Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Время холмов, время пустошей

Автор: Sever_Snape
Бета:Eonen
Рейтинг:NC-17
Пейринг:СС/ГП
Жанр:AU, Drama, POV, Romance
Отказ:Благодарю Дж. Роулинг
Аннотация:Любовь и депрессия; на Волдеморта всем наплевать.
Комментарии:Фик был написан до 7-ой книги, что следует учитывать, обращая внимания на характеры.

Поттер страдает клинической депрессией, что тоже немаловажно; именно из-за своей болезни он такой странный.
Каталог:Пост-Хогвартс, AU, Книги 1-6
Предупреждения:слэш
Статус:Закончен
Выложен:2009-09-04 09:48:21 (последнее обновление: 2009.09.04 09:48:30)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Я мотаюсь по Лондону безо всякой видимой цели, просто чтобы занять себя.

Главное, продержаться до вечера. А уж вечером…

Работа в режиме сутки через трое оставляет массу свободного времени, которое непонятно, чем заполнить. Не очень-то навестишь кого-нибудь из друзей, например, во вторник после ланча, когда все сидят по своим конторам, офисам, кабинетам и пялятся в монитор, или в рот начальнику, или распекают подчиненных.

Друзья.

Не знаю, остались ли у меня вообще друзья.

Джинни запрещает мне приходить. Я уже больше полугода не видел дочь.

Даже Гермионе, кажется, надоело раз в неделю — в уик-энд (суббота или воскресенье, зависит от графика аурорских дежурств Рона) — приходить в мою квартиру как будто бы затем, чтобы приготовить какой-нибудь сносной еды, а на самом деле прочитать очередную жизнеутверждающую лекцию на тему «мир-открыт-для-тебя-Гарри-повернись-к-нему-лицом».

Прошлый уик-энд Гермиона не приходила. Позапрошлый, кажется, тоже. Не помню.

Ну и хрен с ним. С миром, который повернут ко мне лицом, даже если это лицо Гермионы Грейнджер.

Скорей бы вечер…

По Хемпстедской пустоши всегда приятно пошляться. Ранней весной я усердно протаптывал свои любимые тропинки вдоль прудов, а в мае они заросли густыми и высокими травами. Да и собаки успели порядочно нагадить.

Но все равно. Это самое чудесное место на свете. Я знаю.

И ещё меня страшно веселит огромная деревянная школьная парта, установленная прямо посреди зеленой равнины. Она похожа на сумасшедшую беседку, и вокруг нее — под ней — всегда играют забавные и крикливые маггловские дети. Я бы тоже поиграл под такой партой, но, когда я был маленьким, меня ни разу не возили в Хемпстед.

В Хемпстеде продают самое вкусное в Лондоне мороженое. Кое-кто посмеялся бы и непременно сказал: Поттер, ты идиот, все мороженое в Лондоне совершенное одинаковое!

Да не люблю я никакое мороженое.

И не люблю этих дурацких уток в озере неподалеку от Кенвуд-хаус, на которых тупо смотрю часами, как обдолбанный. Они только разносят всякую заразу. А теперь еще и птичий грипп.

И мне не нравятся ни холмы, ни пустоши, ни дурацкий дом-гараж с колоннами (какой только придурок выстроил подобное уродство?), ни вечно переполненный народом паб в двух шагах от почти лесных зарослей. И на школьную парту-переросток мне плевать.
И тем не менее, я опять здесь.

В общем, я даже не удивляюсь, что мои шатания по городу всегда заканчиваются одинаково. Труба привозит меня на станцию Хемпстед, или Арчвей, или Хайгейт — все зависит от того, на какую ветку мне взбредет пересесть на развилке у Кемден-тауна.

Зачем же я приезжаю в Хемпстед чуть ли не каждый вечер? (Если быть точным, три вечера подряд — да, один — мимо). Уж, конечно, не для того, чтобы любоваться Лондоном с Парламентского холма. Все равно ничего не увидишь, особенно если туман.

Это похоже на игру. Какую-то странную и совершенно бессмысленную, затянувшуюся игру.

Я приезжаю в Хемпстед потому, что здесь, в парке неподалеку от Хайгейтского кладбища, частенько прогуливается Снейп.

За эти несколько месяцев я видел его много раз. Но никогда не знаешь точно, появится он или нет. В этом-то и есть главная фишка.
Время идет, а он как будто даже и не меняется. Все такой же высокий; может быть, немного ссутулился и лицо стало еще более замкнутым, а так — все тот же Снейп: неприятный, узколицый, носатый тип, и даже волосы у него по-прежнему производят впечатление немытых.

Правда, теперь он носит очки. Не всегда, не постоянно, но когда он присаживается на парковой скамейке и разворачивает очередной номер «Индепендент», рано или поздно он нацепляет на нос тонкие очки в золотистой оправе. Вначале он пытается читать без очков, но в конце концов сдается и надевает их, причем с какой-то странной гримасой, как будто очки на носу причиняют ему боль.

Хотел бы я знать, зачем он-то читает маггловские газеты.

Обычно я сажусь на скамейку напротив и смотрю на него. Время от времени он отрывает глаза от газеты и рассеянно взглядывает в мою сторону.

Поначалу я пытался с ним здороваться. Но ни разу не получил ответа. Даже легкого кивка. Даже намека на кивок.

Теперь я просто сижу и наблюдаю.

Даже когда его глаза смотрят в мою сторону, они ровным счетом ничего не выражают.

В глазах — ни тени узнавания.

Я и в самом деле подумал бы, что он меня не узнает, если б его тонкие и довольно противные губы время от времени не складывались в некое подобие улыбки, короткой, почти мимолетной, — но я все-таки успеваю ее заметить.

За несколько месяцев я ни разу не попытался заговорить с ним (ну не считать же попыткой разговора безответные приветствия).
Да я и не знаю, о чем с ним можно говорить. Я же не читаю «Индепендент». И вообще ничего не читаю, кроме маггловских несерьезных книжек, и то — очень редко.

Каждый раз, припираясь в парк, я безумно боюсь, что Снейп больше никогда не придет. Если он не приходит несколько дней, мой страх превращается в панику. Я жду его до самой темноты и ухожу испуганный и почему-то всегда, в любую погоду, замерзший, как собака. Каждый раз я пребываю в полной и ужасающей уверенности, что с ним что-нибудь случилось: //отравился лондонским смогом//отравился собственной слюной//упал с Колеса Обозрения//упал в глазах Люциуса Малфоя (сноска: Люциус Малфой уже полтора года как Министр Магии, мир сошел с ума!)//попал под автобус//попал в Азкабан// — ненужное зачеркнуть…

Но Снейп возвращается.

Он всегда возвращается — через три, пять дней, через неделю.

Он приходит в парк, садится всегда на одну и ту же (кто бы сомневался!) скамейку и разворачивает «Индепендент», чтобы минут через десять нацепить на нос свои очечки в тонкой золотистой оправе. Он читает и время от времени бросает невыразительные взгляды в мою сторону. И кривит отвратительно тонкие, сухие губы. Наверное, прикоснуться к ним — все равно, что к клочку смятого пергамента. Я не знаю. Какого черта…

Сегодня я тоже жду его. Он приходит чуть позже обычного, садится, но вместо того, чтобы развернуть газету, просто сидит и смотрит куда-то в пространство. А потом вдруг встает и решительно направляется в мою сторону.

Я…

Я вздрагиваю. Ему надо пройти всего несколько десятков футов, чтобы оказаться со мной рядом, и пока он переходит широкую асфальтовую дорогу, мгновенно и неожиданно тот самый мир, о котором говорила Гермиона, действительно поворачивается ко мне лицом. Я замечаю, что кончается август, что на деревьях густо-зеленая и немного пыльная листва, что в парке много людей, потому что сегодня пятница. Прохладно и ветрено; вода в прудах подернута еле заметной сероватой дымкой. По какой-то почти незаметной горчинке в воздухе чувствуется, что скоро осень.

Снейп приближается. Малыш лет пяти едва не сбивает профессора с ног, врезавшись в него на своем трехколесном ярко-красном велосипеде. Снейп отскакивает в сторону, брезгливо отряхиваясь, и смотрит вслед укатившему велосипеду со странным, почти сожалеющим выражением.

Наконец, он подходит.
Кажется, от него и пахнет так же, как всегда. Я не знаю, что это за запах. Я никогда не умел определить его. Просто Запах Снейпа. Не противный, нет. Но очень запоминающийся. Как будто ты положил в рот ментоловый леденец, и он медленно-медленно тает на языке.

Я улыбаюсь, как дурак. Я не знаю, что сказать. Несколько секунд он тоже молчит, а потом вдруг спрашивает знакомым до дрожи, тихим и насмешливым голосом:

— Молодой человек. Прошу прощения, вам не надоело?

— Здравствуйте, профессор, - отвечаю я совершенно невпопад, и мне хочется с разбегу нырнуть в пруд, спасаясь от собственного идиотизма.

У меня покалывает в носу и распирает живот, как будто я залпом выпил целое ведро сильно газированной воды. Он с удивлением смотрит на меня, чуть сдвинув брови.

— Вообще-то я давно не профессор, - осторожно произносит он. — Если вам задали вопрос, потрудитесь ответить. Я спросил, не надоело ли вам постоянно мешать мне читать? Вы понимаете, что ваше поведение совершенно неприлично?

— Я вам мешаю? — вякаю я, по-прежнему мечтая о спасительном водоеме за спиной. Бухнуться в пруд, заплыть на самую середину, забраться в деревянный утиный домик и сидеть там до скончания веков… пока не сдохну.

— Разумеется. Вот уже несколько месяцев вы садитесь на скамейку напротив и буквально терроризируете меня взглядом. Если вы решили, что кому-то это может понравиться, вы ошибаетесь. Во всяком случае, мне — точно нет.

— Профессор Снейп… я… вы меня не узнаёте… — мое лепетание все жальче с каждым произнесенным словом. И все-таки я сказал это.

— Я пока не жалуюсь на память. Вы когда-то учились у меня, несколько лет назад. Ваша фамилия Поттер. Но, согласитесь, это не повод…

— Я не хотел вам мешать. Извините.

— Вам от меня что-нибудь нужно?

— Нет. Извините.

— Тогда, пожалуйста, потрудитесь найти себе другое место для отдыха. Я привык именно к той скамье, на которой сижу, и не собираюсь менять свои привычки. Ваше внимание очень утомляет, и я буду крайне признателен, если вы избавите меня от него.

После этих слов он сухо кланяется и уходит.

Он идет вначале по асфальту, потом сворачивает на одну из боковых тропинок, и я провожаю взглядом его чуть сутулую спину.

Черный, безукоризненно сидящий сюртук выглядит, как какой-то модный выпендреж, почему-то думаю я. Наверняка магглы подозревают, что этот человек одевается на блошиных рынках в Ноттинг-хилле. Мне кажется, что все в парке пялятся на идущего по тропинке профессора Снейпа, пока его тощая фигура не скрывается из виду.

Я перебегаю дорогу и сажусь на «его» скамью. Начинаю прокручивать в голове короткий и нелепый разговор. Мне неприятно и сосет под ложечкой. Вдруг какое-то болезненное удовольствие охватывает меня вместе с неожиданным ознобом.

И я думаю о его сухих, как смятый пергамент, губах.

В парке шумно, все веселятся, мир крутится в привычном бессмысленном калейдоскопе, только я один спокоен, и глуп, и тих, и мне нечего сказать.

Я сижу на скамейке и смотрю, как по моей штанине деловито ползет муравей по каким-то своим неведомым и важным делам.

У всех есть дела.

У меня — нет.

У меня есть только память.

И я хочу думать о Снейпе. Я хочу думать о нем.

Я думаю…



Глава 2.

Я думаю о своих запутанных чувствах к нему.

Я его ненавидел. Долго. Большую часть жизни. Мне бы и в голову не могло прийти, что так бывает. Что такая ненависть вдруг, ни с того ни с сего — бац! — и заканчивается совершенно другим. Может быть, все дело в том, что я привык постоянно о нем думать. Я думал о Снейпе с одиннадцати лет. С того самого дня, как впервые его увидел. Он жил в моем сознании, как настоящий паразит. Он не оставлял меня в покое даже ночью. Сны — по большей части кошмарные — со Снейпом в главной роли снились с периодичностью раз в неделю, как минимум. Иногда чаще. Снейп всегда был неотъемлемой частью моей жизни. Как Рон, Гермиона, Джинни. Как Волдеморт.

Первый раз что-то, очень похожее на тепло, я почувствовал к нему на пятом курсе, когда залез в этот чертов Думоотвод. Это тепло, даже и не прогревшись как следует, все-таки успело меня напугать и смутить. Но потом погиб Сириус, и всё моментально остыло и упало градусов на пятьдесят, к полярному полюсу привычной ненависти.

А потом Снейп убил Дамблдора…и моя жизнь покатилась под откос, как взбесившийся и сошедший с рельсов поезд.

С мыслей о Снейпе я переключаюсь просто на воспоминания.

Думаю о том, о чем предпочел бы вообще никогда не думать…

Где-то через месяц после смерти Дамблдора я попал на больничную койку, словив заковыристое проклятие от какого-то неизвестного в маске. Это случилось в Годриковой Лощине.

