Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Хоронили Волдю. На каждый хоркруск баянов не хватило..

Список фандомов

Гарри Поттер[18479]
Оригинальные произведения[1239]
Шерлок Холмс[715]
Сверхъестественное[459]
Блич[260]
Звездный Путь[254]
Мерлин[226]
Доктор Кто?[219]
Робин Гуд[218]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![183]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[177]
Белый крест[177]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[139]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Темный дворецкий[110]
Произведения А. и Б. Стругацких[107]



Список вызовов и конкурсов

Фандомная Битва - 2019[0]
Фандомная Битва - 2018[4]
Британский флаг - 11[1]
Десять лет волшебства[0]
Winter Temporary Fandom Combat 2019[4]
Winter Temporary Fandom Combat 2018[0]
Фандомная Битва - 2017[8]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[27]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[45]
Фандомный Гамак - 2015[4]



Немного статистики

На сайте:
- 12695 авторов
- 26934 фиков
- 8615 анекдотов
- 17678 перлов
- 674 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...

<< Глава 1 К оглавлениюГлава 3 >>


  Не все люди - мерзавцы

   Глава 2. Холода и потери
Но кто знает, чем обернутся

Холода и потери

Для того, кто умел верить?

И кто знает, когда над водою

Взойдёт голубая звезда…

Для того, кто умел ждать…

Fleur, «Для того, кто умел верить».

«Никогда еще наше будущее не было столь непредсказуемым, никогда мы еще не зависели в такой степени от политических сил, относительно которых мы не можем полагаться на то, что они будут руководствоваться нормами здравого смысла или собственными интересами. Эти силы кажутся просто безумными, если судить их мерками иных столетий. Все выглядит так, как будто человечество разделилось на тех, кто верит в человеческое всемогущество (это те, кто полагает, что все возможно, если знать, как организовать массы для этого), и на тех, для кого ощущение своей беспомощности стало основным опытом жизни» <1> — в который раз перечитав это мрачное вступление, госпожа Эльжбета отложила книгу. Она никогда не виделась с Ханной Арендт — не пришлось, но её всегда занимала общность их судеб. Они обе попали под колесо истории, умудрились выжить, и остаток чудом спасённой жизни посвятили поискам ответа на вопрос — так почему же? Почему?

…Мягкий свет колдовской лампы освещал её кабинет, золотистым пятном падал на страницы книги и рукописи, над которой она работала. В этом уютном, тёплом островке света в существование зла верилось с трудом, но оно было слишком явным и близким, чтобы забыть о нём хоть на минуту. Слишком близким…

Дни понеслись для госпожи Коменской с небывалой скоростью с тех пор, как порог её дома переступил взлохмаченный, потрёпанный за время путешествия хранитель ключей Хогвартса Рубеус Хагрид. С кем он умудрился повоевать в Богемском лесу (в том самом большом, великолепном, полном тайн и опасностей лесу, о существовании которого магглы и не подозревали), Хагрид не признался. Он лишь передал ей послание Минервы Макгонагал, ставшей во главе Ордена Феникса после смерти Дамблдора, и пересказал то, что требовалось передать на словах. И с Хагридом, и с Минервой Эльжбета познакомилась вживую уже на похоронах Альбуса. Предчувствуя грозу, госпожа Коменская улучила минуту, чтобы сказать профессору Макгонагал, как прежде говорила самому Альбусу, что её позиция со времён Первой магической войны не изменилась. Ей велели возвращаться в Чехию и ждать. Теперь Минерва просила госпожу Эльжбету помочь в устройстве магглорождённых детей и их семей, вынужденных бежать от правительства Волдеморта.

— И теперь я, значитца, к вам, — вздохнул Хагрид, — сильно изменилось в школе всё. Я теперь опять учить не могу… а Вильгельмина, что прежде меня заменяла, не согласилась вернуться. Вот и остались детишки-то без ухода за магическими существами… Историю магии тоже он вычеркнул. Биннс летает по замку, потерянный весь. Ладно я, известно ведь, что обо всём этом думаю. Но Биннс-то… и мухи-то не обидит. Да его и не слушал никто… — Хагрид безнадёжно махнул своей лапищей, так что лёгкие шторы на окнах слегка заколыхались.

«Вот и напрасно, что мухи не обидит. Не в этом ли была твоя очередная ошибка, Альбус?» — подумала Эльжбета, но вслух лишь посочувствовала бедному полувеликану. Поздно после драки кулаками размахивать, ох, поздно! Как жаль, что Альбус порой не желал услышать её… Он был политиком больше, чем учёным или педагогом, а политики никогда не прислушиваются к голосу историков, когда этот голос суров и честен, без тени лести и подобострастия. А голос госпожи Коменской был именно таким.

— Изменилось всё. И в школе, и в Министерстве, — продолжал Хагрид, — всем заправляют Упивающиеся, чтоб им на том свете икалось, чертям! Простите, мэм… И ведь не открыто же, а за спинами гадин, вроде Амбридж или Пия этого. Амбридж основала — вы только в название вслушайтесь — «Комиссию по учёту маггловских выродков». Тьфу! Людей, как скот, сортируют. Да со скотиной так не обращаются! Пока мест и прав лишают, или палочек, — Хагрид даже поёжился от тяжёлых воспоминаний, — а глядишь, скоро и жизни лишать начнут. В «Пророке» всякую гадость пишут, читать стыдно. Мол, магглорождённые воруют у чистокровных магию. Ну бред же, чушь собачья! Хотя собаки-то такой чуши не придумают… только люди. Я, мэм, в школе не доучился, но кое-что всё-таки понимаю и в такую ерунду поверить не могу. А люди и школу, и чего только не кончили, но — верят! И доносят друг на друга... Вот, мэм, вы — человек учёный, скажите, как такое объяснить можно? Не могут же все они под «империо» ходить!

— С позиций здравого смысла, мистер Хагрид, объяснить это нельзя, — проговорила Эльжбета, отводя глаза; ей почему-то было стыдно перед ним, перед этим честным и простым человеком, как перед ребёнком, — нельзя… но у людей, выбитых из колеи, у людей слабых, нет здравого смысла. Зато у них есть страх… много страха. Всё, что вы описали, происходит не впервые. Многие думают об этом, пишут умные книжки, но не могут пресечь. Это целая система, которая выворачивает души, выявляет всё самое худшее в обществе — корыстолюбие, жадность, зависть, ревность… это чудовищно, но не бессмысленно, хотя кажется бессмысленным. Кто-то получает выгоду от этого. И вы знаете их… тех, кто спляшет на гробах репрессированных этой самой комиссией...

По лицу Хагрида пробежала тень — да, безусловно, он вспоминал всех тех, кому легко будет основать свой успех на чужой погибели.

— Вот, — тяжко вздохнул он, — и профессор Дамблдор тоже, бывало, всё как по полочкам разложит… да только… — он осёкся, вовремя замолчав, — эх, Мерлин, как вспомню…

Эльжбета покачала головой. Она поняла, что в устах Хагрида это сравнение с Дамблдором было величайшим комплиментом; поняла она и то, чего не хватило бывшему лесничему в её словах — утешения. Госпожа Коменская, в отличие от Альбуса, не умела и не любила подслащивать горькую правду или выступать в роли всезнающего пророка. И сейчас она была равной Хагриду, была его товарищем в борьбе, но отнюдь не светилом небесным, которому подвластны все стихии.

— Но как же вы теперь вернётесь, мистер Хагрид? Ведь вы должны будете объяснить свою отлучку… начальству?

— Как-нибудь. Он и так всё про нас знает. Мне при школе уже не быть, он дал понять это. Есть ещё дела у меня, — важно добавил Хагрид.

Хранитель ключей называл Снейпа «он», сопровождая слова значительным взглядом, и никогда — по имени или должности. Так на войне говорят о неприятеле, когда ненависть слишком сильна, чтобы признавать за противником право на имя и личность. «Он» — это не человек, это лишь олицетворение зла.

Госпожа Коменская вглядывалась в сосредоточенное лицо Хагрида, думая о его таинственных «делах» на континенте, и понимала: нет, отнюдь не у всех людей «чувство беспомощности» станет основным опытом жизни.

Милисента напомнила ей о том же.

Бывшая ученица явилась ночью на пороге её дома, изменённая до неузнаваемости, в сопровождении двух сонных девчонок. Портал перенёс их в окрестности маггловской Праги, до границы магического квартала они доехали на такси (мисс Корнер не стала трансгрессировать с девочками сразу, чтобы они успели оправиться от встряски после использования портала), а оттуда уже трансгрессировали прямо к задней двери квартиры госпожи Эльжбеты. Та провела их по тёмному коридору в кухню, где девочки наскоро проглотили лёгкий ужин, который явно не лез им в горло, а затем проводила устраиваться на ночлег в гостевую комнату.

— О, комната для гостей… — проговорила Эмили, переглянувшись с Джорджианой, а затем и с мисс Корнер, которая шутливо погрозила им пальцем. Они улыбнулись, словно это была какая-то общая шутка <2>. Милисента помогла им переодеться в ночные рубашки, трансфигурированные из сорочек Эльжбеты, уложила в постель, затем поцеловала обеих сестёр в лоб и с какой-то особой заботой подоткнула им одеяла. Обычно она не делала всего этого — ведь в её обязанности входило лишь учить детей, об их быте заботились домовые эльфы. Впрочем, среди предметов, которые должна была преподавать мисс Корнер, были не только «чары», «история магии», «зелья» и прочее, но ещё и «музыка», «основы маггловского и магического этикета», словом, развитие и воспитание девочек легло на её плечи. В рамках маггловедения они — в сопровождении «незаметно» следующих за ними авроров, — выбирались в маггловский Лондон, чтобы посетить Гайд-парк или Британский музей. Мисс Корнер, хотя и провела полжизни за границей, неизменно интересовалась и прошлым, и настоящим своей родной страны, и о Лондоне знала больше, чем иные люди, прожившие там всю свою жизнь. Авроры, регулярно сопровождавшие дочерей своего начальника на этих прогулках, разделились на два лагеря. Девизом первого были слова: «О Мерлин, спаси меня от этого испытания и выноса мозгов!», а второго — «Ничего себе, как интересно, оказывается!». Словом, она проводила со своими ученицами очень много времени…

Но как же всё изменилось!.. Что же будет теперь…

Госпожа Коменская рассеянно перебирала какие-то вещи в комнате, пока Милисента о чём-то шепталась со своими ученицами. Наконец они заснули, утомлённые впечатлениями и перемещениями. Мисс Корнер смотрела на их лица, спокойные и безмятежные во сне, долгим, нечитаемым взглядом, словно желала вобрать, запомнить все самые крошечные чёрточки. Наконец она встала и неслышно вышла из комнаты, осторожно притворив за собою дверь.

— Когда я увидела их впервые, они были совсем детьми. Мне кажется, только сейчас я заметила, как сильно они изменились за три года, — глухо произнесла она, не глядя на стоявшую рядом Эльжбету. Та молча обняла бывшую ученицу и погладила по голове — совсем как в былые времена, когда утешала свою оставшуюся круглой сиротой юную студентку. Только — увы, теперь она была не властна над её судьбой…

— Мадам Элизабет, дорогая моя, что я делала бы без вас… — прошептала Милисента, отстраняясь, и госпожа Коменская не без трепета заглянула в её потемневшие, почти чёрные от волнения глаза, — я давно хотела сказать вам: всё, что вы делали, делаете — это больший вклад в борьбу против того, «абсолютного зла», чем любая политика. Нет ничего действеннее вашего любящего сердца…

У мисс Корнер был ещё час до того, как портал сработает во второй раз, чтобы вернуть её обратно в Англию. Госпожа Эльжбета повела бывшую ученицу в свою гостиную; у них было время хотя бы для короткого разговора. Они сели в мягкие кресла у камина, в котором весело трещал огонь (камин заблокирован, объяснила хозяйка, можно не беспокоиться); старинные часы-луковица, словно мрачное напоминание, лежали на каминной полке. Оглядевшись, мисс Корнер подавила вздох: теперь и ей вспомнился тот день, который она провела у мадам Элизабет после похорон бабушки. Добрая женщина не позволила своей студентке вернуться в опустевшую квартиру, где всё напоминало о болезни и смерти миссис Корнер. Туда Милисента вернулась позже, не одна, чтобы убраться, рассортировать вещи и сдать помещение хозяину. Сама она тогда переехала в студенческое общежитие, где и прожила до самого окончания семинарии. Мадам Элизабет была так добра к ней в те годы, так бесконечно добра! Но выразить свою благодарность ей госпожа Коменская не позволила. У них было слишком мало времени.

— Ты… ты не можешь остаться здесь, Милисента? — спросила она, поколебавшись несколько мгновений.

Руки мисс Корнер, сложенные на коленях, слегка дрогнули.

— Нет. Сейчас — не могу, — она произнесла эти слова тем тоном, что ясно давал понять — большего она рассказать не может. Но уже через секунду маска сдержанности упала, и губы девушки искривились, точно от боли.

— Милисента…

— Я думала об этом, мадам Элизабет! И сейчас… Я — последний человек, который несёт ответственность за девочек, человек, которого они хорошо знают. И здесь, в чужой стране, после всего, что случилось, я должна остаться рядом с ними. Мерлин, я сама знаю, что они чувствуют теперь!

