. Я бросаюсь к двери и дергаю за ручку, но она же нарисованная! Пальцы ловят воздух, а дверь хихикает и скалится в кривой усмешке. У нее нет трех зубов, и дыры чернеют неровными пятнами. Комната вздрагивает, и мы вместе с ней, а из темного угла маленькими шажками выходит кукла, усаживается на пол и глядит на нас левым глазом.

— А когда ты вырастешь, Панси, ты ведь не бросишь меня? — у куклы нет имени, и я даже не знаю, как к ней обращаться, ведь у каждого должно быть имя, а у нее — нет.

— Не-а. — Мы с Панси держимся за руки и прижимаемся друг к другу, потому что закуток крошечный, а еще так теплее. — Хочешь, я подарю тебе свой бант? — она стаскивает с волос белую ленту и протягивает кукле.

Мы стоим перед дверью и смотрим на нее, не моргая, как будто если моргнем, то никогда не выйдем отсюда. А дверь хихикает и скалится, пока мы стоим. Она-то точно знает, что мы не выйдем.

— Твой дом не любит, когда в его брюхе ходят люди, да? — шепчет Панси и оглядывается по сторонам.

Замок не может не любить. Он ведь неживой. Ерунду какую-то Панси говорит, мой учитель сказал бы, что она не такая, как все. Это очень плохо.
Дому все равно, а вот отец не любит. Он достанет палочку и накажет меня, а мама будет плакать. А я буду лежать и думать, что когда-нибудь от меня останутся хлопья плоти, куски кишок и лохмотья одежды. Отец уже стоит за дверью, его голос обращается густым паром и просачивается сквозь щели между дверью и земляными стенами. Я вдыхаю пар, воздух копится внутри меня, наполняет целиком, но в легкие не попадает. Панси обнимает меня за шею. Теодор-Теодор-Теодор-Теодор. Я почти не слышу и мотаю головой, чтобы освободиться от захвата, но она не размыкает объятий, душит-душит, швыряет на землю и забрасывает сверху мхом и грязью.

— Теодор! — когда отец появляется в подземелье, затаптывая ботинками коварный пар, Панси стоит около стены и делает вид, что уже давно там стоит.

— Вы так далеко забрались, — говорит отец, и я жду, что сейчас он вынет палочку и накажет меня. — Какие молодцы. Сегодня замечательная погода, и на ужин эльфы приготовили яблочный пирог, я отрежу тебе самый большой кусок, — кивает отец. — Помнится, ты хотел метлу? Сейчас же закажу в Косом переулке.

Но мне же нельзя, целители запретили, и вообще. Я же плохо учу заклятия, и учитель недоволен мной, а еще я никак не могу вывести магическую формулу. Мне нельзя метлу, а то я совсем не захочу учиться.

— Отец, но мне же нельзя… — мокрицы в горле хватают меня за язык и завязывают его узлом, а самая главная и жирная мокрица подбирается прямо к уху и, закатывая глазки-точечки, цедит: «Ну и дурак же ты. Бери, пока дают».

А я не могу. Нельзя же, ну!

«В этом мире, дорогой, — мокрица поправляет длинную бороду и очки в дорогой оправе, — можно все».

«В этом мире нет неправильного? — волнуются мокрицы помладше. — Да ладно, кто сказал? — они шепчутся, прикрывая рты ладонями. — А если мы будем ходить голыми и на руках? Можно, а? А?»

«Если ты приклеишь к тарелке с вонючей, прокисшей кашей бумажку с надписью «конфета», тебе сначала не поверят. Все будут тыкать пальцами, и смеяться, и крутить у виска. Когда ты приклеишь такую бумажку во второй раз, все закатят глаза и, быть может, назовут тебя сумасшедшим. На десятый пройдут мимо и спросят: «Эй, вкусная конфета?» На двадцатый, Теодор, тебе уже придется убеждать их в обратном, а они будут говорить: «Да ты что! Это же конфета, погляди сам!» И на тарелку с кашей указывать».

