Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Маленький Гарри по стройке гулял,
В бочку с бензином случайно упал.
Только мальчишка высунул нос -
Добрый Северус спичку поднес...

Список фандомов

Гарри Поттер[18494]
Оригинальные произведения[1241]
Шерлок Холмс[715]
Сверхъестественное[459]
Блич[260]
Звездный Путь[254]
Мерлин[226]
Доктор Кто?[219]
Робин Гуд[218]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![183]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[177]
Белый крест[177]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[140]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Темный дворецкий[110]
Произведения А. и Б. Стругацких[107]



Список вызовов и конкурсов

Фандомная Битва - 2019[0]
Фандомная Битва - 2018[4]
Британский флаг - 11[1]
Десять лет волшебства[0]
Winter Temporary Fandom Combat 2019[4]
Winter Temporary Fandom Combat 2018[0]
Фандомная Битва - 2017[8]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[27]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[45]
Фандомный Гамак - 2015[4]



Немного статистики

На сайте:
- 12706 авторов
- 26966 фиков
- 8628 анекдотов
- 17688 перлов
- 678 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Trinity

Автор/-ы, переводчик/-и: TABUretka
Бета:Staisy_
Рейтинг:NC-17
Размер:мини
Пейринг:Бернадотте/Максвелл
Жанр:Drama, POV, PWP
Отказ:все права принадлежат Хирано
Вызов:Hellsing: Трое в лодке: Гет, Слэш, Джен
Цикл:Команда Слэш [0]
Фандом:Хеллсинг
Аннотация:сказка о неслучайных случайностях.
Комментарии:фик написан на командный конкурс по Хеллсингу "Трое в лодке 2011" для команды Слэш.

Иллюстрация: "Запутанная история"
Художник: Urusai-sama





Каталог:нет
Предупреждения:слэш, смерть персонажа, ненормативная лексика, OOC
Статус:Закончен
Выложен:2011.06.04 (последнее обновление: 2011.06.04 12:45:07)
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [1]
 фик был просмотрен 2379 раз(-a)



кликабельно



Oh, we couldn't bring the columns down
Yeah we couldn't destroy a single one
And history books forgot about us
And the bible didn't mention us,
not even once


Regina Specktor, “Samson”




Как же хорошо, когда вокруг нет песка. Ни одной долбанной песчинки на много километров окрест. Нельзя, нельзя недооценивать всю прелесть жизни в пустыне. Я вот, кажется, промахнулся тысяч на десять, а то и все пятнадцать, и, кроме того, привез пол-Сахары, застрявшей в волосах. В квартире сейчас тоже дюны. А, к черту.

Здесь все по-прежнему: старые камни, пропахший бензином воздух и никаких раскатистых «р-р-р». Трава мягкая, Сена мутная, город чокнутый.

Я дома, мать вашу! Выкусите, старые горгульи, поднебесные вы перечницы, я вернулся и буду мозолить ваши выпученные искрошившиеся глаза. Небось соскучились за полтора-то года… Стоп, это еще что такое?

Поднимаю веки и на секунду опрокидываюсь в безупречно чистое небо. Только весной и только тут можно найти такой оттенок, честное слово, я проверял. Поэтому, наверно, столько народу валяется на газоне аккуратными костюмированными бревнами — хотят утащить кусок лазури в свои душные офисы.

Не все, правда.

Вот, например, какой-то вредитель месяцев десяти от роду пытается перегрызть мою косу. И главное, подполз незаметно, талант налицо, хоть бери к себе в отряд. Некоторое время между нами идет молчаливая борьба, причем сперва лидирует мелкий грызун, запустивший в переплетенные пряди все три зуба и десять пальцев. Ослепительно улыбаюсь подбежавшей молодой мамаше.

Хороша, стерва: грудь, спасибо грызуну, в старую блузку явно не вмещается, бедра крутые, ноги длинные. Вместе освобождаем мои волосы, случайно соприкасаемся руками, все как полагается. Смотрит с любопытством, но больше насторожено, прижимает ребенка к себе. Ну, ясно, тут мне ничего сегодня не светит, а ждать дольше нет ни малейшего желания. Точнее, желание как раз есть, но совсем другого рода.

Вежливо прощаюсь с мамашей, любуюсь видом сзади, пока она возвращается на свой плед. Солнце, слава Богу, не обжигающее, просто яркое, светит в лицо, в голове лениво бродят мысли о приближающемся вечере. Время тратить деньги, детка. Сначала — обойти привычные места, потом засесть в «Пьяном зомби», спросить, работает ли еще Мисси.

Ах, Мисси и ее шаловливые… Да что опять за блядская чертовщина?!

Инстинкт, выработавшийся за годы работы, не дает окунуться в приятные мечты об ожидающих меня забавах. Кожа буквально зудит от постороннего взгляда. Достаю сигареты, выбиваю одну, чиркаю зажигалкой.

Главное в нашем деле — не терять голову. И не крутить ею во все стороны. Внимательно рассматриваю уголек. Впереди чисто. Выдыхаю дым в сторону. Есть, объект обнаружен, боковым зрением замечаю отблеск лучей на оправе очков.

Тут же отпускает, как будто в другого человека превращаюсь — обратно в себя. Докуриваю, размышляя, как поступить. Хорошо тут лежать, ничего не скажешь, вроде бы и небо, и трава, да. Но я, видать, отвык от людей — в смысле, от мирно настроенных. В итоге решаю, что паранойя может подождать, и уже в открытую поворачиваюсь к таинственному наблюдателю.

Ебать.

Нет, то есть, это серьезно первая и единственная реакция не только мозга, но вообще всего организма.

Метрах в десяти, прислонившись к дереву, сидит парень. Расставленные ноги согнуты в коленях, в руках какая-то книга, но он в нее не смотрит. А смотрит эта белобрысая дрянь на меня, исподлобья, да еще и таким взглядом, от которого начинает каменеть член.

Глазею в ответ, а что делать. Тряпки на нем, конечно же, совершенно лишние. Рубашка с закатанными рукавами уж точно ни к чему, и брюки эти, абсолютно пидорские. Тоже мне, студентик-ловелас.

Ладно, так даже интереснее на самом деле. Мисси никуда не денется, а упускать подобную возможность — верх сумасшествия. Поднимаюсь на ноги, эрекция, спасибо широким армейским штанам, пока еще не видна, но идти уже мешает.

Вблизи его бледность и общая хлипкость становятся заметнее: должно быть, парень целыми днями торчит в библиотеке, ну да я найду, чем заткнуть ему рот, если будет слишком много болтать. Серые глаза смотрят холодно и расчетливо. Как ни странно, это заводит больше всего — деловой подход мне близок. Иду, а сам думаю, кто кого в итоге снимает.

— Здорово, приятель, — говорю. Он поднимает голову — снизу вверх глядеть неудобно — прищуривается, снимает очки. А не поиграть ли нам в кошки-мышки, детка?

— Добрый день.

— Ты так во мне дырку просверлишь. Хотел чего?

Чуть дрожат уголки губ, на узком лице снисходительное выражение. Не терпится вцепиться в его крысиный хвостик и подтащить к ширинке. Вместо этого сам открываю рот, да так и давлюсь заготовленной фразой, когда он отвечает, не меняя тона:

— Прикидывал, какой длины у тебя член.

Стою, моргаю. Кажется, мне повезло наткнуться на редкий вид саблезубой мыши. По-хорошему, сейчас можно оскорбиться, набычиться, сделать вид, что собираюсь ударить. В общем, изображать оскорбленную мужественность на полную катушку — тем более что мальчонка видел, как я пялился на женский зад.

Но мне не до театральности, а мужской зад, как показывает практика, тоже очень неплохая штука.

— Как раз хватит, чтобы вытрахать чьи-то слишком большие мозги, — бурчу, перекидывая косу со спины вперед. Всегда, когда меня застают врасплох, так делаю. Не знаю, тяжесть на плече как-то сразу помогает вспомнить, кто я такой и во что могу превратить человека.

Скользит взглядом по волосам, не позволяя ни одной эмоции промелькнуть в удивленной складке на переносице или приподнятой брови. Словно покупает шарф в магазине.

— Будем надеяться, что все остальное тоже соответствует, — подводит он итог нашего странного диалога, легко вскакивает на ноги, подхватывая с травы френч. — Пойдем к тебе, Самсон, боюсь, уклад моего дома не позволяет принимать гостей.

Благословляю небо, что квартира в двух шагах отсюда, и без лишних слов тащу его через дорогу.

Самсон, надо же, думает небось, соригинальничал. За два с лишним десятка лет меня так только ленивый не называл. А уж сколько Далил вокруг бегало с ножницами — и не сосчитаешь.

Хотя самоуверенность — это хорошо, бревном, значит, лежать не будет. И кстати, еще же нет и трех, то есть вечером его можно будет спровадить, и здравствуй, «Пьяный зомби».