Здесь Милисента была не совсем права — и она это осознавала. Её собственная семья, которую она потеряла той страшной летней ночью много лет назад, была совершенно иной, нежели семья Скримджеров, и мисс Корнер, войдя в дом начальника Аврората, а затем и министра магии, долгое время находилась в тихом, тщательно скрываемом изумлении всем укладом их жизни. Мир взрослых и мир детей здесь практически не пересекался; у Эмили и Джорджианы были великолепно обставленные, красивые игровые комнаты, классная со всем необходимым для учёбы, платья, книжки и игрушки, но не только занятый в Министерстве дни и ночи напролёт мистер Скримджер был мало знаком с повседневной жизнью собственных дочерей, но и его жена, великолепная «светская львица» почти не появлялась в «детском крыле». Лишь изредка, по праздникам вроде Рождества, Беттина Скримджер вдруг вспоминала о существовании дочек, наряжала их и представляла друзьям на небольшом домашнем приёме (от количества гостей на этом «скромном» торжестве у мисс Корнер кружилась голова). К счастью, приступы материнской «любви» у Беттины случались нечасто, иначе Милисенте никакими усилиями не удалось бы смягчить тот вред, который мать наносила своим дочерям, показывая им во всём блеске мир, где правили мелкое тщеславие, грубая лесть и погоня за пустыми удовольствиями. Но Эмили и Джорджиана и сами не были слепы. И хотя праздничная суета основательно кружила им головы, в невольных, случайно оброненных фразах сестёр мисс Корнер часто замечала обиду и горечь: они не хуже взрослых осознавали, что у Беттины не было дочерей — у неё были две куклы, и она любила их до тех пор, пока они её развлекали. Профессиональная этика (о, как часто Милисента мысленно призывала на помощь те принципы деликатности и сдержанности, о которых так много слышала в семинарии!) не позволяла учительнице дать понять, сколь сильно она осуждает поведение родителей её учениц. Но её собственное поведение и отношение к ним, её прошлое, на расспросы о котором она честно отвечала (в её жизни было не так уж много такого, о чём нельзя знать ребёнку), книги, которые она давала им читать, весь порядок, установленный ею в детской и классной (к счастью, большую часть года, за вычетом рождественских каникул, мисс Корнер была там полновластной властительницей), достаточно ярко показывали юным мисс Скримджер другой мир и другие ценности…

В результате Эмили и Джорджиана гордились своим героическим отцом и восхищались красотой матери так, словно те жили за какой-то стеклянной витриной. Иногда мисс Корнер казалось, что этим людям просто не приходило в голову, что их дети — разумные существа, с которыми можно общаться. Руфус Скримджер на её памяти едва ли обращался к дочкам, а Беттина говорила с ними так слащаво и снисходительно, точно они были двухлетними малявками, а не большими девочками, которые вот-вот превратятся в девушек. Всё это резко отличалось от тех воспоминаний, которые лелеяла в своей памяти Милисента: о доме, где отец, мать, двое старших сыновей — стажёров Аврората, и она сама — поздний ребёнок и «маленькая принцесса», — жили единой, неразделимой жизнью, ссорились и мирились, вместе радовались и горевали. С их смертью юная мисс Корнер потеряла целый мир, тогда как Эмили и Джорджиана с гибелью родителей потеряли лишь иллюзию семьи, покой и упорядоченность повседневной жизни.

Впрочем, госпожа Коменская всего этого не знала.

— Пусть девочки и не были близки с родителями так, как… как следовало бы, но всё же, — продолжала Милисента, — они одни в этом мире, в чужой стране, среди чужих людей. Я бы осталась с ними здесь, если бы не одно… обязательство. Последняя просьба умирающего, можно так сказать. Поэтому я вернусь, а раз я возвращаюсь — то и останусь в Ордене, который и в первом, и во втором случае помогает мне. Я постаралась объяснить это Эмили и Джорджиане. Они знают, почему я вернусь в Англию. То есть… знают ровно столько, сколько им положено знать, не саму суть дела, но…

И девушка отвернулась, глядя в огонь.

— И всё-таки мне кажется, — чуть слышно произнесла мисс Корнер, — что я предаю их, оставляя здесь одних.

Госпожа Эльжбета подалась вперёд, накрывая своей мягкой рукой сжатые пальцы Милисенты — как тогда, много лет назад, в маленькой пражской кофейне.

— Это не так, Милисента. Ты не предаёшь их — ты подаёшь им пример. И они не будут одни. Я знаю, где их спрятать. Ты помнишь Яну Ковальску?

— Ещё бы, — с усилием улыбнулась девушка, — такое не забывается!

Яна Ковальска была дочерью богатого торговца колдовским антиквариатом. Она тоже окончила Пражскую семинарию, получила степень мастера по истории магии и всегда с радостью возвращалась в эти стены, к госпоже Эльжбете. Занималась Яна Ковальска историей повседневности и могла часами толковать о старинных интерьерах, посуде, костюме и прочих очаровательных мелочах, а от её коллекций закружилась бы голова у кого угодно (правда, Борджин и Берк презрительно поморщились бы). Перед яркостью и притягательностью её натуры сложно было устоять: весёлая, живая, добродушная хохотушка и затейница, она восхищала, вызывала симпатию, очаровывала. Некогда она произвела неизгладимое впечатление на робкую, печальную первокурсницу-англичанку, удостоив её своих бесед и втянув в несколько научных проектов, похожих на забавы беззаботной феи из маггловских сказок. Занималась Яна и благотворительностью, так как была богата, как Крез, однако о её добрых делах мало кто знал — огласки на этот счёт она не любила.

— Так вот, у неё новая фантазия. Она обустроила свой загородный дом как деревенскую виллу мелкого дворянина первой половины девятнадцатого века и там живёт. Говорит, что это научный эксперимент, но я уверена — она просто развлекается. Я была там в гостях — жизнь у неё очень привольная и удобная, хоть и соответствует реалиям эпохи, правда-правда. И я полагаю, что Яна не откажется принять в своём аутентичном домике двух маленьких гостий. Чужих людей там не бывает, она живёт очень уединённо. Никто даже знать не будет, что у Яны ещё кто-то живёт. Ты её знаешь, она — надёжная женщина, чудаковатая, конечно, но добрая и чуткая. Вопрос только в одном: подойдёт ли твоим девочкам такое общество?

— Если бы мисс Ковальска приняла их — это было бы самым лучшим выходом! — горячо воскликнула Милисента, — я рассказывала девочкам о ней, когда они спрашивали меня об учёбе в семинарии. Они даже хотели с ней познакомиться…

— Тогда отвезу их к Яне. Решено. Как видишь, всё устраивается наилучшим образом. Но ведь ты… ещё появишься здесь?

— Да, мадам Элизабет. Если в наших планах ничего не изменится — я буду появляться у вас. Видите ли, моё преимущество ещё и в том, что для всех я значусь в списках убитых. Точнее, «казнённых по приказу Тёмного Лорда за развращение нравов и унижение великого рода волшебников». Некоторое время меня не будут искать…

— Что?

— Именно так, дорогая мадам Элизабет! Помните мой дипломный проект? Он оказался гораздо более известным в Англии, чем я думала…

Госпожа Коменская печально кивнула. Ещё бы не помнить дипломную работу Милисенты Корнер! Это было прекрасное исследование по ментальной истории, да ещё со сравнительным анализом процессов в маггловском и магическом мирах. Чудесная работа… И продолжи Милисента исследования, ей не так много оставалось бы до степени мастера. Но, увы, продолжение поисков в архивах и библиотеках, в закрытых фондах и книгохранилищах, а также дальнейшее обучение стоило бы огромных денег, а у мисс Корнер не было иного дохода, кроме повышенной стипендии в учительской семинарии и кое-каких мелких подработок там же. Правда, тогда, на пятом курсе, она была ещё и обручена. По-человечески госпожа Эльжбета была счастлива за двух прекрасных детей, которые так трепетно любили друг друга, хотя как преподаватель отнюдь не могла радоваться, что многообещающая студентка выскочит замуж. Но мальчик погиб, и мисс Корнер осталась одна. Тогда-то, незадолго до защиты, Эльжбета и уговорила несчастную Милисенту отправить свою работу на международный конкурс, очный этап которого в том году проводился в Лондоне. Она сделала это в надежде, что мисс Корнер займёт первое место, а с ним получит и грант на исследования. Но они просчитались: консервативно настроенное лондонское научное сообщество, эксцентричная репутация самой Эльжбеты, её дружеские связи с Дамблдором, который уже попал в опалу у чиновников, дерзкий полёт мысли самой студентки, открыто признававшей достижения маггловской науки и цитировавшей французских историков , — нет, это было слишком! Она не получила первого места, которое досталось заурядному английскому юноше со скучнейшим, не имеющим ни начала, ни конца докладом о делопроизводстве Министерства магии в первой половине восемнадцатого века. И едва ли тот факт, что мисс Корнер назвала это выступление «докладом о Министерстве Волокиты» <3>, добавил ей привлекательности в глазах мэтров английской исторической науки. А затем Милисента защитила диплом и решила уехать в Лондон, чтобы заработать денег на службе у начальника английского Аврората, а затем вернуться со своими сбережениями в Прагу и на них защититься на степень мастера. Эльжбете не хотелось отпускать её. Чтобы этот блестящий ум, этот талант растрачивался в услужении двум избалованным девчонкам! Уж лучше бы она вышла замуж! Но Милисента была тверда: в Праге у неё не было возможности так быстро — в течение нескольких лет, — заработать нужную сумму, а что до стипендий и грантов… она знала, что ей не стоит надеяться на это. И вот теперь, через три года, она вернулась в Прагу, чтобы сказать госпоже Эльжбете, что собирается не писать историю, а участвовать в ней.

— О Мерлин, Милисента! Думали ли мы…

— Да, едва ли можно было представить, что чью-то студенческую стряпню могут вспомнить через четыре года и осудить как экстремистскую. Тем не менее мне выдвинули именно такое обвинение — как одной из приближённых Скримджера… Право, я польщена; этим приговором они вознаградили меня за то, что не дали тогда первого места!

Госпожа Коменская печально вздохнула и покачала головой. Она так не хотела этого! Так не хотела!

— Ну что вы, мадам Элизабет! — отбросив иронический тон, Милисента соскользнула со своего кресла, опустилась на колени перед своей учительницей и взяла её руки в свои, — разве вы не рисковали во времена Гриндевальда? Разве не вы говорили, что есть моменты, когда надо доказывать, что не все люди — мерзавцы? И что лучше умереть, чем оказаться в числе последних?

Губы Эльжбеты дрогнули, и она трясущейся рукой погладила девушку по волосам.

— Что бы ты сказала, Милисента, окажись ты на моём месте? Если бы Эмили или Джорджиана пришли к тебе и сказали: я сейчас пойду и брошусь в огонь, потому что вы сделали полвека назад то же самое?

— Никогда этого не будет! — выпалила мисс Корнер прежде, чем успела сообразить, что говорит, и Эльжбета невесело усмехнулась.

— Дай Бог. А если и будет — ты смиришься точно так же, как смиряюсь я…

Их негромкие голоса ещё долго шелестели в тишине гостиной, пока часы на каминной полке не вспыхнули золотым светом, заставляя вспомнить о времени, которое неумолимо убегало.

Госпожа Коменская осталась одна, думая о том, что вновь слышит, как переворачиваются страницы истории. Но переживать ей было некогда, и вместо мучительных мыслей она заняла себя письмом к Яне Ковальской.


* * *

Какие бы великие и устрашающие события не происходили во внешнем мире, как бы не был отчётлив шорох страниц истории, переворачивающихся у нас на глазах, жизнь учительской семинарии текла своим чередом. И, ранним утром доставив сонных дочерей Скримджера на виллу панны Ковальской, с первым звонком госпожа Эльжбета уже была на посту, торопилась на лекцию по всеобщей истории. По дороге она заметила знакомую фигуру, попытавшуюся незаметно для преподавательницы юркнуть в аудиторию, и быстро схватила нерадивую студентку за рукав.

— Ага, попалась птичка!

— Панна Коменская! — ахнула девушка, заливаясь краской.

— Итак, досточтимая панна Новакова, когда вы собираетесь принести мне план вашей курсовой работы?

— О, панна Коменская, я принесу… обязательно…

— Что мешает тебе подготовиться, Петра?

— Ох… понимаете, я…

— Вы снова надеетесь, панна Новакова, успеть всё в последний момент. Смотрите, как бы это не стало вашим жизненным кредо. Это крайне неудобно. Особенно для окружающих, которые привыкли выполнять свою работу в срок. Я согласилась руководить вашей работой, Петра, потому что вы хоть и необязательны, но находчивы и умны. У вас есть оригинальные мысли. Из вас может выйти толк. Но если вы не поборите свою лень — увольте, я откажусь о вас и передам пану Лукашу, потому что со мной такой дикий ритм работы невозможен.

Профессор Лукаш слыл строгим и требовательным научным руководителем. Тянуть с ним время было равносильно самоубийству, и Петра быстро оценила масштаб угрозы.

— О, панна Коменская, не отдавайте меня! — взвыла она, сложив руки в молитвенном жесте, — прошу вас! Не губите!

— Не поможет. Измените свои привычки, прежде чем делать умоляющие глаза.

— О, панна…

— Скажите мне, Петра: что мешает вам выполнить работу в срок? Какие-то необычные обстоятельства? Что-то случилось в вашей семье? — смягчая тон, спрашивала госпожа Эльжбета.

— Н-нет, всё в порядке…

— Что же тогда? Почему вы не измените своих привычек?

— Иногда в последний момент приходят лучшие мысли, — осмелилась возразить Петра.

— А иногда в последний момент наваливается куча неожиданных дел, и всё делается второпях и шиворот-навыворот. Хороша я была бы сейчас, не готовясь заранее к Свободниковским чтениям! Вот уж ночей бы не спала! И все остальные тоже — вместе со мной. На чтениях, хотя бы, вы не подведёте меня?

— О нет, панна Коменская! Ни за что не подведу!

И они вошли в просторный лекционный зал. Едва госпожа Эльжбета переступила порог, как шум, издаваемый сотней глоток, стих, и все дружно встали, приветствуя преподавательницу, и, повинуясь её величественному кивку, чинно уселись на скамьи. Петра юркнула на своё место и склонилась над конспектом.

Привычно повествуя о перипетиях новейшей истории Европы, госпожа Коменская раздумывала о событиях последних дней, и её мысли метались, подобно стае птиц. От Хагрида и Милисенты она узнала о планах Министерства относительно неугодных режиму магов и их семей. Магглорождённым ученикам Хогвартса, которым ныне был заказан вход туда, предложили на выбор школу-пансион при Пражской семинарии и Шармбатон. Кроме того, семьи волшебников начали нести потери, и было уже озвучено несколько приговоров — от заключения в Азкабан до поцелуя дементора. Детей пострадавших готовилась принять Эльжбета. Артур Уизли мог бы не передавать планы относительно усиления террора — она предполагала это сама и ждала новой волны беженцев…

По иронии судьбы, в её лекции шла речь об эпохе Гриндевальда, а уже завтра должны были открыться Свободниковские чтения. Давид Свободник был одним из самых блестящих профессоров Пражской семинарии, сама Эльжбета училась у него. Свободник был прекрасным историком и философом, вся его историософская теория была одним сплошным вызовом Гриндевальду. Впоследствии даже Альбус Дамблдор позаимствовал некоторые идеи чешского мыслителя, правда, в упрощённом и вульгаризированном виде, чего никогда не могла простить ему Эльжбета. Гриндевальд же так высоко ценил своего идеологического противника, что внёс его имя в список будущих заключённых Нурменгарда одним из первых. Но в конце концов он не стал дожидаться окончания строительства своей идеальной тюрьмы и просто убил Свободника — поняв, что заставить его замолчать другим способом невозможно. Правда, поговаривали, что после убийства профессора Гриндевальд получил письмо, написанное женским почерком, примерно следующего содержания: «Вы можете убить человека, но убить его идеи — не в вашей власти. Мы будем жить с ними и передавать их грядущим поколениям, а вы сдохнете в яме, которую копали для нас!», и именно после этого события имя Эльжбеты Коменской, тогда ещё юной и малоизвестной студентки, возглавило список будущих узников Нурменгарда. На прямые вопросы, кто написал ту записку, она отвечала, что бурное военное время рождает много легенд, и советовала любопытствующим почитать на эту тему Пьера Нора или Мориса Хальбвакса.