Мне еще повезло, что я вообще остался жив. А того, в маске, так и не нашли. Говорили, что это был просто случайный грабитель, понадеявшийся на легкую добычу.

Ага. Случайный грабитель. С навыками боевой магии первой категории. И в маске… Интересно, что он хотел у меня украсть? Штопаные носки и гриффиндорскую мантию?

Пока я лежал в госпитале — долго, месяцев восемь — мир успел странно измениться. Конечно, и будучи в частичной изоляции на больничной койке, я чувствовал: что-то не то, не так. Например, Хогвартс по-прежнему принимал учеников. Рон, Гермиона и Джинни ходили в школу, как будто ничего и не случалось. Когда я спрашивал их о Волдеморте и о том, что вообще творится за стенами больницы, они дружно пожимали плечами и говорили, что всё вроде бы спокойно.

И в самом деле ничего не происходило. Странные происшествия, убийства, появления в небе черной метки — все это вдруг моментально прекратилось после смерти Дамблдора. Волдеморт как в воду канул. Даже в маггловском мире наступил период относительного затишья — ну, за исключением международного терроризма, конечно, но я не думаю, что Волдеморт имел к этому прямое отношение.

Через полгода после смерти Дамблдора — я еще не выписался из Мунго — министр Скримджер объявил о массовой амнистии и многие Пожиратели смерти — да что там, фактически все! — были выпущены из Азкабана на свободу. Кстати, и Снейп был амнистирован, хотя по-прежнему находился в бегах.

Такой поступок Министра многих поверг в шок, но целую неделю «Пророк выходил с передовицей об Акте Доброй Воли, который якобы способствовал всеобщему примирению и согласию…

И промывка мозгов, кажется, действовала.

Впрочем, амнистия никак не изменила положения дел. Никаких мелких и уж тем более массовых акций, демонстраций, подозрительных сборищ; никакого насилия. Я знал об этом от Артура Уизли. Нет, министерство не хлопало ушами по-обыкновению. Велись масштабные проверки всего и вся, аурорские отряды шерстили и трясли всех подозрительных личностей, день и ночь патрулируя подведомственные территории. Но все безрезультатно. Выпущенные на волю Пожиратели мирно разводили капусту в своих огородах, а самые прыткие, такие, как Люциус Малфой, по прежнему шастали по министерским кабинетам с карманами, полными галлеонов, и мостили себе золотую дорожку в светлое будущее.
Люди очень быстро забывают о плохом. К моменту моего возвращения в большой мир о Волдеморте почти и не вспоминали — как будто великого черного мага никогда не существовало на свете.

После своего возвращения я довольно быстро осознал, что превращаюсь из Мальчика-который-выжил в Мальчика-который-никому-на хер-не нужен…

Нет, конечно, близкие люди были мне рады. Я поселился в Норе, потому что жить у Дурслей было б совсем тошно, да они и не захотели бы меня принять после моего совершеннолетия, зачем им лишняя обуза…

Вначале я пытался дергаться. Я, например, рассказал о хоркруксах профессору Люпину. Он внимал мне с совершенно рассеянным лицом и легкой улыбкой, и я вдруг понял, что он думает о ребенке, которого Тонкс должна была родить на днях. Уверен, он и половину из того, что я говорил, не услышал.

А кому еще я мог рассказать?

Хагриду?

МакГонагалл?

Хмури?

В общем, все погрязли в каких-то своих повседневных делах и ненавязчиво, ласково, очень бережно отсылали меня к черту.

Я оказался совершенно не готов к такому повороту дел. И мне было не по силам признать, что всё кончилось вот так вот… по-идиотски.

Я … гм… я бесился. Ломал мебель и кости. Я стал буйным. Я рвался убивать Волдеморта! Я устраивал скандалы в Министерстве. Я получил бессрочный пропуск в Святого Мунго с угрозой принудительной госпитализации, и в «Пророке» опять начали появляться подметные статейки Риты Скитер про сбрендившего мальчика-который...

А шрам вдруг совсем перестал болеть. И мир как будто чуточку потускнел…краски выгорели, звуки приглушились, и совершенно нечем было заняться.

И что я мог в одиночку? Искать оставшиеся хоркруксы, не имея ни малейшего понятия, где? Искать исчезнувшего неизвестно куда Волдеморта? Охотиться на добропорядочных граждан, выращивающих капусту и набивающих золотом министерские карманы?

Я не знал…

Они уговаривали меня — просто жить, раз уж всё так удачно получилось — и не надо никого убивать.

Я подумал: Волдеморт свалил, потому что после смерти Дамблдора ему абсолютно ничего не угрожало. И он мог позволить себе ждать. Ждать вечность, две вечности, вечность вечностей… Ждать, пока я не сдохну своей естественной смертью. У меня-то — в отличие от него! — не было в запасе хоть самого завалящего хоркрукса, да вообще никакого! Он просто решил не искушать судьбу еще раз, зная, что с этим Гарри Поттером, у которого всё через задницу, можно обломаться на какой-нибудь глупости, которую и предусмотреть-то невозможно. Все-таки пророчество никто не отменял…

А может быть, пророчество было лажей, и Волдеморт был лажей, и вообще всё в моей жизни было полнейшей и беспросветной лажей…
Снейп. Тот был настоящим.

Но он исчез после убийства Дамблдора.

А потом вдруг он неожиданно свалился, как снег на голову… Артур Уизли, возвращаясь вечерами из Министерства, рассказывал странные и запутанные истории о том, как Снейп устраивает скандалы по кабинетам, бесится, ломает мебель и кости, какой он буйный и как рвется убивать Волдеморта… Нужно ли говорить, что идущий моей дорогой пришел к абсолютно такому же финишу — бессрочный пропуск в Святого Мунго с угрозой принудительной госпитализации…

Он хотел встретиться со мной. В Нору прилетела сова с убийственно вежливым письмом, и тон письма был настолько оскорбительным, что я плюнул на все свои воинственные устремления, на миссию Спасителя Мира и попросту ничего не ответил Снейпу.

Больше сов от него не прилетало.

Он опять куда-то исчез, растворился в пространстве, закрутился в бессмысленном калейдоскопе жизни.

Я потерял его из виду. Но не забыл.

А моя собственная жизнь продолжала плавно катиться под откос. Я не стал доучиваться в Хогвартсе, потому что не видел в этом никакого смысла. Даже и без диплома меня приняли в ауроры, но я проработал несколько месяцев и бросил — меня совершенно не интересовали ни гоблины, мелко ворующие золото друг у друга, ни великаны, устроившие какие-то мелкие разборки между собой высоко и далеко в горах, ни объявившийся в Хогсмиде сбрендивший эльф-маньяк, который ловил и душил белых куриц, потому что увидел в магическом кристалле, что курицы насылают налоговые проверки на его хозяина, заведовавшего бакалейной лавкой…

Почти год я слонялся без дела. Однако под влиянием каждодневных нотаций Джинни и всеобщих косых настороженных взглядов я попытался найти работу — сначала в Гринготтс, потом в Министерстве, потом в Хогвартсе… я нигде не задерживался больше нескольких месяцев.

Признаться, я пытался разыскать Снейпа. Но о нем никто ничего не слышал. Он оборвал все свои прежние связи и жил где-то в полнейшей изоляции от магического мира. Нет, возможно, Люциус Малфой и знал, где искать своего дружка. Но я не был на короткой ноге с Малфоями, и этот источник информации оказался для меня закрыт. Возможно, я бы пересилил себя и подкатился с расспросами к Драко — но Драко жил далеко, где-то на севере, чуть ли ни в Исландии (даже представить себе не могу, чем он мог там заниматься).
Меня душила апатия и полнейшее нежелание что-либо делать. Я как будто оторвался от собственных корней, и меня несло ветром, и в этом кружении не было ни цели, ни смысла, ни созидания.

Я больше не любил Джинни, потому что не любил самого себя. Меня достала эта тупая, каждодневная маета. Конечно, мы поженились, но это ровным счетом ничего не изменило. Потом родилась дочь, я было обрадовался — но меня не особо-то и подпускали к ней. Молли, Гермиона, Джинни — вокруг всегда крутилось слишком много женщин. Конечно, я гулял с маленькой Лили, купал ее, кормил с ложечки — но это было всё не то и не так. Я не ощущал собственной незаменимости. Даже для ребенка. И моя радость от общения с ней потихоньку сходила на нет… как и все в моей гребаной жизни.

Я сам сходил на «нет». Истончался и ощущал себя черт знает кем — иногда мне казалось, что скоро я перестану отбрасывать тень.

Укоризненные и полные раздражения взгляды настолько достали меня в Норе, что в конце концов я плюнул и, сняв изрядную долю со своего счета в Гринготтс, купил себе крохотную квартирку в маггловском Ноттинг-хилле, куда благополучно съехал, забив на всё и всех. Джинни меня прокляла, разумеется, но мне было всё равно. Я не собирался бросать дочь, я ежемесячно платил какие-то деньги, я мотался в Нору, пока мне не указали на дверь, но когда это случилось, я неожиданно почувствовал себя легче.

Я начал что-то вроде новой жизни — среди магглов, которых я не знал, и которые меня не знали. Я устроился на работу в маленький парк детских аттракционов возле Пембридж-сквер, в двух кварталах от своего нового жилья. Меня взяли вроде как механиком-смотрителем, хотя, конечно, никакого диплома о маггловском образовании у меня не было (откуда ж ему взяться?!), и в механизмах и шестеренках цветных каруселек я понимал примерно столько же, сколько Невилл Лонгботтом в зельеварении. Но мне и не надо было понимать. Если механизмы вдруг начинали капризничать, я лечил их волшебной палочкой, и все работало как новенькое. Детишки катались и смеялись. Я чувствовал себя пусть и не единственным, но уж точно нужным. Если б не моя палочка, карусели давно бы развалились от старости. И было б не на чем кататься, например, вот этому ушастому пятилетнему карапузу в смешной гномовской футболке, или вот этой красивой пухлощекой девочке с золотистыми косами, или…

Мальчик-который-чинит-карусели. А что? Мне нравится. Кстати сказать, очень вовремя мне подвернулась маггловская книжка про подростка, который тоже страдал маетой, и всё мечтал ловить детишек над пропастью во ржи. В нашем парке не было ни ржи, ни пропастей — только деревянные лошадки… И я следил, чтобы они скакали, как надо!

В парке платили какие-то совершенно смехотворные деньги, но мне было без разницы. Я мог бы безбедно прожить на проценты с вклада в Гринготтс, но ведь дело было не в этом.

Мне нравилась моя работа. Мне нравился детский смех, и гомон, и расслабленные милые лица молодых мамочек, и собаки с их неугомонным лаем… мне всё нравилось, но…

Я был уверен, что сплю. И мне нравилось это как сон, когда совершенно точно знаешь, что проснешься, поэтому каждая минута бездумна и не наполнена ничем, кроме созерцания красочной, но пустоватой картинки.
Я жил, как во сне. Я работал сутки через трое, я привык шататься по Лондону целыми днями, я врастал в этот город, я растворялся в нем без остатка и, наверное, уже и в самом деле не отбрасывал тени.

А потом наступила та самая весна… что-то удивительное в ней было, точно. И был какой-то странный воздух, слишком наполненный ароматами растаявшего снега, и едва прогретой земли, и первых цветов. Влага туманов оседала на пробуждающихся ветках, пели птицы, и мне тоже все время хотелось запеть какую-нибудь песню, только вот я не умел петь, да и песен толком не знал — ну не будешь же, в самом деле, петь гимн Хогвартса… а к маггловским песням я так и не привык.

И в один особенно теплый мартовский день, пронзительно солнечный и безветренный, я, сам не зная как, очутился в Хемпстеде. Как будто что-то вело меня; я пересек пустошь, наслаждаясь теплом и солнцем, и вышел к Хайгейтскому кладбищу. Ворота были закрыты, и я свернул в парк. Чтобы на одной из скамеек обнаружить читающего «Индепендент» профессора Снейпа.

Уж не знаю, как я не бросился к нему сразу. Честно говоря, я испугался — просто по привычке. Вот он, бывший слизеринский декан собственной персоной, и его расслабленная фигура таит какую-то почти неуловимую опасность. А что я ему скажу? Я же не ответил на его сову — ну и дурак, нашел время тешить самолюбие.

…«А, это вы, мистер Поттер… давно не виделись… бла-бла-бла… хотел бы я знать, какому занятию посвятил себя герой… бывший герой магического мира?»

«Гы-ы. Чиню детские карусели…»

Не хочется даже предполагать, что он может выдать в качестве легкого разминочного комментария. Хотя предположить-то как раз легко… Я остался стоять, где стоял, и все смотрел, смотрел на Снейпа, так и не решаясь подойти, пока тот не свернул газету и не встал со скамьи. И вот тут меня дернуло к нему, и он заметил топчущегося футах в двадцати невзрачного очкарика в темной кожаной куртке (я всегда стеснялся своей внешности, с возрастом это не прошло — пожалуй, усугубилось).

Снейп посмотрел сквозь меня и равнодушно отвернулся. И спокойно пошел прочь. А я немножко постоял и побрел в другую сторону, странно озадаченный и напряженный.

