Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Прикол Волдеморта: выпить Оборотного Зелья, зайти к Пожирателям на вечеринку и сказать:
-А давайте потравим анекдоты про Лорда, пок его нет!

Список фандомов

Гарри Поттер[18567]
Оригинальные произведения[1253]
Шерлок Холмс[723]
Сверхъестественное[459]
Блич[260]
Звездный Путь[254]
Мерлин[226]
Доктор Кто?[220]
Робин Гуд[218]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[186]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![184]
Белый крест[177]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[141]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Темный дворецкий[115]
Произведения А. и Б. Стругацких[109]



Список вызовов и конкурсов

Фандомная Битва - 2019[1]
Фандомная Битва - 2018[4]
Британский флаг - 11[1]
Десять лет волшебства[0]
Winter Temporary Fandom Combat 2019[4]
Winter Temporary Fandom Combat 2018[0]
Фандомная Битва - 2017[8]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[27]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[45]
Фандомный Гамак - 2015[4]



Немного статистики

На сайте:
- 12787 авторов
- 26907 фиков
- 8685 анекдотов
- 17712 перлов
- 704 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...

<< Глава 1 К оглавлению 


  Акулий остров

   Глава 2
***

Десятый был мокрым и холодным, дрожал, горячо дышал в шею и обнимал так крепко, будто боялся отпустить. Гокудера, если уж честно, тоже боялся. Казалось, стоит разнять руки, и вернется паника, с которой ломился через лес в почти непроглядной тьме, под дождем, с одной мыслью — с Десятым случилась беда. Иначе уже вернулся бы. А кто виноват? Откровенно пялился, думал черт знает о чем, утратил контроль настолько, что Десятый просто, наверное, не мог уже делать вид, будто ничего не происходит.

Самое плохое — Гокудера не знал, сколько времени прошло. В дурную голову не пришла мысль взглянуть на часы. Он занимался рыбой, потому что работа отвлекала и помогала взять себя в руки. Спохватился, только когда внезапно потемнело, на остров надвинулись тучи, а горизонт исчез за стеной тропического ливня. Только тогда кинулся искать.

А стоило представить, что в этих широтах и настоящие ураганы не редкость, как от ужаса спирало дыхание. Тогда бы точно не нашел, не спас, а может, и потерял навсегда. Из-за собственной дурости!

— Десятый, — говорить было трудно, но, наверное, молчать дальше было нельзя. — Прости. Я не должен был…

— Хватит, — тихо сказал Десятый, как будто не ему, а себе. Но Гокудера слышал, и все заледеневало внутри. — Мы и так слишком глубоко увязли. Это не может продолжаться бесконечно. Не здесь.

Он был прав. Конечно, это не могло продолжаться. Босс Вонголы не должен становиться уязвимым из-за собственных подчиненных. И уж точно меньше всего Гокудера хотел, чтобы таким слабым звеном стал он сам.

— Прости, — повторил он. — Ты прав, так нельзя. Когда мы выберемся отсюда, я уйду.

— Куда? — Десятый горько рассмеялся, поднял голову, и только тут Гокудера понял, что дождь стихает. Видно было все еще плохо, и вода по-прежнему заливала лицо, но глаза давно привыкли к темноте, и теперь удавалось разглядеть не только неясные силуэты деревьев. — Я тебя и раньше ни за что не отпустил бы. Неужели теперь отпущу? — Он провел костяшками по скуле, задержал ладонь на щеке, и Гокудера невольно прижался к ней. Рука Десятого почему-то казалась горячей.

— О чем ты? — Гокудера сглотнул, с трудом разжал руки. От тех слов, которые он должен был сказать, ныло и болело сердце. — Я тебя подставляю, понимаешь? Думал, у меня получается держаться, но теперь… Я не смогу так больше. И ты… из-за меня…

— И я не смогу. Не сейчас. Пока я тут ходил, решил, что хватит этого всего. Ну, знаешь, делать вид. И тебе, и мне. Не поверишь, я до сих пор не представляю, как люди об этом говорят. Может, мы пока как-нибудь обойдемся? И мокро еще, — невпопад добавил он, сжал плечо, надавил на поясницу, притягивая ближе. Спросил быстро: — Поцелуешь? Или мне тебя силой заставлять придется?

Наверное, отстраненно подумал Гокудера, есть предел тому, что человек может вынести, не дрогнув. Сейчас он этот предел перешел. Потому что если и Десятый…

Давным-давно установленные рамки, границы, казавшиеся нерушимыми, Десятый снес, даже не заметив этого. Решил за двоих, взял всю ответственность на себя. Оставалось только принять его решение.

Но что-то мешало. Разве можно вот так, просто — взять и поцеловать? Слишком невероятно, неправильно… слишком много. Прикоснуться, провести по лицу самыми кончиками пальцев — уже было бы счастьем. Гокудера смотрел Десятому в глаза, вглядывался, будто первый раз видел. Не было в них сейчас давно знакомого спокойствия, без слов напоминавшего о силе Вонголы, сосредоточенности, нужной для боя или сложных переговоров, усталости и боли, которую разрешено видеть только близким. Ничего, что напоминало бы о боссе. Волнение, отчаянная мальчишеская решимость и непривычные чертики в глазах.

Десятый обхватил ладонью затылок, потянул к себе, прижался лбом ко лбу Гокудеры и замер. Только пальцы двигались, поглаживали, сжимали волосы. И дышал он неровно. И Гокудера наконец-то разрешил себе. Сначала малое — провести ладонью от затылка к шее, обнять за плечи. А потом — будто в пропасть сорвался. Десятый поднял голову, снова поймал его взгляд — и Гокудера забыл обо всем. Целовал куда придется, быстро, едва касаясь губами, узнавая заново, как слепой на ощупь, это лицо, глаза, слипшиеся ресницы, четкую линию скул…

Только когда отчетливо услышал, как у Десятого колотится сердце, понял, что стиснул его слишком крепко. Но тот не возражал, льнул сам, и Гокудера зашарил по его спине, оглаживая позвонки и ребра, понимая, что уже совсем ничего не соображает, потому что в груди давит, а горло пережимает от нежности, и в ушах шумит уже не из-за дождя.