Я не понимаю, о чем говорит мне главная мокрица, поселившаяся в моей глотке. Чушь какая-то про конфеты и кашу. Кашу нельзя называть конфетой, она же каша. Размазанная по тарелке, пресная, серая, сдобренная соплями. Я ем ее каждое утро, потому что сладкое мне нельзя. Целитель так сказал.
Я поднимаюсь на ноги, и мы с Панси стоим, приоткрыв рты, держимся за руки, как будто порознь мы две тростинки. А вместе — почти плот.
Вечером Панси забирает миссис Паркинсон. Она окидывает меня равнодушным взглядом и ничего не говорит, даже своего привычного: «Ах, милая, с твоим сыном что-то не так». Меня постоянно таскают по целителям, дура, хватит уже напоминать об этом маме еще разок.
Вот когда я вырасту, я сам напишу этой миссис Паркинсон, что я здоров. А еще расклею по полу листки с надписью «Выход находится там». Листки будут вести в холл и к двери, и мать Панси наверняка послушается, ведь так принято. Я даже позову домовика — того самого, что сидит в моем зеркале, и он подтвердит, что против бумажки нельзя идти. Потому что так никто не делает.
Я ползу по коридору в родительскую спальню: вот здесь, здесь и здесь я прилеплю куски пергамента с заветными указаниями. Ну, когда вырасту. В спальне не горят свечи, но мама с отцом не спят. Я сижу за дверью и слышу, что они разговаривают, правда не на английском — слов не разобрать, просто звуки, похожие на всхлипы обиженного эльфа. Хор эльфов поет унылую песню, словно на колыбельную, и я почти заслушался. Наверное, все эльфы замка выстроились в рядок, толкают друг друга локтями и посматривают на Уилки. Уилки — самый старший наш эльф, он открывает дверь гостям и провожает их в гостиную. Дверь отворяется бесшумно, но домовиков за ней нет. Спальня большая, почти бесконечная, а в ней только кровать и тумбочка. Отец навалился на маму всем телом, и ей, кажется, больно, потому что она тяжело дышит и иногда стонет. Совсем редко и тихо. А отцу плохо: ноги и руки свело судорогой, он двигается дергано, рвано, как будто запутался в невесомых, но прочных нитях. Отец похож на месиво конечностей, пальцев и волос. Или на гусеницу, порванную пополам.
Наверное, на отца и маму напали, их связали вместе, и теперь они пытаются освободиться — качаются из стороны в сторону, скулят и задыхаются. А если не смогут освободиться — умрут, да? И я останусь один с эльфами и замком. В замке сотня комнат, и когда я заблужусь в бесконечных коридорах, меня никто не найдет. Никто-никто, потому что мама с отцом умрут. Когда умерла бабушка, она больше не могла говорить и ходить. И искать не могла.
Крик рвется наружу. Но я пихаю в рот костяшки пальцев, по подбородку течет слюна, и она пахнет молоком, от которого меня тошнит. По щекам катятся слезы. Или слюна? Наверное, она заполнила рот, нос и подобралась к глазам: вот и течет теперь через них. Слезы накидывают на шею удавку, стягивают ее, сильнее, сильнее, я давлюсь рвотой, кашляю, мама, как картинка на смятом листке. Ее рот перекошен, глаза круглые, нос превратился в кляксу. Мама совсем голая, груди мотаются из стороны в сторону, темный треугольник волос чуть ниже живота. У меня такого нет. Мама подбегает ко мне — я даже не представлял, что она умеет летать по воздуху без метлы — и обнимает, пытается поднять. Ее руки тянут меня, толкают, тормошат, а я не могу оторваться от пола, и штаны у меня мокрые, я чувствую, когда сжимаю ткань в руках.

— Дрянь, а не мальчишка, — отец проходит мимо, выходит в коридор, напоследок бросив матери: — Подотри за ним сама, эльфа не зови.

Мама провожает отца взглядом и аккуратно гладит меня по волосам. Наверное, боится замараться.

— Я не хотел.

Горло само собой сжимается, мокрицы в нем плачут навзрыд, достали платки и шумно сморкаются.
Минутная стрелка часов медленно ползет от двойки к единице. Мама молчит.



***
Пар медленно поднимается от котла. Отец шипит сквозь зубы и поминает Снейпа, отказавшегося помочь, последними словами. Зелье лениво булькает, а мне кажется, будто оно бурчит: «Меня достали люди, не дают спокойно выплеснуться из котла и побежать в нору, заполнить щели между плинтусами и стенами, прожечь дыру в деревянном полу. Ничего не дают, гады, только мешают».
Я, как и зелье, не люблю людей. Я накарябал на стене спальни огромные буквы: «Я ненавижу вас всех» и теперь жду, пока они застынут, но краска течет, капая на пол. Отец убьет меня, если увидит. Комната маленькая и темная, как коробка, а краска собирается в лужицу. Если наступить в нее и пройтись по комнате, останутся следы, как будто здесь есть кто-то еще.