И меня как будто торкнуло. Заглянув в эти ледяные бездонные глазища, я, кажется, проснулся. Как будто холод, идущий из самой их глубины, продрал меня до костей. Ну! Поттер, ну?! Может быть… Может быть — что?

Мир открыт для тебя, Гарри, просто повернись к нему лицом.

Ага. Повернись к нему лицом и встреть в Хайгейтском парке профессора Снейпа. Сезонная скидка на Авады. Сарказм, презрение и арктический холод — совершенно бесплатно, в качестве дополнительного бонуса.
Он ушел. И мне было жаль непонятно чего. И на следующий вечер я приперся на то же место, но Снейп не приходил, и я успел отчаяться… он появился в парке через три дня.

Чего я хотел от него? Толком не знаю.

Я хотел, чтобы мы что-то делали вместе. Он него исходило какое-то спокойствие и сила, и, может быть, я надеялся, что всё вернется, что мы — вместе — всё вернем, ну, те самые времена, и Волдеморта, и ненависть, и — жизнь.

Говорю же, меня торкнуло. Только вот я не знал, как к нему подступиться. Это же был Снейп, по-моему, еще более заматеревший в своем человеконенавистничестве и ледяной отстраненности от всего и вся. Он не изменился, а я, хоть и стал совсем другим, по-прежнему ощущал себя семнадцатилетним подростком, и мне казалось, что я никогда не повзрослею — ну, потому что я ничего не умел и ничего не добился, и вообще… не знаю, почему. Мне уже исполнилось двадцать два, у меня была дочь, но это ничего не меняло. Дамблдор однажды обмолвился, что я навсегда останусь ребенком. Черт, сейчас бы поднять его из могилы и выспросить, что он имел ввиду. Он был странный, но могучий старик, Альбус Дамблдор. И он был смешной… От него всегда пахло сахарной пудрой, как от пончика, только перед смертью — почему-то серой. Я не могу сказать, что скучал по Дамблдору или вспоминал его — но иногда дамблдоровских советов точно не хватало.

Снейп его убил. Тёмная история. В «Пророке» писали, что Снейп не виноват, что Дамблдор сам запутался в собственных интригах… впрочем, мало ли, какую чушь пишут в «Пророке»…

Странно, но мысль об убийстве Дамблдора не вызывала прежней ненависти, хотя скорее всего, если б директор остался жив, я бы уж сто процентов не чинил сейчас карусели в Пембридж-сквер.

После первой встречи со Снейпом я никак не мог разобраться в самом себе. Я вдруг стал подумывать: и очень даже хорошо, что мне не пришлось убивать Волдеморта — и вообще не пришлось кого-нибудь убивать. Я бы все равно не смог. И мое бешенство после выписки из Мунго — всего лишь следствие того, что Дамблдор с самого начала приучил меня к мысли, что я что-то там такое должен. Мне и в голову не приходило серьезно спросить себя: а хочу ли я? Надо — значит, надо. Причем тут какие-то хотелки…

И вот теперь, когда я встретил Снейпа, я был уверен, что мне опять — надо. Один я ничего не смог бы сделать, а уж со Снейпом-то… раз он тоже рвался убивать Волдеморта… просто необходимо попытаться.

Я же тот самый Поттер, который…

Будь оно все проклято.

Я ни фига не хотел.

Мне нравились мои карусели, и мне нравился чертов зельевар, такой спокойный, уверенный и сосредоточенный — я бы ни за что не мог представить его воркующим над колыбелькой, как Ремус, или сидящим в пивной в окружении десяти кружек с усладэлем, как Хмури, или помогающим на кухне мыть посуду, как Артур Уизли. Мне нравилась моя сонная жизнь, я привык к ней, и если бы удалось вписать между карусельками и квартирой какое-нибудь общение с профессором Снейпом…

Ха-ха, Поттер. Зачем тебе общение с профессором Снейпом?

НуянезнаюнезнаюНЕЗНАЮ!

Честно — не знаю.

Полнейшая неадекватность. В конце концов, я сам запутался в своих рассуждениях и совершенно забил на них. Я просто продолжал мотаться в Хемпстед всю весну и все лето.

И вот ведь — домотался.

Блин, уже темнеет, а все сижу на этой чужой скамейке (очевидно, Снейп выкупил ее у национального парка за бешеные деньги, поэтому и не желает подыскать себе какое-нибудь другое местечко для отдыха!) и пытаюсь разложить по полочкам свою сонную и никчемную жизнь.

Только ни фига она не раскладывается ни по каким полочкам…

Завтра, Поттер, на работу.

Я понимаю, что не пойду на эту чертову работу, я приду сюда, я буду ждать Снейпа, я попытаюсь… я смогу… я должен…

Я больше не хочу жить как во сне.

И для того, чтобы проснуться, мне нужен Снейп. Нет, правда. Я почти уверен.

Не почти…

Просто уверен.

Я вздыхаю и передергиваюсь от озноба. Пора домой, что ли.

Встаю и медленно плетусь по тропинке, чтобы выйти из парка и попасть к метро на Хайгейт.

Не очень-то поаппарируешь на людных лондонских улицах. Я уже забыл, когда проделывал это в последний раз. Ну и черт с ним. Я ненавижу аппарировать. Зато меня полностью устраивает лондонское метро.



Глава 3.

На следующее утро я, как штык, явился к своим каруселькам. Я не поехал в Хемпстед ни через день, ни через два, ни через неделю.

Я думал о Снейпе каждую минуту, и это настолько раздражало и нервировало, что у меня, практически не переставая, болела голова. Я уж решил, что это шрам. Но шрам, бледный и выцветший — почти незаметный — совершенно не беспокоил.

Зато беспокоило полное отсутствие воли. Я понимал, что должен ехать в Хемпстед — и не мог заставить себя сделать ни шагу. Я вспоминал его презрительные пустоватые глаза, и кривящийся рот, и совершенно невыносимую оскорбительную интонацию — и мне хотелось крушить мебель, как после возвращения из Мунго. Было только одно отличие: тогда я хотел крушить — и крушил, а сейчас я просто тупо сидел на диване в своей комнате и пялился в экран выключенного телевизора. За неделю я выходил из дома — не считая двух поездок на работу — лишь однажды, чтобы купить молока и свежий номер «Индепендент», который с тех пор так и валялся на тумбочке для обуви в прихожей — не читанный и даже не раскрытый.

На самом деле я боялся ехать в парк.

Я боялся, что он снова наорет на меня, и я его убью (или разревусь, как малолетний сопляк).

Я боялся этого равнодушного взгляда сквозь меня и формального обращения «молодой человек» (даже не «Поттер», а просто «никто»).

Я боялся, что он никогда больше не придет (даже несмотря на выкупленную в бессрочное пользование скамейку).

Я боялся, что не сумею ему ничего объяснить (стопудово — не сумею, потому что я не мог ничего объяснить даже самому себе).

Я боялся… ну, просто боялся начинать что-то новое в своей жизни.

Я боялся проснуться.

И все-таки желание увидеть Снейпа оказалось сильнее всех страхов, вместе взятых.

Через восемь дней после нашей мерзкой беседы, где-то ближе к вечеру я вскочил с дивана, как ужаленный, напялил новые джинсы, футболку и, расчесав отросшие волосы, соорудил прическу в стиле Билла Уизли. Готов. Вперед. Какие могут быть страхи? Ты Поттер — или где?

Я в один миг сорвался из дому, отчего-то вспомнив про аппарацию. Меня вынесло немножко севернее, чем надо, и я почти бегом понесся к парку, на ходу думая о всякой ерунде, типа того, не выгляжу ли я слишком — ха! — женственно с этим дурацким хвостом волос и не слишком ли детская на мне футболка. Надо будет постричься, что ли. И купить новые туфли, а то эти уже от грязи лопаются… и какого черта я их не почистил, растяпа…
У входа в парк дыхание сбилось, а ноги вдруг стали совершенно ватными. Но я пересилил себя и с независимым (ну, надеюсь, что так!) видом потрусил к заветной скамейке.

Еще издалека я увидел, что он там. Неразвернутая газета небрежно валялась рядом. Он сидел, кажется, поглядывая на дорогу, в этих своих очках, прямой и отстраненный, и ветер трепал его длинные волосы. Я пошел быстрее, почти побежал, а он вдруг встал со скамьи и двинулся мне навстречу.

— Профессор Снейп!

— Поттер.

Что-то очень похожее на облегчение мелькнуло за стеклами очков. Он долгим и задумчивым жестом достал из кармана сюртука маленький мягкий футляр и, сняв очки, убрал их туда.

— Нашли другую скамейку? — спросил он совершенно спокойным голосом, не улыбаясь ни губами, ни глазами.

Я отрицательно покачал головой и вдруг неожиданно для себя выпалил:

— А — давайте — вместе — убьем — Волдеморта — сэр!

Ни один мускул не дрогнул на сосредоточенном и холодном лице.

— Это что — официальное предложение?

Я смешался и опустил голову. Ну почему рядом с ним мне всегда хочется провалиться сквозь землю?

— Поттер?

- А.

— Вы для этого чуть ли не полгода околачиваетесь в этом парке — чтобы пригласить меня поучаствовать в убийстве Темного Лорда?

— Э-э… нет. Да.

- Этого просто не может быть. Неужели за эти годы вы так и не научились связно излагать свои мысли? Кстати, а чем вы занимаетесь, Поттер? Интересно, чему посвятил себя герой… бывший герой магического мира?

— Я… я… работаю на карусели.

— Что?..

— Я чиню. Карусели. В детском парке.

Ну какого черта я сказал ему правду? Идиот!

Нижняя губа Снейпа подозрительно дергается, потом вдруг начинают подрагивать плечи и — не сдержавшись — он смеется, просто хохочет, и мне кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Карусели, - проговаривает он, выдыхая. — Что ж… это замечательно. Так что вы делаете в Хемпстеде, Поттер? Вы здесь живете?

— Нет.

— Тогда что?

— Я… просто. Гуляю.

Он пристально и долго смотрит мне в глаза, потом вздыхает и неожиданно говорит все так же спокойно:

— Ну, хорошо. Пойдем. За полгода у меня было достаточно времени подумать. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Поттер.

Я просто обалдел. Я не знал, что я делаю, и совершенно не понимал, что означает это «пойдем» и куда «пойдем». Пойдем убивать Волдеморта?

И о чем это, интересно, он думал целых полгода?!

— Где ты живешь?

— Ноттинг-хилл.

— Аппарируем или на метро?

Он что же — хочет пойти ко мне? Нет, я все-таки упаду в обморок. Я вспомнил, что диван завален пустыми коробками из под кассет и дисков, на кухне — горы немытой посуды, на кресле — пара грязных трусов и несчетное количество грязных носков, а ковер не чищен минимум три недели. Снейп смотрел на меня внимательным и чуть настороженным взглядом, ожидая ответа.

— Аппарируем, - сказал я и добавил: - Доусон плейс, 36.



Глава 4.

Я лихорадочно пытаюсь прибраться в комнате. Украдкой пихаю грязное белье под диван, сгребаю в одну кучу кассеты и диски и сваливаю в ящик стола, подбираю с пола пакетик из-под чипсов и комкаю его в руках, не зная, что с ним делать дальше. Пакетик оглушительно шуршит. Мои уши пылают до боли, и я жду какого-нибудь соответствующего замечания в свой адрес.

Но он молчит.

Я кошусь в сторону двери; он по-прежнему стоит на пороге комнаты с невозмутимым и совершенно непроницаемым видом. Он до сих пор не произнес ни одного слова. Я понятия не имею, о чем он думает, а по его лицу невозможно догадаться. Я начинаю дергаться еще больше. Меня подташнивает и слегка поднывает живот.

— Пожалуйста, проходите... сэр.

Он проходит и молча усаживается на диван. Что ж он сидит так прямо, черт, ну хоть бы облокотился на подлокотник или чуть-чуть расслабился, согнул спину. У меня странное, но совершенно отчетливое ощущение, что под этим наглухо застегнутым сюртуком не живое тело, а стальной и прочный каркас. Металлоконструкция.

Я разглядываю его лицо. Я давно не видел его настолько близко, что можно протянуть руку и дотронуться — не видел со школьных лет. Нет, все-таки он изменился. Вот эта вертикальная складка между бровей точно не была такой глубокой, а теперь это целая борозда, и брови сошлись еще ближе и, конечно, лицо стало еще угрюмей. Мешки под глазами. На висках пробивается седина. Нос… ну, нос не изменился. Губы… я вдруг вспоминаю, что мне всегда казалось странным смотреть на снейповы губы. Даже не то, чтобы смотреть… пожалуй, само сочетание слов «Снейп» и «губы» было каким-то вызывающе неприличным и совсем не пригодным для употребления в обыденной жизни. У Снейпа были не губы, а рот — чтобы разговаривать… точнее, делать замечания. И больше ни за чем. Конечно, рот еще связан с едой, но «еда» и «Снейп» тоже как-то плохо сочетались. Глядя на него, можно было предположить, что он вообще никогда не ест. И даже не потому, что он был ужасно худой. Нет. Просто он вообще выглядел каким-то… совершенно бесплотным.