Хотелось остановиться хоть на секунду, перевести дыханье, убедиться, что ему не примерещилось это все, и Десятый и вправду хочет именно так. Только не успел — ухо обожгло горячим и невозможным «Хаято», и Десятый сам перехватил губы.

Он целовался уверенно, прильнув — снова брал все на себя, как будто чувствовал сомнения Гокудеры. Как будто говорил: «Не смей сомневаться». А Гокудера был слишком ошеломлен, и возможность поддаться напору, принять ситуацию и просто плыть по течению казалась то ли поблажкой, то ли подарком. Можно было отвечать на поцелуй, чувствовать потеплевшую кожу под ладонями — и ладони на собственной коже, можно было не думать и — наконец-то! — не бояться. Как будто все это происходит не с ним, не с ними — боссом Вонголы и его правой рукой, двумя самыми могущественными и опасными людьми в итальянской мафии, не с Десятым и Гокудерой — а с Хаято и Цуной.

Нужно было едва не погибнуть, оказаться черт знает где, вдали от людей, чуть не попасть акуле в зубы — хорошо, Десятый не видел, как бездарно его правая рука добывала им обед! — чтобы услышать «Хаято» вместо привычного «Гокудера» и самому понять, почему никогда не звал Десятого по имени. Чтобы целоваться под дождем, чтобы щемило в груди невозможным, нежданным счастьем, чтобы видеть отражение этого счастья в глазах Десятого.

Тот отстранился, облизал губы, и Гокудера сглотнул, чувствуя себя таким же идиотом, как на берегу, когда совсем ничего не соображал и делать ничего не мог — только смотреть. Думал, научился, получается. Оказалось, не получалось ни хрена. А научился вовсе не он, а Десятый.

Дождь совсем стих, только с листьев все еще срывались крупные тяжелые капли, и под ногами расползалась раскисшая мокрая земля.

— Х-холодно, — сказал Десятый.

— Надо придумать, как согреться и… — отозвался Гокудера и осекся, наткнувшись на выразительный, откровенный взгляд.

— Ты же знаешь, как.

Гокудера знал, и от этого знания бросало в такой жар, что и греться уже было незачем. Но мокрые тряпки липли к телу ледяной коркой, а Десятого трясло, как под напряжением.

— Давай вернемся на берег.

Гокудера кивнул. Потом снова кивнул. А потом понял, что опустить руки — отпустить Десятого даже на то совсем недолгое время, которое займет путь до берега — не получится. Никак. Зато получится наклониться к губам и поцеловать — жарко, отчаянно, так, как нужно. Последние остатки здравого смысла куда-то делись, губы Десятого были мягкие и податливые, теперь уже он разрешил Гокудере инициативу, только отвечал — жадно, не отрываясь. Руки сами скользнули ниже, и Гокудера опомнился. Брюки Десятого были мокрыми насквозь и в грязи, кажется, тоже насквозь. Ему бы сначала избавиться от этого ледяного компресса, а уж потом целоваться.

— На берег? — переспросил Гокудера.

— Там не так грязно, — серьезно объяснил Десятый. — Я с ног валюсь, ты, кажется, тоже, а здесь и свалиться некуда. И, может, получится как-нибудь развести костер. Я... — он запнулся, прикрыл глаза и выдохнул шепотом: — Хочу видеть тебя.

***

Он не понимал, где и как они шли. Гокудера вел, уверенно стиснув локоть, а Цуна только подчинялся, почти не замечая ни грязь под ногами, ни воду с листьев. Зубы стучали, но, похоже, уже не от холода — от того, что пытался взять себя в руки, хоть немного справиться с возбуждением, которое огнем текло по позвоночнику, скручивалось в паху, обжигающе пульсировало в животе. Мокрая ткань туго облепляла член, молния давила, и Цуна жмурился при каждом шаге, сжимал зубы, чтобы не застонать. Надо было как-то дотянуть до ручья. Скинуть вымокшие тряпки и стащить одежду с Гокудеры. Ни о чем больше думать не получалось.

Когда между деревьями показалась темная вода и под ногами захрустел песок, Цуна нащупал руку Гокудеры и, выдохнув, переплел пальцы.

— Наконец-то.

— Подожди, — Гокудера высвободился. — Костер.

Цуна только успел подумать, где же они раздобудут сухих дров после такого ливня и как вообще будут искать дрова в такой темени. Гокудера решил проблему радикально. Зажег кольцо, вызвал свою адскую пушку с черепом и снес под корень пару ближайших пальм. Пробормотал:

— Пусть только попробуют не разгореться.

Цуна бросился к ручью. По песку бежать было легче, чем по мокрой земле. Упал на колени, сдирая с себя рубашку. Вода показалась удивительно теплой. Он кое-как смывал липкую грязь, потом боролся с ремнем и стаскивал брюки. А потом стало светло. Цуна обернулся и замер. Костер у Гокудеры получился гигантским. Дерево лопалось и оглушительно трещало, алые языки слизывали темень, взмывали вверх и доставали чуть ли не до неба. Сам Гокудера раздевался на ходу. Сказал хрипло:

— Горит.

— Отлично горит, — согласился Цуна. — Теперь вижу.

Гокудера стоял, замерев, отблески пламени плясали по коже, очерчивали фигуру огненным силуэтом. Тряхнул головой и дернул пряжку ремня. Стащил брюки, неловко переступил босыми ногами.

— Сюда иди, — позвал Цуна. — Вода теплая.

Гокудера глубоко вздохнул — Цуна отчетливо видел, как приподнялись и опустились плечи, — зачем-то оглянулся на костер и пошел к ручью.