Так или иначе, но Эльжбета Коменская стала наследницей и продолжательницей дел Давида Свободника. Это она продолжила его изыскания о связи истории магов и магглов, это она популяризировала его философские идеи, это она встала во главе семинарии, сделав из неё первоклассное учебное заведение и воплотив, таким образом, в жизнь мечту своего профессора. Это она не давала угаснуть памяти о нём. Люди шептались, что Давид Свободник был для неё больше, чем просто наставник и научный руководитель. Они действительно любили друг друга, как могут любить сильные и талантливые натуры, одарённые высоким умом и пылким сердцем, но лишь одному человеку за долгие годы госпожа Эльжбета поверила тайну той любви — юной Милисенте Корнер, когда она плакала на могиле своего жениха, погибшего за месяц до назначенной свадьбы…

И вот теперь мисс Корнер рисковала жизнью в войне с новым Гриндевальдом, а у Эльжбеты на повестке дня стояли очередные Свободниковские чтения. На них съезжались лучшие умы Восточной Европы, здесь был плавильный котёл мыслей и идей. Это была её собственная война с Гриндевальдом, в которой невозможно было ни перемирие, ни передышка. Недаром пророчество, сделанное ею в пылу горя и ненависти, в точности сбылось: Геллерт Гриндевальд был заперт в собственной тюрьме, а она передавала идеи убитого им философа новым и новым поколениям.

Разбирая по пунктам причины успеха и поражения Гриндевальда, она внимательным взглядом окидывала зал. Это было её поле битвы — души, которые она отвоёвывала у тьмы. Вот на первой парте отчаянно строчит в тетрадке Петра Новакова. Эта девочка понравилась ей, вдохновенной увлечённостью и дерзкой самостоятельностью суждений напомнив юную «Дочь Альбиона» (именно так некогда подписывала свои публицистические статьи в «Вестнике Пражской учительской семинарии» Милисента Корнер). Но если маленькая англичанка была терпелива, старательна и серьёзна не по годам, то Петра оказалась избалованным ребёнком, талантливым, но легкомысленным. И если, глядя на Милисенту, госпожа Эльжбета переживала, что та никогда не была юной в полном смысле этого слова, то чрезмерное ребячество Петры внушало ей не меньшие опасения.

Впрочем, когда на следующее утро госпожа Коменская явилась в семинарию и поднялась по парадной лестнице к дверям Главного зала, Петра уже ждала её на скамейке у «младшей двери». «Старшие двери» — двойные, старинные, украшенные искусной резьбой, были одной из достопримечательностей не только семинарии, но и всей магической Праги. Открывали их только по самым торжественным случаям, в остальные дни пользуясь маленькой незаметной дверкой, выходившей в соседний коридор — её-то и называли «младшей». Но сегодняшний день определённо стоил того, чтобы открыть Старшие ворота.

Всё как всегда — взмахом палочки приподняты шторы, на белом экране проектора проявились золотистые буквы; Петра принесла букет цветов в хрустальной вазе и установила на столе президиума. Явилась компания мальчишек-первокурсников, госпожа Эльжбета раздала им задания, и вот уже двое левитируют стол и стулья для регистрации , остальные шествуют в холл, чтобы встречать гостей конференции, дабы они не заблудились в извилистых коридорах семинарии. Петра плюхнулась на стул у столика регистрации и с серьёзным видом выслушала последние наставления. Да-да, разумеется, она отметит каждого прибывшего вот в этой программке, и не забудет вручить сувенир, и непременно предложит выбрать книгу со стенда, который уже несут эти смешные первокурсники-мальчишки. Потом панна Новакова улыбнулась и робко коснулась рукава госпожи Коменской:

— Всё пройдёт замечательно, панна!

И вот суета улеглась. Мгновение тишины — и по лестнице начинают стекаться гости, давно знакомые, старые друзья, новые лица, впервые посетившие Прагу, маститые учёные и восходящие светила, столпы науки и взволнованные новички. Началось!

И до самой кофе-паузы всё шло гладко, как по маслу. Ну, почти.

— Добрый день, госпожа Эльжбета! Что же, Иштван Ковач так и не приехал?

Госпожа Коменская обернулась, задирая голову — один из её гостей, директор Главного архива военной истории России, был такого высокого роста, что на него почти все смотрели снизу вверх, а он сам, нехорошо усмехаясь, списывал пересекавший его смуглое лицо жуткий шрам на неудачную встречу с хрустальной люстрой. Шутки были плохие. С этим бывшим аврором, который после отставки стал весьма дельным архивистом, крепко держащим в руках тайны русской истории, вообще шутить было опасно. Никто точно не знал, в каком отделе русского Аврората он служил, но поговаривали, что в разведывательном. И даже сейчас, в парадной штатской мантии и с миниатюрной чашечкой кофе в руках, он выглядел… страшным. Идеальное пугало для русофобов.

— Андрей Петрович, добрый день! — радушно улыбнулась Эльжбета (вот она его не очень-то и боялась), — не приехал Иштван, а ведь собирался, обещал. Признаться, я беспокоюсь — не похоже на него так исчезать. Он же сама учтивость и обязательность! Уж не случилось ли чего?

— Жаль, — отозвался Андрей Петрович, — думал, расспрошу его об этих новых чарах консервации ветхих документов, что он опробовал недавно, но… ладно, Ковач хоть и обязательный, но чудаковатый. Вдруг ему какую-нибудь редкую рукопись привезли, он и забыл обо всём!

Действительно, о главе Венгерского национального архива ходили легенды. Но Эльжбета лишь покачала головой — напрасно Андрей утешал её.

— Время наше — тяжёлое. Дурные мысли невольно в голову лезут, — призналась госпожа Коменская, беспокойно оглядывая зал. Впрочем, здесь-то всё было мирно, даже уютно. Столпы науки, заслуженные учителя и лучшие студенты семинарии пили кофе с булочками в красиво обставленной гостиной, а портреты знаменитых деятелей чешской истории присоединялись к оживлённому жужжанию голосов; здесь обсуждали головокружительные вопросы методологии истории, философии, проблемы преподавания исторических дисциплин, детские шалости на уроках и последние новости. Последние новости. Чёрт!

— Людям с трезвой головой нелегко живётся, — понимающе кивнул Андрей Петрович, — но ничего, сдюжим — не впервой. Как поживают ваши друзья из Ордена Феникса?

Вопрос был задан лёгким тоном, словно речь шла о погоде. Госпожа Коменская вздрогнула и удивлённо подняла на него глаза.

— Бывших авроров не бывает, вы же знаете. Я не жду развёрнутого ответа, но…

— Но?..

— Никто в здравом уме не поверит в фарс, который разыгрывает британское Министерство. И в этом самом Ордене состояли люди, которые не могли просто так рассеяться после убийства их главы. Пусть и такого эффектного убийства.

— А что толку в том, что никто не верит? — вспылила Эльжбета, — если все не верят, но делают вид и сидят по своим норам? Нашему международному сотрудничеству — грош цена. Как будто мы не знаем, чем это может кончиться… Впрочем, о чём это я: история ведь только и учит тому, что никого ничему не учит! Даже если это история, которую мы пережили сами…

— Не осуждайте политиков, дорогая госпожа Эльжбета, пока они живы, по крайней мере! Подождите, пока помрут, тогда и перейдут в наше ведомство, — усмехнулся Андрей Петрович и тут же посерьёзнел, слегка понизив голос, — а Москва, знаете ли, учится на своих ошибках… Мы переживали тяжелейшие времена в начале века, но воевали с Гриндевальдом в Европе и с его тёмными коллегами в Средней Азии. Альбус Дамблдор, конечно, герой, честь ему и хвала за то, что он сразился с этим великолепным мерзавцем после того, как в МАКУСА ему позволили сбежать. Но неплохо бы иногда вспоминать о тех, кто зачищал Европу от последователей Геллерта, не жалея своей крови…

— Мы помним, Андрей Петрович, — тихо произнесла Эльжбета.

— Кто помнит? Вы, госпожа Эльжбета, и ещё несколько подобных вам святых женщин. И низкий поклон вам за те цветы на братской могиле русских авроров на окраине Праги. Поверьте, мне известно, что никто, кроме вас и сподвигаемых вами студентов, туда не ходит…

— Не всё так мрачно, Андрей Петрович! И, между прочим, мои мальчики изловили и побили вандалов, пытавшихся осквернить ту могилу, без моей подсказки. Можете быть уверены, такому я их не учила!

Андрей Петрович усмехнулся. Он знал об этой истории, имевшей большой резонанс; многие находили забавным то, что в самосуде над хулиганами участвовали как нынешние студенты учительской семинарии, так и бывшие, которых уже несколько лет нельзя было заманить на вечер встреч выпускников. Репутация птенцов гнезда госпожи Коменской как возвышенных интеллектуалов, едва скользящих по воздуху, не касаясь лёгкими стопами этой грешной земли, была разрушена навеки, чего прежде не могли сделать ни жёсткие выступления в научных кругах, ни магические дуэли «не на жизнь, а на смерть», ни другие нарушения общественного спокойствия. Вандалы, попытавшиеся оскорбить память русских авроров, оказались, к счастью, тупоголовыми бездельниками, а не настоящими тёмными магами, и поэтому студенты проучили их с очаровательной простотой: отняли палочки и избили по-маггловски, да так добросовестно, что Эльжбете пришлось приложить немалые усилия, чтобы её подопечные отделались только дисциплинарным взысканием. Ходили слухи, что обыкновенно строгая в вопросах поведения госпожа ректор даже не внесла в их личные дела выговор…

— Но вы научили их уважать кровь русских, а это дорогого стоит, госпожа Эльжбета, — проговорил Андрей Петрович, и в его серых глазах, которые все называли «стальными», мелькнуло какое-то теплое чувство, — возвращаясь к британским делам: мы учимся на своих ошибках и больше не лезем со своей помощью прежде, чем нас попросят. Относительно международного сотрудничества… — он слегка сощурился, и его лицо приняло особенно жёсткое выражение, — Лондон попал в собственные силки. Вы ведь знаете, что все договора, направленные против экстремизма и терроризма, не подействуют, пока англичане сами не попросят помощи и не признают, что у них идёт гражданская война. В случае вмешательства сейчас, безо всякой официальной просьбы со стороны британского министра, оно будет признано военной интервенцией и осуждено всем мировым сообществом, а Британией — в первую очередь. Вашингтон и так ждёт наших просчётов с замиранием сердца. Поэтому мы ждём — достаточно того, что магглы проигрывают им по всем статьям. А если же Волдеморт проявит внешнюю агрессию, мы сумеем достойно ответить.

Эльжбета вздрогнула, услышав, как легко сорвалось с губ её собеседника страшное имя.

— А вы знаете, что на это… слово… наложены чары слежения?

— Разумеется. Пусть икает. У нас это имечко склоняют и так, и сяк сто раз на дню. От Севастополя до Камчатки. Русскому человеку запрет — это что-то вроде указания к действию…

Госпожа Эльжбета только вздохнула. Ну разумеется, Упивающихся Смертью не так много, чтобы мотаться по всей России и отлавливать тех, кто неуважительно отзывается об их лорде. Но ей было не смешно.

— Это не шутки, Андрей Петрович! Я знаю, вы из тех, кто и саму смерть высмеет и обыграет в карты, но…

— … но ваше честное сердце не может смириться с цинизмом мироздания, — закончил он фразу вместо неё.

Он был прав. Много лет прожила на свете госпожа Эльжбета, много она знала о жестокости, коварстве и низости, но цинизм политика как был, так и остался чуждым её душе. Одно дело — с известной долей смирения «объективно» рассуждать о делах былых столетий, а совсем другое — говорить о том, что происходит здесь и сейчас.

— Не мироздание цинично, Андрей Петрович, а те, кто его переиначивает под себя! Знаете, на старости лет я стала соглашаться с вашими христианскими философами, которые говорят, что все беды происходят от того, что люди забыли Бога. Поступай мы по чести, никаких катастроф бы не случалось. А то, что происходит сейчас, снова и снова… нам казалось, что мы извлекли уроки из эпохи Гриндевальда, обезопасили себя и своих потомков, нашли выход, а что же вышло?.. Невинные люди опять гибнут из-за идиотских политических игр, а выхода снова нет.

— Выход есть, госпожа Эльжбета, всегда есть. Другое дело, что он может быть не удобен. Пусть ваши друзья из Ордена Феникса эмигрируют, организуют правительство в изгнании и от его имени требуют соблюдения договоров — и мы будем в Лондоне в мгновение ока. Но это им явно не подходит. Призвать на помощь иностранные контингенты должен был ещё Фадж, хотя бы Скримджер — ситуация явно вышла из-под его контроля, но он предпочёл дождаться переворота. О покойниках плохо не говорят, но он поступил как самонадеянный идиот. А расплачивается за это целая страна. В результате того, что они распевали песенки, будто на «Шипке всё спокойно», не может вмешаться даже Красный Крест! Помню, помню об этой легенде о некоем Избранном мальчике. Но глупо было надеяться, что ребёнок, пусть и отмеченный особым образом, предотвратит всё.

Эльжбета повернулась к своему собеседнику, подбирая слова для ответа, но продолжить разговор им было не суждено. Её внимание привлекло новое лицо; незнакомый посетитель, вошедший в гостиную вместе с Петрой Новаковой. Извинившись перед Андреем Петровичем, госпожа Коменская сделала шаг вперёд, навстречу студентке и сопровождаемой ею молодой даме. На мантии посетительницы расцветали шерстяные гвоздики и розы, напоминая о мадьярских национальных костюмах и придавая особое очарование облику незнакомки. Она могла вызвать только симпатию, и всё же Эльжбета поспешила к новой гостье с нехорошим предчувствием в душе, скрытым за вежливой улыбкой.

— Госпожа ректор, позвольте… это панна Кальман, она из Венгрии, приехала к нам вместо Иштвана Ковача, — засыпала словами Петра, — и прочитает его доклад…

Агнеш Кальман, сотрудница Венгерского национального архива, при ближайшем рассмотрении оказалась весьма бледной и взволнованной. Её руки, терзающие папку с докладом, заметно дрожали. Петра ушла, и Агнеш обессиленно опустилась на подставленное Андреем Петровичем кресло.

— Благодарю вас… пан Белецкий, очень рада встрече с вами… — пролепетала она и обернулась к госпоже Коменской, — простите нас… так вышло… пан Ковач действительно прислал себя вместо меня, то есть меня вместо себя… я прочитаю его доклад, если вы не против…

— Разумеется, всё в порядке! Но что с паном Ковачем? Надеюсь, он не заболел?