— Поттер. Прекрати.

Я вздрагиваю от глуховатого звучания голоса, чуть не подпрыгиваю на месте, и мое сердце частит, как сумасшедшее.

Снейп-сидит-на диване-в-моей-комнате. Полнейший сюр.

— Простите, что?

- Выбрось, наконец, этот чертов пакет. И прекрати так пялиться на меня. Ты же не в зоопарке.

— Почему в зоопарке? — глупо переспрашиваю я, запихивая шуршащий промасленный пакет в задний карман джинсов.

— Уроки окклюменции на пятом курсе. Я видел в твоей памяти, как ты смотрел в зоопарке на удава. С точно таким же выражением лица, как сейчас.

— А… - дурацки улыбаюсь я.

Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как с ним разговаривать. Я панически боюсь, что ляпну что-нибудь не то, а он встанет и уйдет. С концами.

Ну уж нет. Я лучше помолчу. Я и смотреть на него не буду. Только пусть он сидит здесь. Просто — сидит и всё. Не важно, зачем и почему.

— Поттер…- он быстрым движением расстегивает верхнюю пуговицу на сюртуке и проговаривает чуть быстрее, чем обычно, - у тебя не найдется чего-нибудь выпить?

— Почему же не найдется, - я не могу избавиться от нервной улыбки и чувствую, как дрожат губы. — У меня есть молоко, хотите?

Что я такого сказал? Почему он так уставился на меня? Я машинально потираю пылающие уши и осторожно повторяю:

— Хо… хотите молока?

Он отрицательно качает головой. У него дергается кадык, как будто он силится что-то проглотить. Глаза вдруг делаются совершенно растерянные, но только на одно мгновение.

— Я тебя обманывал, — бормочет он еле слышно. — Много лет обманывал. Ты совсем не похож на своего отца. Ничего общего.
Я не знаю, хорошо это или плохо. Зачем он это сказал? И как мне реагировать? Я продолжаю натянуто улыбаться и у меня уже ноют лицевые мышцы. Нужно что-то ответить, вообще сказать хоть что-нибудь, иначе он решит, что я так и остался полным идиотом, встанет и уйдет. Я лихорадочно соображаю, что сказать. Голова пуста до звона. Я смотрю на его руки: на худые запястья, торчащие из белоснежных манжет, на длинные узловатые пальцы, неприятно-притягательные, от них глаз невозможно отвести, и так хочется, почему-то хочется их потрогать. Я вспоминаю, как цепко он держал волшебную палочку; почему-то эта картинка — побелевшие пальцы, сжимающие палочку — проносится в голове… где я видел… ну да, окклюменция… пальцы совсем белые… тогда мне тоже хотелось их потрогать… может быть, даже…

— Поттер. Ты так и собираешься стоять посреди комнаты с таким испуганным лицом? Что с тобой? Садись. Я буду не против, если ты сядешь поближе ко мне. И перестань ты так дурацки улыбаться, наконец.

Поближе? О, Мерлин. Ну да, да. Сесть поближе. Но почему он… не знаю. Не понимаю. Мне тревожно, и в какой-то момент нестерпимо хочется, чтоб он ушел, совсем. Никогда больше не видеть. Почему он… зачем он … не понимаю.

Я подхожу и пристраиваюсь на самый край дивана. Я слышу его дыхание. Странный горьковатый запах. Он смотрит прямо мне в глаза. Что он делает? Так внимательно и испытывающее смотрит… неужели? Пускай… я и не собираюсь скрывать свои мысли… да у меня их и нет, ни одной связной мысли за последние полчаса… вы не будете разочарованы, профессор… всё тот же дурачок Поттер… сплошные эмоции … и ноль здравого смысла.

Может быть, нужно начать говорить о Волдеморте?

Ведь он за этим сюда пришел, ведь ясно же, он хочет сделать это, он такой, он всё привык доводить до конца.

Я прокашливаюсь.

Я не хочу говорить об этом.

Он продолжает пристально смотреть на меня, и у него опять дергается кадык.

— А чем вы сейчас занимаетесь, сэр? — спрашиваю я как всегда невпопад, просто для того, чтобы хоть что-нибудь спросить.

Он сдвигает брови и как будто нехотя отвечает:

— Фармакологией. Есть несколько научных институтов, где маги и магглы работают бок о бок. Лекарства от неизлечимых болезней. Знаешь ли, Поттер, существуют болезни, против которых магия бессильна — например, СПИД. Я всегда считал себя скорее ученым, чем магом, и мне интересно там работать. Я руковожу лабораторией. Свободного времени гораздо больше, да и денег тоже.

Я киваю головой. Конечно, такое занятие куда увлекательней, чем преподавание в Хогвартсе. И никто не действует на нервы.

— А вот тут ты не прав, - усмехается он, и я соображаю, что, оказывается, высказал свои дебильные комментарии вслух. — Всегда найдется тот, кто будет действовать на нервы.

Мы снова молчим. Нужно начинать о Волдеморте. Пока он не ушел. Больше я ничем не смогу его удержать. Я открываю рот, и… нет. Не могу.

Поттер, ты и не заметил, как превратился в настоящего карусельщика... Трус.

Снейп расстегивает еще одну пуговицу на сюртуке.

— А ты неплохо устроился, Поттер. Хороший район, очень тихий. Я слышал, ты не живешь с женой?

Откуда он мог слышать? Я отрицательно мотаю головой и опять тру ладонями горящие уши. Очки сползают с носа и падают на ковер. Черт.

- Так зачем ты целых полгода приходил в тот парк? — вдруг спрашивает Снейп.
Его голос странно мягок, и я отшатываюсь, пытаюсь вскочить с дивана, но сильная рука вдруг перехватывает мое запястье и удерживает на месте.

И тогда я ломаюсь. С хрустом. Как кусочек песочного печенья. Все мои безумные полугодовые бдения в Хемпстеде вдруг материализуются, душат, мне не хватает воздуха, и я не могу сдерживаться, если я буду сдерживаться, я просто умру. Я выдираю свою руку из его цепких пальцев и почти падаю на его грудь, я прижимаюсь щекой к грубой ткани сюртука, и удары его сердца отзываются в моем ухе, как барабанная дробь, и я знаю, что сейчас он оттолкнет меня, может быть, закричит, может — рассмеется, и это будет конец — конец меня, конец всего, конец мира.

Но он меня не отталкивает. Он просто сидит. Так проходит минута-другая, и я немножко успокаиваюсь, меня перестает трясти, но я всё еще не в силах отодвинуться от него: он живой, в самом деле, живой человек из плоти — и это удивляет, почему я такой дурак, почему всегда думал, что он… как я мог его ненавидеть… как я мог врать себе… я же всегда хотел… вот так, лицом к груди… сколько раз мне это снилось… еще когда я был совсем маленьким… он… он такой надежный, он всегда меня спасал… он такой теплый, и у него так быстро бьется сердце, и он не отталкивает меня… даже если это сон, как мне хорошо… я хочу просидеть рядом с ним всю жизнь… мне больше ничего не надо… совсем ничего.

— Что происходит? Что с тобой случилось, Поттер?

Голос. Я слышу его голос где-то в диафрагме, и он так странно звучит, и я потихоньку смеюсь, я ничего не отвечаю, я прижимаюсь губами к шершавой ткани сюртука и понимаю, что сошел с ума.

Я люблю Снейпа.

Я ошеломлен — и слишком обессилен, чтобы быть по-настоящему ошеломленным. И слишком счастлив его близостью и тем, что он не отталкивает меня. Мне даже не важно, почему. Сидеть с ним рядом…

— Что с тобой творится, Поттер? Что все это означает: какая-то починка каруселей, идиотская улыбка, дрожащие руки, виноватый вид? Что с тобой произошло? Я не узнаю тебя.

— Ммм…ничего, - бормочу я, я не хочу ни о чем говорить, мне вдруг хочется спать, уснуть, только пусть он не отталкивает меня, ради Мерлина, мне так хорошо… очень хорошо…

Я прижимаюсь к нему еще крепче.

— Поттер. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Кажется, он уже говорил это. Я знаю, конечно, знаю. Я целую ткань его сюртука, и от нее пахнет промозглым туманом, и чуть-чуть типографской краской, и мокрыми птичьими перьями, и где-то высоко-высоко летит Хедвиг, оказывается, она жива, и она несет не письмо, а ветку с какими-то ягодами, и они падают прямо мне в рот, и рот наполняется слюной и чем-то сладким, и его волосы так близко, я трогаю их, они такие… нежные на ощупь, от неожиданности я отдергиваю пальцы… а он… он…

Он отстраняет меня и сильным движением швыряет на диван, лицом вниз.

Прерывистое дыхание, тяжесть тела, боль…

И я даже не успеваю толком понять, что происходит. Просто кричу — и всё.



Глава 5.

Он ушел.

Я не знаю, сколько сейчас времени. Темно. Совершенно мокрый и жесткий диванный валик упирается мне в щеку, но я лежу, не шевелясь.

Мне больно.

Мне кажется, если я хоть чуть шевельнусь, эта боль убьет меня.

Ноет низ живота, и поясница, и там… очень больно.

Лицо горит огнем.

Он ушел.

Я его ненавижу.



Глава 6.

С утра накрапывает дождик.

Ну да, скоро осень.

Я натягиваю ветровку, капюшон сползает на глаза, и мне ничего не видно, только темно-серый клочок ткани перед глазами. Весь мир можно поместить в спичечном коробке, и он темно-серого цвета. Я прислоняюсь спиной к входной двери. Серенько и уютно. Как хорошо ничего не видеть.

Ну, хватит нюнить, Поттер. Иди уже. Опоздаешь.

Я не хочу никуда идти. Все равно там дождик и никто не захочет кататься на каруселях в такую погоду. Я решаю забить на работу и уже принимаюсь стягивать куртку, как…

А что я буду делать дома?

Лежать на диване и пялиться в потолок? Лежать на диване и чувствовать, как на свету нестерпимо слезятся глаза? Лежать на диване и зажмуриваться, чтобы одним моментом упасть на самое дно, туда, где его руки сдергивают с меня джинсы вместе с трусами, и горячий твердый член вонзается прямо в зад, и мне кажется, что у меня внутри все взрывается и лопается от боли?

Я застегиваю молнию на куртке и поспешно выбегаю из квартиры.

Я иду пешком. Не глядя, шлепаю по лужам. Холодно. Я прячу руки в карманах. Визг тормозов. В чем дело? А-а. Я переходил улицу на красный свет. Водитель высовывается из окна уродливой яркой машины, начинает что-то орать, потрясая кулаками, и звук его голоса настолько невыносим, что я, не успев даже подумать, моментально аппарирую на одну из своих каруселек, прямо на вертящийся круг.

Здесь всё работает, как надо. Сосредоточенная девчушка лет четырех вцепилась в деревянную гриву, зажмурившись от удовольствия, и даже не замечает моего появления из ниоткуда. Я смотрю по сторонам. Мама девчушки с не меньшим увлечением болтает с моим напарником мистером Джонсом, пожилым и добродушным толстяком, который с любым может найти общий язык. Больше поблизости не наблюдается ни детей, ни взрослых.

Я сажусь на одну из лошадок. Круг вертится. Медленно плывет. Мистер Джонсон с дамочкой, кусты, клочок Пэмбридж-сквер, клумба с розами, кусты… Я тупо смотрю в одну точку и перестаю замечать, что там, вокруг. Все сливается в одну смазанную кричаще-цветную линию. Я зажмуриваюсь. И опять падаю туда. На дно. Я не могу об этом не думать.

Черт, Поттер. Тебе не 15 лет. И ты практически не сопротивлялся ему. Так какого же…

Задницу пронзает фантомная вспышка боли.

Нет. Я не хотел. Этого — точно не хотел.

Он даже не снял свой сюртук. Просто воткнул мне, без всяких предварительных нежностей. Я неожиданно ощущаю его горячее, хрипловатое дыхание на своей шее, и мурашки бегут у меня по спине.

Если б он хотя бы дотронулся рукой до моих волос…

Если б сказал всего одно слово… ну, например, назвал бы меня по имени…

Хотя бы разрешил прикоснуться к себе, посмотреть в глаза, может быть, даже поцеловать…

Но ведь это же Снейп. С чего бы ему перестать быть ублюдком? Он в очередной раз повозил меня мордой об стол. Школьные времена прошли, а его ненависть просто поменяла форму. Я не могу снять с тебя баллы, Поттер? Ладно, хорошо, но зато я могу снять с тебя штаны. Самая суть не меняется. Снейпу по-прежнему до зарезу нравится меня унижать, вот и всё. По-моему, он совершенно помешан на этом.

Я вздрагиваю. Мне холодно, и капли дождя раскалены и зловонны, как серная кислота, они расплываются на куртке омерзительными кляксами, прожигают гигантские дыры, и мне кажется, что весь деревянный круг, на котором я отправился в бесконечное путешествие по миру, тоже насквозь дырявый. Гигантское решето, в котором так удобно носить воду. Я громко хмыкаю. Кажется, я заболел. Мне хочется забиться с головой под одеяло, но ведь и под одеялом не будет ни грамма тепла. Ни грамма тепла, нигде. Меня колотит, я плотнее запахиваю куртку и начинаю потихоньку икать.