Молча опустился рядом, зачерпнул воды, прижал ладони к лицу. Цуна ждал неизвестно чего, глядя на мокрые волосы и опущенные плечи. Знал всегда, что видеть Гокудеру таким — покорным и сдержанным — можно только ему. Рядом с ним его бушующий ураган складывал крылья и становился тихим, совсем на себя не похожим. Иногда это льстило. Но чаще пугало и тревожило. Слишком сильная преданность, или у Гокудеры это называлось иначе? Хотелось всегда, а сейчас особенно — чтобы он не сдерживался, не контролировал каждое движение и каждое слово. Чтобы был собой. Настоящим.

— Хаято, — тихо позвал Цуна, тоже зачерпывая воды и стирая с напряженной спины грязные разводы. Гокудера дернулся, замер, тяжело дыша и по-прежнему не отрывая рук от лица. — Отпусти себя. Пожалуйста.

Ополаскивал ему спину и плечи, просто для того, чтобы снова и снова вести ладонями по коже, ждал, давая время расслабиться. Хотя ждать становилось все труднее.

— Десятый… — Гокудера уронил руки и обернулся. В глазах неуверенность, брови напряженно сведены.

Десятый. Дечимо. У Гокудеры это дурацкое слово выходило удивительно нежным. Как будто щекотало все нервные окончания разом долгим и мягким «ч». Но сейчас Цуна умудрился почти возненавидеть его, потому что оно отнимало Хаято, снова воздвигало на пьедестал босса и возводило между ними стену, которую оба строили так долго, что теперь не представляли, как ее разрушить и вообще — возможно ли.

Цуна покачал головой и отвернулся. Горло свело неожиданной болью.

— Прости, — прошептал Гокудера. — Я все время боюсь, что делаю не то.

— Мне давно не пятнадцать лет, — горько усмехнулся Цуна. — И тебе тоже. Хоть раз в жизни сделай то, что тебе хочется, Хаято. Я понимаю, сам виноват. Так долго молчал, а тут вдруг… — он нервно дернул плечом. — Но мы оба с тобой сейчас как глупые дети, правда. Которые боятся, что их накажут за ошибку. Не купят конфет или, не знаю, в цирк не возьмут. Я боюсь, что вынуждаю тебя, а ты-то чего боишься?

Гокудера покачал головой:

— Не вынуждаешь. Но… нас ведь найдут. Мы вернемся. Боюсь сорваться. Боюсь, что не смогу уже, как раньше. Не смогу без тебя, и нельзя будет с тобой.

— Тогда не нужно, — глухо сказал Цуна. — Если тебе будет спокойнее оставить все как есть, если ты боишься — не нужно.

Он сгреб в охапку мокрую одежду и поднялся. Сглотнул комок в горле и пошел к костру. Знал — Гокудера смотрит вслед, но тот не окликнул и не догнал. Значит, все правильно. Видимо, время еще не пришло. А может, и никогда не придет. С этим нужно смириться. Цуна пока еще не знал, как. Сделай Гокудера хоть что-нибудь, дай понять, что ему сейчас нужна близость так же, как она нужна самому Цуне, он бы не сомневался ни секунды. И опомниться не дал, не позволил бы ни испугаться, ни подумать. Но стена все еще была слишком надежной, и разрушать ее в одиночку, наплевав на желания и страхи Гокудеры, Цуна не стал бы, даже если б знал, что других шансов не будет.

Он опустился на песок возле костра, бездумно разложил рядом брюки и рубашку и сел, обхватив колени и устроив на них подбородок.

Было немного обидно. Гокудера старательно отгораживался и настойчиво продолжал делать из него босса. И не знай его Цуна настолько хорошо, решил бы, что именно босс Гокудере и нужен больше всего. А все остальное так — временное помутнение и нереализованное до сих пор желание юности. Вроде первой любви, которая проходит со временем и остается только приятным воспоминанием, даже если была болезненной и безответной.

Когда в ногу ткнулось мягкое и мокрое, Цуна вздрогнул. Натс сел рядом, взглянул так, будто понимал, что происходит, и пришел поддержать. Цуна усмехнулся, потрепал его по загривку и снова уставился в огонь.

— Сушись, глупый. Тебе тоже не помешает согреться.

***

Таким дураком Гокудера не чувствовал себя очень давно. Дурак и есть — отвернуться, когда давняя, несбыточная мечта сама идет в руки. И Десятый обиделся. Старается не показывать, но расстроен.

«Нас найдут, и мы вернемся», — снова повторил про себя Гокудера. У Десятого много недоброжелателей. Не врагов, готовых выстрелить в спину или подложить взрывчатку в самолет — с такими проще, а друзей и партнеров, только и ждущих, когда босс Вонголы позволит себе неверный шаг. Плата за единственную ошибку может оказаться слишком велика. Они не должны…

«Не должны», — Гокудера уже устал это повторять. Каждый раз эти слова резали по живому. Но теперь…

Лучше было вообще не думать ни о чем. Гокудера прополоскал одежду, разложил на песке у костра. Потоптался, согреваясь. Смотрел то в огонь, то, отвернувшись, на черное, как провал в ничто, море. Лишь бы не на Десятого. Никогда не думал, что от правильного решения может быть настолько больно и стыдно.

К Десятому вернулся Натс. На Гокудеру даже не взглянул, хотя обычно охотно ластился, лез на руки. Тоже обиделся.

— Пойду Ури поищу, — выдавил Гокудера. На самом деле искать строптивую кошку было занятием бесполезным, захочет — сама вернется. Но понимать, что Десятый тоже старается даже не смотреть на него, было слишком тяжело. Наверное, им обоим лучше сейчас остаться в одиночестве.

— Хорошо, — отозвался Десятый таким ровным и спокойным, таким привычным голосом, что Гокудера зажмурился. Ничего не осталось — ни живых, неприкрытых эмоций, ни откровенного желания во взгляде. Только босс, может, все еще друг, и ни следа заблудившегося под дождем мальчишки, который впервые позволил себе откровенность.