— Теодор? — дверь распахивается, и в спальню заходит отец. Он уже собран, в новых тапочках и в прекрасном расположении духа. Но в одном этом слове все-все: и строгий вопросительный взгляд, и недовольное ворчание «ты все еще не одет», и указание вести-себя-прилично.

— А ну немедленно сними парадную мантию, ты разве забыл, что к ужину мы спускаемся только в пижамах? И не забудь про волосы, они у тебя слишком аккуратно уложены.

Кажется, краска на стене застыла от неожиданности.
Лестница, ведущая на первый этаж, кривая. Она всегда такой была, как и все лестницы в нашем замке. Ступеньки ворчливые, как расстроенная скрипка, и неровные. Они сколочены кое-как, и гвозди гордо выпятили шляпки, чтобы кто-нибудь ненароком на них наступил. В столовой накрыто на семнадцать человек, но сидят только восемь. Все они дружно хватают вилки правой рукой и принимаются запихивать в себя пищу, громко чавкать и обсуждать сплетни о той колдунье с первой страницы «Ведьмополитена».

— Пойдем, — Панси делает круглые глаза и тайком показывает язык своей матери, рассуждающей об ужасной прическе «бедняжки». — Мне надоело слушать этот бред. Мам, мы пойдем, а то ты достала со своим бредом.

— Да, дорогая моя, можете идти, а мы пока обсудим, как вы с Драко хорошо смотритесь вместе. А еще поговорим о том, насколько Теодор тебе не подходит. А вы идите, дорогие, идите, — миссис Паркинсон заливисто смеется, а я с трудом подавляю желание надеть ей на голову тарелку с жижей.

На небе звезды, как изюм в плохо пропеченной булке. Мы бредем по примятой траве среди обглоданных деревьев, и Панси тычет пальцем:

— Ой, гляди, а чего это дерево такое ровное? — и палочкой р-раз. Ветки неаккуратной кучей падают на землю, а ива скрючивается, горбится, как будто постарела в одночасье.

Башенки склонились друг к другу, словно обсуждают всех и каждого, кто ходит у подножья замка. Замок зевает: распахивает дверь и тут же захлопывает. Дряхлые стены поросли травой и обзавелись настырными жуками, которые построили себе домишки и не собираются уходить с привычных мест.

— Ты веришь в то, что Темный Лорд вернулся? — Панси решительно берет меня за руку и ведет за собой. Тропинка за долгие годы заросла так, что почти скрылась под травой, а вот серая пустота кругом ничуть не изменилась. Здравствуй-здравствуй, ты тоже меня помнишь, да, пустота?

— Отец лично видел его в ту ночь, так что да, с полной уверенностью можно утверждать, что Темный Лорд жив, — мы оба в пижамах, и холодок лижет щиколотки. Его длинный язык покрыт трупными зеленовато-желтыми язвами — это подземелье раззявило рот и теперь показывает язык нам.

— Как-то сложно ты говоришь, — качает головой Панси, совсем как ее мать. — Я с трудом тебя понимаю. А как ты думаешь, что теперь будет? Надеюсь, в Хогвартсе теперь не станет грязнокровок, а Слизерин сделают единственным факультетом. А еще можно будет ввести специальную одежду для магглов… Те уродливые мантии, что лежат у Малкин третье лето, подойдут. Как думаешь?

Я думаю, что тебе надо заткнуться, а еще лучше зашить себе рот белыми нитками. Тебе пойдет белый, Панси, не сомневайся.

— Зачем мы пришли сюда? — резко перебиваю я. От этого места веет мочой, ужасом и голодом. — Лучше вернуться в замок. Хотя бы в мою спальню.

— В спальне неинтересно, — Панси тихонько улыбается, а мои ноги прилипают к земле. Какой гад напустил на подземелье заклятие Вечного приклеивания? — Да ладно тебе! — она смеется, и смех трещит из сломанного радио. — Как будто ты ни разу не закрывался с девочкой в спальне.