И кто я теперь? Уже не мальчик-который-чинит-карусели. Мальчик-которого-оттрахали-в задницу. Мальчик-оттраханный-в задницу-слизеринским-ублюдком.

Я смеюсь. Икаю и смеюсь. Не могу остановиться.

А карусель продолжает наматывать круги, наверное, мамаша девочки заплатила кругов за сто, не меньше. Меня мутит, я продолжаю подхихикивать, как пациент, сбежавший из Клиники Святого Мунго, и крепко обнимаю деревянную лошадиную гриву. Я прижимаюсь к лошадке, как будто она живая, и мне кажется, что она дышит под моими руками и от нее идет тепло, и острые деревянные уши насторожены и чуть двигаются, как будто лошадь прислушивается к моим полубезумным смехуёчкам.

— Дядя! — вдруг раздается детский заинтересованный голосок. — Ну, чего вы всё смеетесь, дядя?

Смеюсь, потому что болен. Я подмигиваю девочке и жмусь к теплому дереву еще крепче. Лошадь подо мной и вправду живая. Карусель потихоньку замедляется, я пялюсь по сторонам, трясу головой, чтобы немножко прийти в себя. Мамашка и мистер Джонс всё еще треплются, наверняка обсуждают арабских эмигрантов и евровалюту. А может быть, футбольный клуб Челси, недавно купленный сумасшедшим русским.

На свете слишком много сумасшедших.

Кажется, дождь перестает. Сквозь тучи пробивается робкий неуверенный луч солнца, и капли на листве деревьев на мгновение вспыхивают и искрят, как разноцветная смальта. Но луч исчезает, и мир вокруг снова становится совершенно серым. И маленьким, как спичечный коробок.

Я рассеянно смотрю по сторонам и вздрагиваю от неожиданности.

Кто-то высокий, в черном, маячит за резной железной оградой. Смотрит сквозь прутья.

Кто-то высокий. В черном.

Ветер дует в лицо, брызгает на очки грязным дождем. Я гляжу в сторону ограды, не отрываясь. Сердце колотится, как бешеное.
И вдруг начинают происходить какие-то странные вещи. Карусель еще не остановилась до конца, я слышу скрип старого поржавевшего столба, на который насажен дырявый круг, скрип режет слух, он нестерпимо громок, но неожиданно его звучание глохнет в лошадином ржании и топоте копыт. Деревянные — вернее, уже не деревянные — лошади разом срываются со своих мест, прыгают с высокой карусели на землю, и я вижу, как подгибаются их тонкие изящные ноги, ломаются шеи… потом мне уже не до этого. Лошадь подо мной сбрасывает меня на доски круга, я падаю, ударяюсь плечом и бедром, уши разрываются от истошных криков и лошадиного ржания.

Девочка! — вдруг вспоминаю я. Здесь была девочка, где она, что с ней? Я пытаюсь встать на ноги, шарю по карманам в поисках волшебной палочки, забыв, что уже года два не ношу ее с собой. У меня хлещет кровь из носа и голова сейчас лопнет от боли. Шрам? Нет, это не шрам. Это я сам. Я кое-как поднимаюсь на ноги и вижу Снейпа, одной рукой удерживающего лошадь, а другой прижимающего к себе ребенка. Лошадь стоит с ним рядом, как вкопанная.

— Поттер, твою мать! — орет он. — Ну-ка, быстро сюда, помоги мне!

Я, шатаясь, бреду вниз по лесенке, подхожу и забираю у Снейпа девочку. Она судорожно, испуганно рыдает, я что-то бормочу, пытаюсь гладить ее по голове и наблюдаю, как Снейп при помощи заклинаний убирает последствия моего безумия.

Сначала исчезают лошади. Потом до меня доносится несколько раз произнесенное «obliviate», и уже через пару минут мамаша девочки выхватывает ребенка из моих рук. Они усаживаются на близлежащую скамейку и женщина пытается успокоить дочь. Девочка продолжает орать благим матом до тех пор, пока к ним не подходит Снейп. Он что-то тихо говорит женщине, улыбается и, наклонившись к ребенку, легонько треплет белокурые пушистые волосы. Девочка тут же прекращает вопить и тянет к нему тощую ручонку. Снейп поспешно отстраняется и, резко выпрямившись, идет к ограде.

— Видал, Гарри?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Это мистер Джонс. Он задумчиво смотрит на жалкий покореженный остов карусели и почесывает нос.

— Лошадок наших отправили на свалку. Демонтируют. Тут новый аттракцион будет. Ну, давно пора. Этой карусели, поди, лет тридцать уже. Гарри, у тебя кровь под носом. Ты что, ударился?

— Можно мне уйти, мистер Джонс? Я, кажется, заболел.

— Конечно, сынок, конечно. Что-то ты совсем бледный. Кстати, вон тот носатый мужчина, что стоит возле ограды, тебя спрашивал. Твой знакомый?

— Ага. Бывший учитель, — бросаю я уже на ходу и поспешно иду к ограде.

— Поттер! - голос полон холодной ярости, но мне все равно. — Ты что, взбесился? Ты понимаешь, что творишь? А если б меня не оказалось рядом? У тебя даже палочки нет! Мог бы погибнуть ребенок, ты, ненормальный, ну что ты смотришь на меня своими тупыми оловянными глазами? Тебе лечиться надо!

— Что вы здесь делаете?

— Гуляю, черт бы тебя подрал! Ты что, совсем невменяемый? Ты зачем это учудил?

— Я не хотел. Я просто подумал о том, что хорошо было бы, если б лошади вдруг ожили…

— Идиот. Некуда девать энергию — в следующий раз побейся дурной башкой об стенку, и тебе облегчение, и для окружающих безопасно. Ну-ка, подожди… да не дергайся ты, стой смирно!

Он достает из нагрудного кармана белоснежный носовой платок и осторожно промокает кровь у меня под носом.

Я ощущаю резкий запах пота, идущий от него, и всё плывет у меня перед глазами.

— Пошли отсюда, быстро, Поттер, быстро, пока не появились ауроры. По тебе Мунго плачет, а может, и Азкабан.

— Аппарируем? — вяло бормочу я.

— Ничего не соображаешь. Ты и так тут наследил со своей спонтанной магией, мало не покажется. На своих двоих, Поттер. И шевелись побыстрее. По-моему, у тебя сотрясение мозга, но с этим мы потом разберемся. Тем более, сотрясаться там особо нечему.

Он с брезгливой гримасой выбрасывает в подвернувшуюся рядом урну окровавленный платок. Его голос, его серовато-бледная физиономия, тонкая и крепкая фигура, пальцы-крючки… всё мне омерзительно. Мне кажется, когда я смотрю на него, каждая клеточка моего тела начинает противно и жалобно ныть. Такое ощущение, что из меня вынули все кости. Уж я-то знаю, как это бывает, запомнил еще со второго курса, после неумелых манипуляций с моей рукой профессора Локхарта.

Локхарт до сих пор сидит в дурдоме… говорю же, на свете слишком много сумасшедших.

Я уверен, что не смогу сделать ни шагу. Снейп вперивается в мое лицо совершенно пустым, как будто даже не сфокусированным взглядом. Словно на тебя уставился череп с черными провалами глазниц. Меня передергивает.

— Я вас ненавижу! — вдруг выпаливаю я и отворачиваю лицо, и плюю на землю сгустком бардовой запекшейся крови.

— Я тебя тоже ненавижу. Давай, идем скорее, сколько можно здесь торчать! — он бесцеремонно хватает меня за руку и тащит к воротам.
У меня нет сил сопротивляться. Я волокусь за ним, как тряпичная кукла, и совершенно не чувствую своего тела. Тела как будто нет.

Он выбирает длинную дорогу, сворачивая на Чепстон-плейс. Мир вокруг кружится, качается, как будто я все еще не слез с карусели. Снейп поддерживает меня под локоть; его походка тверда и уверенна, и я его ненавижу… как же я его ненавижу. Мы проходим вдоль черной ажурной ограды, за которой теснятся круглые светлые столики итальянского ресторанчика «Assaggi», и сворачиваем налево.

Откуда он так хорошо знает дорогу к моему дому?

— Ключи, Поттер. Я мог бы открыть и без ключей, но думаю, не стоит создавать трудностей на пустом месте.

Я лезу во внутренний карман куртки за ключами и протягиваю ему. Он берет ключи, и на миг его сухие и теплые пальцы соприкасаются с моими.

Я изо всех сил сжимаю зубы. Глазам горячо-горячо.

Дверь распахивается. Я вынимаю ключи из замочной скважины, засовываю их в карман джинсов, прохожу первым и, резким движением оттолкнув Снейпа в грудь, захлопываю дверь прямо перед его носом.

Мне кажется, я слышу его усмешку.

Я прислоняюсь спиной к стене и тихонечко подвываю, и уже ненавижу не его, а самого себя.

Минут через пять я немного успокаиваюсь и открываю дверь. Снейп здесь. Стоит на пороге со своим обычным непроницаемым видом.

Я молча приглашаю его зайти.

Он молча заходит и аккуратно прикрывает за собой дверь.



Глава 7.

Снейп — мой любовник.

Ну что тут скажешь? Я и сам в шоке. Любовник — это, пожалуй, неточно. Любовник — это от слова «любить», а его поведение со мной можно назвать как угодно, только не словом «любовь».

Он приходит и уходит, когда ему вздумается. Его взгляд все так же жёсток и непроницаем, он разговаривает со мной всё с той же убийственной интонацией насмешливого холода. Он ничуть не изменился. Он остался прежним Снейпом — тем самым, шастающим ко мне ночами в самых кошмарных снах.

Иногда мне кажется, что я попал в какой-то бесконечный кошмар. Провалился в другую реальность, заплутал в ней, и мне ни за что не найти дороги назад.

Если выпадает редкий случай, когда он не уходит сразу, а остается со мной хотя бы на полчаса, мне кажется, что дорога назад все-таки существует. Я лежу с ним рядом, стараясь дышать неслышно, и прислушиваюсь к звуку его учащенного дыхания. Он не касается меня, но мне всё равно тепло. Если бы я мог положить голову ему на плечо… Я специально оставляю окно незашторенным; в комнату заплывают густо-синие сумерки, и мне почти уютно лежать вот так и всматриваться в его профиль, смягченный полумраком. Как будто Снейпа нарисовали черной тушью на глянцевой бумаге. Конечно, поверить в нарисованного Снейпа легче, чем в настоящего на своей кровати.

Иногда он прикрывает глаза, и я украдкой трогаю его волосы, разметавшиеся по подушке. Мне жаль, что он ни разу полностью не разделся перед тем, как улечься в постель. Я бы хотел увидеть его голым — может быть, тогда я почувствовал бы хоть какую-то иллюзию близости? В эти недолгие минуты синего сумеречного бдения я пытался с ним разговаривать, так, ни о чем, о всякой чепухе, только бы услышать его голос. Он отвечал короткими односложными фразами, а если я настаивал, лез, он раздражался и обычно тут же уходил. В конце концов, я взял за правило лежать молча и думать о всяком. Впрочем, о всяком плохо получалось. Конечно, я думал в основном о нем. Я вспоминал. Я бродил лабиринтами собственной памяти, всё время натыкаясь на свою глупость, на его ненависть, на наше вечное противоборство. Как будто у нас позади была целая совместная жизнь… Если бы мне сказали, например, когда я учился на шестом курсе, что я буду лежать со Снейпом в одной постели и обмирать от звука его дыхания, я бы не просто не поверил. Я убил бы на месте этого фантазёра.

Я не знаю, почему с таким упорством цепляюсь за воспоминания. Мне кажется, что наши прошлые отношения были более реальными и гораздо более близкими, чем нынешние. То, что происходит сейчас — это неправильно. По-моему, даже тогда он относился ко мне гораздо лучше. А теперь он меня презирает — и только. Он спит со мной только потому, что ему нравится меня унижать. А я…

А я просто идиот. Я ничего не могу с собой поделать. Я сумасшедший. Я его люблю. Я люблю человека, который за полтора месяца почти ежедневного секса ни разу не разрешил мне поцеловать себя. Ни разу не позволил дотронуться до своего члена. Ни разу меня не приласкал.

Я подозреваю, что и в самом деле болен. Стоит ему уйти, как я тут же начинаю ненавидеть его самой лютой ненавистью. И с упоением ненавижу час-другой, а потом принимаюсь скучать. Всё валится у меня из рук, я как потерянный брожу по квартире, сшибая углы, и даже не способен ни о чем думать. Мне будто воздуха не хватает, и хочется лечь и переспать его отсутствие, просто не-быть, когда его нет рядом. Такая зависимость меня дико пугает. Я же говорю, в этом есть какая-то припадочность. Я прижимаюсь лицом к подушке, где он лежал какое-то время назад, и вдыхаю его запах, и на языке будто тает ментоловый леденец. Я лежу с того края, где обычно лежит он, и мечтаю.