Тихо радуюсь тому, что пересилил лень и выполз сегодня прошвырнуться по городу. Париж — самый благодарный любовник: сделаешь пару комплиментов его небу, уделишь пару часов времени, и он доставит тебе любые удовольствия.

Краем глаза смотрю на это конкретное остроносое удовольствие, которое я собираюсь растягивать во всех смыслах, pardon-moi pour mon francais.

Тяжело, наверное, когда в общежитие не пускают посторонних, каждый вечер по водосточной трубе не вскарабкаешься. Станешь тут книжки любить. Вон даже на латыни.

— Хорошая вещь? — киваю на том под мышкой. Впереди маячит лестница к моей каморке.

— Скучная, — кривится он, взмахивая свободной рукой.

И культурная часть нашей беседы заканчивается одновременно с хлопком входной двери.

Скучная латинская дребедень падает в коридоре, там же чуть не падаем мы, споткнувшись о мои неразобранные рюкзаки.

— Не рви рубашку, животное, — шипит гад в ухо и тут же обхватывает губами мочку, посасывает ее.

Как тут вообще остаться на ногах? Рычу, путаюсь в его проклятых пуговицах, в отместку так швыряю на кровать, что у него дух перехватывает. Бесцветные волосы рассыпаются по простыне и сливаются с ней, кадык выпирает, когда он запрокидывает голову. Одной рукой вцепляюсь в пряди на макушке — не дернуться, не повернуться. Другой поглаживаю его возбужденный член через ткань брюк. Поглаживаю медленно, теперь-то уж куда торопиться, никуда не денется. С удовлетворением отмечаю, что хитрющие глаза блестят далеко не так холодно и цинично.

— Мы еще кого-то ждем? — выдавливает он, потом не выдерживает и стонет.

— Мы, мой хороший, ждем, пока ты начнешь меня просить трахнуть тебя любым имеющимся членом. А то я так понял, ты большой привереда.

— А что, тебе все-таки не повезло с размером? — он пробует язвить, но частое дыхание и срывающийся голос смазывают впечатление.

Я хмыкаю и молчу. Потом приподнимаюсь и коленом раздвигаю его бедра, чтобы просунуть всю ладонь между ног и легонько сжать. В этот раз стон гораздо громче.

— Ну-ну. Я еще пока ничего не делаю, — тоном стоматолога успокаиваю я, нависая сверху. Красивое, черт его дери, у парня лицо с такого ракурса, как будто поровну смешали хищность и аскезу. Конечно, эстет из меня тот еще, но красивые цацки иногда завораживают. Решаю, что у такого лица должно быть имя. — Зовут-то как?

— Энрико, — шепчет он, выгибаясь мне навстречу, когда я наклоняюсь к его губам. Но не судьба.

Отпускаю волосы, мошонку, все отпускаю, отсаживаюсь на край кровати, вздрагивая от прикосновения ткани к собственному ноющему члену.

— Давай-ка, Рикки, раздевайся сам.

Он недоуменно моргает, потом кривовато улыбается и соскальзывает на пол.

— Месье хочет зрелищ? Месье думает, что подснял дешевую проститутку? — хрипло спрашивает Энрико, обходя постель и становясь напротив окна. — Или месье считает себя настолько остроумным и опытным, что способен проучить несмышленого любовника?

Говоря все это, он позволяет уже расстегнутой рубашке упасть с плеч. Она чуть задерживается на запястьях и падает ему под ноги. Свет тоже падает, стекает на его сливочную кожу, гладкую и тонкую, обрисовывает стройную гибкую талию. Свет медлит, уступая место теням под ключицами. Люблю таких, вернее, особенно ценю, когда юношеская хрупкость почти покидает тело, но в какой-то момент задумчиво останавливается, оставляя печать мальчишеской легкости в мужских чертах.

Обычно я не позволяю сентиментальной чепухе надолго оседать в голове, но, так или иначе, иногда она туда пробирается — вот как теперь, благодаря блядскому свету и не менее блядскому студентику. Он стоит, чуть ли не сияя в оконном проеме моей убогой квартирки, и кажется, что я собираюсь выебать не кого-нибудь, а святого, или, прости, Господи, ангела.

— Брюки давай, — нарочито грубо кидаю я, а он знай себе улыбается.

Расстегивает молнию, развратно поводит бедрами, и падают брюки. Хм, белесый он, оказывается, везде без исключений. Впрочем, было бы у него там даже радужное семицветье и вытатуированный попугай, я бы не обратил внимания.

Агрегат у него, хочу заметить, что надо. Не слишком длинный, из тех, что идеально ложатся в ладонь, да и задыхаться не придется, пытаясь заглотить целиком. На фоне бледной кожи красным восклицательным знаком торчит, красавец. Чувствую, как во рту скапливается слюна.

Нет, рано.

— Ложись на кровать, — говорю командным тоном, выпутываясь наконец из собственных штанов. Энрико одобрительно хмыкает, глянув на мой стояк.

— Военный, что ли? Кончаешь от исполнения приказов? — почти смеется, вытягиваясь на боку, подпирая рукой голову.

— А если бы и так, — толкаю его в плечо, заставляя упасть на спину. — Давай договоримся. Если ты сейчас исполнишь приказ, сам кончишь так, как никогда раньше.

— Самонадеянно, — хватает меня за косу, притягивает ближе. – Почему думаешь, что буду подчиняться незнакомцу?

— Пип Бернадотте, — выдыхаю ему в шею. — Теперь знакомы.

Его хихиканье превращается в тихий возглас, когда я прикусываю нежную кожу у него под подбородком. Беру его за руки, завожу выше, выше, пока его пальцы не нащупывают решетчатую спинку кровати. Наши члены зажаты между животами, и требуется вся сила воли, чтобы не начать двигать бедрами. Отрывисто объясняю:

— Держись за прутья. Держись и не отпускай, как будто я тебя привязал.

— Так привяжи меня, – сердце у него колотится, даже в моей грудной клетке отдается. Не могу понять, то ли он наивный такой, что любому маньяку с улицы предлагает прикрутить себя к кровати, то ли совсем без тормозов.

— Нет, — отвечаю. — Так не интересно. У нас же что главное? Свобода воли. — На краю сознания мелькает мысль, в скольких странах я эту свободу воли прививал старым добрым ак-47 за умеренную плату. — Вот и посмотрим, насколько тебя хватит. А то я, приятель, уж и забыл со своей работой, когда под собой живого человека последний раз видел. Хочу восстановить в памяти картину.

Жду, что сейчас спросит про работу. Нет, молчит, умник, вцепился в железную спинку, губу прикусывает, а все потому, что оба мы неосознанно тремся друг о друга, чуть-чуть совсем, но остановиться почти невозможно.

Беру себя в руки, повторяю, что я — хозяин положения. Положение, кажется, думает иначе, член мой — тоже. Начинаю злиться: еще пару движений — и все закончится, а это в мои планы никак не входит.

Рывком отрываюсь от горячего тела, замечая, как Энрико несколько мгновений тянется следом вопреки всем законам земного тяготения, но решетку не отпускает. Ложусь сбоку от него, провожу кончиками пальцев от впадинки между ключицами до невидимой, только на ощупь заметной чертовой дорожки. Кладу ладонь на живот под пупком и наклоняюсь к бледно-розовому ореолу соска. Не касаясь самой набухшей горошины, позволяю горячему дыханию обжигать чувствительную кожу. Рикки содрогается всем телом, слышно, как скрипит под хваткой изголовье кровати.

— Шшш, — шепчу я соску, не поднимая головы. И тут же обхватываю его губами, начинаю ласкать языком, и рука моя поднимается от живота ко второму соску, легонько сжимает между большим и указательным пальцем. Стараюсь игнорировать свои ощущения ниже пояса, опасаясь, что от безысходности трахну матрас. Или у меня взорвется член. Ну не люблю я, когда пару раз присунул и отвалился к стенке, физическое удовлетворение полное, морального — никакого. Все равно что вместо обеда в ресторане сожрать кучу таблеток — заменителей еды.
А вот так — так хорошо. Смотреть, как он (или она, никогда не видел принципиальной разницы) извивается от самых легких касаний, слушать, как стонет и просит о большем.

Спускаюсь ниже, прижимаюсь губами к ребрам, пересчитываю языком межреберья. Кожа солоноватая, и если не вдаваться в нюансы, это, наверное, самый естественный вкус, который только знаком человеку от первых дней жизни и до самого конца. Кожа Энрико пахнет солнцем, потом, смешанным с почти выветрившимся ароматом туалетной воды. Мне представляется, что я чувствую запах пыльных страниц, травы, на которой он сидел в парке, чужих рук, когда-то ласкавших его. Глажу напоследок выпирающие тазовые косточки и спускаюсь ниже, вырвав из его горла разочарованный стон.