Щеки горят, виски давит, и нет, Панси, я не закрывался ни с кем в спальне-зачем-никогда-не-спрашивай-меня.

— …и не помогал себе сам? Да брось! Все так делают. Драко показывал мне…

— Малфой? Что именно? — пластилиновые пальцы. Они мягко касаются горла, каждую секунду угрожая стиснуть его. — Он при тебе, что ли?..

— Ну да. Драко ебал эти ваши принципы, — непотребным словечком Панси заразилась от Малфоя. Малфой вообще заразный, как драконья оспа. — Это ведь просто, да?

В глазах двоится, и Панси в подземелье не одна, их две, и обе подходят ко мне и шарят руками по моему телу. Свет жидкий, как расплавленный металл, он льется с выступающих из стен камней и капает на земляной пол, обжигает ступни, и я неловко переступаю с ноги на ногу, когда Панси — одна из них — дотрагивается до меня.
Потолок медленно надвигается на нас, вот-вот раздавит, сплющит и погребет под собой.

— Что с тобой? — вежливый вопрос, ответ на который ее не интересует.

— Здесь холодно. И красиво, — я несу чушь, лишь бы что-то сказать. — У вас таких подземелий нет.

— Ну и кого ты хотел удивить? — Панси обиженно надувает губы и — наверняка в отместку — снова касается моего паха. Живот скручивает судорогой, как будто между ног завелся червь и теперь точит мой член. Сжирает кожу и оставляет мне только боль, стыд и тошноту. — Мы же были здесь детьми, забыл, что ли? — голос далекий, как из глубокой ямы. — Я уже видела эти ваши подземелья.

Панси улыбается уголком рта, показывает мелкие зубы и гладит меня по затылку. Вдалеке орет кошка, как будто ей оторвали хвост, а может, мне просто чудится. Если оторвать Панси руку, она тоже будет орать, но зато перестанет…

— Слушай, а тебе точно пятнадцать? — с лживым сочувствием спрашивает она. — Мне кажется, с тобой что-то не так, — мерзкие пальцы, как пластилиновые ленты, облепляют мои бедра, пальцы везде, и их много, гораздо больше двадцати, языков тоже много, и они лижут мои ключицы.

Если мать дрянь, дочь вряд ли вырастет лучше и добрее.

— Ты какой-то неправильный, и подземелье у тебя неправильное.

«А какое должно быть?» — вопрос вертится на языке, но спотыкается и не решается соскользнуть с него.

— Дрянь, — на одном выдохе слово падает к моим ногам и с трудом, пошатываясь на тонких ходулях, бредет в угол. Слово садится там и вынимает спицы. Возможно оно свяжет нам всем удавки, и мы наконец-то сдохнем.

— Ты считаешь, что это неправильно, да, Теодор? — шепчет Панси, быстро двигая рукой. — Что мы сейчас должны переодеться обратно в мантии и усесться в гостиной, чтобы слушать невыносимую болтовню наших матерей, да? Ой, прости, я забыла, что у тебя нет матери. А ведь это тоже неправильно, потому что у каждого должна быть мать. А у кого нет — тот не такой как все, понимаешь? — ее бормотание вязью ложится на выщербленные стены.

— Ты сейчас… неправа…

— Да ну тебя. Помни про бумажки, Теодор, — Панси мило улыбается и смотрит мне прямо в глаза.

— Про какие? — воздух вокруг как желе, и стены трясутся.

Вспоминается домовик за стеклом и длинные свитки, которые указывают мне, что делать. Я не знаю, чем буду заниматься завтра, потому что бумажки явно кто-то подменил. С каждым днем указания становились все более странными, порой нелепыми, но постепенно я привык, что к ужину нужно спускаться в пижаме.

— Про те самые бумажки, — Панси словно лекцию читает. Не хватает профессорской мантии и указки. — Если прилепить на тебя бумажку с надписью «Гойл», спустя пару недель все поверят, что ты Грегори. И каждый будет смотреть на тебя, говорить: «Привет, Гойл, а ты Нотта не видел?»