Я вижу его насмешливое острое лицо, провалы глаз, и сухие губы, и легкую седину на висках, как будто в волосы вплелась паутина. Я бы сам не прочь вплестись в эти волосы, и мне плевать, грязные они или нет. Я хотел бы лечь на него, чтобы ощутить каждую клеточку этого жесткого и сильного тела, я хотел бы ткнуться носом в его потную подмышку, чтобы у меня в носу засвербело от запаха, я хотел бы поцеловать каждый уродливый узел на его длинных пальцах, каждый лучик морщины, текущий из уголков глаз… Оказывается, у него длинные ресницы. Совсем как у девчонки. Я едва удерживаюсь, чтобы их не потрогать. Я же не самоубийца. Но когда-нибудь мне станет все равно, и я сделаю это, я потрогаю его ресницы, я проведу пальцем по сухим губам, я зароюсь лицом в грязные волосы… Я буду целовать его ключицы, выпирающие, как остов затонувшего корабля… не знаю, что за дурацкое сравнение, но когда он лежит с расстегнутой на груди рубашкой, а я смотрю на его ключицы, то всегда думаю о затонувших кораблях, сам не понимаю, почему. Если бы только он позволил мне… хоть что-нибудь. Мне не очень-то приятно, когда он в меня входит, но боль от проникновения — почти ничто в сравнении с близостью его рук и его дыхания. Он всегда берет меня только сзади, и мне ужасно жаль, что я не вижу его лица. Может быть, если б я увидел, что ему хорошо, мне было бы гораздо легче и спокойнее. А так — я даже не уверен, хорошо ли ему. Когда он делает это, он не издает ни единого звука. Только дыхание учащается. И мне кажется, он кончает как-то тускло, без всяких особо острых ощущений — так же, как я сам. Его рука на моем члене, уверенные и слишком деловитые пальцы скорее смущают меня, чем доставляют удовольствие. Впрочем, я всегда кончаю. И, повернувшись лицом, успеваю заметить, с какой брезгливой гримасой он вытирает об простыню свою правую ладонь и тут же бормочет очищающее заклинание. Зачем, зачем он делает это? Зачем он меня трахает? Я не знаю. Конечно, Снейп — гомосексуалист, об этом любили посплетничать еще в школе. Но почему он остановил свой выбор именно на мне?

Иногда я ловлю его пристальный взгляд — он так смотрит, как будто ждет от меня чего-то. Может быть, он ждет, когда я, наконец, серьезно и обстоятельно заговорю с ним про Волдеморта.

А я по-прежнему не хочу говорить об этом.

Собственно, мы с ним вообще мало разговариваем. В первые дни я спросил у него, зачем он убил Дамблдора. Ответ оказался не слишком понятным. Снейп сказал, что Дамблдор запутался в собственном милосердии, и, когда судьба преподнесла ему жесткий выбор неминуемой жертвы — он выбрал в качестве жертвы самого себя. Я спросил, между кем нужно было выбирать. Он ответил: между ним и Драко Малфоем. Дамблдор решил спасти обоих. Оказывается, был какой-то план, директором же и придуманный. Я не стал расспрашивать подробнее — даже поверхностных расспросов хватило, чтобы испортить Снейпу настроение. Он сделался так бледен, что я уж решил: сейчас упадет в обморок.

Конечно, ни в какой обморок он не упал, просто замкнулся еще больше и сразу же после короткого разговора ушел, даже не посмотрев в сторону постели.

О Волдеморте мы говорили только один раз, вскользь. Снейп почему-то был уверен, что Волдеморт заключил пакт о ненападении с Министерством, и этот пакт устраивал абсолютно всех. Циничный Скримджер рассудил, что на срок его правления мирных лет хватит, а там, глядишь, что-нибудь случится. Кажется, после смерти Дамблдора мало кто врубался в истинные масштабы волдемортовой силы. Например, практически никому (в Министерстве — точно никому!) не было известно о хоркруксах. Снейп говорил об этом с раздражением: он всё еще злился на покойного директора и на его неистребимую склонность городить тайны. Ага, как будто Снейп сам не такой. И какой толк злиться на мертвеца? Я спросил, зачем Волдеморту нужен этот пакт. Снейп пожал плечами. Но я всегда чувствовал, что именно он не договаривает. Волдеморт выжидал, когда я сдохну, это точно. А стоит мне сдохнуть — он вернется. Я подумал о своей дочери, и меня бросило в жар. А сколько еще детей может погибнуть, если начнется война?

Нет, я все-таки должен… Должен…

Не могу. Может быть, потом. Позже. Какого черта я не ответил тогда на снейпову сову? Нужно было ловить тот шанс. Тогда у меня были силы и желание бороться, я кипел яростью и гневом, а теперь я напоминаю самому себе вяленую рыбу. Я ничего не могу. Я ничего не хочу. Я не верю в себя. Годы бездействия и маеты вымотали меня до основания, как будто выели всё нутро. Так что я не просто вяленая рыба, я рыба с выгрызенными внутренностями.

Я устал. Единственное, что я чувствую — это усталость. Ну, и еще желание, чтобы Снейп хоть раз обнял меня за плечи и прижал к себе — не в постели, а просто обнял. Если бы он сделал это, я бы вмиг поверил в себя, честное слово.

Но он этого не делает.

Он просто швыряет меня на диван лицом вниз и с методичной яростью доводит себя и меня до разрядки. Ему даже наплевать, что мне больно. Мне все время больно, я стараюсь не думать об этом. Я стараюсь вообще поменьше думать. Мне кажется, если начать думать, все кончится тем, что я убью Снейпа. И сам не смогу жить после этого.

Поэтому я не думаю. Я только мечтаю.

Оттого, что я не думаю, я даже в постели умудряюсь все время попадать впросак. У нас есть кодекс неписанных правил: что мне можно, а что нельзя, и я умудряюсь всегда нарушать (ну да, совсем как в школе). Лучше бы усвоить раз и навсегда, что мне вообще ничего нельзя, и не ломать голову над запоминанием. Мне нельзя: трогать его волосы (я всегда пытаюсь трогать); трогать его член (пытаюсь); обнимать-целовать-гладить-шептать глупости-дышать в ухо-прижиматься-засыпать рядом (пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь…) От моих бесконечных попыток нарушать запреты постель похожа на боевой плац: он раздраженно шипит, отвоевывая соблюдение правил; я упрямо пытаюсь нарушать их.

Впрочем, я всегда сдаюсь первым. Я знаю, он может просто плюнуть и уйти (и уходил несколько раз). А я не могу его потерять.

Я вообще не могу без него.

Совсем.

Сегодня с самого утра льет. И я жду его с самого утра. Он никогда не предупреждает заранее, что придет, но я все равно чувствую. Не знаю, как мне это удается, но за полтора месяца я еще ни разу не ошибся. Сегодня он непременно придет, я знаю.

Я спозаранку смотался на работу, где удалось очень быстро отделаться от мистера Джонса, потом зашел в супермаркет подкупить кое-какой еды и бутылку виски (молоко он не пьет, а меня тошнит от виски) и, вернувшись домой, часа два просто тупо втыкал в окно, как четырнадцатилетняя девчонка, поджидающая своего принца. Принцев за окошком не наблюдалось, только косые потоки дождя, редкие прохожие, спрятанные под зонтами и похожие на ходячие грибы, еще одна бродячая собака, похожая на…

Я и не заметил, когда наступила осень. А деревья напротив моего дома, оказывается, совсем желтые. Я раньше любил осень, потому что с ее приходом начинался новый учебный год в Хогвартсе. А теперь мне всё равно, и я думаю, что желтые листья — это не так уж и красиво — скорее, грустно. Особенно на фоне низкого и грязно-серого неба.

Я умудрился задремать на своем посту у окошка. Мне кажется, я вырубился всего минут на десять, но когда очнулся, в комнате было совсем темно, а Снейп так и не пришел.

Не может быть. Он обязательно придет сегодня. Я знаю.

Я попил чаю и пожевал сэндвич с курицей (осилив только меньшую часть). Совсем нет аппетита. Я хоть и не обедал, есть все равно не хочется.

А дождь все не прекращался, он шумел и шумел за окном, и где-то, наверное, зажигали свет, смотрели телевизор, где-то, наверное, играла громкая музыка, целовались, ужинали, хохотали, а я тихонько сидел в темноте и ждал.

Ключ повернулся в замочной скважине. Или мне кажется?

— Поттер. Какого черта ты сидишь в потемках?

Не кажется.

Я вскакиваю, зажигаю свет в прихожей. Он снимает ботинки и надевает тапочки. Его сюртук совершенно сухой, волосы тоже, но зонта при нем нет. Я что-то бормочу про дождь и про то, как это он умудрился не вымокнуть, и получаю в ответ только раздраженное фырканье.

— Будете ужинать, профессор?

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал посуше, но какое там. Я смотрю в изученное до мельчайшей черточки лицо и с трудом удерживаюсь от привычного желания поцеловать губы, и нос, и уголки глаз…

— Нет, не буду. Я ненадолго. У меня был тяжелый день, я устал.

Он проходит в комнату, включает торшер, устраивается в кресле.

— Виски?

Отрицательное качание головой.

— Тогда что? Чай?

— Поттер, не суетись. Я же сказал, что устал. Сядь и помолчи минут десять.

Если бы он сел на диван, я мог бы устроиться рядом. Может быть, даже попытался пристроить голову на его колени (впрочем, вариант успешной попытки исключается).

Я осторожно усаживаюсь на ковер у его ног и замираю, больше ни на что не решаясь. Он прикрывает глаза. И тогда, осмелев, я жмусь щекой к его коленям. Если он сейчас… Нет. Он сидит неподвижно. Не сопротивляется. Наверное, и правда устал. От его брюк пахнет городской пылью и самим Снейпом, и дождем, и серым небом, и осенью. Мне хорошо. Я хочу сидеть так целую вечность.

— Поттер. Прекрати это.

Ну вот. Начинается. Ну почему, почему он такой? Зачем он всегда все портит?

— Я просто сижу.

— Нет, ты не просто сидишь. Ты вешаешь слюни мне на брюки.

Я его ненавижу. Я его убью когда-нибудь.

Я обхватываю его ноги, обнимаю, как сумасшедший. Он пытается встать, но я не даю.

— Ну, не будь смешным! — шипит он, пытаясь расцепить мои руки.

Но на меня как будто нашло. Я не выпущу его, не выпущу.

Мы боремся. Я, как всегда, проигрываю, разжимаю пальцы, и мне вдруг делается все равно, и я хочу, чтобы он прямо сейчас ушел. Но вместо этого он встает и не спеша расстегивает сюртук.

При виде его спокойных уверенных движений странная опустошенность наваливается на меня. Под сюртуком белоснежная рубашка — не знаю, как он умудряется сочетать идеальную чистоту белья с вечно немытыми волосами. Да какая разница, как…

— Что с тобой?

Странно, что он заметил.

— Ничего.

— Тогда раздевайся.

Я тупо повинуюсь.

— Что-то случилось, Поттер? Почему у тебя такое лицо?

— Ничего не случилось, — вяло проговариваю я, стаскивая джинсы. — Всё снимать?

— Пожалуй, я приду как-нибудь в другой раз. Сегодня ты явно не в настроении.

— Это всё из-за дождя, - проговариваю я слишком поспешно.

Только что я сам хотел его ухода. Но теперь, когда он и в самом деле собрался уходить, чувство опустошения становится в сто раз острее, я почти задыхаюсь, мне кажется, у меня останавливается сердце. Через окно в комнату лезет промозглая беззвездная мгла, и если он уйдет, она проглотит меня. Мне страшно и тоскливо.

— Не уходи, - шепчу я. — Не уходи, пожалуйста.

— Думаю, мне лучше уйти. У тебя очень утомленный вид.

— НЕ УХОДИ!! — я бросаюсь к нему на шею, я кричу, чувствуя, как внутри что-то рвется, ломается, и больно, как же мне больно…

— Поттер. Прекрати истерику.

— Что же ты делаешь? Я не могу больше, я так больше не могу!

Я давлюсь словами, и в голове все плывет, как будто затягивает в чудовищную черную воронку, на дне которой — холод и тьма, и стыд. Он сбрасывает мои руки со своей шеи, отталкивает меня.

— Немедленно прекрати истерику! Смотреть противно.

— Останься!

— Нет. Я ведь предупредил, что устал, а ты вздумал разыгрывать какие-то идиотские сцены.

— Я прошу тебя…пожалуйста.

— Не сегодня, Поттер.

Я смотрю, как он застегивает сюртук, и едва удерживаюсь на какой-то очень тонкой грани, за которой полная потеря контроля над собой.

Мне хочется орать и громить всё, и бить стекла, но совершенно нет сил. Сердце колотится, как сумасшедшее, вот-вот лопнет.

Он идет к двери, даже не обернувшись в мою сторону.

— Спокойной ночи, - раздается из коридора, и дверь захлопывается.

Мне кажется, что я умер. Теперь я знаю, куда попадают после смерти — в серые осенние сумерки, где льет ледяной дождь, рыскают по помойкам голодные бродячие псы, и еще — там совсем никого нет. Умирая, ты попадаешь в полное одиночество, и оно сосет тебя, как дементор, и целует прямо в губы не поцелуем, а приговором.