Волоски на его ногах еще светлее, чем в паху. Берусь за тонкие щиколотки, развожу эти почти девичьи ноги и устраиваюсь между ними. Сам я, заросший какой-то ржавой проволокой, выгляжу обезьяной на таком фоне. Да и вообще, вдвоем мы смотримся как иллюстрация «теория эволюции против Библии».

Пальцы на его ступнях сжимаются, когда я царапаю зубами внутреннюю поверхность бедра, а член совсем уж багровеет, прижимаясь к животу. Но руки умник не отпускает, что вызывает во мне смутное уважение.

— Ноги шире, — коротко рублю я, не способный на более длинные предложения. Он, не споря, открывает полный доступ.

Первым делом крепко обхватываю его у самого основания — кончать ему никто не разрешал, да и я обещал неземной оргазм, до которого еще далеко.

— О, Господи. Господи-святый-боже-о-о… — белобрысая макушка мечется по подушке, по шее стекают капельки пота.

Я тем временем кружу кончиком пальца по кольцу мышц входа. Мысль о том, что придется встать и пойти за смазкой, вызывает у меня какой-то хтонический ужас. Где лежит нормальный любрикант, я абсолютно не помню, а содержимое немногочисленных тюбиков в ванной наверняка засохло за время моего отсутствия. В итоге решаю поступить проще.

Продолжая сжимать основание, беру в рот головку, истекающую природной смазкой — на безрыбье, как говорится… Еле успеваю прижать к кровати бедра Энрико, пока тот не загнал весь член мне за гланды. Несколько раз провожу по горячей плоти языком, потом отстраняюсь и сплевываю на пальцы. Так-то лучше.

Не касаясь больше члена, готовлю его, стараясь двигаться медленно и понимая, что надолго меня не хватит. С одной стороны, хочется нащупать простату, чтобы доказать себе, что еще помню как это делать, с другой — здравый смысл подсказывает, что от первого же нажатия парень выйдет из игры.

И тут меня прошибает. Ну вот же мудак-склеротик!

— Резинка. Есть?

Сначала он даже не осознает, что я к нему обращаюсь. Потом хмурится, пытаясь сообразить, о чем я спрашиваю.
— Ты больной? — он произносит это так, что можно принять и за ехидное замечание, и за настоящий вопрос.

На всякий случай отвечаю:

— Нет.

— Какая тогда, к дьяволу, резинка?!

В глазах у него плескается расплавленное серебро, и бесконечную секунду я не могу пошевелиться, сдвинуться с места не могу, завороженный его безумным взглядом. В детстве, еще до того, как я узнал, что многие поколения моей семьи были наемниками, мне нравилось читать о великих полководцах древности. О тех, кто мог вести за собой миллионы воинов, повинующихся одному лишь взмаху руки. Не знаю, что такая сила забыла в душе у вертлявого студентика, но именно она обволакивает меня и подчиняет, заставляя тонуть в сером сиянии.

Словно в полусне наблюдаю, как Энрико закидывает ноги мне на плечи, и я подтягиваюсь ближе к нему, совсем близко, и вот я уже внутри, в раскаленном мареве, мысленно и физически он сжимает меня, обхватывает руками, и мне уже плевать, что он ослушался приказа и отпустил решетку. Я пытаюсь просунуть ладонь между нашими телами, но он перехватывает ее, исступленно мотая головой. Губы у него искусаны, на острых скулах горит румянец. Я с неожиданной нежностью прижимаюсь щекой к его тонким прядям, он, наоборот, грубо впивается пальцами в мои спутанные космы. Оба хрипло дышим под влажные звуки, цепляясь друг за друга все яростнее. В какой-то момент он замирает, и я чувствую, как он, задрожав, выплескивается. Становится липко, душно, туго, невозможно. Ловлю его срывающийся всхлип, прижимаясь к приоткрытому горячему рту, и сам кончаю так, что под веками вспыхивают ослепительные молнии.

Обрушиваюсь на него сверху, руки и ноги не желают слушаться, сил не остается ни на что. Не думаю, что проваливаюсь в сон, скорее впадаю в какое-то незыблемое небытие, мягкое и спокойное.

***

Открываю глаза, щурясь от резкого света. Оказывается, я успел отвыкнуть от равнодушного свечения голой лампы под потолком. Когда-то давно там висел и абажур, но к тому времени, как я въехал сюда, он истлел, и раскаленная пружина сияла сквозь ребра его каркаса.

Я успел отвыкнуть и от того, каково это — просыпаться не в одиночестве. В первое мгновенье очень хочется схватиться за оружие. Рука непроизвольно тянется к кобуре и натыкается на обнаженную кожу. Паники нет, адреналиновые выбросы пусть радуют энтузиастов-любителей. В памяти постепенно всплывают события предыдущих нескольких часов.

Привыкнув к освещению, поворачиваюсь к лежащему рядом Энрико. Тот даже не думает прерывать своего занятия: пока я спал, он расплел косу, и теперь размеренными движениями распутывает эту свалявшуюся гриву.
Наблюдаю за ним. Тело, готовое к рывку, к нападению и защите, медленно расслабляется.

«Опасности нет», — говорят инстинкты.

Разглядываю сосредоточенное лицо. С таким выражением люди что-нибудь очень важное делают, подписывают многомиллионные контракты, например. Характерно сморщен длинный нос, словно старается учуять запах денег, а в нашем случае — меди, быть может. Высокий лоб чист и безмятежен, только глаза суживаются, да уголки губ кривятся, когда пальцы натыкаются на особо запутанный колтун.

Сейчас Энрико похож уже не на ангела, скорее, на… Сказал бы, что на волка — из-за взгляда, да больно мелок и пронырлив, юрок слишком.
На белого лиса, думаю и понимаю, что прав. Лисицы ведь — те же псы, только с кошачьим характером.

— Не надоело еще? — спрашиваю после того, как он в очередной раз весьма чувствительно дергает завязавшуюся узлом прядь. Голос у меня хриплый, и хочется вообразить, что после сна, а не потому, что я его сорвал.

— Нет, — кратко отвечает Рикки. — Если бы надоело, я бы давно их отрезал. Ты очень крепко спишь.

И опять я не знаю, что сказать. Умник в моей постели, резкий, как свет над головой, не перестает ставить меня в тупик. Рядом с ним я гость в собственном доме, не помню уже, что на часах почти полночь, а в планах было выставить наглеца за дверь сразу после перепиха.
Опоил он меня, что ли? Но мы и выпить-то не успели. К тому же он прав: я сам хорош, отрубился рядом с незнакомцем, хочешь яд в ухо залей, коли конкуренты заплатили, хочешь — достань из рюкзака наваху, беспорядка, конечно, больше, зато наверняка.

«Опасности нет» — повторяют инстинкты.

«Беги отсюда скорее!» — кричит отчего-то голос здравого смысла, тот самый, что обычно мысленно пересчитывает банкноты и планирует новые операции. Он звучит совсем как дедово ворчание.

Обычно эти внутренние ребята всегда солидарны друг с другом. Теперь же мне ошалело приходится поворачиваться то на один выкрик, то на другой, сполна оценив неудобства раздвоения личности.

В конце концов я еще раз окидываю взглядом алеющие пятна засосов на бледной шее и груди Энрико и тяну его на себя, рассудив, что инстинкты меня еще никогда не подводили.

Думаю, если подсчитать число мужиков, которых сгубила та же мысль, выйдет вполне себе кругленькая цифра.

Тому, что происходит в следующие три дня, нельзя найти никаких объяснений. Студентик и не думает уходить, я и не думаю его выгонять. Как будто стены вокруг нас на полном ходу встряли в кристальную лазурь, виднеющуюся из окна. Дверь клинит от этой безмятежной субстанции, все входы и выходы замурованы. Мозги от удара о небо перестают соображать у обоих. Мы живем в постели под бормотание плохо настроенного телевизора, то и дело срывающегося на помехи. Иногда кто-то исчезает из комнаты, возвращаясь с доставленной пиццей. Вещи все еще не разобраны, зато я до мельчайших подробностей разобрал все линии на мягкой узкой ладони.

— Ты бы еще перчатки носил, — говорю и обидно смеюсь над этим неженкой. Затыкаюсь, когда он серьезно кивает.

У него шрам в виде креста на левом предплечье. Видно, что резали глубоко, чуть ли не до кости. Не спрашиваю ничего, просто дотрагиваюсь иногда молча, так же как он молча обводит контуры моих татуировок, не интересуясь историей или значением.

Да и нет его. «Не имеет значения» — написано тенью от абажура на облупившейся стене. «Какая разница, что будет дальше» — выведено складками на мятых простынях.