Гокудера сам не знал, как не сорвался на бег. Ушел в темноту, спотыкаясь, не в силах справиться с ощущением, что вот теперь точно все испортил, и винить некого, только себя. Шел, пока костер не скрылся за деревьями, лишь слегка угадываясь слабыми отблесками. Остановился, нашарил в темноте какое-то дерево, уткнулся лбом в шершавый мокрый ствол — и понял, что плачет. И хоть голову себе об этот ствол разбей — хуже уже не будет. Потому что сделал как надо, как лучше, как правильно — а чувствует себя предателем. Больше Десятый не доверится ему. Никто бы не доверился после такого. Конечно, как правая рука он поступил правильно. Но как друг…

Ури спрыгнула на плечи, провезла когтями. Недовольна, как всегда.

— Ты еще меня добей, — буркнул Гокудера. — Глупая кошка, что б ты понимала. Ну, хоть нашлась.

И тут же получил еще один удар когтистой лапой. Надо было бы загнать ее в коробочку, но коробочка осталась у костра вместе со всей одеждой, а возвращаться… Гокудера не смог бы сейчас посмотреть в лицо Десятому.

Что он там делает? Сидит, смотрит в костер, гладит уснувшего на коленях Натса? О чем думает? Наверное, снова о том же, что не давало ему покоя в школе — что босс это не для него, что он не хочет. Он ведь до сих пор говорит «вы мне не подчиненные, а друзья». Каково же ему теперь, когда самый близкий друг прямо сказал: «Мне важнее, что ты мой босс»?

Нет, разбить голову об этот чертов ствол определенно было бы слишком легко.

— Ури, прекрати, — отцепить от себя взбеленившуюся кошку, как всегда, не получилось. — Прекрати, сказал! Мы возвращаемся.

Так он тоже давно себя не чувствовал. Будто несет сознание собственной правоты, и точно знаешь, что теперь каждый твой шаг будет таким, как надо. Кажется, так с ним происходило в будущем, когда пошел в бой вопреки приказу Десятого. А потом — повода не было, вот и забыл. И вообще много чего забыл.

Десятый сидел у костра, накинув на плечи недосохшую рубашку. Обернулся, кивнул молча. «Хотел дистанцию — получи»… Гокудера медленно шел к нему, хотя выгадывать секунды было незачем. Все равно не знал еще, что скажет. Теперь глупым казалось, что боялся будущего.

Когда подошел, слова — правильные и понятные — так и не нашлись. Он сел рядом с Десятым, обнял и уткнулся лбом в плечо. Сказал неловко:

— Я дурак. В пятнадцать, кажется, был умнее.

— В пятнадцать ты боялся за меня меньше, — ровно ответил Десятый. Положил ладонь на спину. Не гладил, не успокаивал. Не давал повода ни для чего.

— Не знаю, — сейчас, пожалуй, Гокудера и в самом деле не мог бы ответить, насколько тот страх за Десятого отличался от нынешнего. — Тогда было проще: боишься — вон он враг, иди и победи его, и можно будет не бояться. — Он поднял голову. — Прости, если можешь. Я не должен был позволять своему страху решать за нас двоих.

— Должен или не должен, это неважно. Важно, что ты решил за себя и для себя. Я не могу заставить тебя чувствовать иначе. Да и не хочу, даже если б мог. С этим ничего нельзя сделать, Гокудера. И наверное, это даже к лучшему.

Все тот же ровный, спокойный тон, при котором почти не важны слова, который делает слова ничего не значащими. Не то чтобы не простил, а скорее дал понять, что нечего прощать. Потому что все так, как должно быть между боссом и подчиненным. «Вот и все»… Гокудера закрыл глаза. Мыслей не было, только глупая, почти детская боль.

— К лучшему, — повторил он. — Ты прав, босс. А то, что я чувствую, на самом деле не так важно, как Вонгола. Но, знаешь… Я в тебя верю. Ты справишься. — Кажется, его несло совсем не туда, и если продолжать, он наговорил бы вообще полной ерунды. И сейчас ему стало все равно — вообще все равно, чем закончится для него охватившее вдруг безумие. Потому что так, как было, не будет в любом случае. В любом случае все разрушится, а выстроится ли на руинах что-то новое — уже не ему решать. Потому что сейчас он сделает последнее, что еще может, а дальше — пусть будет, что будет.

Он рванул Десятого на себя и поцеловал так, как хотел еще там, в лесу — жадно и глубоко. Не надо было им тогда прерываться, не было бы всех этих глупостей. А теперь… Гокудера не удивился бы, если бы Десятый оттолкнул его.

Но тот не оттолкнул. Поддался, позволил. Рука на спине ожила. Гокудера почувствовал легкую боль в прикушенной губе, ногти, впившиеся в кожу, и сквозь захлестывающее безумие, сквозь азарт и надежду, в которую боялся верить, вдруг ошпарило пониманием — он все сделал правильно. Не тогда, когда сдерживался из последних сил и думал, как лучше. А сейчас. Когда не думал вообще.

А потом небо внезапно оказалось прямо перед глазами, и Гокудера сразу закрыл их, чтобы дурацкие звезды, которых почти и не видно-то было из-за костра, не отвлекали. Под затылком и лопатками хрустел песок, сердце Десятого колотилось как сумасшедшее — Гокудера слышал каждый удар, снова и снова перехватывая губы. Затылок у Десятого был горячим, волосы высохли, и Гокудера пропускал их сквозь пальцы. Стискивал Десятого коленями, прижимал его голову крепче, целовал, а в ушах нарастал шум, а тело ломило и выгибало от предвкушения и какого-то жуткого, ненормального желания. Как будто прорвало дамбу, и то, что было за ней, теперь хлещет неудержимым потоком — не остановишь и не засунешь обратно, хоть убейся.

Десятый отстранился всего на мгновение, Гокудера увидел голодные, полыхающие золотом глаза. И даже слова каким-то чудом удалось разобрать:

— Еще раз назовешь меня боссом или Десятым, я за себя не ручаюсь. Честно. Не могу больше это слушать. Не сегодня хотя бы.

— Хорошо, — прошептал Гокудера в полуоткрытые губы. Поймал их снова, притянул Десятого к себе, но на этот раз поцелуй вышел коротким и рваным: Десятый ждал другого ответа, и Гокудера знал, какого. И не так уж страшно отказалось произнести вслух то, что боялся произносить даже мысленно. — Хорошо, Цуна.