Так не бывает. Вот же я стою, и плевал я на этикетки. Какой Гойл? Нет-нет, так не бывает, Панси лжет.
На лбу выступает испарина, ноги ватные, как будто по коленям с размаху дали палкой, а в штанах мокро. Как тогда, в детстве, когда я лежал на полу в родительской спальне. И сейчас снова придет отец и скажет подтереть за мной — теперь уже Панси, а не маме. Панси смеется точно так же, как миссис Паркинсон. Смех грохочет в моей голове, скачет от уха до уха, показывает язык удивленным мокрицам. Слез нет, потому что они копятся где-то у переносицы, глаза жжет, в горле застрял клубок из волос — волосы Панси лезут в рот и остаются там. Она целует мои губы, а в вырезе ее рубашки мелькает грудь, и Панси тихо продолжает:

— Главное убедить окружающих, что ты прав, соображаешь? А остальное они сами додумают. Если ты закроешь глаза и сотню раз скажешь себе, что меня здесь нет… Хм, быть может, я тогда исчезну? — Панси касается моего лица кончиками пальцев, но я почти не чувствую тепла. Она становится все прозрачнее, как в тех сказках Бидля про мантии-невидимки.

Насрать. По стенам бежит рябь, я шмыгаю носом часто-часто, колени трясутся, и все тело липкое, сопливое, вязкое, как загустевшая слизь и слюна. Панси хохочет и легко отстраняется, запахивает рубашку, идет к выходу, оборачивается и показывает язык. Длинный язык, похожий на веревку. Конец веревки заворачивается и скручивается в петлю. Намекает, что ли?

«Дрянь», — здесь жутко холодно, словно я без одежды. А Панси изучает меня, как будто я заспиртованный экспонат в кабинете Снейпа. Наверное, когда-нибудь я тоже захлебнусь мутноватой жидкостью, а первокурсники будут тыкать в меня пальцами и ржать.

Я закрываю глаза и слышу, что вдали часы начинают бить. «Панси здесь нет, я один». Часы в гостиной, а я в подземелье, почему же так слышно? Они прилежно отсчитывают удары, а я повторяю эти слова как вызубренное заклинание или давно забытый стишок про Грога Грозного. «Я здесь один, и Панси не опускала меня сейчас». Будь удары шариками, они по одному вкатывались бы в подземелье и постепенно заполнили его доверху. Быть похороненным под кучей разноцветных шаров — это, скорее всего, интересно. Часы не успокаиваются и бьют-бьют-бьют, как будто хотят вколотить меня под землю. Понимание, что ударов не может быть больше двенадцати, приходит постепенно, крадется по земляному полу, вертится около ног, цепляется за штанины и медленно карабкается к голове. Лениво хватает меня за воротник и орет в ухо: «Тебя где-то обманули!»
Глаза режет даже тусклый свет, я щурюсь и пытаюсь разглядеть, где же Панси. Шорох позади похож на звук осторожных шагов. Грязная, поросшая мхом, опутанная паутиной кукла сидит в углу и оправляет замызганное платье. Вместо носа у нее дыра, зато на голове — серовато-зеленый пышный бант. Кукла моргает единственным глазом и с грустью смотрит на меня.

— А Панси где? — знаю, что не дождусь ответа, но попытаться стоило.

— Я за нее, — отвечает кукла. — Видишь? — и спиной поворачивается. А на спине написано кривыми буквами: «Панси Паркинсон».

Осталось повторить это про себя десятки раз, и тогда все поверят.
Панси в подземелье нет, а кукла аккуратно рвет бант на тонкие полоски.



***
Библиотека тускло освещена и полна ненужных людей. Однокурсники корпят над книгами и готовятся к СОВ, а я не собираюсь плясать перед дряхлыми стариками, возомнившими себя самыми умными. Драко чертит на пергаменте виселицу и рисует человечка в петле. Интересно, если написать на человечке «Поттер», есть хоть малюсенький шанс, что завтра утром мы обнаружим Поттера в петле? Или через месяц. Пожалуйста.

— Наших отцов назвали Пожирателями, — восторженно шепчет Драко. — Здорово, правда?

Я почти не удивлен. Люди вокруг вообще творят непонятные вещи. Поттер и вовсе кричит на каждом углу о каком-то секретном обществе «Орден Феникса». Вчера схватил меня за мантию и давай рассказывать, как они будут ловить наших отцов, планами размахивал. Я успел увидеть, что Снейп тоже в составе Ордена. Надо же, и он свихнулся.
А может, наоборот — я.

— И погода сегодня на улице замечательная, — с широкой улыбкой вставляет Миллисент.