Энрико потрясающе делает минет. Мисси до него как до луны пешком, конечно, несмотря на весь ее опыт и стаж. Не хочу представлять, откуда такие умения у парня, который на вторую ночь спросонья чуть не снес мне голову бутылкой, когда я потянулся к его члену. Многим вещам лучше быть похороненными, ни к чему откапывать старые воспоминания.

По телевизору рассказывают про Сербию, и я мечтаю выкинуть идиотский ящик с крыши. Энрико переключает программу, даже не повернувшись в мою сторону. Мы не говорим о политике и войнах. О религиях и финансах. О будущем и о прошлом.

Мы обсуждаем новый зеркальный небоскреб, уродующий центр города. Булочную на углу бульвара Орнано и Шапель, где эклеры стоят совсем дешево, а на вкус как сладкий воздух. Оказывается, мы оба знаем Саула, печального араба, держащего ресторанчик в самом сердце Парижа. У него почти не бывает клиентов, потому что хоть под боком у заведения и раскинулся Лувр, вход в единственный полутемный зал находится в таких подворотнях, что без проводника не доберешься.

Я чутьем понимаю, что Энрико не местный. Его французский идеален, внешне ничто не выдает в нем иностранца, и все же я знаю, что он родился и вырос не здесь. Город для него — глоток свободы, но не в том смысле, в каком для клерка глотком свободы становится заграничный курорт, на который он копил весь год. Нет, в этом парне иногда проскальзывают иные привычки, вроде прожигающего взгляда или вкрадчивости, изредка мелькающей в его словах, словно он забывается, включая прежний механизм общения.

Три дня. Чуть меньше. Три полных ночи. Без вопросов, без одежды. Иногда мне кажется, что шестьдесят семь часов по продолжительности близки к вечности.

Никакого ощущения обреченности не возникает. Ничего нет, и сожалеть не о чем. Прописные истины не требуют дополнительных объяснений, паранормальные явления таковых не могут иметь, иначе не стали бы так называться.

На третий день я просыпаюсь около десяти. Я уже знаю, что в квартире пусто — чужое присутствие всегда воспринимается по-другому. Вокруг меня раздается назойливое шипение ненавистного песка, словно одновременно перевернули миллионы песочных часов, снова запуская время. Только спустя несколько минут понимаю, что это трещит серая рябь на телевизионном экране.

Голова пустая, даже неясно, откуда такая тяжесть — свинцовая, не позволяющая подняться с кровати.

«Не имеет значения», — нашептывают помехи. Мне остается только согласиться. Весь оставшийся день я разбираю наконец вещи. Первым делом заплетаю волосы обратно, чтобы не мешались, натягиваю разношенные джинсы. Подумав, срываю с лампы костлявый абажур, бросаю в кучу с постельным бельем. Вечером выкину узел к чертовой матери, нечего тут.

Иду в коридор, без энтузиазма хватаюсь за первую сумку, да так и замираю на месте с открытым ртом. На полу валяется та самая латинская книжка, треснувшие очки и тонкая белая полоска, похожая на ошейник. Колоратка — всплывает в памяти название.

Верно говорят, что очевидное разглядеть труднее всего. Студент во френче, читающий трактат на языке церкви, крестообразный шрам, распятие на цепочке, которую мы порвали почти мгновенно.

Жутко хочется курить, а сигарет как назло нет. Все кончилось и они тоже. Лишь где-то в глубине души продолжает гадко хихикать голос здравого смысла.

***

Вообще-то, я не очень секу в математике, ни к чему мне это: чтобы понять, куда снаряд упадет или как снайпера посадить, интегралы не нужны, главное — интуиция. Но в глубине души с самого детства верю, что простые числа — они магические. Особенно тройка. В караул всегда троих ставят, желаний обычно столько бывает, пожалуй, за час не перечислишь всего, что с этой цифрой связано. Вот и прежде чем Энрико возвращается в мою жизнь, приходится произвести несколько неприятных расчетов с судьбой и Святой Троицей.

Плюс три года. Не могу сказать, что они были простыми. Или что я был аккуратен и предусмотрителен.

Минус один глаз. Вытекает из предыдущего пункта.

Помножить на репутацию опытных и бесшабашных наемников, которые готовы взяться за любую работу.

В результате я сижу, устроив пыльные сапоги на дорогущем ковре в очень викторианском, очень английском особняке какой-то чокнутой леди, чей дворецкий услышал о нас и пригласил сражаться с монстрами. Честно говоря, клал я на чудовищ и вампиров, мне бы глоток рому и хорошую оплеуху, чтобы удостоверится, что не сплю. В дверях стоит женская копия моего гребаного священника.

Мадмуазель, у вас случайно нет брата-близнеца?

Каким чудом не задаю этот вопрос вслух — дьявол его знает. Спасибо Виктории, на самом деле она чертовски вовремя переключает внимание на себя. Ребята тут же начинают неверяще перешептываться, а я нарываюсь-таки и даже не на оплеуху, а на дурацкие щелбаны. Тоже ничего себе приводят в чувство.

С этого момента Виктория становится моей палочкой-выручалочкой. В обиду она себя, конечно, не даст, так что кто кого защищает — большой вопрос. К тому же девка-то она далеко не глупая, а если в неприятности часто попадает — так и гении не застрахованы от подобного. Дуреха, например, закатила бы истерику, оказавшись в лапах у вампира, а эта ничего, ситуацию взвесила и на оптимальный вариант согласилась. Я с ней полностью солидарен: есть шанс выкарабкаться — цепляйся изо всех сил.
Но обо всем этом я узнаю позже, а пока, стирая с лица кровь шарфом, просто раздумываю, как бы подкатить к аппетитной блондиночке. И тут меня буквально парализует полный ярости голос Хеллсинг.

— Искариоты. Энрико Максвелл, — письмо сминается в тонких пальцах. Мне кажется, что то же самое происходит и с моими мозгами.

Следующие несколько часов проходят за подготовкой места встречи глав двух организаций. На чердаке здания, расположенного напротив Британского музея, натыкаюсь на двух монашек. Менее подходящих для этой роли девушек я в жизни не встречал. Хмурая дылда с короткой стрижкой тут же направляет на меня немаленький такой пистолет, миниатюрная японка поглаживает рукоять катаны. А я чего, у меня оптика еще в разобранном состоянии, автомат в машине, а свой браунинг я могу засунуть в задницу напоследок — судя по фанатичному огню в узких глазах, он мне вряд ли поможет. Кстати о глазах, мысленно прощаюсь со своим оставшимся, да и в принципе прощаюсь, потому что опять налажал в каких-то элементарных вещах.

Хотя, вашу мать, монашки?! Кто бы стал их обыскивать и задерживать?

Перед внутренним взором успевает промелькнуть что-то серебристое, то ли тонкое лезвие, то ли давно забытый взгляд, не соображаю уже, жив я или нет, сразу-то, говорят, и не определишь, боли время требуется, чтобы по нервам добраться. Очень медленно на пол осыпается что-то, похожее на… на… Блядь, да это мои волосы! Раскосая сука отсекла несколько прядей из потрепанной челки.

— Юмико, нет, — звук двигается гораздо медленнее и достигает моих ушей только тогда, когда дылда уже удерживает уверенной рукой тонкое запястье. – Приди в себя, у нас четкие инструкции.

Японка с неохотой убирает катану от моей шеи. Во всем ее облике, в каждом жесте чувствуется жажда. Не та, которая мучает Викторию или того, другого древнего монстра. Монашка одержима желанием убивать, проливать кровь даром, зазря пропитывать ей сухую землю. Вот где настоящие чудовища, думаю я, медленно отходя к лестнице. На бесстрастном лице второй не отражается ни одной эмоции, мне кажется, никогда и не отражалось. Она бы точно не ввалилась в стратегически важную точку с одним несчастным браунингом и FR-F1 в чехле.

Неплохо он выдрессировал своих подчиненных. От последней мысли по телу пробегает дрожь, и я сам не понимаю, чего в ней больше — отвращения или возбуждения. Наверное, я все еще не верю, что это действительно он. Такого не бывает.

«Конечно, не бывает, — хмыкает внутренний голос. – Если специально не подстроить».

Небо над Лондоном совсем другое, более низкое, тяжелое, всегда готовое к дождям и туманам. Но сегодня мне везет, и над головой раскидывается невесомый лазурный шатер, почти как тогда, три года назад. Деревья в парке шелестят на ветру, вот только лежу я не на траве, а в узком водосточном желобе на крыше музея. Это единственное место, откуда можно вести ближнее наблюдение, не случайно выбран зал со стеклянным куполом. Винтовка здесь не поместится, но с такого расстояния хватит и обычного оружия. Ничего не попишешь, искариоты, возможно, более предусмотрительны, но встреча-то проходит на нашей территории.