***

Если бы кто-то раньше сказал, что бывает так сложно перестать целоваться, Цуна бы не поверил. Хотя можно было еще трогать — наконец-то не боясь выдать себя. Вести ладонями по бокам, чувствовать, как поднимаются и опускаются ребра. Как Гокудера подается навстречу и стонет в рот от каждой, даже самой безобидной ласки. Хотелось шептать ему на ухо всякую чушь. О том, как же страшно было думать, что ничего не выйдет, и как больно — смотреть ему в спину, когда он сбегал в лес. А потом почти успеть смириться и не верить до последнего, даже чувствуя изменившееся настроение.

Но Цуна молчал, потому что некогда было говорить. Он ощупывал губами мягкую кожу под подбородком, вдыхал въевшийся намертво, не поддающийся никаким дождям запах туалетной воды, проходился языком от мочки до ключиц, отмечая краем сознания, как сильно сжимаются на плечах руки Гокудеры, как он дышит, хрипло и сорванно, когда пальцы нащупывают твердый сосок. Цуна сдавил его несильно, прихватил второй губами, мягко обвел ареолу и, сместившись ниже, судорожно выдохнул в напряженный живот. Гокудера вздрогнул всем телом, сжал волосы так, что обожгло глаза. Цуне нравилось все. И эта боль, и нетерпение в каждом вздохе, и мягкое, живое тепло под щекой, когда настойчиво терся о дорожку почти незаметных светлых волос, уходящую от пупка вниз. И твердая плоть под подбородком.

Цуна приподнялся на коленях, опираясь на руки, когда рот наполнился слюной, а голову повело от пряного запаха смазки. Смотрел Гокудере в глаза, пока раздевался, и прошибало жаром и потом от макушки до ступней от его взгляда. С трудом вытолкнул из горла хриплое:

— Можно?

И потянул вниз резинку его трусов, чувствуя, как льнет к ладони влажный гладкий член.

Гокудера застонал в голос, приподнял бедра, а сам шарил руками по плечам Цуны, по спине и груди, как будто хотел дотронуться сразу везде, и казался растерянным, ошеломленным и все еще не поверившим в происходящее.

А Цуна смотрел. Пока стягивал и отшвыривал в сторону трусы, пока целовал разведенные колени и напряженные бедра, пока снова тянулся к губам, забирая в ладонь тяжелую тугую мошонку и перекатывая в горсти яички. Гокудера то смотрел в ответ, то жмурился и запрокидывал голову, крупно вздрагивая от прикосновений. Хотелось запомнить его таким на всю жизнь.

Цуна обхватил его член, сжал крепко, потерся своим, с силой закусывая губы. Понимал уже, что надолго его не хватит. Попросил, приподнимаясь на локте:

— Дотронься.

Руки Гокудеры скользнули по спине, сжали ягодицы. Он напрягся, запрокинув голову, прошептал:

— Не смогу долго.

Провел по члену — нежно, едва касаясь. Обвел пальцем головку. Сжал. И Цуна толкнулся в его руку уже сам. Двигался плавно, пытаясь подобрать темп. Член Гокудеры удобно лежал в ладони. Гладкий, ровный. Цуна ощупывал его пальцами, вглядываясь в искаженное удовольствием лицо. Смотрел, как сжимаются губы Гокудеры, если движения становятся жестче, как напрягается шея, если большой палец скользит по головке, растирая смазку. Как Гокудера приоткрывает рот и то всхлипывает почти беззвучно, то стонет, выгибаясь навстречу, если оттянуть крайнюю плоть и мягко надавить, цепляя ногтем щель.

Было хорошо. Сладко, жарко. Цуна облизывал губы, всхлипывал, когда Гокудера сильнее сжимал кулак, и ждал нетерпеливо, вглядываясь в его лицо, проталкивая пальцы глубже в промежность. И все равно почти проглядел. Гокудера тихо стонал, прикусывая губу, а потом вдруг напрягся, выгнулся весь, вскидывая бедра. Стиснул колени и сжал пальцы на ягодице так, что Цуна дернулся, отвлекаясь всего на секунду, и сразу на живот брызнула теплая сперма. Гокудера выдохнул длинно, прерывисто, кулак на члене дернулся. Цуна вскрикнул, резко качнувшись навстречу, и упал вниз, на Гокудеру. Накрыло мгновением позже, когда услышал тихое:

— Цуна.

Кончал долго, распластываясь по худому сильному телу, впитывая всей кожей прикосновения рук и шепот. А Гокудера повторял. Так, будто отмаливал именем все прошлые грехи или просто привыкал, учился прямо сейчас, чтобы распробовать и запомнить на вкус каждую букву. Цуна закрыл глаза, наслаждаясь теплом, голосом и долгожданной близостью. Гокудера обнимал его, прижимал к себе, будто боялся отпустить. Терся щекой о щеку, шепча что-то неразборчивое на итальянском. Прикасался губами — легко, почти невесомо, и Цуна понимал, что не забудет этих прикосновений, поцелуев, этого тела под собой — никогда. Даже если этот раз окажется единственным.

Потом он все-таки встал, сообразив, что Гокудере тяжело — хотя тот смеялся и уверял, что Цуна как был мелким, так и остался. Потом они сидели, прижавшись друг к другу, завернувшись вдвоем в рубашку Гокудеры, и смотрели, как Натс и Ури гоняются друг за другом вокруг костра. Толстые стволы горели ровно, песок просох и нагрелся, было тепло, наверное, даже спать можно было лечь прямо на песке. Но все равно хотелось сидеть вот так, прижавшись, смотреть в огонь и еще — чтобы эта ночь не заканчивалась.

А потом Гокудера вдруг хлопнул себя по лбу и сказал, что он не только дурак, но и склеротик, хотя вроде и рано еще. Вскочил:

— Подожди, Де… Цуна. Где тут наше старое кострище? Я там рыбу в угли закопал, завернул в лист и сверху присыпал хорошо, чтобы не остыла. Вдруг дождем не смыло. Поужинаем.