— О нет, хуже! — вырвалось у Агнеш, и она тут же мучительно покраснела, поняв, какую двусмыслицу сморозила, — простите меня, я веду себя глупо… Пан Ковач здоров, но… Сегодня рано утром на наш архив было совершено н-нападение, да, наверно, так. Фонд 147…

Андрей Петрович и Эльжбета переглянулись. Они знали, что в фонде 147 хранились подлинные документы по процессу Батори, и большая часть дел имела гриф вечной секретности. В семнадцатом веке маги позаботились о том, чтобы правда о Кровавой графине осталась для магглов лишь жуткой легендой, считающейся недостоверной ввиду отсутствия доказательств — слишком опасным было знание, которым обладала эта страшная женщина. Собственно, в магическом мире тоже были известны лишь отголоски сведений о том, что творилось в замке Чейт. Некоторые историки магии, из тех, кто жаден до сенсаций и далёк от кропотливого научного труда, выдвигали одну версию за другой, и графиня Батори то становилась несчастной жертвой несправедливого маггловского правосудия и религиозных войн, то изобличалась как обыкновенная садистка-маггла, по случайности попавшая в исторические писания магов. Профессионалы же предпочитали обходить эту историю стороной, предоставляя ей зарастать мифологическим мхом.

— Это уже не скрыть, — проговорила Агнеш, — когда пан Ковач вызвал меня на работу — сегодня был мой выходной, — и командировал сюда, в здании архива уже было полно авроров и журналистов, и ему пришлось комментировать произошедшее прессе. Нападение было совершено Упивающимися Смертью…

— Упивающимися? Именно они?.. — переспросила госпожа Эльжбета.

— Тёмная Метка над крышей архива — достаточное доказательство, — ответила Агнеш, — я её видела своими глазами. Полгорода это видело… Нападающих, правда, мне посчастливилось не увидеть, — она поёжилась, — но ведь создавать Тёмную Метку умеют только последователи Того-кого-нельзя...

— Но как они проникли в архив? Что сталось с вашими хвалёными охранными системами? — спросил Андрей Петрович.

Агнеш Кальман низко опустила голову. Она и так сказала слишком много, упомянув номер фонда, из которого исчезли засекреченные дела. Скорее всего, Иштвану Ковачу придётся засвидетельствовать, что ничего не пропало, охранные чары сработали как надо и вообще — это была только акция устрашения. Правда же состояла в том, что система охраны была взломана с пугающей лёгкостью — словно кто-то из нападающих был осведомлён о её устройстве, что представлялось совершенно невозможным. Или же что один из проверенных сотрудников архива сам впустил посторонних в хранилище, в закрытый фонд…

— Понятно. Всё будет известно в своё время, — кивнула госпожа Эльжбета, — всё.

Андрей Петрович взял из рук вернувшейся к ним Петры Новаковой чашку кофе и протянул несчастной архивистке.

— Успокойтесь, панна Агнешка, и думайте только о вашем докладе. Покажите им всем, что и венгры умеют держать удар!

Госпожа Коменская взглянула на часы. От кофе-паузы осталось десять минут, и она отозвала Петру, чтобы напомнить ей о том, что уже скоро начнутся секционные заседания. И весь день Эльжбета улыбалась, слушала, кивала, задавала необходимые вопросы, переводила острые дискуссии в мирное русло и напоминала о необходимости соблюдать регламент, а в голове у неё крутились и крутились мысли о том, что понадобилось Упивающимся Смертью в делах Эржебет Батори, и какое пугающее сходство имели цели её скандальной тёзки с целями Гриндевальда, о которых она знала несколько больше, чем ей было положено знать.


* * *

А в то время, как госпожа Эльжбета будила и кормила завтраком Эмили и Джорджиану, мисс Корнер уже давно была в Англии. Кутаясь в широкий плащ и придерживая капюшон, чтобы его не сорвало ветром, она шла вдоль морского берега. Там, вдалеке, брезжил рассвет, и граница между морем и небом исчезала в бледных и нежных красках нового утра. Повинуясь наложенному заклинанию, песок сам собою разглаживался за ней, стирая следы торопливо ступающих по нему ног.

Ещё немного, и она перейдёт невидимую границу, и Билл Уизли будет знать, что новый член Ордена Феникса вернулся в штаб. На мгновение мисс Корнер остановилась, переводя дыхание: ей хотелось собраться с мыслями, прежде чем она встретится со своим новым окружением.

Она не скрывала от мистера Артура Уизли и Минервы Макгонагал — этих двух людей, взявших на себя бразды правления организацией, — что не вернулась бы в Англию, считая своим долгом остаться рядом с осиротевшими ученицами, если бы более настоятельный долг не заставлял её возвратиться. В исполнении этого долга нет ничего бесчестного или противоречащего задачам Ордена, даже наоборот. Она должна была найти ребёнка, маленького волшебника, который считался магглорождённым, чтобы рассказать ему правду о его происхождении и дать возможность воспользоваться всеми его преимуществами; вскоре этот ребёнок должен был поступить в Хогвартс. Больше она ничего рассказать не могла.

— В таком случае, — отвечала ей тогда профессор Макгонагал, — нет ничего проще, чем найти этого таинственного мальчишку: он будет в списках будущих учеников, а там и информация о нём — адрес и так далее.

Мисс Корнер отрицательно покачала головой.

— Адрес мне известен. Но я собиралась сначала отправить в безопасное место девочек, а уже потом выполнять это… задание. Впрочем, этот ребёнок был из списков исключён.

— Этого не может быть! Ведь списки формируются в Хогвартсе. Если только не…

— Да, профессор Макгонагал! Они проходят и через руки министра магии.

— Стало быть… — Минерва понимающе кивнула, — ясно. Вы не можете сказать, почему, и я не буду подвергать вашу жизнь напрасному риску.

Милисента не стала возражать ей и опровергать намёк насчёт Нерушимого обета. На самом деле Руфус Скримджер не потребовал от неё принесения клятвы, совершенно неудобной и даже неприемлемой в этом случае. Её язык удерживала только совесть.

…Скримджер вызвал её для конфиденциального разговора незадолго до своей смерти. Не зная за собой никакого проступка, мисс Корнер вполне резонно предполагала, что с ней хотят поговорить об усилении охраны её учениц, возможно, о переселении в более безопасное убежище. «Давно пора» — думала Милисента, толкая тяжёлую дверь кабинета хозяина дома. Прежде она была здесь только однажды — во время собеседования при приёме на работу. Тогда эта мрачная комната, отделанная тёмными дубовыми панелями, словно съедавшими свет, произвела на неё гнетущее впечатление. Теперь, когда она вошла сюда во второй раз, это ощущение только усилилось.

Войдя в кабинет и остановившись у края ковра, Милисента вперила удивлённый взор в кожаную спинку пустого кресла, стоявшего за большим столом посреди комнаты. В прошлый раз Скримджер сидел здесь, прямой и сосредоточенный, точно судья. Под его взглядом она сразу почувствовала себя как на скамье подсудимых, и долго не могла отделаться от этого ощущения, пусть Скримджер и старался быть вежливым изо всех сил и подавить свои аврорские замашки.

Куда же он теперь-то делся?

— Сэр?

Оглядевшись, она заметила какое-то движение у окна. Скримджер стоял, тяжело опираясь на свою трость, и смотрел, как струи дождя сбегают по стеклу, словно прикованный каким-то странным колдовством к этому простому зрелищу. Заслышав её голос, он дёрнулся, но не обернулся.

— Сэр, вы звали меня?

Скримджер медленно перевёл свои жёлтые глаза с окна на посетительницу и кивнул.

— Да. Я вас звал.

— Я слушаю вас, сэр, — произнесла Милисента, между тем как в её душе нарастала тревога. Ей казалось, что, переступив порог кабинета, она шагнула в какое-то иное измерение, где властвовало отчаяние и мрак. Отчаяние! Воздух был пропитан этим чувством, он был отравлен им.

— Я стою здесь, мисс Корнер, и думаю о том, скольким людям я доверяю, — наконец произнёс Скримджер странно скрипучим голосом.

Милисента вздрогнула, едва сдержав удивлённый возглас. «Это не Скримджер, — мелькнула у неё испуганная мысль, — это всё оборотное зелье! Доверие! Да он ни за что не заговорил бы о таких сантиментах! Со мной, во всяком случае… Что ж, умнее притвориться дурочкой и узнать, что у него на уме. Может, он ещё отпустит меня с миром, тогда можно будет и поднять тревогу»

Тот, в свою очередь, повернулся и захромал к столу, отодвинул кресло и тяжело опустился в него. Потом, словно очнувшись, встряхнул нечёсаной гривой и остановил взгляд на лице своей подчинённой.

— Вы не верите, что я могу думать о таких вещах, — с кривой усмешкой, больше похожей на оскал, проговорил мужчина, — разумеется. Какова судьба! Если доверяю я, то не доверяют мне.

— Сэр, я вовсе не…

— Молчите, мисс Корнер! Я раскусывал самых хитрых лис, а ваши глаза не умеют лгать. Не нужно даже применять легиллеменцию. Не обижайтесь… это хорошо.

Скримджер сунул руку в нагрудный карман своего пиджака, вытащил крошечный флакон и протянул Милисенте.

— Взгляните. Это веритасерум, сваренный лучшими зельеварами Министерства, — и махнул рукой, указывая на антикварный графин с водой и хрустальный стакан, стоящие у него на столе, — отмерьте сами, мисс Корнер. Пожалуйста.

Девушка взяла у него флакон и потянулась было к графину, попутно отметив, что Скримджера дрожат руки, как хозяин уже остановил её.

— Нет. Возьмите на столике, у камина, кофе.

Милисента, поняв его мысль, добавила три капли зелья в чашку остывшего на маленьком столике чёрного кофе. Смешиваясь с кофеином, веритасерум зашипел, и светлые капли разошлись по тёмному напитку медленно, складываясь в сложные узоры. Зелье правды незаметно в воде, соке или даже чае, но в кофе, не теряя свойств, шипит и обнаруживает свою природу. Скримджер выпил залпом получившуюся смесь, закашлялся, так что Милисента едва удержалась от того, чтобы не похлопать его по спине, и посмотрел на неё слегка расфокусированным взглядом.

— Сядьте, — проговорил он, указывая на стоявший у стола стул. Мисс Корнер повиновалась.

— Теперь вы поверите моим словам, — вздохнул он, — ведь так?

Милисента кивнула не без колебания. Он же мог принять антидот, прежде чем она вошла в комнату…

— Ну так спросите же, кто я такой!

— Сэр, кто вы? Как вас зовут? — чувствуя, что от абсурдности ситуации кружится голова, спросила Милисента.

— Меня зовут Руфус Скримджер, я — министр магии. Я нанял вас три года назад в качестве домашней учительницы первой ступени для своих дочерей… — он снова закашлялся, — Вот так. Всё как в Аврорате. Даже здесь. «Заслужите уважение…», значит… М-мальчишка!..

— Какой мальчишка?.. — забывая о действии зелья, воскликнула Милисента. «Если это и действительно Скримджер — то Скримджер, сошедший с ума!»

— Поттер, — машинально отозвался её собеседник, — неважно. Я действительно думал о том, кому я доверяю. Кто никогда не обманывал и не предавал меня. Но я окружён врагами и предателями, и я не доверяю почти никому. Вы работаете здесь три года, и у меня не было ни единого повода быть недовольным вашей работой или поведением. Вы честны, скромны и добросовестны. И вам я доверяю. Вы хотите знать, почему это важно? Это всё родовая магия, будь она неладна. В древние времена люди придумывали невозможные ритуалы, завязывая заклятия на чувствах и ощущениях, загоняя потомков в тупик… — Скримджер замолчал, заметно было, что он отчаянно борется с действием зелья, чтобы не впасть в чрезмерную болтливость, — чёрт, я не могу… я не должен их ненавидеть! Простите, мисс Корнер.

— В Средние века люди гораздо более открыто проявляли свои чувства. Они не стыдились бурных проявлений горя или радости, а самые личные, частные аспекты жизни были открыты — на виду у всех. Для них магия, замешанная на сильных чувствах, была более естественной и… приемлемой, что ли, чем для нас. Они иначе смотрели на мир, — постаралась объяснить Милисента… и осеклась, едва закончив мысль — так нелепо и странно прозвучал этот отрывок из лекции по психологии истории в мрачном кабинете её хозяина. Но тот, очевидно, не обиделся, а воспользовался передышкой, чтобы немного взять себя в руки.

— Я доверяю вам, мисс Корнер. Настолько, что в начале нашего разговора забыл предупредить вас, что обо всём, что здесь будет сказано, вам следует хранить молчание.

— Разумеется, сэр. Но… о чём вы хотите сказать?

— Я собирался просить вас, — проговорил он, умеющий только приказывать, — об одной… услуге. Взгляните, — с этими словами Скримджер протянул руку и извлёк из глубин беспорядка на своём столе старинный фолиант в кожаной обложке с металлическими украшениями и уголками. Древние руны на металле, окружённые сложным узором, напоминали о шотландском клане, от которого вело отсчёт своей родословной семейство Скримджеров.

— Это…

— Это один из тех артефактов, что символизируют силу и величие древнего рода. У кого-то это — меч, как было у Гриффиндора, — он поморщился, — у кого-то гобелен, как у Блэков… Возьмите, мисс Корнер, и откройте. Это родословная книга.

Внутренне возмущаясь той небрежностью, с какой Скримджер обращался с древним фолиантом, Милисента взяла книгу и осторожно попыталась её раскрыть. Но — тщетно! Обложка точно приклеилась к страницам.

— В ваших жилах не течёт нашей крови, — прокомментировал Скримджер, — вы её не откроете. Откроет тот, кто непосредственно принадлежит к роду.

Лицо Скримджера посерело. Он замолчал, глядя прямо перед собой, словно в его душе шла какая-то мучительная борьба. Именно так оно и было: затуманившее мозг зелье требовало высказаться, раскрыть всю правду, а остатки аврорской осторожности и дисциплины удерживали язык, заставляя обдумывать слова, а не покоряться магическому воздействию веритасерума. А откуда-то из давно заколоченных и забытых глубин души вставало то обжигающе-тяжёлое чувство, которое люди называют стыдом или угрызениями совести.

— Сэр, с вами… с вами всё в порядке?

Ясно, что нет, подумала Милисента, прикусив язык.

— За мной следят, за каждым моим шагом, — продолжал Руфус, не обращая внимания на её вопрос, — я связан по рукам и ногам. Я прошу вас, мисс Корнер… ведь в выходные дни вы иногда покидаете дом, даже трансгрессируете на большие расстояния?

— Да, сэр, — кивнула мисс Корнер, начиная догадываться о сути его просьбы. Действительно, в свои выходные дни она посещала то Диагон-аллею, то маггловский Лондон, то кого-то из английских историков по просьбе госпожи Коменской. Маршрут каждый раз был разным, цели — предельно ясными и прозрачными.