Он появляется с опозданием, несомненно, рассчитывая оскорбить Хеллсинг с порога, так сказать. Он почти не изменился, и в то же время перемены в нем столь разительны, что я даже не уверен, тот ли Энрико передо мной. Осанка выдает человека, не привыкшего склонять голову, вежливость и грубость выходят у него одинаково идеально, отрепетировано до мелочей, но ни одна эмоция не достигает глаз. Я практически слышу, как его внутренний метроном отбивает такт беседы. Вот на арену выходит заранее подготовленный белый медведь в шкуре громилы-датчанина. Наблюдаю за представлением с живейшим интересом, не понимаю, о чем беспокоится Интегра, у которой на лице написана почти что паника. Если уж я, человек абсолютно новый, вижу, что эти двое еще не наскучили друг другу, то уж остальные точно должны понимать — бойни сегодня не будет.

Не вслушиваясь в пикировку Алукарда и Андерсона, по правде сказать, больше походящую на флирт, не отрываю глаз от Энрико. В конце концов, мне за платят за это, очень удобно. Бесцветный хвост, прежде едва доходивший до лопаток, теперь спускается почти до талии. А еще мерзавцу дико к лицу костюм священника. Не удивлюсь, если он пошел в служители церкви именно поэтому. Бог ты мой, кто бы мог подумать, что у человека в таком наряде будет походка записной шлюхи. Неужели другие не замечают?

«Нельзя заметить того, чего нет, — ворчит здравый смысл. – Только ты видишь, как он виляет бедрами, потому что хочешь видеть. Потому что знаешь, что он может».

Завершаются переговоры вполне удачно для обеих сторон. Искариоты явно хотят стравить двух гигантов, чтобы потом добить ослабевшего победителя, поэтому Энрико довольно улыбается, передавая информацию. Хеллсинг надеется на силу своего не-мертвого и хмурит брови, предвкушая битву.

Проверив оцепление вокруг кафе, сосредотачиваю внимание на подозрительной парочке, сидящей в углу у окна. Толстый и Тонкий, как я называю их про себя — личности колоритные, выглядящие не в меру возбужденными, особенно очкастый боров, уставившийся во двор и время от времени похохатывающий. Приказываю Джонсону проследить за ними после окончания операции. На своих ребят я полностью могу положиться.

Чутье меня тоже больше не подводит, и до особняка мы добираемся безо всяких проблем. Интегра тут же исчезает в кабинете, попутно требуя от Уолтера кофе, принести документы из архива и связаться с информаторами в Германии.

Уолтер невозмутим, как и положено идеальному дворецкому.

— Отчет о сегодняшнем мероприятии предоставите не позднее завтрашнего вечера, мистер Бернадотте. Аванс уже перечислен на ваш счет…

Я успеваю только открыть рот, как он продолжает:

— … номер счета можете получить у Элизы, этажом ниже, третья дверь справа. Доброй ночи, мистер Бернадотте.

Итак, что мы имеем. Деньги. Выходной. И Лондон под боком. Не то, чтобы я думаю, что где-то там, в этом городе, может находиться Энрико. Самолеты из Хитроу отправляются с завидным постоянством, а уж частные Джеты и вовсе готовы унестись в вечный Рим по первому требованию. Просто я чувствую себя довольно странно. Как будто меня включили в сеть после долгого-долгого простоя. Предвкушение мурашками пробегает по коже, когда я вываливаюсь из одного паба и ищу вход в следующий. Конечно, там не может оказаться белобрысой макушки, склонившейся над стаканом с виски. Священники не пьют виски и не ходят по подобным заведениям. И все же я вздрагиваю каждый раз, замечая светлое пятно в толпе. Я-то знаю, на что способны священники, по крайней мере, некоторые.

Ночной Лондон по большему счету скучен и вульгарен. В нем нет утонченности ночного Парижа и размаха ночного Амстердама, ведь копии никогда не достичь высот оригинала, как бы хороша она ни была. Самым притягательным город был, скорее всего, в девятнадцатом веке, когда старушка Виктория выжала все развлечения до состояния запретных плодов — вязнущих в зубах сухофруктов. Сейчас, когда доступно все, если найдутся купюры в карманах, когда наступило пресыщение, лондонская ночная жизнь постепенно утрачивает последнее очарование.

Сжимаю зубами сигаретный фильтр, искоса поглядывая на расфуфыренных трансвеститов. Лицемерные куколки на лицемерных улочках, сколько из них на следующее утро наденут костюмы-тройки и отправится на свои скромные должности в британском правительстве? Я совсем не удивлен, что граф, подписавший контракт с Отцом лжи, выбрал именно этот город.

Я совсем не удивлен, когда рядом со мной практически бесшумно останавливается массивная черная машина. Выплевываю сигарету на мостовую, бегло осматриваю улицу на предмет слежки. Поправив шляпу и обмотав косу вокруг шеи на манер шарфа, несколько секунд смотрю на отражение в глянцевом стекле. По блестящей темноте размазаны огни фонарей и вывесок, яркие пятна витрин, и я как никогда чувствую себя товаром, хотя, казалось бы, наемнику не привыкать. Открываю дверь и ныряю в кожаное нутро фантома.

— Добрый вечер, ваше преподобие, епископ Максвелл, — издевательски салютую Энрико двумя пальцами.

В своей бледности, почти прозрачности, он теряется на фоне бежевой обивки салона — сидит, устало привалившись к противоположной двери, глядит сквозь длинные белесые ресницы. Лишь по губам его бродит задумчивая, чуть торжествующая улыбка.

— Вечер добрый, синьор капитан отряда «Дикие гуси», — возвращает он любезность.

— Мне стоит попросить твоего благословения? Или уже пора становиться на колени и целовать перстень? — не могу остановиться. Дьявольски хочется ударить сукиного сына, хотя умом понимаю, что не за что. Просто я очень зол.

Не знаю, догадывается ли об этом Максвелл, но в серых глазах загорается опасный огонек.

— Хорошая идея, Самсон. Встать на колени, я имею в виду. Ты буквально читаешь мои мысли.

— Ах ты, лживая тв… — успеваю прошипеть я, прежде чем он со стремительностью кобры оказывается рядом со мной, совсем близко, так что слетает шляпа и рассыпаются растрепанные космы. Теперь от него тонко пахнет розовым маслом и миндалем, словно я сцеловываю с его губ приторный яд, рвущийся по венам куда-то под шестое ребро. Сквозь рев в ушах я почти ничего не слышу, похожее ощущение возникает сразу после взрыва. Не знаю, что происходит. Не знаю, почему. Наконец Энрико слегка отстраняется, с трудом справляясь с дыханием. Из идеально зализанного хвоста выбились пряди, несколько пуговиц на сутане расстегнуты — надо же, и когда только я успел…

— Хайнкель, перегородку опускать только по сигналу. Что делать, ты в курсе. Поехали.

Лишь сейчас я понимаю, что раз машина каким-то образом подъехала ко мне в Сохо, то у нее должен был быть водитель. Успеваю заметить в зеркале знакомый неподвижный взгляд, очень подходящий к непрошибаемой физиономии утренней монашки, и непрозрачная перегородка с мягким гудением оставляет нас с Максвеллом в относительном одиночестве.

— Что, без телохранителя слабо? — бросаю, шарясь по карманам в поисках пачки. Мне просто необходимо покурить.

— Радуйся, что тут Андерсона нет, еле избавился, — криво улыбается Энрико.

— Где ты только находишь… — выпускаю дым в приоткрытый люк, — этих звероподобных существ? Бешеная узкоглазая дрянь чуть не отсекла мне голову сегодня. Ты сам-то ее не боишься?

— Нет, ибо все, что творю я, вершится на благо Церкви, — насмешливо отвечает он, касаясь затянутыми в шелк пальцами увесистого распятья на груди. — Для Юмико этого достаточно.

Молчу, глубоко затягиваясь. Молчу. А что сказать? Кто он, Энрико Максвелл, кто он мне? Воспоминание трехлетней давности, от которого в дождливую погоду ноет в груди, мало ли ангелов я трахал в своей жизни — спьяну еще не такое примерещится. К тому же, не написана еще инструкция, что делать, если светозарный ангел превратился вдруг в Инквизитора.

— Вот что, — заявляю без долгих вступлений и экивоков. Взрослые люди, деловые отношения, я этом собаку съел, блядь, а сижу рассусоливаю, как последний задрот. — Хеллсинг уже со мной за первую операцию рассчиталась, контракт мы тоже подписали. Дороги назад нет, Энрико. Я, конечно, та еще продажная сволочь, но работаем-то мы в команде, и у ребят есть определенные принципы.

Максвелл приподнимает брови, я бы сказал, удивленно и непонимающе. Столбик пепла с сигареты срывается и рассыпается по светлой обивке. Я хмуро продолжаю гнуть свою линию, наклонившись вперед, растирая в ладонях потухший бычок.