— Или позавтракаем, — тихо засмеялся Цуна, кивая на горизонт: там, над черной кромкой моря, лиловела узкая полоска зарождающейся зари.

Оказалось, что рыбу он закопал глубоко — никакой дождь не достанет, даже тропический ливень. Акула, правда, основательно остыла, но оказалась не менее съедобной, чем днем. Цуна доел свой кусок, задумчиво облизал пальцы и только потом опомнился — вскинул голову и фыркнул, наткнувшись на внимательный, потемневший взгляд.

— У меня дежавю.

Гокудера молча притянул к себе и поцеловал. Отстранившись, Цуна потерся щекой о его щеку и сказал, глядя, как Натс пытается поймать хвост Ури, а та шипит и носится вокруг, рассыпая во все стороны песок:

— Кажется, я начинаю любить этот остров.

***

Гокудера проснулся, когда не по-утреннему яркие лучи солнца обожгли лицо. Осторожно пошевелился, прикрыл ладонью глаза. Цуна сонно пробормотал что-то в ухо и крепче сжал руки. Он обнимал Гокудеру, прижавшись всем телом к его спине, а возле груди, свернувшись двумя горячими клубками, спали Натс и Ури. Гокудера погрузил пальцы в мягкую шерсть львенка и медленно вздохнул. Вставать не хотелось, да и не нужно было. Спешить им некуда — впервые за много лет. Беспокоиться не о чем — разве что о том, когда их найдут, но тут беспокойся или нет, результат один. Ну и еще о том, чем они сегодня пообедают, но акул вокруг острова хватит надолго, можно поймать еще. Динамит, правда, отсырел…

Цуна зевнул, пошевелился, ладонь скользнула по груди Гокудеры, и тот понял, что совершенно не хочет думать ни о динамите, ни об обеде, ни даже о том, кого ждать первыми — спасателей или врагов. Хотелось жить единственным мгновением. Пользоваться их вынужденным одиночеством и свободой, обнимать, не боясь чужих взглядов, целовать, не думая о последствиях. Хотелось большего, чем было ночью. Стоило вспомнить, как Цуна просил дотронуться, как толкался в кулак и сам сжимал его член, кровь жарко приливала к лицу и к паху. В своих фантазиях Гокудера не заходил так далеко — он вообще не позволял себе грязных фантазий, хоть как-то связанных с Десятым, — но теперь было совсем другое дело. Потому что Цуна тоже этого хотел.

Гокудера перехватил его руку и опустил ниже, к члену. Цуна послушно сжал ствол, обвел пальцем головку и тихо рассмеялся:

— Доброе утро, Хаято.

Он неторопливо дрочил, дышал в шею, дразняще касаясь губами, и Гокудера отчетливо чувствовал его возбуждение. Сдерживаться не осталось сил, да и незачем было. Гокудера шевельнулся, пытаясь одновременно потереться о член Цуны и толкнуться в его кулак, повернул голову. Цуна прихватил губами колечко в ухе, отпустил, поцеловал в шею под волосами.

— Хочу больше, — выдохнул Гокудера.

Цуна надавил коленом, раздвинув его бедра, потерся о мошонку. Гокудера застонал, прогнулся, пытаясь развернуться и поймать взгляд. Цуна приподнялся, заглянул в лицо:

— Что, Хаято?

— Сделай это, — прошептал Гокудера, чувствуя, как мучительно краснеет, как трудно произнести вслух то, что вспыхнуло вдруг в воображении отчетливой картинкой. — Хочу…

Захлебнулся стоном, когда колено Цуны снова потерлось о мошонку, а губы прихватили мочку. «Возьми меня», «Хочу быть твоим полностью» — наверное, это прозвучало бы глупо. Цуна положил ладонь на задницу, помедлил и спустился ниже, раздвигая ягодицы.

— Так? Хочешь?

На мгновение кольнуло странной паникой, и Гокудера торопливо ответил:

— Да.

Цуна вздохнул прерывисто — будто вдруг захлебнулся воздухом. Снова потеребил губами колечко пирсинга и выдохнул в ухо:

— Ладно.

Его рука исчезла, но он продолжал целовать шею, прихватывать мочку. Дышал часто, и так же часто — Гокудера слышал — билось его сердце. Член стоял почти мучительно — от прикосновений и поцелуев, от того, что так и лежали, прижавшись друг к другу, кожа к коже, и Десятый, нет, Цуна, горячо дышал в шею. А еще было ожидание, предвкушение, одновременно пугающее и желанное. Гокудера подумал, что нужно расслабиться, но ничего не мог сделать с охватившей его дрожью.

Влажные пальцы снова раздвинули ягодицы, надавили, нащупывая анус. Гокудера закрыл глаза — хотел хотя бы так отгородиться от всего, чтобы остались только он и Цуна.

Тот не торопился. Осторожно, легко массировал, нажимал, слегка раздвигая мышцы, давая привыкнуть.

— Не надо. — Цуна замер, и Гокудера спохватился, что сказанное можно понять вовсе не так, как нужно. Договорил, торопясь: — Не тяни. Не надо осторожничать. Я не могу больше ждать. Пожалуйста.

Он вздрогнул и замер, когда головка толкнулась внутрь. Цуна обхватил его руками.

— Хаято, не молчи.

А сам продолжал толкаться, легко, осторожно, медленно.

— Обнимай крепче, так хорошо.

Так и правда было хорошо, теперь Гокудера наконец расслабился и целиком отдался ощущениям. Головка медленно входила, растягивая мышцы, это было даже не неприятно, только странно, и почему-то очень отчетливо ощущалось, как отдается в паху пульс.

— Не бойся, не больно.

Ныли яйца, член стоял, и горели от смущения щеки. И все еще хотелось большего. Цуна послушался — обнял крепче и толкнулся вдруг сильно, как будто сам утратил контроль. Гокудера охнул, прикусив губу, и тут же успокоил:

— Хорошо.