— Я прошу вас найти причину посетить Уэст-Йоркшир, Хейнворт. Там… — он назвал точный адрес, улицу и номер дома, — там живёт пожилая супружеская пара по фамилии Черрингтон. Они магглы, воспитывают внука. Его мать была ведьмой. Она умерла. Ребёнку восемь лет, и он маг, которого все считают магглорождённым. Он… откроет эту книгу. Я прошу вас выполнить мою просьбу. Только человек, которому я действительно доверяю, может вынести родословную книгу из этого дома и отдать её… наследнику рода, — Скримджер поднялся со своего кресла и бесцельно захромал по комнате, — Ноэль Черрингтон — мой сын.

Мисс Корнер молча кивнула, не отрывая взгляда от книги. Что она могла сказать на такое признание?

— Я... не сразу узнал об этом. Восемь лет назад… М-мисс Черрингтон умерла при родах в маггловской больнице. Я не думал, что она ушла из Министерства из-за этого… что так хотела скрыться… Мерлин, когда… когда я узнал о рождении Ноэля, я надеялся, что он родился сквибом и никогда не появится на моём пути. Но когда ему было пять лет, Министерство засекло сильное проявление стихийной магии в доме его деда. Я… я уничтожил данные об этом в статистическом отделе. Но с тех пор я навещал сына несколько раз. Пока политическая ситуация не обострилась настолько, что мне стало опасно приближаться к нему. Указывать на него… Для Министерства его не существует, я собирался отправить его в Дурмстранг или Ильвермони вместо Хогвартса, чтобы…

«Он собирался! А дед и бабушка, которые воспитывали этого бедного мальчика двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, их мнения вы спросили?.. Может, они не хотят отправлять ребёнка так далеко! Может, они его любят — вообще-то так тоже бывает! И ещё говорит так гордо — «сын»! О Мерлин, ведь Руфус Скримджер, бравый аврор, храбрый министр — просто трус, жалкий и малодушный!»

Мисс Корнер гневно поджала губы, продолжая смотреть в одну точку. Счастье, что Скримджер не предложил и ей принять веритасерум, иначе он узнал бы много нового и интересного о себе! А быть может, и напрасно… Сильные мира сего потому и теряют совесть, что никто не осмеливается сказать им в лицо правду. Недаром в старину всесильные короли держали при себе шутов!..

«Впрочем, если его дальнейшие просьбы будут содержать нечто несправедливое по отношению к Черрингтонам, я вправе отказаться. И видит Бог — я воспользуюсь этим правом»

Между тем Руфус остановился, едва не выронив свою трость. За всё время своей тирады он впервые посмотрел в сторону своей собеседницы и увидел на её лице то выражение отвращения и презрения, с которым так боялся встретиться. Ему вдруг стало страшно при мысли, что сказал бы тот пылкий мальчик, которого все считали Избранным, в ответ на его исповедь. Всю свою жизнь Руфус Скримджер был непогрешим как аворор и работник Министерства — идеальные отчёты, прекрасные рекомендации, ни одной осечки. Он проявил храбрость и находчивость в боях с Упивающимися, и сам Грозный Глаз Грюм признал его заслуги перед Авроратом. И Руфус привык смотреть на окружающих с высоты своей превосходной репутации, снисходительно прощая им нетипичные взгляды, сомнительное происхождение или тёмное прошлое. Его отношения с Тэсс Черрингтон были и оставались тайной для всех. Она любила его странной, покорной любовью, безропотно принимала свою незавидную участь — роль тени, которой никогда не суждено было выйти на свет, — знала, что он не хотел никакого ребёнка, и потому постаралась скрыть его рождение. Но в их планы вмешались смерть и рок, и теперь Скримджеру приходилось расплачиваться за опрометчивую тайную страсть этой унизительной исповедью. Сегодня дважды Руфус чувствовал себя так отвратительно, под взглядом подлинно чистой души осознавая, что он вовсе не стал достойным человеком — он просто научился достойно заметать следы. А это совсем не одно и то же.

— Вы меня презираете.

Мисс Корнер подняла на него глаза и медленно кивнула. В её взгляде мелькнуло нечто похожее на жалость — сейчас он был действительно жалок, и если и напоминал льва, то только циркового, потёртого и укрощённого, с выломанными зубами и когтями.

— Будто это имеет значение для вас, сэр.

Дерзость, произнесённая тем же негромким, спокойным голосом, что и прежде, прозвучала особенно резко.

— Действительно, имеет значение только то, как к вам отношусь я. Вы можете презирать меня, главное, что я вам доверяю больше, чем кому бы то ни было, — Скримджер понял её фразу по-своему, — Когда родословная книга будет у Ноэля, будет принадлежать ему, когда он откроет её, — никто уже не усомнится в его принадлежности к чистокровному роду волшебников. Мы на краю пропасти, и всем, кто связан с магглами… грозит опасность. Я не мог рисковать своей репутацией, — он хрустнул пальцами, — не могу и сейчас. Никто не будет знать — никто не должен знать, кроме вас, мисс Корнер. Я не могу указать пальцем на Ноэля — но я не могу не обезопасить его на случай, если…

Если что?

В тот час мисс Корнер, держа на коленях тяжёлый фолиант и слушая откровения его хозяина, поняла нечто гораздо более важное и страшное, чем то, что рассказал ей Скримджер. В этот час, в собственном кабинете, ещё являясь Министром магии и главой правительства магической Британии, он был побеждён. Отчаяние властвовало над ним, и он ни минуты не верил в победу. Кругом были враги — явные и тайные последователи Волдеморта, агенты Ордена Феникса, сотрудничать с которым не желала власть, и, наконец, между ними — слой самых страшных, самых опасных людей — тех, кому всё равно, кто будет распоряжаться, лишь бы не тронули их собственные шкуры. Трусы, карьеристы, посредственности — все те, кто составлял большую часть кадров Министерства…

— Уэст-Йоркшир, Хейнворт, — негромко повторила мисс Корнер, — кажется, это где-то недалеко от Хауорта. Вот и причина для того, чтобы я явилась в эти края… Я полагаю, что вы передадите какое-то обращение к чете Черрингтон. Ведь их следует поставить в известность о той ситуации, что сложилась в магическом мире?.. Их жизнь, как опекунов ребёнка-мага, в опасности. На их месте я бы бежала из страны.

Скримджер нахмурился, помотал головой, словно пытаясь вникнуть в смысл её слов. Он хотел отдать мальчику родословную книгу, а о магглах как-то не подумал. Руфус и прежде о них не беспокоился: его встречи с сыном были тайными, он подходил к нему во время прогулок или по дороге к школе. Ноэль смотрел на него, как на небожителя, свято верил, что злые колдуны мешают отцу видеться с ним чаще, но что придёт день — и он заберёт его с собой, в чудесный волшебный мир. А пока поклянись, что не будешь говорить ничего бабушке с дедушкой — им нельзя знать о том, что я жив. Иначе их жизням будет угрожать опасность…

— Сэр?

— Ноэлю исполнится одиннадцать лет только через три года, а пока… пока его не тронут, если только не будут знать, чей он сын. Для Министерства его не существует. Я хочу, чтобы он владел родословной книгой, как подтверждением его принадлежности к роду волшебников. Настанет время, тогда… он узнает больше.

Мисс Корнер нахмурилась и отрицательно покачала головой.

— Но, сэр, я ещё ничего не услышала о мистере и миссис Черрингтон.

— Им незачем об этом знать.

— Но… — Милисента едва не задохнулась от возмущения, — вы предлагаете мне прийти к ребёнку и втайне от его родственников отдать ему вещь, которая имеет такое огромное значение… для всей его жизни? И их жизни? По всем моральным и юридическим законам за Ноэля отвечают опекуны, и они должны знать всё, что его касается. Им принимать решение и отвечать за него. Им, а не маленькому ребёнку.

В жёлтых глазах Скримджера мелькнуло удивление… а затем и гнев.

— Вы ещё смеете ставить мне условия!? Какое вы имеете право!? Да что вы знаете об этой жизни с высоты своей… своей…

Он хотел сказать «своей добродетели», но вовремя прикусил язык. Веритасерум заставлял его открывать свои истинные мнения и чувства, а со стороны это выглядело совсем не красиво.

— Да, я! — воскликнула мисс Корнер, тоже теряя терпение и вскакивая со своего стула, — Может, я знаю «о жизни» и поменьше, чем вы, зато… вы же и утверждаете, что якобы доверяете мне! Вы обратились ко мне с просьбой. Вы тоже были честны и справедливы по отношению ко мне. Я помню это. Помню и вашу помощь с доступом к министерскому архиву, когда мадам Коменской были необходимы документы оттуда. И я хочу помочь вам. Но не в том, что… что противно моей совести.

Её рука, сжимавшая спинку стула, слегка дрожала. Скримджер смотрел на девушку, как на безумную. Да, кажется, никто ещё не отказывался повиноваться ему на том основании, что приказ идёт вразрез с совестью или принципами. Кроме этого дерзкого мальчишки. «Пора бы вам заслужить уважение!». Кажется, уже поздно…

— И вы не выполните моей просьбы, если я… не изменю её?

— Нет, сэр. Не выполню, — ответила девушка, смело встречая его взгляд. Скримджер заглянул ей в глаза и понял — да, и впрямь не выполнит, и никакие угрозы не помогут.

— Что ж. В таком случае, вы выполните мою просьбу, если я попрошу вас передать Ноэлю родословную книгу в присутствии Черрингтонов и объяснить им, что… что это всё значит?.. И взять с них клятву хранить всё в тайне? В таком случае ваша совесть не будет протестовать?

— Да, сэр, не будет. Иного я не могла и представить себе, — спокойно ответила мисс Корнер, игнорируя издевательскую нотку в его тоне.

— Довольно обременительно иметь столь чувствительную совесть, мисс Корнер.

— О нет, сэр. Это уберегает от многих проблем.

«Например, будь у вас хоть какая-нибудь совесть, вы бы даже не оказались в столь идиотском и опасном положении, как сейчас, — подумала Милисента, — а мисс Черрингтон, возможно, была бы жива. Ведь ей не пришлось бы втайне от всех рожать сына, боясь, что кто-то узнает об этом. Мерлин, как же это унизительно! Да от одной только мысли о таком можно умереть». Произносить эту фразу вслух уже не требовалось — она носилась в воздухе.

Родословная книга была уменьшена до размеров миниатюрного томика вроде тех, что украшали полки кукольного домика в детской, выше этажом. Милисента вложила артефакт в свой медальон, рядом с колдографиями родителей. Это была её единственная память о них — больше ничего не осталось.

— У вас будут ещё какие-то распоряжения, сэр? Относительно мисс Эмили и мисс Джорджианы?

— А? Нет, нет, — Скримджер захромал к окну, набивая трубку, — я не знаю, смогу ли когда-нибудь отблагодарить вас, мисс Корнер.

Девушка отрицательно покачала головой. О существовании дочерей Руфус Скримджер даже не вспомнил…

Милисента должна была отправиться в Хейнворт в конце недели, в воскресенье. Но уже в пятницу — на следующий день после их разговора, — Скримджер был убит, Министерство пало, а в особняк, где жила семья главы правительства магической Британии, ворвались Упивающиеся Смертью. Мисс Корнер не решилась являться на порог Черрингтонов с однозначно преследуемыми дочерями министра. Теперь Эмили и Джорджиана были в безопасности в Богемии, и ей оставалось лишь выполнить последнюю просьбу Руфуса Скримджера. Черрингтонам после открытия правды необходимо будет скрыться тоже; Орден Феникса позаботится об этом так же, как заботится о безопасности других лиц.

…Трубы коттеджа «Ракушка» высились над холмами. Чья-то худощавая фигура показалась на склоне — кто-то вышел навстречу мисс Корнер.

— Доброе утро, сэр! Мистер Люпин? — Милисента неуверенно улыбнулась, надеясь, что правильно вспомнила имя этого человека.

— Доброе утро, мисс Корнер.

Обменявшись паролями, они двинулись к дому.

— Скажите, мистер Люпин, — решилась Милисента, — почему Министерство не хотело сотрудничать с Орденом? Я никогда не могла понять этого. Мне кажется, если бы Скримджер объединился с вами, то…

Люпин замедлил шаг, и взгляд его добрых, грустных глаз внезапно стал стальным и жёстким.

— Потому что Дамблдор принимал в Орден самых ненадёжных личностей. Чистокровок вроде Сириуса Блэка — он вовсе не был убийцей, как все считали, — или Джеймса Поттера. «Предателей крови», как Уизли. Полугоблинов, как Флитвика. Даже оборотней.

— Оборотней? — ахнула мисс Корнер.

— Да, — лицо Ремуса исказилось, словно от боли, — например, меня.

И он стал быстро подниматься вверх по тропинке, так что Милисента едва догнала его.

— Простите меня! — крикнула она ему в спину, — я не хотела вас обидеть! Вы…

Ремус обернулся, остановившись на вершине холма.

— В конце концов, они все были не так уж не правы, не доверяя суждениям Дамблдора о людях. Потому что он же принял в Орден и Упивающегося Смертью Северуса Снейпа. И заставил нас ему верить.

Мисс Корнер поравнялась с Люпином и проследила его взгляд, который вновь смягчился: он смотрел на дом, на пороге которого стояла белокурая девушка в светлом платье. Жена Билла, Флёр Уизли. Она помахала им рукой, подзывая к себе, и Милисента помахала ей в ответ: мол, мы уже идём. И стала спускаться вниз по тропинке к дому, где их ждала Флёр; Люпин, вздохнув, двинулся следом.

— Доброе утро! Всё прошло хорошо, Милисента? — спросила юная миссис Уизли, помогая гостье избавиться от плаща, — идёмте завтракать, а потом вы отправитесь по своим таинственным делам!

— Да-да, Флёр. Всё хорошо, — она прошла следом за хозяйкой, которая направилась на кухню, крича куда-то вверх, что завтрак на столе, ждёт всех проголодавшихся. Всё это было так… необыкновенно: война за окном, за порогом защитного круга, и такая мирная, обыденная жизнь здесь, в коттедже «Ракушка». Милисента давно знала эту странность, этот сводящий с ума диссонанс повседневности военного времени, но только теперь познала его на собственной шкуре, осознала во всей полноте.


* * *

Хейнворт встречал мисс Корнер утренним спокойствием. Действительно, всё ещё было утро, не было и восьми часов, хотя произошло столько событий, что хватило бы и на целый длинный день.

Свежий ветер дул в лицо, и девушка немного пожалела, что трансфигурировала свою длинную и широкую мантию, напоминавшую верхнюю одежду века этак восемнадцатого, в суконное маггловское пальто без капюшона. Оглядевшись, Милисента сняла с шеи шарф и повязала его на голову. Выглядела она всё равно так, точно сошла с обложки модного журнала сорокалетней давности, но тут уж ничего не поделаешь: в последние двадцать лет сумасшедшая маггловская мода решительно противоречила её вкусам.