Я поднимаю взгляд и вижу потолок, затянутый серыми тучами. За окном хлещет дождь, потоки воды обрушиваются на землю, собираются ручьями и убегают в канавы. Чудесная погода, и не поспоришь. Не могу понять, который час: огромные часы в Большом зале перевернуты, и секундная стрелка бежит в обратную сторону. Мне кажется, что это неправильно, хотя так было всегда.

— Ваша задача получить как можно больше оценок «отвратительно», — настойчивое тиканье звучит в ушах, отбивая такт. — Увижу хоть одну «превосходно», — Снейп обводит класс взглядом, — пеняйте на себя, — и запахивает белую мантию на груди.

Наверное, белые мантии выдаются в Ордене Феникса в качестве форменной одежды.
Вчера мне снилось, что все мы носим длинные черные одежды, изучаем те предметы, какие захотим, и называем вещи своими именами. Кажется, такой сон я постоянно видел в детстве, а потом он куда-то исчез, как будто тряпкой со стекла смыли.

— Мистер Нотт, не забывайте, что вовремя сдавать домашнее задание не принято, — Снейп швыряет мне пергамент, а Панси хихикает и тычет меня в спину пером:

— Ну ты даешь, Нотт, раз двадцать повторили, что вовремя не надо, а ты…

— Отвали, — ее голос душит. Воздух пахнет долгой болезнью и, загустев, течет по спине и по ногам.

— Ну ты чего такой злой, а? — она обнимает меня за шею. От Панси прет конфетами, корицей и ванилью. — Ты обиделся? Почему?

— Что, уже забыла? В подземелье, у нас в замке? — ее рука как холодная лягушка, только не квакает.

Сейчас Панси обнажит мелкие зубы и захихикает, но она удивленно таращится на меня и закатывает глаза.

— Ты свихнулся, точно тебе говорю.

— Ты только заметила? — вставляет неуместный Драко.

— Я никогда не была у вас в гостях, Теодор, — Панси отворачивается и смотрит на Снейпа, который щедрой рукой ставит всем «превосходно». Будь я был в своем сне, я бы порадовался за однокурсников.

Вместо звонка звучит дребезжание, и Снейп первым выскакивает из кабинета. Как обычно, словно боится, что не успеет на завтрак. Утренний ужин он всегда пропускает, а вот на вечерний завтрак является одним из первых — разве что Макгонагалл может его опередить.
За окном уже темно, за столами тишина, и только ложки стучат. Я смотрю на кашу, она же вот была кашей. А теперь совсем не каша, теперь на тарелке конфеты лежат. Я видел Панси у нас в замке, мы были вдвоем в подземелье, она же там еще куклу забыла! А Панси говорит, что я все выдумал. Ну и кто из нас врет?

— Панси, — я догоняю ее в коридоре, а она шагает вперед, увлеченно читая учебник по трансфигурации. Панси всегда ненавидела трансфигурацию. — Послушай…

— О, — даже ее рот похож на букву «о». — Привет, Грегори, а ты Нотта не видел? — Панси открыто улыбается, и стены, превратившись в кисель, стекают вниз, оставляя на месте лишь обгоревшие двери. Как будто на замок плеснули с неба гноем бубонтюбера — собрали у Спраут все запасы и вылили. — Гойл, ты оглох, что ли? Нотт где? Мне срочно нужно списать маггловедение.

— Но мы не изучаем маггловедение, — язык еле ворочается во рту, как будто обратился ленивым слизнем.

— Все изучают маггловедение, Гойл, ты последние мозги в спальне забыл? Мы все должны знать, насколько магглы ушли вперед. Чтобы стремиться к совершенству.

Небо капает с потолка липкими каплями, и теперь потолок — просто коричневая деревяшка, без облаков и солнца. Унылое и бесцветное полотно.

— Прекрати, слышишь? — я хватаю Панси за плечи и встряхиваю. Пускай она прекратит нести чушь, пускай зашьет себе рот белыми нитками. — Мы не изучаем маггловедение, и я не Гойл, я Теодор, понятно?