— Репутация, понимаешь? Даже тебе не чуждо, я думаю, раз всякие монашки да священники идут за тобой, как апостолы за Христом. Не знаю, как ты, а я без своих парней — никто, и рисковать их доверием не собираюсь ни за какие бабки.

Сначала мне кажется, что Энрико кашляет, но, повернув голову, вижу, как его трясет от еле сдерживаемого смеха.

— Что я такого сказал?! — возмущаюсь странной реакцией. Тот только закрывает руками лицо и, уже не пытаясь успокоиться, всхлипывает в ладони.

— Стоило… — выдавливает он, почти икая. — Уже ради твоих душевных метаний, Самсон, стоило стать главой Тринадцатого отдела. Жизнь прожита не зря.

Наверное, я краснею от досады. Ненавижу это дело, румянец у рыжих — уродливое зрелище. Энрико продолжает ржать ровно до тех пор, пока моя рука не сжимает его горло.

— А ну-ка тихо, умник, — рычу я, слегка встряхивая его, так что затылок ударяется о дверь. Жилка под пальцами бьется быстро-быстро, как у испуганного кролика, и это сразу возвращает мне душевное спокойствие. Отпускаю его и на этот раз действительно слышу кашель. — Обойдусь без лапши на ушах, оставлю эту привилегию для Папы. А тут только младенец не догадается: едва мы в Лондон прибываем по приглашению, как объявляешься ты со своим визитом вежливости. Хер там плавал, а не вежливость у тебя на уме, Рикки. Я лиса хитрее еще никогда не встречал. Что бы там, в Париже, не случилось, а шпионить я для искариотов не буду, хотя за трудоустройство, конечно, спасибо.

Энрико потирает шею и ничего не отвечает, даже глаз на меня не поднимает, да и вообще поник весь как-то на секунду, будто стерся лоск. А потом он выпрямляется, словно кол проглотил, и мне становится не по себе от того, как он выглядит сейчас. Инстинктивно чувствую, что обидел, сильно обидел, за такие вещи раньше вызывали на дуэли и брали в осаду замки.

— Мне ли тебе рассказывать, мой хороший, — цедит Максвелл тем самым вкрадчивым елейным тоном, что раньше лишь случайно просачивался в речь, — что простой благодарности мало. За все надо платить. Не хочешь становиться Иудой — действительно, чего же еще может потребовать от тебя глава Искариотов? — Его зрачки сужаются, а радужка будто выцветает, выгорает, — не будь им. Но что еще мне взять, раз верность твоя не продается? Разве что жизнь…

Я трусом себя никогда не считал и другим повода не давал. Но теперь в памяти некстати всплывают прочитанные давным-давно байки о железных девах и масках сытости. Максвелл опасен. Всегда был, как бы я ни врал себе прежде. Добровольно усевшись в машину, я полностью оказался в его власти, и он может сделать со мной, что пожелает. Конечно, никто не запрещает мне сопротивляться, солдат я или нет?!

Но я не хочу.

Сгорая от стыда, понимаю, что хочу подчиниться его словам, и вместо ярости или страха испытываю самое сильное возбуждение в жизни.

— …или тело, — Максвелл видит меня насквозь, накрывает ладонью топорщащуюся ширинку, и я невольно вскрикиваю.

Этот Энрико не заботится о чужом удобстве, ему плевать на мое удовольствие. Ему больше не надо соблазнять — я и так готов извиваться у его ног. Ненавижу.

Себя, наверное, еще больше.

Движения резки и преднамеренно грубы. Пальцы соскальзывают со светлой кожи, лбом упираюсь в ручку двери, пот капает на пол, куда-то в пепел, мир под веками рассыпается в прах. Это не я. Не может быть.

Чувствую спиной и локтями тяжесть его тела, моргаю, стараясь разогнать алые круги перед глазами — с каждой секундой он все туже затягивает петлю косы на шее. Просунув руку под живот, проворно расстегивает ремень, сдирает брюки. Они застревают на коленях, стреноживают меня, и нельзя ни повернуться, ни сменить позу в этом ограниченном пространстве нашей расплаты.

В какой-то момент перед моим лицом появляется узкая ладонь, требовательно прижимается к губам. Послушно сплевываю. В следующий миг в голове слегка проясняется. Максвелл пытается втиснуться в меня без подготовки, практически насухую, чертыхается, нависая сверху. Оставив волосы в покое, одной рукой он опирается на спинку, а другой, очевидно, направляет себя. Злорадно думаю, что ему тоже должно быть больно, но помогает не особо.

Последний раз я был снизу лет десять назад, и ощущения успели подзабыться. Вжимаюсь лицом в сгиб локтя, глуша собственные стоны. Энрико продолжает вбиваться, и его упорство вознаграждается: спустя несколько движений скольжение становится свободнее, и я понимаю, что сидеть мне в ближайшее время будет очень неудобно. Он не ищет правильный угол и издает какой-то горловой звук, когда я сам пробую слегка сместиться. Царапая бедро, он входит глубже, и вот теперь салон наполняет уже мое рычание.

Жарко, адски жарко, кровь и реальность пульсируют в едином ускоряющемся ритме хлопков кожи о кожу, и когда мне кажется, что машина раскачивается, подобно лодке в шторм, Энрико обхватывает огненной ладонью мой член и кричит что-то, уже не слышу, что, уже кричу сам.

***

Дверь резко захлопывается. Мне кажется, что я даже слышу треск, с которым рассохшаяся древесина врезается в перекосившуюся притолоку. Давно я сюда не заглядывал, сначала злился, потом стыдно было, а может, и все разом.

А может, просто боялся правде в глаза посмотреть.

Виктория чувствует себя виноватой. Наверное. С большей точностью сказать не могу, но словно сырой сквозняк скользит по коридору, смятение поднимается в воздух облачком пыли.

— П-простите, я не хотела… — здесь ее голос звучит немного странно. Подобный эффект можно получить, если разрезать звук и пустить его в два динамика: сказанное наплывает слоями, верхний — высокий тембр Виктории, под ним — скрип моего прокуренного голоса, и общим фоном, белым шумом вечно льется эхо мыслей, сформулированных и оставшихся в хаосе сознания. Думаю, что смогу к этому привыкнуть.

Думать — вот все, что я могу теперь.

Виктория тем временем снова пытается извиниться. Она еще не подобрала слова, но я практически вижу, как их очертания всплывают под кожей стен. Глупенькая маленькая девочка, храбрая полицейская… Интересно, а она сама представляла, на что это будет похоже? Зато сразу стало ясно, отчего Алукард такой чокнутый. Мы с Викторией ежесекундно сводим друг друга с ума, увязая в чужих воспоминаниях, путаясь во времени и ощущениях. Каково же тогда сосуществовать с миллионами личностей в собственной башке? Даже представлять не хочу, у нас сейчас на двоих и без того слишком богатое воображение.

Не могу понять, сколько я уже... внутри. Неудобство ада, рая и пространства, где обитает поглощенное вампиром сознание, заключается в том, что кажется, будто провел тут вечность, а вся прежняя жизнь превращается в мимолетный сон. Боюсь, что уже начал путать последовательность событий, составлявших мою так называемую судьбу прежде. Многие вещи стираются, какие-то растворяются в чужих образах подобно капле чернил, бесследно исчезающей в стакане с водой. Понятия не имею, как это место выглядит для Виктории, но для меня, цепляющегося мертвой хваткой за человеческие инстинкты, вроде привычки видеть, оно трансформировалось в бесконечные лабиринты коридоров, испещренных дверными проемами. Банально до безобразия — хоть бы библиотека представилась или музей, да, видать, не светит мне ничего высококультурного даже после смерти. Как был мудаком необразованным, так им и сдох.

С одной стороны, я заперт в ловушке, из которой уже никогда не будет выхода, с другой — вокруг меня вселенная, в разы большая, чем та, что находится снаружи. Просто раньше я не задумывался над вопросом бесконечности, а если после бутылки коньяка и тянуло на философские размышления, то всегда представлялось необъятное черное пространство, заполненное звездами.

Микрокосмос (кто из нас двоих знает это долбанутое слово?) даже не принимался во внимание. Глядя во тьму разветвляющихся коридоров, понимаю, что такого посмертия точно не ожидал. Никаких сковородок, только ощущение, что заблудился в гигантском межатомном пространстве крошечной песчинки.

В принципе, пока Виктория э-э-э… не-мертва, у меня есть возможность наблюдать за тем, что происходит за пределами этой личной Вселенной. Пока предпочитаю не высовываться, и дело вовсе не в том, что боюсь. Хотя боюсь, конечно, чего уж теперь храбриться. В ужасе просто. Что, если последние ошметки моей личности разлетятся, рассыплются в прах под светом настоящего мира?
И все же дело не в том.

Дело в дверях.