Запоздало подумала она о том, что девушки в изящных пальто с кашемировыми шарфами на голове обычно не ходят пешком; но она именно что шла пешком по дороге вдоль низкой каменной изгороди, за которой простирались знаменитые холмы Уэст-Йоркшира, некстати навевая ностальгию. В подобной английской деревне с серыми каменными домами, изгородями и уютными садами росла она сама — до десяти лет. Дом аврора Корнера стоял на холме, в отдалении от деревни, и магглы всегда обходили его стороной. Да и из магов гостей было немного. Её мать порвала связи со всеми, кого знала до брака, и ни разу не пожалела об этом; родители отца жили в Лидсе. Правда, из коттеджа в Йоркшире в лидскую городскую квартиру маленькая Милисента ходила через камин едва ли не каждый день. Старики любили её, каждый по-своему. Дед, представитель старой аврорской династии, остался в её памяти прикованным к креслу тяжёлой травмой, из-за которой ему пришлось рано оставить Аврорат — не то непременно дослужился бы до начальника. Долгие годы он преподавал в Хогвартсе ЗОТИ (это было ещё до того, как Том Риддл поступил в школу, закончил её и проклял несчастную должность). Старик Эдвард Корнер был образованным и начитанным человеком, и Милисента могла часами сидеть на скамеечке у его ног и слушать, слушать, слушать… Теперь-то она понимала, что он был слишком умным и интеллигентным, чтобы составить карьеру в Министерстве. Потом его не стало, и она приходила уже к бабушке, помогая ей — точнее, мешая, — во множестве разнообразных домашних хлопот, которыми старушка пыталась отвлечься от утраты. Возвращаясь с одного из таких визитов, она увидела то, что долго потом снилось ей в ночных кошмарах. Миссис Корнер успела услышать крик девочки и ринулась в камин как раз вовремя, чтобы загородить от проклятия похуже Авады, обещавшего медленную, дьявольски медленную и мучительную смерть…

Вернувшись из Чехии, Милисента в первый же выходной сходила на могилу деда и нашла тот коттедж, в стенах которого прошло её детство. Пустой дом со слепыми окнами, почерневший и отсыревший, до сих пор не подпускал к себе магглов. В саду осыпались чудом выжившие поздние розы, распространяя терпкий и грустный аромат увядающих цветов; галки с резкими криками перелетали с одного дерева на другое, чёрным облаком оседая на корявые ветки старых яблонь. Мисс Корнер долго стояла у каменной ограды, не решаясь нарушить кладбищенский покой и чувствуя себя Джен Эйр, стоящей на пороге сожжённого Торнфилда. С той лишь разницей, что никакой старый пастух не мог подойти к ней и случайным словом подарить надежду.

…Поворот дороги, и вот она вновь стоит у низенькой ограды, и увиденное кажется ей одним из тех повторяющихся снов, когда впечатления, чувства, эмоции оживают каждую ночь в неизменном виде, будоража воображение.

Двухэтажный коттедж не выглядел заброшенным, но и не казался жилым. Слишком тёмными и пустыми смотрелись стёкла, слишком тихо было там. Сердце ёкнуло: не может быть!

— Черрингтонов ищете?

Милисента обернулась. Перед ней стояла немолодая женщина. Местная? Она что-то знает?

— Да, ищу. А разве они здесь не живут?

— Да на днях съехали. Сын их старший приезжал, забрал их в Эдинбург, он там работает давно. Подозрительно быстро съехали, — криво усмехнулась женщина, — старуха Черрингтон собиралась тут жизнь доживать, чтоб её рядом с дочкой похоронили. А тут в один день исчезли.

— Вот как. А вы случайно не знаете, где работает их сын? Как их можно найти в Эдинбурге?

— Понятия не имею. Все они были какие-то странные, с секретами и недомолвками. Дети у них с одиннадцати лет в частной школе какой-то учились — за границей. О работе никогда не говорили ничего конкретного, только раздувались от важности. А толку что? Джон так и не женился. Тэсс вообще мальчишку своего пригуляла, и умерла, говорят, при родах. А мальчишка тоже был как сумасшедший. Ясное дело, отца у него никогда не было, так он придумывал, что у него папаша — великий маг и волшебник, который его очень любит... Я всегда говорила, что они зря позволяют ребёнку врать…

Соседка Черрингтонов едва ли понимала, отчего так легко выбалтывала чужие тайны незнакомке; впрочем, она всё равно ничего не будет помнить о том, что наговорила под воздействием чар болтливости. Мисс Корнер, не скрывая отвращения, поморщилась в ответ на её слова, полные ядовитой злобы. И откуда у людей это берётся? Нет, сама Милисента, которую ещё в юности называли «монашкой» и «истинной английской леди» (и это далеко не всегда был комплимент), на месте Тэсс Черрингтон ни за что не стала бы любовницей женатого человека, будь он хоть последним мужчиной на земле. Но и осуждать обоих у неё не было ни сил, ни желания. Хотя последствия их греха пришлось расхлёбывать именно ей…

— А я всегда говорила, что Тэсс слишком умная, мужчины таких не любят…

Мисс Корнер горько рассмеялась, вызвав на лице у своей собеседницы великолепное изумление. Ещё бы! Милисента прекрасно понимала, отчего Скримджер целыми днями пропадает на службе, а на праздничных приёмах стоит рядом с женой с таким скучающим, затравленным видом. Правда, ей было его ничуть не жаль — сам виноват, если из всех представительниц респектабельных семей выбрал самую пустую и глупую. Радовался бы, что дети не пошли в мать! Должно быть, сильно надоела Руфусу красивая и безмозглая кукла Беттина, если он, рискуя репутацией и положением, обратил внимание на «слишком умную» Тэсс Черрингтон.

Если бы эта сплетница знала правду! Милисенте стало обидно за незнакомую ей Тэсс: она и сама не раз слышала обвинения в «чрезмерном» уме, который должен был непременно помешать её личному счастью. Но теперь для покойной едва ли имела значение минутная победа над злоречивой соседкой…

— Спасибо вам за информацию, — проговорила мисс Корнер, незаметно снимая чары: не хватало ещё, чтобы эта женщина продолжала откровенничать так целый день! Довольно. Та повернулась, чтобы уйти, и Милисента, быстрым движением выхватив из рукава палочку, прошептала: «Обливиэйт!». Женщина обернулась, растерянно оглядываясь по сторонам, но на дороге уже никого не было, и она пошла дальше, взглянув на часы и решив, что секундное ощущение потерянности в пространстве было следствием недосыпания…

А Милисента уже вновь шагала по корнуоллскому побережью, проклиная себя за то, что в своё время не стала основательно изучать легиллеменцию — узнала бы побольше! На войне, как ни крути, все средства хороши… Придя домой — и когда это она успела назвать коттедж «Ракушка» домом? — мисс Корнер призналась в своей неудаче и попросила помощи. Билл покачал головой:

— Нет, ни Джона, ни Тэсс Черрингтон я не припомню, не знаю о них. Надо спросить у Чарли, а ещё лучше — у профессора Макгонагал. Жаль, теперь уже едва ли можно, не привлекая ненужного внимания, поднять те ведомости по трудоустройству выпускников. Там-то должны быть сведения о том, кто куда устроился на работу, а оттуда уже рукой подать…

— А вы точно уверены, что они учились именно в Хогвартсе? — спросила Флёр, — тем более что эта соседка сказала вам: «за границей». Возможно, следует проверить заодно и другие учебные заведения…

— Но ведь они магглорождённые, — возразил Билл, — родители нашей Гермионы тоже говорили своим знакомым, что их дочка учится в частном пансионе за границей. Чтобы возникало поменьше вопросов. А реально заграничные школы обычно выбирают чистокровки или полукровки, которые в нашем мире хорошо ориентируются. Магглам хоть бы наш родной, английский Хогвартс переварить… Ну-ка, вспомни: много в Шармбатоне было магглорождённых иностранцев?

Флёр покачала головой, тряхнув серёжками:

— Ни одного не помню. Что ж, тем лучше!

— Я даже не знаю, — вздохнула Милисента, — будет ли благом для бедного ребёнка узнать, кто он такой. И как это воспримут его родственники. Наверно, на месте матери Тэсс я была бы не слишком расположена к… — она вовремя осеклась, вспомнив, что рассказала отнюдь не всю правду. Догадаться, конечно, можно, но орденцам не было никакого дела до репутации и личной жизни бывшего министра. Скримджер противостоял Волдеморту, как уж умел, а его героическая смерть нивелировала прежние противоречия.

Билл задумчиво почесал за ухом.

— Во всяком случае, лучше знать правду, чем бродить впотьмах, — рассудил он, — а пока что мы подождём Макгонагал и не будем понапрасну терзаться философией. В конце концов, вы им расскажете, предложите помощь — а они уже будут решать, что делать и куда бежать.

— Мудро, — вздохнув, согласилась мисс Корнер, — а пока мы ждём профессора Макгонагал…

Милисента хотела сказать, что хотела бы быть полезной и предложить свою помощь в любом деле, но дело нашлось само собой. Грохот и многоголосые возгласы в холле — если этот закуток можно было назвать холлом, — заставил всех троих подпрыгнуть на месте и ринуться к дверям.

— О mon Dieu! Кг’овь!

— Чёрт! Осторожней!

— Помогите, ради Мерлина! Я его не удержу!

— Фред, на что ты похож!

— Я Джордж!

— Братец, больше не прокатит: у тебя оба уха целы… кажется…

Под эти возгласы и охи в гостиную были препровождены изрядно потрёпанные Фред и Джордж, маленькая белокурая ведьмочка в форменной мантии, Ремус Люпин, Джинни и Чарли Уизли. Флёр и Милисента засуетились вокруг Фреда, чья левая половина тела представляла собой ужаснейшее зрелище: оказалось, он попал под обжигающее заклятие. Белокурая Верити, до сего момента державшаяся молодцом, упала на стул в углу и разревелась, но успокаивать её истерику было некому.

— Эй, — фыркнул Джордж, которому Билл наскоро перевязывал раненную ногу, — Верити, ты что? При приёме на работу ты уверяла, что у тебя крепкие нервы. Это было нашим обязательным условием! Что ж ты теперь воешь? Выходит, ты нам соврала? Нехорошо изменять собственному имени!

Но девушка в ответ только всхлипнула, и успокоилась лишь тогда, когда перевязанного и вымазанного противоожоговой мазью Фреда отнесли наверх, в гостевую спальню, а ей, испуганной продавщице, поднесли чашку с успокаивающим бальзамом. Вскоре она заснула прямо на диване; Флёр сунула ей под голову подушку и укрыла пледом, а затем увела всех на кухню, чтобы они своими разговорами не мешали девушке отдыхать. Джинни взяла со стола кувшин воды и отправилась с этой ношей наверх — когда Фред очнётся от воздействия обезболивающего зелья, ему надо будет очень много пить. Ремус проследил взглядом упрямый девичий силуэт и грустно вздохнул: она повзрослела и уже не торопилась попасть на тайные совещания и услышать важные разговоры, как ещё год назад на Гриммуальд-плейс, а просто брала на себя часть работы и выполняла её. Дети слишком быстро взрослеют на войне…

— Итак, на ваш магазин напали, — начал Билл, обращаясь к Джорджу и одновременно помогая Флёр выгрузить из шкафчика ингредиенты для укрепляющего зелья, — почему вы нам не просигналили?

— Всё произошло слишком быстро, — ответил Джордж, — даже обидно. Мы успели послать за Чарли, а профессор Люпин сам оказался поблизости. Наш магазин мог бы продержаться и подольше, но ведь с нами были девчонки. Нет, от Джинни в бою на самом деле много пользы, она у нас в маму пошла, но… — он многозначительно вздохнул и переместил под стол раненую ногу, чтобы не мешать женщинам нарезать круги вокруг плиты, — Мы не могли рисковать попасть в плен. Понимаешь, этот мерзавец Снейп изобрёл новую штуку, вроде антиаппарационного мешка…

— Постой, так он ничего не изобрёл, это же как у нас в заповеднике или в Хогвартсе… — начал было Чарли, левитируя котелок над головой Джорджа; правда, Чарльз взял слишком низко, и днище котла слегка стукнуло его брата по затылку. Джордж возмущённо взвыл и пробормотал что-то нелицеприятное про криворуких родственников и днища котлов.

— Нет, — вступил в разговор Люпин, не обращая внимания на братьев Уизли, — не знаю точно, как там у вас в заповеднике, но в Хогвартсе совершенно иные чары. Это же средневековый замок. Антиаппарационным барьером там распоряжается директор, который, по сути, является сеньором: чтобы наложить эти заклинания, надо быть владельцем замка, его частью. Это — защита владений. Другое дело — чары, которые набрасывают на чужое, даже враждебное здание, как мешок. Кажется, у Снейпа были мысли об этом ещё в школе, — негромко добавил Ремус, — вот и…

— Вот они и опробовали на нашем магазине этот свой «мешок», — продолжил Джордж, — но мы-то знали, какое крутое здание снимать… короче, у нас там был подземный ход в маггловский Лондон. Когда мы поняли, что дело хреново, то отправили туда девчонок, а в зале запустили серию хорошеньких заклятий… — лицо юноши расплылось в самой что ни на есть довольной улыбке, и он даже стал потирать руки, — словом, всё, что там могло взорваться — взорвалось!..

— Вы снесли весь Косой пег’еулок? — спокойно осведомилась Флёр, нарезая сушёные листья мандрагоры и передавая их Милисенте, которая медленно добавляла ингредиенты в котёл, помешивая зелье половником за неимением специальной ложки.

— Нет, — не без сожаления признался Джордж, — мешок-то был! Поэтому всё разнесло внутри. Мы сбежали, а Упивающиеся остались там, в ловушке!

— Честное слово, они подали шикарную идею, — фыркнул Чарли, — мы сами так не догадались бы.

Все рассмеялись. «Эмили и Джорджиане тоже понравилась бы эта идея, — подумала мисс Корнер, — вот уж они бы посмеялись!». Милисента вздохнула. Интересно, когда она разучится рассуждать и чувствовать так, будто она снова одна во всём мире, как в студенческие годы, и не рассчитывать во всём ещё на двух девочек?.. Да, а во время визитов в Косой переулок, которые в последний год почти прекратились, они аккуратно обходили «Всевозможные волшебные вредилки» стороной: таков был приказ Скримджера. Не то чтобы девочки были согласны с таким положением вещей, но им приходилось смиряться с волей отца. «Это приказ мистера Скримджера. Я обещала ему и не стану нарушать этого обещания. Поймите, он беспокоится о вашей безопасности. Сейчас его меры кажутся вам слишком суровыми, но потом…» — и, слыша этот ставший знакомым непререкаемый тон, Эмили и Джорджиана вздыхали и опускали головы: мисс Корнер могла быть сколько угодно доброй и мягкой в другое время, но если она ссылалась на данное обещание, умолять было бесполезно. В глубине души Милисента полагала, что многие «шутки» братьев Уизли и впрямь переходят границы допустимого, но сама идея — смехом и весельем, злым осмеянием и добродушной насмешкой бороться с удушливой волной ужаса и паники, накрывавшей общество, — ей очень нравилась. Этот путь был верным, но Министерство не желало придерживаться его…

— Надеюсь, Снейп лишился там обоих ушей, да и остальных конечностей тоже, — мечтательно улыбнулся Билл, прерывая ход мыслей Милисенты.