Панси меня не узнает, пытается дотронуться до лица, но тает вместе со стенами, покачивая головой, я срываюсь с места и несусь по коридорам, сползающим к моим ногам. Стены плавятся, оставляя после себя почерневшие камни, пол расходится по швам, как ветхая ткань, и вокруг — только снег и бесконечный Запретный лес. Я гляжу на него с высоты и замечаю, что башни вдалеке оседают, как будто они из мягкого шоколада.
Гобелен с изображением Варнавы Вздрюченного тлеет, нити превращаются в черные ошметки, а сам Варнава подобрал мантию и карабкается на шкаф, но тролль скидывает его и заставляет продолжить урок балета. А на двери напротив гобелена огромными буквами написано: «Комната На Все Времена». Я дергаю ручку, но замок крепкий, и ручка отрывается, оставляя дыру в двери. Мое собственное дыхание огромным пузырем заполняет коридор, все щели, ниши и лазейки, оно давит со всех сторон, и в отчаянии я наклоняюсь к дыре, чтобы хоть одним глазком взглянуть. За дверью светит солнце и зеленая, почти сверкающая, трава. Кажется, за дверью тоже есть замок — вон он, вдалеке — и двор, и студенты. Все они одеты в одинаковые черные мантии, сидят на лавках и смеются. Я давно не слышал такого смеха — все больше хихиканье Панси. Я колочу по створке кулаками, пинаю ее, кричу «Коллопортус!» и заглядываю в дыру, но никто не открывает. А позади стены лежат неаккуратной массой, оставляя ощущение, что с меня снимают одежду.
Ладони содраны, исцарапаны, и на двери остаются мазки крови. Просунуть бы руку в эту дыру, может, удастся сломать замок с той стороны?

— Ты чего стучишь? — Дверь, словно испугавшись таких мыслей, бесшумно отворяется сама, и на пороге появляется Панси. — Тебе сюда не нужно.

— Дрянь! — я хватаю ее за плечи и вталкиваю обратно, захлопнув за собой дверь. Здесь очень жарко, как на сковородке. — Что ты здесь делаешь? Почему здесь все так, как мне хочется, но мне сюда нельзя?!

— В этом мире нельзя творить такие вещи, — как ни в чем не бывало заявляет Панси, потирая щеку, покрасневшую от удара. — Теодор, ты слышишь? Здесь каждый день солнце на небе, как гигантский галлеон на блюдце, и добрые люди, готовые помочь, и замок новый, и трава… трава зеленая, знаешь, Теодор, а иногда до боли в глотке хочется, чтобы пошел снег.

— У нас снег, — в горле комок. — Пошли к нам, у нас снег, — я тяну ее за руку. — Почему ты мне лжешь, Панси? Ведь ты была у меня в замке, ты была, разве не помнишь? Этим летом.

— Я не помню, — грустно и равнодушно произносит она, останавливаясь и ковыряя носком ботинка траву. — А почему ты не в мантии? Здесь все ходят в мантиях, ты разве не видишь?

В этом мире можно все, главное, убедить остальных, что действуешь правильно.

— Но ведь они ненастоящие! Всё ненастоящее! — я почти выкрикиваю эти слова и разворачиваю Панси лицом к фальшивому замку. Указываю на слишком новые башенки и бойницы, закрываю ладонью глаза от солнца и вытираю пот со лба.

— Зато они добрые, — Панси кивает на проходящих мимо младшекурсников. — Даже не знаю, что лучше. И я не дрянь, Теодор, — она мягко высвобождает свою руку из моей и бредет обратно, идет, идет долго, но почему-то не приближается к замку, словно на месте стоит.

Спустя пару минут Панси произносит:

— Кстати… — и оборачивается. — Я ведь забыла в вашем подземелье куклу.

Безумная улыбка расцветает на ее губах, как чернильное пятно.

— Но ведь ты секунду назад утверждала, что…

— Ты так часто говорил мне, что я была там… Мне пришлось поверить.

Мне чудится, будто я стою посреди класса, стены его увешаны досками. По углам притаились преподаватели с палочками и поминутно взмахивают ими. Буквы на доске мечутся, разбегаются, меняются местами, и то, что всего полсекунды назад было реальным, стирается, превращаясь в иллюзию. Осталось только разобрать, где иллюзия, а где реальность.

— А теперь ты будешь садовым гномом, Теодор! Догоняй!