Цуна толкнулся еще несколько раз, осторожно продвигаясь все глубже. Гладил грудь, обводил пальцами сосок и снова обнимал, прижимался всем телом и двигался — слегка наружу и сильно вглубь, все чаще, резче и быстрее.

— Не молчи. Хочу тебя слышать. Хаято.

— Да, — отзывался Гокудера, — да, еще, хорошо.

— Я сейчас… — Цуна вошел еще несколько раз, сильно и глубоко. Задрожал и замер, тяжело дыша.

Гокудере казалось, он чувствует, как дрожит в нем член, выплескивая сперму. И сам готов был кончить. Попросил, сглотнув:

— Возьми…

Цуна медленно провел по груди, спустился ниже. Хватило нескольких движений, чтобы Гокудера застонал, насаживаясь на уже обмякший, почти выскользнувший член, зажимаясь и чувствуя, как накрывает с головой острое, жгучее, выжимающее до капли наслаждение.

Потом они долго лежали рядом, так же — на боку, Цуна прижимался к Гокудере, а тот держал его руку, гладил пальцы, целовал ладонь и терся об нее щекой. Казалось, слишком много нежности скопилось внутри, не выплеснешь хоть чуть-чуть — разорвет.

Надо было встать, вымыться. Задуматься о том, что скоро они проголодаются. Проверить оружие, в конце концов! Но голос разума был слишком слабым сейчас, и Гокудера продолжал лежать, мечтая, чтобы время остановилось.

Мрявкнула Ури, вздыбилась, уставившись куда-то вдаль. Поднял уши Натс. Сердце замерло и тревожно заколотилось. Гокудера сел, еще ничего не понимая, но твердо зная, что идиллия кончилась. Цуна стиснул его пальцы.

— Быстро они.

Далеко, на самой грани слышимости, жужжали вертолеты.

***

Цуне много чего доводилось делать в жизни, в том числе — одеваться на скорость. Но эти несколько минут были, пожалуй, самыми эффектными, потому что одежда каким-то волшебным образом оказалась разбросана по всему берегу. Они с Гокудерой носились наперегонки по песку, пытаясь отыскать то трусы, то брюки, как заправские туземцы, на бегу перескакивая через кострище или балансируя на гладких, облизанных ручьем камнях, пытаясь выудить почему-то застрявший в воде ремень. К концу забега Цуна взмок так, что второпях надетая сухая рубашка снова облепила спину. Гокудера рядом натягивал ремень и орал на Ури — он был уверен, что разбросанная одежда целиком на ее совести. А Цуна сомневался, поглядывая на притихшего и виноватого Натса.

Вертолет приближался быстро, и надо было бы собраться, приготовиться к возможному нападению, но Цуну душил смех. Завязать галстук или надеть пиджак он даже не попытался — в сочетании с рубашкой в серых пятнах и разводах и основательно потрепанными штанами это выглядело бы еще нелепее, чем голый босс Вонголы, скачущий козлом по дикому острову после бурного утра. Гокудера стоял, напряженно всматриваясь в небо. Снова собранный, готовый в любой момент зажечь пламя, как будто не он только что прогибался под руками и просил. И отдавал так много. Всегда гораздо больше, чем Цуна готов был принять.

Он тряхнул головой и шагнул ближе к Гокудере.

— Выдохни. Это наши.

— Вижу, — тот и не подумал расслабиться. — Только пусть сначала приземлятся. Самолет угробили тоже наши, чужих там не было.

Цуна не стал спорить. Так и остался стоять рядом.

Вертолет садился далеко, но ветер от лопастей все равно хлестал в лицо, поднимал тучи песка, и приходилось щуриться, прикрывать глаза рукой.

Цуна хотел было отозвать Натса в коробочку, но раздумал. Он сомневался, что на них сейчас нападут, но ведь и в самолет садился в полной уверенности, что все будет в порядке. Ошибся. Мог ошибиться и теперь.

И только когда лопасти замерли, открылся люк и на песок спрыгнул Ямамото, они оба поверили — все в порядке. Сорвались с места одновременно — а Ямамото уже бежал навстречу.

— Цуна! Гокудера! — Добежал, обхватил обоих сразу: — Живы!

Следом выпрыгнул Сквало, оскалился — не поймешь, радостно или недовольно:

— Придурки! Мы думали, вас акулы сожрали. Какого черта, Савада? Совсем нюх потерял! Что там было? Взрывчатка? А ты, бестолочь, куда смотрел?

Гокудера дернулся, и Цуна сжал его локоть, останавливая. Все было хорошо. Ямамото привычно пах летним дождем, Сквало — яростным тропическим ливнем, почти как вчерашний. И Цуна был по-настоящему рад видеть их.

— Сквало, все хорошо, — сказал Ямамото, разжимая руки и оборачиваясь.

— Да нихрена. Босс рвет и мечет. Ты, — он ткнул в Цуну пальцем, не мечом, и на том спасибо, — проебал все, что мог, и сам чуть не угробился. Какое хорошо?

— Заткнись, — непривычно тихо сказал Гокудера. — Не ори на Десятого.

Цуна невесело улыбнулся. Это было правильно: шумный Сквало, успокаивающий всех, кто подвернется под руку, Ямамото. Только вот возвращаться не хотелось. Из-за Гокудеры. И проебанные, по словам Сквало, переговоры совершенно не лезли в голову. Ничего в них, на самом деле, не было такого уж важного. Важным был только взрыв. И люди, которых больше нет.

Сквало будто понял что-то. Хмыкнул и сказал почти дружелюбно:

— Ну? Чего встали? Полезайте уже.

Ямамото кивнул, отступил, пропуская вперед. Цуна обернулся, всмотрелся в знакомые пальмы, в берег и ручей. Горло пережало до боли. Хотелось нащупать руку Гокудеры, переплести пальцы, сжать отчаянно и так стоять. Недолго. Хотя бы эту последнюю минуту разделить на двоих. Цуна сомневался, что они смогут это там, в другом мире, и даже как будто в другом времени — в настоящем.

Позади присвистнул Сквало.