— Если вы его ещё не убили, — подала голос Флёр, — надо просто прислать ему флакончик с воспоминанием о том, как мы здесь варим зелье на кухонной плите, и с ним случится инфаркт от такого кощунства над великим искусством зельеварения.

Все вновь засмеялись, а Джордж сказал:

— Вы, миссис Флёр Уизли, становитесь истинным членом нашей семьи!

— Кстати, о семье… — нож замер в изящных пальцах Флёр, — а мистер и миссис Уизли в курсе, что?..

— Отец в курсе — он-то нас и предупредил. Прислал Патронус Фреду с Джорджем, — отвечал Чарли, — а мама, судя по тому, что ещё сюда не примчалась — нет. Она же за приболевшей тётушкой Мюриэль ухаживает. У той опять язва разыгралась. Пусть вернётся, тогда и расскажем. А то она дорогой с ума сойдёт… Ещё расщепится.

Обсуждение продолжилось, став более серьёзным; Флёр сменила Джинни у постели Фреда, братья разошлись по своим таинственным делам, Билл отправился за Макгонагал — подошло время условленной встречи; Милисента осталась на кухне одна, следить за зельем и думать, думать...

Она не сразу заметила Ремуса Люпина, который тихо вернулся на кухню и остановился у окна, задумчиво понурив голову, а когда заметила — ахнула от удивления и даже подпрыгнула на месте.

— О Мерлин! Вы что, трансгрессировали сюда? Я едва котёл с зельем не обернула, — проговорила девушка, одной рукой держа половник, а другой — хватаясь за сердце. Выглядело это довольно комично, но Ремус даже не улыбнулся. Мисс Корнер заметила, что и прежде, на кухне, он смеялся со всеми как-то глухо и нерадостно. А в глазах у него вовсе не было веселья.

— Простите, — как сомнамбула, отозвался Люпин, — я не хотел вас напугать.

Милисента кивнула, мягко улыбнувшись, и вернулась к своему занятию. Она заметила, что Ремус находится в какой-то прострации, и гадала, почему не обращают внимания на это остальные члены Ордена. Должно быть, у них есть причины для молчания; возможно, Люпин находится в одной из тех ситуаций, которые надо просто пережить, и постоянными напоминаниями и выражениями сочувствия не поможешь. В любом случае, Милисента для него сейчас — абсолютно чужой человек, который не имеет права лезть к нему в душу.

— Вы учились зельеварению в Праге, мисс Корнер? — рассеянно спросил Люпин.

— Да… как учитель средней школы.

— Средней?

— Там иная система образования. Несколько ступеней: младшая, средняя, старшая. У меня есть диплом учителя средней школы. Для старшей школы уже идёт специализация, и там я выбрала историю магии.

— Историю? Странный выбор.

— Если бы вы знали госпожу Коменскую, такой выбор вовсе не показался бы странным…

Милисента медленно засыпала в котёл смесь из мелко натёртых кореньев, оставленную Флёр на столе, и посмотрела на Люпина. Если уж он расположен разговаривать, возможно, ей стоит спросить… а вдруг?

— Мистер Люпин, а вы не знаете никого из семейства Черрингтон? Джон или Тэсс Черрингтон? Магглорождённые волшебники из Уэст-Йоркшира?

Люпин нахмурился, подумал — и отрицательно покачал головой.

— Нет. Никогда не слышал.

— Жаль… что ж, остаётся лишь ждать профессора Макгонагал.

Люпин рассеянно кивнул, явно думая о другом.

— Очень жаль, что я не могу помочь вам, мисс Корнер… профессор Корнер! — вдруг ахнул он, — В самом деле! Послушайте, а вам случайно не приходится родственником профессор ЗОТИ Эдвард Корнер?

Милисента улыбнулась.

— О да — это мой дедушка… по отцу. А почему вы спрашиваете?

— Я его хорошо знаю. Точнее, его портрет в Хогвартсе. Одно время я тоже преподавал там ЗОТИ… признаться, советы профессора Корнера были для меня просто спасительны. И не только советы, — невесело усмехнулся Ремус, — но и нахлобучки тоже.

Рука Милисенты дрогнула, и половник звякнул, ударившись о край котла.

— Я не знала, что там есть его портрет… ведь он умер через много лет после того, как оставил преподавание…

— О, это не имеет значения, если учитель был достойным и сам хотел, чтобы портрет появился в замке после его смерти. Я преподавал всего год и ушёл со скандалом, но когда я умру, мой портрет появится в Хогвартсе — Дамблдор так решил. И Снейп ничего не сможет с этим поделать! — невесёлая улыбка вновь мелькнула на усталом лице Люпина, — Представьте, если он сам меня убьёт в какой-нибудь стычке — и тут же получит в вечные спутники в замке!

Милисента рассмеялась, хотя в её смехе тоже было мало веселья.

— Значит, и вы тоже учитель? Вы преподавали ЗОТИ? Я слышала, что… что эта должность была проклята… так это неправда?

Она слегка нахмурилась, но её лоб тут же разгладился. Впрочем, Люпину хватило и этой секунды, чтобы понять, о чём подумала его собеседница — взять оборотня в учителя было весьма рискованно, чтобы не сказать безответственно, со стороны Дамблдора. Ремус вновь помрачнел.

— Да, проклята. Возможно, это-то меня и привлекло. Многие уходили оттуда вперёд ногами, хотя и не все.

Милисента пожала плечами, убавляя огонь под котлом. Подобная бравада ей не понравилась, и отвечать ожидаемыми репликами о ценности жизни и безумии самоубийства не хотелось.

— Но меня всего-то выгнали с работы из-за того, что я забыл… не успел… выпить антиликантропное зелье в полнолуние. Иногда я думаю — Снейп тогда мог убить меня. Должен был это сделать. Никто не призвал бы его к ответу. Он этого не сделал… и иногда я жалею об этом. Очень сожалею.

Милисента вздохнула. И это то, что гнетёт его? Наверно, человек с таким несчастьем, как ликантропия, не раз должен был пожалеть, что появился на свет; нельзя сказать, что самой мисс Корнер не было знакомо это чувство; и всё же…

— Вы сами знаете, что неправы в этом, мистер Люпин. Никто не должен думать так.

Ремус потряс головой, отрицая её слова. Он и сам не знал, что заставило его высказать своё давнее сожаление этой полузнакомой девушке, лишь недавно принятой в Орден. В ней было нечто, располагающее к доверию; а сам Люпин слишком долго бегал по кругу, отчаянно запутавшись в собственных мыслях и чувствах, и необдуманные слова срывались с губ сами собой. Никто из знакомых с его ситуацией не мог бы посочувствовать ему сейчас; он прекрасно понимал, что ни одна женщина в Ордене Феникса не одобрит его бегства от молодой жены, да и ни один мужчина тоже. Тем более что большинство из них имели право сказать: «А ведь я предупреждал /предупреждала, что ничего хорошего из вашего брака не выйдет». Мисс Корнер же была не в курсе его личных дел, и это придавало уверенности.

— Если человек портит всё, к чему прикасается — разве ему не стоит умереть?

— Как-то я не заметила, чтобы вы что-то испортили, прикрывая нашу встречу с мистером Уизли в Лондоне или защищая сегодня магазин Фреда и Джорджа, — парировала Милисента, — нет, сэр, вы меня не переубедите… и себя только растравляете напрасно. К тому же наша эпоха — одна из тех, что освобождает от подобных сомнений. Идёт война; сейчас нужны все мы — и вы, и я, и каждый, у кого достаточно храбрости рискнуть собой. Мы не принадлежим себе. Это опасное состояние… нет хуже человека, который верит, что цель оправдывает средства… Но мы ведь не об этом, здесь нет речи об отчуждении собственной воли, как это происходило у сторонников Гриндевальда и Того-кто-заслужил-себе-место-в-аду. Речь только о необходимости защищаться. А коли так, то один тот факт, что вы находитесь сейчас здесь, — она обвела глазами кухню, — уже говорит о том, что вы живёте не напрасно.

— Да? А знаете, какую роль я выполняю в Ордене Феникса?

— Полагаю, об этом не стоит говорить, если это составляет тайну. Исход войны всё же важнее исхода нашего разговора.

Люпин покачал головой.

— Это не секрет. Я бегаю со стаей Фенрира Грейбэка. Он достаточно близок к Тёмному Лорду… тьфу, видите — как я стал оговариваться! Мне удаётся шпионить за Грейбэком. Это… отвратительная служба.

Но мисс Корнер недаром три лета провела в исследовательских экспедициях в глубине магического Богемского леса, среди затерянных там замков, полных призраков, и деревень, где время замерло в шестнадцатом веке, в эпоху религиозных войн. Там она наслушалась таких вещей, от которых кровь стыла в жилах и волосы на голове вставали дыбом. После этого напугать её простым упоминанием чего-то страшного было довольно трудной задачей.

— Это война, мистер Люпин. Вы не можете поступать иначе, если только не оставаться в стороне. Своё горе вы обратили во благо — а такое не каждому удаётся… И… знаете, что говорила в подобных ситуациях моя госпожа Коменская? «Меньше задумывайся о собственной драгоценной персоне!»

Ремус задумчиво потёр подбородок и вдруг усмехнулся — не то удивлённо, не то презрительно.

— И что же смешного в моих словах, извольте пояснить? — Милисента невольно улыбнулась, ибо эта фраза вызвала в памяти ворох ностальгических воспоминаний о педагогической практике в пражской школе.

— Простите, я не хотел вас обидеть. Знаете, то же самое я слышал когда-то от Снейпа. И примерно в тех же выражениях. Это… поразительно.

— От Снейпа? — машинально переспросила мисс Корнер, вновь отвлекаясь от разговора и сосредотачивая всё своё внимание на зелье: она старалась понять, достигло ли оно необходимой густоты или требуется добавить ещё порошка из кореньев.

— Да, от него самого. Он был нашим двойным агентом, вы знаете. Он презирал меня — было за что… Но нам приходилось проглатывать свои старые обиды и ссоры — и работать вместе. Мне до сих пор трудно поверить, что он нас предал. Было столько случаев… несколько раз он чуть не погиб, но не изменил нам. Спасал — едва не ценой своей жизни. И требовал, чтобы я молчал, когда знал о его... подвигах. Я и молчал… вот, говорю вам, зачем-то. Почему после всего, что Снейп сделал, он нас предал?.. Он не боялся смерти, не боялся боли, казалось, даже его честолюбие умерло. У слизеринца-то! Мне казалось, я понимаю его — мы играли похожие роли. Но — нет.

Милисента подняла глаза от котла и задумчиво посмотрела на Люпина.

— Возможно, мы не знаем чего-то о нём. Нет ничего беспричинного, если мы не имеем дела с сумасшедшим. Возможно, какая-то часть мозаики скрыта от нас.

— Иногда мне казалось, что он способен на человеческие чувства. Я даже полагал, что немного догадываюсь о… о причинах того, что он перешёл на сторону света. Он любил… одного человека. Дамблдор как-то обмолвился… я сейчас не смогу даже вспомнить фразы, настолько это было… тонко, что ли, я не сразу осознал даже, как это можно трактовать. Но как увязать ту теорию и…

На губах мисс Корнер мелькнула печальная насмешка.

— О, сколько раз мне казалось нечто подобное в отношении совершенно бесчувственных людей!

Она думала о своём; Люпин встряхнул головой, отгоняя воспоминание иного рода. Дело было всего-то в прошлом году — тогда, когда Тонкс несла службу в Хогвартсе. Несколько новоиспечённых Упивающихся Смертью сделали небольшую вылазку в Запретный Лес на границе со школой; Тонкс оказалась на месте — одна отбиться она бы не смогла, а позвать на помощь ей не удалось — в своих растрёпанных чувствах девушка не сумела вызвать Патронуса. Не окажись Снейп поблизости, даже тела Тонкс не отыскали бы. На следующий день было собрание Ордена. Тонкс была подавлена, Люпин уничтожен — он, конечно, знал, что девушка расстроена из-за него; Снейп же, которому пришлось отвечать за случившееся перед Тёмным Лордом и разбираться с последствиями того, что в стычке он ранил одного из нападавших, пребывал в ярости. Когда все расходились с собрания, Люпин задержался, втянув Снейпа в разговор — дабы не оставаться наедине с Тонкс. Северус же его манёвр понял и уж так поговорил с бывшим однокурсником, что мало не показалось. Ремус узнал, что он — ничтожество и никуда не годная тряпка, что такие люди, как он, вредны для дела и его следует уничтожить, пока он не наделал ещё больших бед. Снейп честно признался, что, возвращаясь вместе с Тонкс в замок, посоветовал ей выбросить Люпина из головы, и даже не потому, что он — оборотень и во всех отношениях ей не пара, а потому, что их отношения ни на гран не похожи на любовь, зато сильно смахивают на нездоровую зависимость с её стороны и весьма неблагородное самолюбование — с его. Пересказывать, куда его послала в ответ на это Нимфадора, Северус не стал, сказав вместо этого нечто другое: «Но всё это бесполезно, Люпин! Мы хором, чуть ли всем Орденом, уговариваем её одуматься — но из духа противоречия упрямая девчонка стоит на своём, пока не погибнет из-за тебя! А знаешь, почему? Потому что ты даёшь ей надежду! Ты показываешь своё неравнодушие к ней, а потом отталкиваешь, но не говоришь твёрдого «нет». Это кого угодно с ума сведёт. Я долго молчал — не моё это дело, твоя и её жизнь, но ты сам нарвался». Ремус ответил, что любит Тонкс. Снейп презрительно усмехнулся: «не похоже», и ушёл.

Теперь Люпин не мог понять поведения Снейпа. Он защитил Тонкс, хотя мог пройти мимо — и никто из Ордена не узнал бы об этом; а спасение девушки было чревато для него серьёзными проблемами. Вся эта история, равно как и некоторые другие, заставляли Ремуса признавать, что Северус — тоже живой человек, и он наверно, не меньше других нуждается в любви. В той самой искренней, бескорыстной и самоотверженной любви, от которой сам Люпин не мог решительно отказаться, отталкивая Тонкс. Положение двойного шпиона обязывало Снейпа забыть обо всём этом. И он, будучи человеком с гораздо более сильной волей, казалось, вырвал сердце из собственной груди. А Люпин тогда предполагал, что на чувства Снейп был способен — в его обвинениях в адрес товарища сквозило явное сострадание к Тонкс и её неразделённой любви, так что Ремус даже почувствовал укол ревности. Теперь вспоминать о тех временах было невыносимо; впрочем, в глубине души он уже принял решение относительно своей судьбы и судьбы Тонкс, и ему совсем не хотелось вновь проходить через муки душевной борьбы, на которые его наталкивал разговор с мисс Корнер. Он искал лишь одобрения своим побуждениям.