Я лежу на диване и слушаю дождь. Я лежу так всю ночь и знаю, что на самом деле умер.

И мне все по фигу. Мне никак.



Глава 8.

Первым, кого я увидел, аппарировав в Нору, был Дин Томас собственной персоной.

Собственно, я умудрился попасть не в дом, а на задний двор, прямо в садовые заросли, по обыкновению кишащие гномами. Гномы заверещали. Приземлившись, я, кажется, наступил на одного из них. От пронзительного визга заломило уши.

Я поспешил вылезти из низкорослых зарослей терновника, оцарапав щеку и порвав рукав рубашки о колючки, и вот тут-то увидел Дина. Он, развалившись, сидел на садовых качелях и читал книгу. Из-за угла дома послышалось детское лепетанье, и Лили, яркая, рыжая, крохотная, непоседливая, понеслась по саду. Она была похожа на диковинную птичку, на бабочку, на фею или на ребенка, которого крадут феи, польстившись на его хрупкую миловидность и пышущие здоровым румянцем щечки. Я улыбнулся и уже открыл рот, чтобы окликнуть ее, но девочка промчалась мимо, прямо к садовым качелям. В мгновение ока она забралась Дину на колени и обвила его шею тонкими ручонками.

Вот еще новости!

Я перестал прятаться за кустами, резко отпустив ветку, и тоже пошел к качелям, слыша, как за моей спиной глухо падает в траву переспелый терновник.

Дина перекосило при моем появлении, как будто терновник сыпался прямо ему в рот. Я кивнул вместо приветствия и тихонько позвал девочку:

— Лили…

Она резво повернулась и уставилась на меня широко распахнутыми зелеными глазенками.

— Дядя? — голосок звучал вопросительно и даже слегка недоумевающе.

Дядя. А что ты хотел, Поттер? Ты не был здесь больше полугода, в таком возрасте у детей короткая память. Ты даже не догадался принести девочке какой-нибудь подарок, папаша хренов. Ну конечно! У тебя же душевная травма, до ребенка ли тут!

Я стоял рядом с качелями, стараясь не обращать внимания на физиономию Дина, разукрашенную довольной усмешкой.

— Что, Поттер? Не признают?

- Да пошел ты, - отмахнулся я совершенно беззлобно. Мне было плевать на этого типа и на его подколки.

— Лили, я не дядя, — проговорил я, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. — Я твой папа.

— Нет,—- она задорно затрясла головой и покрепче прижалась к Дину. — Нет!

Если б была палочка, я бы трансфигурировал ей какую-нибудь игрушку. Ей нравятся плюшевые коты, я помню. Что толку? Палочки-то все равно нет. Я мог бы попробовать и без палочки, но последний опыт в парке аттракционов отбил всю охоту к сомнительным экспериментам.

Еще превращу Томаса во что-нибудь эдакое. Лили испугается…

Зачем я сюда приперся? Чего хотел добиться? Привычная апатия подкатила к горлу почти нестерпимой тошнотой. Сидел бы дома и пил своё молоко, а для снятия напряжения швырял бы в окошко стаканы и чашки. Напряжение… нет никакого напряжения. Ничего нет. Все серое, какое же всё невыносимо серое, даже рыжая головка Лили — с ощутимым пепельным налетом. Я думал, мне полегчает, если я увижу девочку. Мне полегчает, я стану легким, я стану невесомым, я полечу над холмами, как проткнутый воздушный шарик, одно воспоминание о шарике; я полечу над холмами, над пустошами, свободный и не помнящий ни о чем… Я просто буду лететь, пока не растворюсь в сером воздухе. И от меня ничего не останется. Даже памяти.

— Дядя? — голосок Лили звучит неожиданно тревожно, и она тянется ко мне.

Я беру ее на руки невзирая на сопротивление Дина, и прижимаю к себе. Он нее пахнет шоколадом и раздавленными ягодами терновника, и мокрым щенком, и еще чем-то, от чего горло пережимает, и я понимаю, что сейчас расплачусь. Черт. Я так и знал.

— Дядя, ты что? — она шепчет в самое ухо, почти касается его губами, и я изо всех сил закусываю нижнюю губу, пытаясь сдержаться. — Дядя,
твою щечку киска оцарапала?

— Киска, — выдыхаю я, сам не свой от тепла и легчайшей тяжести ребенка на своих руках.

— А мы ее побьем, киску…

Ухо сладко зудит от этого нежного шепота. Мне вдруг делается так нестерпимо, что я опускаю Лили на траву, и она вопросительно смотрит на меня, не понимая, в чем дело.

Уже привычная чудовищная слабость сковывает руки и ноги. Я без сил валюсь на качели, чуть ли не на колени к Томасу. Он поспешно отодвигается.

— Черт, Гарри, поосторожней!

— Извини, - буркаю я.

Мне хочется немедленно вернуться в свое логово, лечь на кровать и укрыться привычной беззвездной тьмой, где нет ни единой мысли, вообще ничего нет.

В саду слишком солнечно. Слишком много цветов. Лили наклоняет длиннющие стебли золотых шаров и нюхает каждый цветок в отдельности, словно пытается уловить какое-то отличие в запахах — настолько сосредоточено ее лицо. Этим выражением лица она так напоминает меня в детстве, что я улыбаюсь.

— Поттер? Ты что здесь делаешь?

Пока я наблюдал за Лили, пропустил момент появления своей жены. Она смотрит разъяренно, так же, как смотрела на меня все последние годы. Мне кажется, она хочет разорвать меня на части. Развеять в пыль, а пыль пустить по ветру. Гарри Поттер? Какой Гарри Поттер? Не было никакого Гарри Поттера! Не было. Не существовало.

— Привет, Джинни.

— Я запретила тебе появляться здесь!

— Мне хотелось увидеть Лили.

— Мало ли чего тебе хотелось!

— Я сейчас уйду, — устало произношу я. От ее воплей у меня мороз по коже, и моментально начинает болеть голова.

— Сделай одолжение, — Джинни сбавляет тон и несколько секунд пристально меня разглядывает. — Поттер! Что с тобой? Ты что, спиваешься, что ли?

— Ты же знаешь, что я не пью.

— Ничего я не знаю. Ты себя в зеркало видел? На кого ты похож.… От тебя каким-то дерьмом воняет!

А вот тут она совершенно права. Воняет — и еще каким дерьмом. Я улыбаюсь. Если б я мог, я аппарировал бы тотчас же. Но у меня нет сил даже пошевелиться.

— Гарри!!

Черт… Сегодня что, встреча выпускников Гриффиндора? Зачем я сюда приволокся, идиот!

— Гарри-дорогой-здравствуй!

— Привет, Гермиона.

— Почему ты такой бледный, ты что, болеешь?

— Да вроде нет…

Гермиона смотрит на меня с беспокойством, даже с тревогой. На ней брючный твидовый костюм, каштановые волосы аккуратно пострижены. В сравнении с располневшей Джинни в застиранном халате Гермиона выглядит почти девочкой; ее улыбка по-прежнему застенчива, а глаза всё еще полны лукавых искр. Надо же, я до сих пор помню, какие у нее были глаза и улыбка. Может быть, мне надо было жениться на Гермионе?

— Поттер. Хватит тут рассиживаться.

— Джинни, перестань.

— А ты не вмешивайся. Можешь убираться отсюда вместе со своим драгоценным Гарри.

— Девушки, брейк, — мерзко ухмыляется Дин, а я молчу, тупо втыкая в заросли терновника.

Мерлин, ну верни мне хоть чуточку сил. Я не хочу здесь находиться!

— Пошли отсюда, — Джинни тащит Дина за рукав, и он повинуется. — Пусть торчат тут, сколько влезет, мне не жалко. Поттер, не смей заходить в дом, ты понял? Лили! Пойдем обедать!

Они втроем уходят, а Гермиона остается. Она присаживается на качели, на место Дина, и продолжает смотреть на меня, как медсестра из Мунго на тяжело больного.

— Ну что ты смотришь? — мне кажется, я раздраженно выкрикиваю, но на самом деле мой голос звучит тихо и стерто, как с другого конца земли. Как из-под земли.

— Что случилось, Гарри?

— Ничего. Ты хочешь спросить, что ЕЩЁ случилось, кроме того, что случается все эти гребаные годы? Ничего. Совершенно ничего.

— Гарри…

— Я сейчас уйду. Вот еще пять минут подышу вашим деревенским воздухом и уйду.

— Подожди. Ты не сердись на Джинни. Мне кажется, она все еще любит тебя, понимаешь?

— Угу, — бормочу я. Мне лень оспаривать это более чем сомнительное предположение.

— Прости меня, что последнее время я не захожу к тебе. Рон…

— Да ладно, забей. Я даже и не заметил, что ты не заходишь.

— Что с тобой, Гарри? Ты просто неузнаваем.

— Отстань. Пожалуйста.

— Ты похудел. Совсем прозрачный. На тебе лица нет. Ты здоров?

— Я же уже сказал.

— Это правда, что к тебе ходит Снейп?

— Что? — от неожиданности я давлюсь воздухом и оглушительно кашляю.

— Снейп, — повторяет Гермиона и нетерпеливым движением поправляет прядь волос, упавшую на глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Говорят, — невнятно отвечает она, отводя взгляд.

— Кто говорит?

— Гарри, ты все-таки заметная фигура… многим по-прежнему интересно, с кем ты проводишь свободное время.

— Ну а если и ходит, что с того? Кому какое дело?

— Снейп — плохая компания. Я слышала, он занимается какими-то темными делишками с магглами.

— Чушь. Она работает в фармацевтической компании.

— Всё равно, - рассеянно произносит Гермиона. — Я не понимаю, что общего может быть у тебя со Снейпом?

— Ничего, — соглашаюсь я, и добавляю: — Он меня трахает, понятно?

— Он тебя что? — совсем тихо уточняет Гермиона и бледнеет.

— Он меня трахает, и мне это ужасно нравится!

— Гарри, ты…

— Соболезнования можешь выслать по почте. Иди к черту, отвяжись от меня!

— Гарри!

— Я сказал, иди к черту!

Я решаю аппарировать, но до меня вовремя доходит, что в таком состоянии тело запросто можно разнести на элементарные частицы. Меня колотит озноб, и вспышка ярости, кажется, лишила остатков сил. Даже дышать трудно.

— Гарри, пожалуйста… поговори со мной…

— Герм… я не могу. Как-нибудь в другой раз.

— Гарри, ну дорогой мой… — бормочет Гермиона и осторожно берет мою руку. — Что с тобой происходит?

Я ничего не отвечаю. Мне хочется, чтоб она держала мою руку в своей, мне хочется рассказать ей всё, мне хочется пить — и вместе с тем мне ничего не хочется.

Гермиона с тревогой смотрит на меня, и ее взгляд — озабоченный и немножко грустный — напоминает мне о школе.

— Герм, — бормочу я и тихонечко смеюсь. — А помнишь, как ты следила за Снейпом на первом курсе? Ну, мы еще подозревали, что он хочет стащить философский камень?

— Конечно, помню.

— А помнишь, у него была такая повседневная мантия, темно-коричневая, и на левом рукаве, прямо возле запястья — маленькое чернильное пятнышко, по форме похожее на лягушку? А еще у него было перо, такое огромное, белое, и он писал им быстро-быстро, а чернила всегда зеленые… ну да, он же слизеринец. А еще он носил стоптанные ботинки с тупыми носами, а на втором курсе он купил новые, я однажды уронил ему под ноги какие-то корешки, уж не помню, и, пока собирал, рассмотрел эти ботинки… от них пахло ваксой, кажется. Черные ботинки. А еще он…

— Гарри…

Я вздрогнул. Не хотелось останавливаться. Я просто не мог остановиться.

— Герм, ну послушай же… Еще он перевязывал волосы тоненькой ленточкой, я один раз видел, когда отрабатывал взыскание. Он готовил какое-то варево в котле и перевязал волосы, чтоб они не мешались. А еще он закладывал страницы в книге каким-то старым листком пергамента, сплошь покрытым мелкими символами. Я все время думал, что же на этом листке написано? А помнишь, Герм, как Невилл прожег ему подол мантии, это была уже другая, черная, кажется, из шелка или что-то вроде того… он тогда так орал… а потом на месте этой дыры появилась почти незаметная заплатка, я еще подумал, какого черта, неужели нельзя купить новую мантию или, по крайней мере, сделать заплатку совсем незаметной? А еще, Герм, у него была записная книжка в зеленом сафьяновом переплете, помнишь, она у него всё время лежала на столе, под рукой? Мерлин, как же мне хотелось стащить ее и прочитать, что такое он там корябает? Наверное, сочинял эпиграммы на студентов… а может, писал порнографические рассказы? Наверняка с моим участием…

— Гарри…

Я замолкаю. Вспоминаю про то, что обессилен. Тоска лижет сердце.

— Прости меня. Я что-то…

— Гарри… — повторяет она в сто двадцать первый раз и вдруг обнимает меня за плечи, покровительственно и дружелюбно, как та, прежняя Гермиона. — Я так и знала, что всё это из-за Снейпа. Я знала, что рано или поздно этим кончится.

— Ты знала?