Иногда возникает ощущение, что скитания по лабиринту не так уж бессистемны. Со скоростью пули я пролетаю мимо запертых дверей, проемов, из которых сочится тьма или бесформенное свечение пробивается сквозь щели в косяках. Меня притягивает таинственный север, не дает времени разделить перемешанную память. Открытые двери — мои лучшие операции, крупные выигрыши, шикарные бордели — проносятся мимо, как пейзаж за окном экспресса. День, когда мне выдали первую форму и значок, луна, залитая пурпуром, прекрасная, терпкая — воспоминания о том, чего никогда не происходило.

Не горю желанием ломиться в заколоченные двери, хотя и понимаю, что смогу туда попасть.

— Сначала я тебя изнасилую, а потом осушу до дна.

— Гниль! Гниль! Ты сам такой, и отец твой гнилой продажный стервятник! Поделом ему!

— Кем, ты говоришь, хочешь быть, куколка? Кем-кем? Полицейской? Такая сладкая блондиночка, ты и пистолета в руках не удержишь.

— Прием-прием, это первая группа, прием. У нас большие потери, четверо убито, двое ранено. Прием-при…грррххшшшш…


Каждый из нас знает, что там, за порогом, и каждый делает вид, что этого никогда не было. И все же я уверен, что близок к чему-то очень важному, к ответу на незаданный вопрос, и потому реальный мир исчезает на заднем плане.

«Не сейчас, — шепчет внутренний голос или хор внутренних голосов, говорящих наконец в унисон. Я улыбаюсь. Теперь этот шепот исходит извне, но от прежних названий нелегко отвыкнуть. – Еще немного – и ты поймешь».

Первый раз меня выбрасывает в дверь посреди зала переговоров. Стою обалдевший рядом с Викторией, чертова повязка здорово натерла переносицу несмотря на пластырь, хочется спать, жрать и выебать белобрысого гада прямо на столе, перед изумленной публикой. Мало ему, что я еле ходил еще два дня после того, как он вышвырнул меня из машины, так благодаря слитой им информации случился весь этот цирк в Рио. Думал, поседею, честное слово. А он вон сидит, как ни в чем не бывало, в гордом одиночестве. То есть, серьезно, в гордом — напротив англичан с таким видом, будто не изгнан с их стороны стола, а выбрал эксклюзивное место.

Сучка ватиканская, взял бы и…

В этот момент наглый фрицевский котяра портит мне картинку, уже сложившуюся в голове, и я чудом сдерживаюсь и не сношу в ответ его лохматую башку. Максвелловская дылда выхватывает пистолеты одновременно со мной, и на секунду мелькает дурная мысль: «Было бы забавно, если бы с ней он тоже спал». Меня начинает распирать хохот, как говорится, с кем поведешься. Вон поглядеть только, как ржут Алукард и Майор, и все, прощайте, хладнокровие и крепкие нервы.

Кстати, жирный хер мне крупно должен: Джонсона так и не нашли, подозреваю теперь, что находить там просто нечего. И плевать, Майор он или архангел Гавриил, никто не может скармливать моих парней упырям безнаказанно. Судя по всему, Интегра считает точно так же. Пока остальные заворожено пялятся в экран, она делает то, о чем могу только думать. Ну, не совсем она, естественно, зачем марать руки, когда есть монстр-прислужник, не суть. Шредингер валяется на полу в луже собственной крови и выглядит, если кого-то интересует мое мнение, просто чудесно. На лицах людей, сидящих за столом, в основном написан ужас, еще чуток раздражения, отвращения и брезгливости. Как и ожидалось, только на одних тонких губах блуждает мечтательная удовлетворенная улыбка. Энрико переводит взгляд с осколков черепа на меня, и я не в силах ничего сделать.

Я улыбаюсь в ответ.

Серас замечает — на этот раз в повторе, но замечает, и только открывает рот, как нас подхватывает и утягивает прочь невидимая сила. Оставшееся время она молчит, как будто язык проглотила от удивления. Подозреваю, что следующие две двери явно оказываются для нее куда более… неожиданными.

— Сколько? — спрашиваю все-таки, когда тишина становится совсем уж тягостной, а безумный полет по коридорам и не думает продолжаться. – В смысле, как оно там, снаружи? Много натикало?

На мгновение она замирает, и все кругом замирает, прислушивается к чему-то за пределами стен.

— Собственно, пустяки. Не больше пяти минут.

Теперь я затыкаюсь и не двигаюсь, притворяюсь дверной ручкой, маленькой щепкой. Как там должны умирать воины, в идеале? С мечом в руках и попадать куда-то к красивым девушкам? Опять у тебя все через жопу, Бернадотте, и меч проебал, и вместо красоток мерещится зарвавшийся блеклый лис.

Но даже я не настолько упрям и узколоб, чтобы не заметить очевидного. Нереального, постыдного, безнадежного, однако очевидного.

— А ты… мы можем?.. — запинаюсь, прямо вылитый краснеющий старшеклассник, вашу мать. Виктория, детка, ну будь же умницей, догадайся, чего я хочу, ты же все видишь, даже мысли читать не надо, вот они все написаны, не заставляй меня это произносить!

Понятия не имею, какие там пять минут, а у меня здесь барахтается вечность, точнее, я в ней барахтаюсь, тону почти, пока Серас не отвечает уверенно и без насмешки:

— Да. Конечно, только не долго, меня ждет Хозяин.

Поиск можно назвать мучительным и вместе с тем — приятным, как оно всегда и бывает. Возвращение в место, где не был долгие годы, расцарапывает грудь изнутри, и тут же бальзамом проливаются на эти раны знакомые виды, детали. Кажется, такое называют ностальгией. Кажется, я испытывал подобное под взглядами горгулий. Я уже ни в чем не уверен, я просто иду по скрипящему полу, разглядывая каждую дверь, стараясь угадать, какая же из них — моя. Я тоскую по будущему, будучи полностью уверенным, что подобное невозможно.

И вампиров тоже не существует.

И Максвелла я не…

Вокруг плескается тишина ночного неба, горящий город стонет где-то далеко внизу, под дымом и облаками. Сквозь дырявый потолок виднеются равнодушные звезды, которые будут светить и Хеллсингу, и Миллениуму, и даже Искариотам.

Едва я вспоминаю об инквизиторском отряде, крайняя дверь слева бесшумно приоткрывается и на пыльный ковер падает луч мутного света. Вот, оказывается, как все просто, одно слово, одна мысль может стать ключом.

Замедляю шаг и вовсе останавливаюсь напротив щели. Все, что можно разглядеть с такого ракурса — развалины дома. Развалины еще немного дымятся, но рядом пожара не видно. Наверное, я смотрю на одну их окраин города, туда, где золотые детки золотых аристократов отстраивают личные дворцы для утех вдали от полиции и соседей. Этот, видать, проектировал сдвинутый на греческой херне дизайнер. Крыша-то внутрь провалилась сразу же, а вот навес над широкой лестницей еще удерживали три уцелевшие колонны. На подъездной аллее поблескивает стальными боками огромный военный вертолет, вокруг него суетятся люди в сутанах, в форме, даже в доспехах и плащах. Двое сосредоточенно протягивают тросы от вертолета куда-то вбок, за пределы видимости. Оттуда же время от времени раздается треск, шипение — в общем, звуковые помехи, характерные для рации или мегафона.
Меня мало волнуют эти приготовления. Все внимание концентрируется на фигуре, стоящей у одной из колонн. У меня больше нет проблем со зрением, что и не удивительно в нашем случае. Каждая черта отпечатывается перед внутренним взглядом четко и ярко. Замечаю, что линии остроносого лица стали еще резче, руки в перчатках нервно сжаты в кулаки, чтобы не тряслись пальцы — то ли от предвкушения, то ли еще от чего-то неясного. На шею накинута фиолетовая полоска, как-то она… епитрахиль, что ли. Кажется, даже серые глаза от нее окрашиваются, превращаются в горящие сиреневые огоньки.

— Не дольше секунды, — говорит Виктория. — Если ты не успеешь, меня размажут по стенке и момент будет упущен. Понял? Секунда, чтобы его убедить. Сможешь?

Нет.

Да.

Зачем я вообще это делаю? Я умер. Наверное, именно поэтому. Я умер, мне все можно.

Дальше я чувствую сильный рывок, кубарем влетаю в распахнувшуюся дверь — и вот нет уже никаких коридоров за спиной, и спина на самом деле тоже не моя, и вместо левой руки непривычно покачивается в воздухе сгусток багровой тьмы. Наблюдаю в замедленной съемке, как распахиваются глаза Максвелла, слышу, с каким звуком рассекают воздух его ресницы.

— Привет, Рикки, — произношу я чужими губами, но так хочется верить, что это действительно я, так хочется, чтобы и он поверил тоже. Стою очень близко, они не станут стрелять, пока есть опасность задеть Максвелла, я надеюсь. Стою и смотрю на него, и жду, а секунда никак не кончается.