— В любом случае, последним своим поступком он перечеркнул всё, — прервала Милисента его размышления, — есть такие поступки, после которых прощения нет.

Вот так услышал одобрение! Но Ремус решил не прилагать эту фразу к собственной судьбе.

— Да. Вы правы. Бесспорно.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Мисс Корнер следила за изменениями оттенка зелья — серый, серо-голубой, небесно-голубой… стоп! Она погасила огонь, взяла полотенце и сняла котёл с плиты. Люпин в порыве помощи схватился было за волшебную палочку, чтобы отлевитировать котелок.

— Тише! Кто над зельями палочкой размахивает!? — ахнула девушка, — поставьте лучше на стол доску… пожалуйста.

Ремус извинился, и они водрузили зелье на стол, накрыли его крышкой и облегчённо вздохнули.

— Прекрасный оттенок вышел у вас. Я так никогда не мог: ничего лучше грязно-серого не получалось. А знаете… для Снейпа это было искусство, как… живопись или музыка. Он был поэт в душе. Вы не поверите, да?

— Отчего же? Знаете, сколько было таких «поэтов»? Людей, одарённых великолепными талантами, которые они бросали на службу самым страшным злодеяниям?

Ремус пожал плечами.

— Боюсь, я не в курсе. Историю магии, я, кажется, благополучно проспал…

Между тем в холле уже послышались голоса Билла Уизли и Минервы Макгонагал. Мисс Корнер вышла следом за Ремусом из кухни, думая о том, что, кажется, их разговор не был напрасным — очевидно, Люпин принял какое-то решение. Да и выглядеть побитой собакой перестал.

Знала бы она, что это за решение! Впрочем, отповедь, которая ждала Ремуса в доме на площади Гриммо, была и вполовину не столь обидной, чем то, что он мог бы услышать от мисс Корнер, узнай она, что Люпин вознамерился сбежать от жены как раз тогда, когда он был ей особенно нужен. Так что он не напрасно придержал язык…

Когда Макгонагал обсудила со своими соратниками касающиеся Хогвартса дела, они остались наедине с Милисентой.

— Черрингтон, Черрингтон из Уэст-Йоркшира… — Минерва покачала седой головой, — да, с ними был связан редкий случай. Джон учился на Рейвенкло, а Тэсс — на Хаффлпаффе. Она была одной из лучших учениц Помоны, её гордостью. Умненькая девочка, староста, отличница. После школы служила в Министерстве, а потом… как-то пропала, я ничего не слышала о ней. Вы… знаете что-нибудь? Она… с ней ведь всё в порядке?

— Нет… она умерла восемь лет назад.

— Как умерла? Такая молодая? — на лице Макгонагал отразилось искреннее огорчение, — как же так? Мы, старухи, живём, а дети — умирают? Почему же она умерла? Её убили?

Милисента почувствовала, что Минерве станет легче, если она узнает хотя бы часть правды.

— Нет, профессор Макгонагал. Она умерла при родах. Просто несчастное стечение обстоятельств. Я ищу её сына, он остался сиротой.

Минерва глубоко вздохнула, сжав на коленях сухонькие руки.

— Значит, в маггловской больнице. Если бы она рожала в Мунго, мы бы узнали хоть что-нибудь… А… — очевидно, она хотела что-то спросить об отце ребёнка, куда он-то делся, но решила не поднимать эту тему, и заговорила о другом:

— Вот как, оказывается, сложилась судьба нашей Тэсс. А Джон… с ним и связан был редкий случай. Он учился у Флитвика, талантливый был мальчик. Сильный маг, кроме того, у него был прекрасный голос (пока не начал ломаться) и абсолютный слух. Знаете, наш Флитвик очень любит создавать всякие кружки…

— Знаю, — тепло улыбнулась Милисента, словно вспомнив о чём-то далёком и прекрасном, и Макгонагал удивлённо переспросила её:

— Знаете? Но вы ведь не учились в Хогвартсе…

— Да, но мой дедушка преподавал там ЗОТИ. Профессор Корнер. Он много рассказывал мне о школе. Потом там учились мои старшие братья…

По тому, как оживилась Макгонагал, Милисента поняла: не один только Ремус Люпин помнил профессора Корнера. А Минерва знала его ещё при жизни, а не только в качестве портрета…

— Эдвард? Вы внучка Эдварда Корнера? И дочь Эдгара Корнера? — переспросила Минерва, — надо же, как не догадалась я сразу… Лицом вы на него совсем не похожи, а вот характер, я так чувствую, тот самый. Безусловно, профессор Эдвард Корнер был выходцем с Рейвенкло, но всё же… позвольте, милая, мне считать, что окажись вы в Хогвартсе — непременно учились бы на моём факультете. Как… и ваши братья. Эдвард и Леон.

Макгонагал с необычной для неё мягкостью посмотрела на Милисенту. Да, как раньше она не поняла, не увидела этого! Кажется, ещё вчера эти мальчишки-близнецы (везёт ей на близнецов в учениках!) выбирали при её помощи — декан случайно подвернулась на пути, — подарки для своей младшей сестрёнки в Хогсмиде. «Она у нас маленькая, ей шестой год. Как вы думаете, что подарить такой малявке, профессор?». Такие чудесные мальчики — и такая страшная, ранняя смерть! Могла ли она представить, что через много лет та «малявка», для которой она, развеселившись, выбирала сладости и девичьи безделушки, будет сидеть перед ней с серьёзным, бледным лицом и сосредоточенным взглядом, готовым к обороне, — одинокая, бесстрашная, с таким же грузом забот и ответственности на плечах, как и каждый из них. Минерве всегда было больно отпускать учеников в этот жестокий, жестокий мир, хотя мало кто мог догадаться о таких сентиментальных чувствах строгого, решительного и требовательного декана Гриффиндора…

— Спасибо вам, профессор Макгонагал. Мы… мы говорили…

— О Флитвике. Джон Черрингтон играл на скрипке и пел в его хоре. Может, музыкальный талант, а может — наследственная предрасположенность, но… его магия была несколько нестабильной. Он легко приходил в волнение, его силы быстро истощались. Поппи даже настаивала на том, чтобы показать его целителям из Мунго. А потом произошёл несчастный случай. Однажды осенью в школу вернулась только Тэсс. Джон потерял магию. Соседские мальчишки-хулиганы подкараулили девочку и хотели побить. Джон вступился за неё — он помнил, что вне школы колдовать нельзя, сначала постарался защитить её по-маггловски, но… какое там! А потом произошёл выброс магии, — он никак не мог с этим справиться… Хулиганов подлатали и подчистили им память, а мы с Альбусом постарались сделать так, чтобы Джон не пострадал — ведь его не за что было наказывать! Но магия к нему так и не вернулась. Он закончил маггловскую музыкальную школу, сочинял песни, и, кажется, стал работать в фирме, которая торгует музыкальными инструментами. Через Флитвика, я уверена, мы можем выйти на Джона.

— Господи, сколько горя перенесла эта семья!.. Что, если я только усугублю его?

— Не думаю, Милисента. Вы намереваетесь раскрыть им некую правду — и предложить наше покровительство. А лучше знать правду и быть во всеоружии, нежели пребывать в слепом неведении. Я предпочла бы, чтобы со мной поступили именно так.

Макгонагал оказалась права. Флитвик действительно знал адрес Джона Черрингтона в Эдинбурге. Туда и отправилась мисс Корнер в сопровождении Джорджа Уизли, после того как Флёр превратила его в солидного седовласого господина с холодными голубыми глазами. Рана у него на ноге зажила без следа, и он жаждал действия.

Но на пороге квартиры барда и музыканта Джона Черрингтона их ожидал новый удар.

Они опоздали. Насколько им было известно, Джон почти полностью порвал связи с магическим миром — лишь изредка продавал с неизменной скидкой бывшему декану кое-какие инструменты. Но, очевидно, что-то встревожило его и заставило увезти родителей и племянника из Хейнворта. Он собирался покинуть Британию вместе с семьей: последние дни они заканчивали дела и жили на чемоданах. Пустые шкафы, мебель в чехлах, сумки и коробки в холле… и следы ожесточённого боя. Вот и всё, что застали Милисента и Джордж на пороге разгромленной квартиры.

Джордж оттолкнул мисс Корнер за спину, а у той потемнело в глазах: перед ней, на полу, растёрлась коренастая фигура в оскаленной серебристой маске — её кошмар, следовавший за ней не одну ночь. Седой, интеллигентного вида старик неловко согнулся в углу, рядом с ним вытянулась маленькая старушка в разбитых очках. Перед ними лежал высокий мужчина в кожаной куртке, глядя в потолок безжизненными, широко раскрытыми глазами. Его руки были раскинуты, словно он пытался заслонить родителей.

— Мама! Мамочка! — надрывный детский голосок раздался из глубины квартиры, и прежде, чем Джордж успел её остановить, Милисента перепрыгнула через тело Упивающегося Смертью и кинулась на этот голос, путаясь в клеёнке, которой был прикрыт какой-то шкаф.

Мальчик лет десяти стоял на коленях за коробками, безумными глазами глядя на лежавшую на боку молодую женщину. «Красивая» — мелькнула неуместная, непрошеная мысль. Милисента склонилась над женщиной, откидывая назад мешающую копну её пышных волос, тщетно ища на горле пульс. Ничего. И этот холод… тело остывает мгновенно после Авады Кедавры.

— Мама! — мальчик вскочил, чтобы ринуться к женщине, отчаянно теребя её, словно требуя, чтобы она очнулась. Милисента схватила его за плечи, и он вдруг обмяк и расплакался, уткнувшись в грудь мисс Корнер. В этот момент к ним подошёл Джордж — у него на руках вытянулся другой мальчик; он был помладше. Бросив взгляд на тоненькое, безжизненное тельце, Милисента содрогнулась.

— Он живой. Остальные мёртвые. Мотаем отсюда, сестрёнка.

Одной рукой крепко держа своего мальчишку, другой Милисента вцепилась в плечо Джорджа. Мир крутанулся, и вот они уже приземлились на корнуоллском побережье. Трубы коттеджа «Ракушка» маячили впереди, как надёжная пристань, а по узкой тропинке к ним бежали Джинни и Флёр.

<1> Ханна Арендт, «Истоки тоталитаризма», 1947. Ханна Арендт (1906-1975) — философ, политолог, педагог, основоположник теории тоталитаризма. Еврейка по происхождению, она родилась и получила образование в Германии. После прихода к власти нацистов ей пришлось бежать из Европы в Америку, где она продолжила свои философские изыскания. Её труды «Истоки тоталитаризма», «Банальность зла» и многие другие посвящены анализу кровавых событий начала прошлого века, свидетельницей которых была она сама и которые были тесно связаны с катастрофой её народа. Процитированное вступление к «Истокам…» было написано в 1947 году, после окончания Второй мировой войны, когда Ханне казалось, что мир стоит на пороге третьей. Госпожа Коменская читает книгу в оригинале, на английском языке, который хорошо знает (потому и общается так легко с остальными персонажами-англичанами))

<2> Эмили вспомнила о том великом значении, которое придавала комнате для гостей героиня знаменитой повести для девочек «Энн с фермы Зелёные крыши» канадской писательницы Люси Мод Монтгомери. Энн считала, что это большая честь для маленькой девочки — спать в комнате для гостей, и наконец её пригласили на день рождения к подруге с ночёвкой и пообещали уложить их в вожделенную комнату. Правда, в переполохе праздника девчонок забыли предупредить, что в дом приехала важная и капризная родственница, которая и заняла комнату для гостей. Разумеется, в темноте Энн и её подруга с разбега прыгнули прямо на спящую сном праведника старушку, в результате чего все трое перепугались до полусмерти, и… а дальше, впрочем, читайте сами — не пожалеете! Заодно узнаете, при помощи какой литературы мисс Корнер знакомила своих учениц с маггловской культурой. В её списке ещё были Джин Уэбстер, Астрид Линдгрен и Фрэнсис Бёрнетт… )))

<3>Министерство Волокиты — один из образов романа Чарльза Диккенса «Крошка Доррит», символическое изображение бюрократического учреждения, чья деятельность заключается в перекладывании с места на место никому не нужных бумажек. Чиновники Министерства Волокиты только и делают, что бездельничают и ставят палки в колёса всякому, кто обратится к ним. Не правда ли, Министерство Магии немногим отличается от диккенсовского образа?

просмотреть/оставить комментарии [6]
<< Глава 1 К оглавлениюГлава 3 >>
сентябрь 2020  
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930

август 2020  
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

...календарь 2004-2020...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2020.09.25 16:53:26
Лживые жесты [0] (Гарри Поттер)


2020.09.22 10:06:44
Ноль Овна: Сны Веры Павловны [1] (Оригинальные произведения)


2020.09.17 18:46:21
This Boy\'s Life [0] (Гарри Поттер)


2020.09.11 09:39:43
Змееглоты [8] ()


2020.09.09 23:49:00
Дочь зельевара [195] (Гарри Поттер)


2020.09.04 18:58:33
Наши встречи [5] (Неуловимые мстители)


2020.09.03 12:50:48
Просто быть рядом [42] (Гарри Поттер)


2020.09.01 01:10:33
Обреченные быть [8] (Гарри Поттер)


2020.08.30 15:04:19
Своя сторона [0] (Благие знамения)


2020.08.30 12:01:46
Смерти нет [1] (Гарри Поттер)


2020.08.30 02:57:15
Быть Северусом Снейпом [256] (Гарри Поттер)


2020.08.28 19:06:52
Её сын [1] (Гарри Поттер, Однажды)


2020.08.28 16:26:48
Цепи Гименея [1] (Оригинальные произведения, Фэнтези)


2020.08.26 18:40:03
Не все так просто [0] (Оригинальные произведения)


2020.08.15 17:52:42
Прячься [5] (Гарри Поттер)


2020.08.13 15:10:37
Книга о настоящем [0] (Оригинальные произведения)


2020.08.08 21:56:14
Поезд в Средиземье [6] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2020.07.26 16:29:13
В качестве подарка [69] (Гарри Поттер)


2020.07.24 19:02:49
Китайские встречи [4] (Гарри Поттер)


2020.07.24 18:03:54
Когда исчезнут фейри [2] (Гарри Поттер)


2020.07.24 13:06:02
Ноль Овна: По ту сторону [0] (Оригинальные произведения)


2020.07.19 13:15:56
Работа для ведьмы из хорошей семьи [7] (Гарри Поттер)


2020.07.10 23:17:10
Рау [7] (Оригинальные произведения)


2020.07.10 13:26:17
Фикачики [100] (Гарри Поттер)


2020.06.30 00:05:06
Наследники Морлы [1] (Оригинальные произведения)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2020, by KAGERO ©.