Мы выбегаем на улицу, небо действительно хмурое, облака рваные, а деревья скрюченные. Это правда, представляете, я точно знаю. И это гораздо лучше ненастоящего солнца и лживо-приветливых людей.
Замка вокруг нет, наверное, стены растаяли полностью, и даже обгоревших камней не осталось. Тропинка уводит от темной дыры у подножья замка, и серая пустота смыкается позади нас. Панси я не вижу, только пышный бант маячит впереди.
Я прибегаю в спальню, захлопываю дверь и вынимаю палочку. Табуретка такая высокая, а пол ближе, чем обычно. Я с трудом взбираюсь на стул, зеркало летит на пол, разбивается, и часы, охнув, забывают идти. Домовик, прикрываясь длинным пергаментом, верещит и угрожает закричать, но я хватаю его за худые ноги и выбрасываю в окно. Надеюсь, он сломает себе шею. А листки с указаниями я сожгу, ведь в мире нет неправильного, а все законы придумали люди.
Завтра я поеду в Хогвартс, и Снейп снова поставит мне «удовлетворительно». Единственная посредственная оценка среди всех «превосходно». Ее мне поставит любой Снейп — в белой или в черной мантии, неважно.

— Ты опять исписал всю комнату этими словами, — отец появляется на пороге и спокойно, почти обреченно указывает на многочисленные «она жива». — Думаешь, это вернет мать?

Конечно, вернет, ведь если сказать много раз, все поверят.
Не дождавшись ответа, отец разворачивается и, перед тем как хлопнуть дверью, выплевывает:

— Причешись и спускайся к ужину. Опять нажрался леденцов? Забыл, что покрываешься пятнами от сладкого? Мне снова писать целителю? — и уходит.

В углу спальни сидит кукла, которую Панси подарила мне в детстве, за окном бледное солнце как блик на сером небе, ветер качает деревья и швыряет последние листья в окна. Я беру палочку и стираю со стены бесполезные слова, пакетик «Берти-Боттс» пылится под кроватью, а снег на земле превращается в грязь.


fin
...на главную...


апрель 2019  
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930

март 2019  
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

...календарь 2004-2019...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2019.04.21 13:55:57
Рау [3] (Оригинальные произведения)


2019.04.21 11:36:49
Ноль Овна. Астрологический роман [6] (Оригинальные произведения)


2019.04.20 20:08:01
Несовместимые [5] (Гарри Поттер)


2019.04.20 15:11:33
Тедди Люпин в поместье Малфоев [2] (Гарри Поттер)


2019.04.20 13:04:19
Слизеринские истории [143] (Гарри Поттер)


2019.04.18 11:48:10
Драбблы (Динокас и не только) [1] (Сверхъестественное)


2019.04.13 19:14:43
Глюки. Возвращение [237] (Оригинальные произведения)


2019.04.11 14:48:42
Фейри [4] (Шерлок Холмс)


2019.04.11 12:26:04
Часть 1. Триумф и вознесение [0] (Оригинальные произведения)


2019.04.10 19:19:12
Мои арты к канону и фикам по вселенной ГП [15] (Гарри Поттер)


2019.04.10 00:29:47
Vale et me ama! [0] (Оригинальные произведения)


2019.04.06 17:23:49
У семи нянек, или Чем бы дитя ни тешилось! [1] ()


2019.04.06 09:39:26
Когда остаётся только тишина [6] (Гарри Поттер)


2019.04.02 08:54:27
Его последнее желание [3] (Гарри Поттер)


2019.04.02 06:48:40
Косая Фортуна [16] (Гарри Поттер)


2019.04.01 08:06:41
Чай с мелиссой и медом [1] (Эквилибриум)


2019.04.01 06:30:23
Список [8] ()


2019.03.30 22:51:55
В качестве подарка [67] (Гарри Поттер)


2019.03.27 17:49:30
The curse of Dracula-2: the incident in London... [21] (Ван Хельсинг)


2019.03.19 12:12:13
Просто быть рядом [42] (Гарри Поттер)


2019.03.18 11:59:54
Однажды в галактике Пегас..... [1] (Звездные Врата: SG-1, Звездные врата: Атлантида)


2019.03.15 11:31:13
Сыграй Цисси для меня [0] ()


2019.03.13 20:23:20
Своя цена [18] (Гарри Поттер)


2019.03.11 13:27:22
С самого начала [17] (Гарри Поттер)


2019.03.06 08:34:25
Пробуждения [0] (Гарри Поттер)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2019, by KAGERO ©.