Поверит.

Не поверит.

Позовет охрану.

Зачем, ну зачем я сюда приперся?

Я мудак.

Он тоже. Три дня, три года, три колонны, и ни одну из них я не могу больше снести.

Краем глаза вижу, как к нам бегут, побросав дела, его верные псы. Он тоже это замечает, и целый вихрь эмоций проносится у него на лице. Удивление, недоверие, беспокойство и что-то еще, даже я не успеваю разобрать.

— Стоп, — произносит он вроде бы тихо, но все моментально замирают. — Кто отдал приказ оставить свои посты?

— Но Ваше преподобие… — Один из молодых священников неуверенно кивает на меня. – Она же в-в-вампир!

— Удивительно точная констатация очевидного факта, Антонио, переводишься в рядовые, там как раз не хватает ребят, умеющих отличить пулю от бифштекса, — цедит Максвелл, не поворачиваясь к побледневшему мальчишке. — Это парламентер из протестантской клоаки. С переговорами я справлюсь самостоятельно. А теперь — быстро все за работу!

— Раз-раз. Раз-два-три-проверка. Раз… — мерно раздается из-за вертолета. Там стоит нечто вроде прозрачной телефонной будки, скрещенной с трибуной. Импровизированный лагерь гудит от обсуждений появления нечести. Откуда-то издалека, из центра города, доносится эхо взрывов, стрекот автоматов. Нас с Энрико вакуумом окружает тишина.

— Молодец, девчонка, — разрывает ее Максвелл. Он говорит отрывисто, как будто воздуха не хватает. — Молодец, не растерялась. А ты, Самсон… ты же наемник, профессионал. Что ж так облажался, или как ты там говоришь?

Пора бы уже привыкнуть, смириться с тем, что этот выпендрежник никогда не дает мне шанса сказать хоть что-нибудь умное в свое оправдание. Стою, горилла гориллой, и класть на то, что в теле хрупкой девушки — от внешней оболочки, оказывается, ничего не зависит.
Вот он, прислонившись к потрескавшемуся мрамору, буравит меня глазами, весь из себя язвительный и сообразивший, что к чему, а я не могу придумать, как теперь, сразу, без объяснений сказать, да и что именно сказать, Господи?

— Я… — И все. Ну а как, в самом деле? С первого слова вру.

— Не надо, — качает головой Энрико. — У тебя ее голос, это сбивает. Сделай милость, раз уж пришел — не раскрывай рта, и так все ясно.

Пытаюсь сглотнуть, но у меня — у Виктории — пересохло во рту.

Раз-раз. Раз-два-три.

Максвелл ни на секунду не отводит взгляда, словно боится, что личность внутри успеет исчезнуть. В чем-то он прав, конечно.

— Дурацкая история вышла, Самсон, хоть пьесу в письмах пиши и комедиантов на сцену выпускай, — говорит, и слова его гулко отдаются в пустоте. Я осязаю ее, чувствую, что внутри у него все выхолощено, и разверзшаяся бездна должна заполниться либо властью, либо смертью. Я не хочу этого знать. Не желаю этого слышать. Но он продолжает. — Вот так выберешь слишком острые ножницы, не рассчитаешь движения, и вся кровать залита кровью. А я ведь сначала просто наблюдал, правда. До тех пор, пока тебе глаз не выбили. С детства не люблю, Самсон, с самого приюта ненавижу, когда ломают мои вещи.

— Вещи, значит, — тупо повторяю я. Энрико пожимает плечами.

— Ну да. Кроме них-то у меня отродясь ничего и никого не было. Вещи можно было обменивать, шантажировать ими, умасливать, угрожать. Но главное — держать в целости и сохранности, ближе к себе. — Он ненадолго замолкает, подбирая слова. — Искариот не нуждался в услугах Диких гусей, в отличие от Хеллсинга. Не поверишь, как легко при желании связать вместе звенья: один человек знает другого, который знает третьего, мнению которого доверяет некий Уолтер, заинтересованный в найме охраны.

— Так вот почему… — запоздало понимаю я причину его обиды тогда, в машине на улицах Лондона.

— Да, за репутацию тоже приходится платить, иногда самым жестоким образом, — кивает Максвелл.

И тут на меня снисходит, как лавина обрушивается все остальное. И почему тех недоумков, у которых остался мой глаз, нашли перемолотыми практически в фарш, пока я лежал в госпитале, и почему мы все-таки остались живы в Корее два года назад, когда стрельба с берега внезапно прекратилась, а потом мы даже тел стрелявших не обнаружили. И еще куча всяких разных непонятностей перестают быть такими загадочными.

— Спасибо, что вытащил нас из Рио, — не могу я этого не сказать. – Всех.

— Издеваешься? – горько спрашивает он. Спрашивает, как спросил бы тот мальчишка, которым он был в Париже целых шестьдесят семь часов. — Сам видишь, что получилось…

Теперь моя очередь качать головой.

— Я…

И тут его рука резко взлетает и зажимает мне рот, чужой кожей я ощущаю его прикосновение, и со стороны это все смотрится, будто он пытается содрать с меня лицо, но какая разница. Снова молчу. Молчу обо всем, что мы уже никогда друг другу не скажем. Молчу о том, что помню, в каком месте из его груди будут торчать окровавленные колья, и что его волосы на фоне сажи, покрывающей лондонские улицы, будут выглядеть еще белее. Не рассказываю о том, как вдвоем с Викторией мы крушили остатки прозрачной будки.

Так и застываем навечно тут, застреваем между трех колонн: зверь, спрятавшийся внутри спасшей его принцессы, и принц, который был нищим, а стал мертвым. Херовая, скажу по секрету, вышла сказка, да уж деваться некуда, теперь можно только листать, не переписывая.

Здесь нет прошлого и будущего, только сотни комнат, двери которых рано или поздно откроются. И сам я тоже не принадлежу больше ни времени, ни месту, оставшаяся часть меня пересекает пороги раз за разом, другой осколок научился, не морщась, пить кровь и присматривать за Хеллсинг, прилежно дожидаясь возвращения Хозяина. Иногда я забываю, какой табак я любил, порой не могу сообразить, чем занимался при жизни. Я могу даже забыть свое настоящее имя, но здесь оно мне ни к чему.

Здесь…

Под парижской лазурью

В ночном Лондоне

Посреди апокалипсиса


…меня зовут Самсон.
___
...на главную...


ноябрь 2020  
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30

октябрь 2020  
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031

...календарь 2004-2020...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2020.11.29 12:40:12
Мой арт... [4] (Ван Хельсинг, Гарри Поттер, Лабиринт, Мастер и Маргарита, Суини Тодд, Демон-парикмахер с Флит-стрит)


2020.11.25 16:30:33
В качестве подарка [70] (Гарри Поттер)


2020.11.25 01:09:59
Ноль Овна: Сны Веры Павловны [1] (Оригинальные произведения)


2020.11.24 00:28:50
Леди и Бродяга [4] (Гарри Поттер)


2020.11.12 22:03:57
Цепи Гименея [1] (Оригинальные произведения, Фэнтези)


2020.11.08 19:55:01
Её сын [1] (Гарри Поттер, Однажды)


2020.11.08 18:32:31
Поезд в Средиземье [6] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2020.11.08 18:24:38
Змееглоты [10] ()


2020.11.02 18:54:00
Наши встречи [5] (Неуловимые мстители)


2020.11.01 18:59:23
Время года – это я [6] (Оригинальные произведения)


2020.10.24 18:22:19
Отвергнутый рай [26] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2020.10.22 20:24:49
Прячься [5] (Гарри Поттер)


2020.10.19 00:56:12
О враг мой [106] (Гарри Поттер)


2020.10.17 08:30:44
Дочь зельевара [197] (Гарри Поттер)


2020.10.13 02:54:39
Veritalogia [0] (Оригинальные произведения)


2020.10.11 18:14:55
Глюки. Возвращение [239] (Оригинальные произведения)


2020.10.11 00:13:58
This Boy\'s Life [0] (Гарри Поттер)


2020.09.03 12:50:48
Просто быть рядом [42] (Гарри Поттер)


2020.09.01 01:10:33
Обреченные быть [8] (Гарри Поттер)


2020.08.30 15:04:19
Своя сторона [0] (Благие знамения)


2020.08.30 12:01:46
Смерти нет [1] (Гарри Поттер)


2020.08.30 02:57:15
Быть Северусом Снейпом [262] (Гарри Поттер)


2020.08.26 18:40:03
Не все так просто [0] (Оригинальные произведения)


2020.08.13 15:10:37
Книга о настоящем [0] (Оригинальные произведения)


2020.07.24 19:02:49
Китайские встречи [4] (Гарри Поттер)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2020, by KAGERO ©.