— Да здесь ими все кишит. Что за хрень? Смотри, Такеши. Вы их прикармливали, что ли? Сплошные плавники.

— Это они нас прикармливали, — усмехнулся Цуна и пошел к вертолету, прижимая к груди пиджак и галстук. Готовился снова стать десятым боссом, который не имеет права на слабости. В ногах путалась Ури, кусала за штанины, как будто хотела удержать.

Уже у вертолета оглянулся. Гокудера все еще стоял на месте. Рядом сидел Натс.

— Цуна, — Ямамото сунул руки в карманы, встал вполоборота, глядя на Сквало. Тот замер у самой воды, жадно всматриваясь в синий простор, в котором и правда то и дело мелькали акульи плавники. — Все хорошо?

— Почти, — честно ответил Цуна и сжал коробочку так, что грани впились в ладонь. Тревожно было. Не от того, что Ямамото понимает все без слов, иногда даже лучше чем нужно. И даже не от того, что Сквало уж слишком заинтересовался акулами — давал время, которого все равно было бы мало. Просто чувствовал — Ямамото знает что-то еще. Что-то важное и болезненное.

— У меня есть версия. И есть один парень на примете. Не поверишь, он не из наших. Ни следа пламени, просто… личное.

— Кто? — хрипло спросил подошедший наконец Гокудера.

— Да глупо все, слов нет. Ухаживал за Юки, стюардессой, а она сказала, что выходит за другого. Ее мать вспомнила, что он угрожал. Грозился взорвать. Он пропал. Сейчас его ищут. А к самолету он мог пройти, его охрана знала, часто к Юки бегал.

Гокудера зло выругался.

— Пойдем, — почему-то виновато сказал Ямамото.

Ури запрыгнула Гокудере на плечо, зашипела на подставленную коробочку. Не хотела возвращаться. Сейчас животные и правда слишком уж напоминали хозяев. Им тоже было хорошо на этом острове.

Цуна сунул коробочку в карман, подсадил Натса и сам забрался следом.

Кивнул знакомому пилоту. Даже имя помнил — Аки Мисима, из Токио. Значит, Ямамото и Сквало бросились на поиски почти сразу. Им понадобилось три неполных дня. Так мало.

Цуна устроился на сиденье, глядя в иллюминатор. Личное, сказал Ямамото. Три человека погибли, потому что от какого-то парня ушла девушка, а он оказался не готов ее отпустить. И правда глупо. Только именно по глупости происходит все самое важное и самое страшное в жизни. И еще по случайности — счастливой или не очень.

Гокудера устроился рядом. Ямамото отдал ему планшет, и теперь Гокудера разворачивал на экране фотографию подозреваемого и наспех составленное личное дело.

Сквало сел рядом с пилотом, Ямамото обсуждал с ними маршрут и внезапный в этих широтах надвигающийся шторм. От гула винтов оглушительно зашумело в ушах. Цуна откинулся на спинку сиденья и положил ладонь Гокудере на колено. Тот дернулся, стремительно обернулся. Он тоже отлично знал о глупостях и случайностях, о неоправданном риске и о том, как будет правильней и лучше для всех.

Остров уменьшался и отдалялся так быстро, что Цуна даже не успел проститься с ним, от этого стало горько и неуютно. Тоже глупо, но есть глупости, которые невозможно не совершать, так же, как нельзя запретить себе дышать или чувствовать.

Только когда Гокудера накрыл его руку своей и осторожно, сомневаясь в каждом движении, погладил пальцы, Цуна выдохнул и закрыл глаза. Понял вдруг — и не нужно прощаться. Они забирают свой остров с собой.

просмотреть/оставить комментарии [0]
<< Глава 1 К оглавлению 
июль 2022  
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

июнь 2022  
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930

...календарь 2004-2022...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2022.07.02 08:10:00
Let all be [38] (Гарри Поттер)


2022.06.30 19:49:31
Ноль Овна: По ту сторону [0] (Оригинальные произведения)


2022.06.27 21:35:13
Вы весь дрожите, Поттер [7] (Гарри Поттер)


2022.06.26 10:41:10
После дождичка в четверг [3] ()


2022.06.25 22:34:06
Как карта ляжет [4] (Гарри Поттер)


2022.06.24 19:20:20
От меня к тебе [10] (Гарри Поттер)


2022.06.24 15:14:30
Отвергнутый рай [31] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2022.06.24 13:49:37
Иногда они возвращаются [3] (Гарри Поттер)


2022.06.23 08:48:41
Темная вода [0] (Гарри Поттер)


2022.05.28 22:43:46
Танец Чёрной Луны [7] (Гарри Поттер)


2022.05.28 13:12:54
Рау [7] (Оригинальные произведения)


2022.05.23 22:34:39
Рифмоплетение [5] (Оригинальные произведения)


2022.05.19 00:12:27
Капля на лезвии ножа [3] (Гарри Поттер)


2022.05.16 13:43:22
Пора возвращаться домой [2] (Гарри Поттер)


2022.05.14 07:36:45
Слишком много Поттеров [46] (Гарри Поттер)


2022.05.07 01:12:32
Смерть придёт, у неё будут твои глаза [1] (Гарри Поттер)


2022.04.19 02:45:11
И по хлебным крошкам мы придем домой [1] (Шерлок Холмс)


2022.04.10 08:14:25
Смерти нет [4] (Гарри Поттер)


2022.04.09 15:17:37
Life is... Strange [0] (Шерлок Холмс)


2022.04.05 01:36:25
Обреченные быть [9] (Гарри Поттер)


2022.03.20 23:22:39
Raven [26] (Гарри Поттер)


2022.02.25 04:16:29
Добрый и щедрый человек [3] (Гарри Поттер)


2022.02.20 22:38:58
Леди и Бродяга [6] (Гарри Поттер)


2022.02.12 19:01:45
Цепи Гименея [1] (Оригинальные произведения, Фэнтези)


2022.02.11 19:58:25
Глюки. Возвращение [241] (Оригинальные произведения)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2022, by KAGERO ©.