— Ну да. Вы всегда слишком страстно относились друг к другу. Так что у вас происходит? Он…

— С ним сложно, - я пожимаю плечами и неожиданно для себя искренне улыбаюсь. — Но ведь это Снейп, правда? От него не приходится ждать ничего другого.

— Скажи мне честно, как ты себя чувствуешь?

— Плохо, — бормочу я. — Но это не имеет значения, Герм. Я справлюсь.

Гермиона разражается своей привычной лекцией о важности позитивного подхода к жизни. Я перестаю слушать после первых же слов, но ее убедительный голос действует убаюкивающее; я, кажется, начинаю дремать, прислонившись щекой к ее плечу, и мне снится Г.А.В.Н.Э., и хохочущий Рон, и Добби-Гарри-Поттер-сэр, и недовольно бледнющее лицо Драко Малфоя, и серебряное опаловое ожерелье, и безоаровый камень, и «Молния», и все-все-все… Только его там почему-то нет.

— Гарри, ты не слушаешь?

— Не слушаю, — покорно соглашаюсь я. — Я хочу домой, Герм. Приятно было повидаться с тобой. Передавай Рону привет.

— Он… он…

Я знаю, что Рон не хочет меня видеть после того, как мы с Джинни разбежались. А Гермиона сейчас будет врать, говорить какие-то фальшиво оптимистические слова и улыбаться.

Невыносимо.

— Пока. Я ухожу.

— Возьми, пожалуйста, — она сует мне в ладонь маленький прямоугольный кусочек картона.

— Что это такое?

— Визитка. Это врач, Гарри. Маггловский врач, очень хороший. Я думаю, он сможет тебе помочь.

— Я не болен, — бормочу я, но все-таки засовываю визитку в карман джинсов и поспешно аппарирую.



Глава 9.

Дома я провожу время, как обычно — валяюсь на диване и для разнообразия втыкаю в окно.

Я жду его.

Но он всё не приходит.

Он не является третий день подряд; вместо него приходят мысли, тягучие и липкие, как подтаявшие конфеты, и такие же омерзительно-сладкие. Когда мне подумалось об этом в первый раз, я сначала испугался, а потом уже не мог отделаться от навязчивой привлекательности того, что казалось решением сразу всех проблем. В конце концов, могу же я просто подумать. В голову лезли детали и подробности, я обнаружил, что составляю целый план, как воплотить задуманное в жизнь.

Вернее, в не-жизнь.

У моего расслабленного валяния на диване появился определенный вектор. Я больше не бродил бесконечными коридорами своих хогвартских воспоминаний, я бродил совсем, совсем в других местах. Например, гулял по Тауэрскому мосту, всматриваясь в грязно-желтую воду Темзы. Или любовался на Лондон с Колеса Обозрения, и ветер неистово свистел, ударяя в лицо. Или покупал в Лютом переулке какую-то прозрачную склянку, где плескалась темная жидкость, вспыхивающая на солнце неожиданной серебряной искрой.

Дожди кончились, и кругом было слишком много солнца. Лучше бы продолжало дождить. Тогда я просто лег бы на свой диван, свил гнездо в нестиранных простынях, заснул и приказал бы себе никогда не просыпаться. Когда идет дождь, это так легко — не просыпаться, стать шумом струй, легким и прозрачным, а потом умолкнуть, тихо сойти на «нет».

Но дожди кончились... Надоедливый желтый глаз осеннего солнца торчал на небе до позднего вечера, пристальный и настойчивый, как надзиратель. От этого слепящего глаза не было никакого спасения. Дамблдор, вот о ком я вспоминал. Я вспоминал его лучистые глаза, от которых исходило такое ясное сияние, что можно было без страха зайти в самую темную комнату, если только Дамблдор шел рядом.

К черту. Старик умер, туда ему и дорога. Легко отделался. Мне бы так…

Я стал бояться этих своих мыслей. Пока я лежал на диване и только думал об этом, все бы, наверное, ничего… Но где-то глубоко, на самом донышке сердца, то и дело раздавался еле слышный голос: ну, что же ты? Так и будешь лежать? Иди — и сделай! Я цыкал на этот голос. Гнал его. Закрывал голову подушкой, чтобы ничего не слышать. Но настойчивое «сделай это» одолевало, долбило в висок, как дятел, точило, как жук-короед.

Сделай-сделай-сделай.

Спрыгни с этого гребаного поезда.

Никто и слезинки не проронит.
А как же Лили?

Мысль о Лили смущала и тревожила. Как же Лили, как же та спасенная девочка в парке, как же тысяча тысяч остальных детей, чья беззаботная и красивая, как цветок, маленькая жизнь будет затоптана, если один мудила спрыгнет с поезда и спровоцирует тем самым начало большой Войны…

Много на себя берешь, Поттер. Волдеморту нет никакого дела до твоей ничтожной жизнешки, до твоего прозябания. Он временно удалился от дел по какой-то совершенно иной причине, недоступной твоему куцему воображению. Где тебе рассуждать о мотивах поступков великих магов, если ты даже в собственных поступках не отдаешь себе отчет!

Все правильно. Я зарываюсь. На самом деле ничто меня здесь не держит. И всем будет лучше, если я сделаю ручкой.

А Снейпу?

Гм. Ему — тоже.

И я больше никогда не увижу его выступающих ключиц…

Где-то у меня завалялась маггловская книжка, занудная и непонятная, я ее пролистывал, когда работал аурором — было одно запутанное дело с участием религиозных магглов. Так вот, в этой книжке рассказывалось о поклонении костям. Кажется, кости назывались каким-то другим словом, не помню… И это были кости мертвых людей, признанных святыми.

А мои кости для поклонения — живые. Более чем… Бродят где-то далеко, и все никак не добредут туда, где их так отчаянно ждут. Для поклонения.

Я смеюсь. Я по-прежнему много смеюсь странным икающим смехом, и тогда те самые плохие и липкие мысли отступают. Как же так можно, думаю я. Как же можно добровольно обречь себя на то, чтобы больше ни разу не прикоснуться к его ладони — она такая прохладная и сухая, и в ее извилистых и глубоких линиях сходятся все дороги мира (разглядывать его ладонь — это еще одна вещь, которая находится под запретом).

Три дня метаний от тоски к икающему смеху измотали. Хотя я и не предполагал, что можно устать еще сильнее, чем я уставал до того. «Твердость ли камней твердость моя, и есть ли для меня какая опора?» Эту фразу я вычитал в той самой маггловской книжке про кости. Она мне почему-то запомнилась, буквально врезалась в память, а теперь вот вылезла навязчивым и нудным рефреном. А я даже не до конца врубаюсь в ее смысл. Настолько я устал.

Гермиона сказала по телефону, что это очень хороший врач. Ну не идти же к колдомедикам, в самом деле. Мне достаточно издевательств и насмешек в «Пророке». Я накормлен ими на всю оставшуюся жизнь. Жизнь, которая непонятным образом всё еще волнует жалких бумагомарателей, поклонников самопишущих перьев. Не понимаю, какого черта они не оставят меня в покое.

Клиника Мунго исключается. Да и вообще. Иногда мне кажется, что я давно превратился в самого настоящего маггла. Значит, нужно обращаться к простому врачу.

Я не верил, что простой (и непростой, какой угодно!) врач мне поможет. Но Гермиона звонила по пять раз на дню, заставляя выныривать из тоски пополам с икающим смехом. Она меня достала. И я обещал ей сходить к врачу.

Тем более, то, что я болен — это-то как раз было совершенно очевидно.

Он не пришел ни на четвертый, ни на пятый и ни на шестой день.

Может быть, он вообще не придет больше?

Я записался по телефону на прием к миссис Хадсон, профессору-психоневрологу. До последнего не верил, что пойду. И — тем не менее — я здесь.



Глава 10.

Узнал про себя много нового. Много новой ерунды.

Ни мадам Помфри, ни колдомедики из Мунго никогда не утруждались длинными разъяснениями и беседами с пациентом. Они просто давали положенное лекарство — и всё.

А здесь…

Я проговорил с миссис Хадсон часа три, не меньше. К концу этой самой беседы у меня уже только искры из глаз не сыпались от напряжения.

Начиналось все довольно комично… Она сразу спросила про шрам, я не придумал заранее никакой правдоподобной версии и почему-то сказал, что когда был ребенком, то ударился головой о трактор. И рассек лоб. Ее очень заинтересовал этот случай, ее вообще интересовало, как часто я ударялся головой. Постоянно, - заверил я ее. И это было абсолютной правдой.

Наверное, она неплохая женщина. Мне сразу понравились ее внимательные светло-серые глаза, движение, которым она закладывала за ухо прядь белокурых длинных волос, и ее открытая улыбка. Сначала я смущался и только мямлил про подавленное состояние и плохой сон. Она слушала как будто рассеянно, потом вышла куда-то и принесла большую чашку кофе с молоком и бутерброд. Наверное, я имел настолько жалкий вид, что у нее возникло желание меня покормить. Я выпил кофе, а бутерброд не стал. От еды меня мутит. Я сказал ей об этом. «А что вы чувствуете при виде еды, Гарри?» — спросила она. И я ответил, что вся еда напоминает мне по вкусу старую заплесневелую от сырости хлебную корку, и неважно, что я ем — кусочек курицы или апельсин, вкус один и тот же.

Слово за словом — я и не заметил, как начал выкладывать ей всё подчистую. Конечно, я не мог рассказать про Волдеморта, и в этом была главная сложность, но я постарался передать не детали, а самую суть того, что со мной происходило. А потом мы добрались и до Снейпа. Ее вопросы ставили меня в тупик. Ну откуда мне знать, были ли у меня эротические фантазии гомосексуального характера в раннем детстве? И считается ли гомосексуальной фантазией многомесячная мечта об оловянном солдатике, с которым играл Дадли? Кажется, миссис Хадсон так и не поняла, что на самом деле я не гомосексуалист. Я просто люблю одного человека. Я уверен, что любил бы его и в том случае, если б он был женщиной, птицей, змеей, бабочкой — кем угодно. Я просто его любил. Мне было тяжело говорить об этом. Но она смотрела так ласково, так доверительно мне улыбалась, что в конце концов я сорвался. Я говорил, говорил и не мог остановиться. Я говорил, как мы с ним годами ненавидели друг друга, как я все время о нем думал, как он третировал меня на уроках и всё время спасал мне жизнь. Я рассказал ей, что между нами происходит сейчас. Она слушала и что-то писала на листках бумаги. Я говорил, пока не выдохся. А потом она дала мне какую-то длиннющую анкету с совершенно идиотскими вопросами и велела заполнить. Анкета была листов на пять. Зачем всё это, глупость какая-то.

Пожалуй, эта женщина переставала мне нравиться.

Она оставила меня наедине с этими бесконечными вопросами, а сама вышла. Мне вдруг стало любопытно, что такое она писала, слушая меня. И я без зазрения совести залез к ней в стол, куда она спрятала исписанные листки. Стол был заперт, но я вовремя вспомнил о своих магических способностях.
Я развернул листки и торопливо пробежал глазами написанное. Так…

Гарри Джеймс Поттер, 23 года, сирота…женат, дочь…образование среднее… работает монтером-механиком… ну, это неинтересно. Так… жалобы… вялость, подавленное состояние, расстройство сна… абдоминальный синдром… когнитивные нарушения… аподафический криз… черт знает, что это такое…что там дальше? Задержки психоэмоционального развития, позднейший пубертат как следствие жесткой детерминации в детстве и юности, ананкастные черты личности… повышенное чувство ответственности… сильнейший комплекс вины… аутодеструктивное поведение, проявляющееся в частых сексуальных контактах мазохистского характера…. навязчивая потребность быть наказанным… как следствие этого — сильнейшая отрицательная фиксация на доминирующем партнере… особенности депрессивной триады…персистирующая депрессия, сопровождаемая психотическими расстройствами…

Черт… не понял ни одного слова. Ну, почти ни одного.

Что-то сдавило грудь. Непонятное и неприятное ощущение. Я отложил листки в сторону и, сняв очки, потер переносицу. Боль за грудиной не отпускала.

— Гарри? Почему эти бумаги лежат на столе? Вы что, читали их?

Я даже не услышал, как она вернулась в кабинет.

— Извините. Я все равно ничего в них не понял. Я лучше пойду.

— Подождите, мы же только начали!

— Я пойду. Это все неправда — то, что вы здесь написали. Я просто люблю его, понимаете? И мне не нравится, что он так себя ведет. Совсем не нравится.

— Если бы вам не нравилось, вы бы не стали с ним встречаться.

— Я его люблю, неужели непонятно?

— Сядьте, Гарри, и давайте поговорим. Я попробую объяснить то, что вы прочли в моих бумагах.

Я сел и стал слушать.



Глава 11.

Всё это полная ерунда. Может, она и неплохая женщина, но она ничего не понимает! Я выбросил в первую же урну выписанные доктором Хадсон рецепты. Еще не хватало глотать маггловские таблетки…

Зачем я пошел к ней? Почему я все время совершаю бессмысленные поступки, трачу впустую время, попадаю в нелепое положение?

Странно, что об этом в пророчестве не было ни слова. «… и отметит, как равного себе, полного придурка и идиота, который по жизни перемещается из одного абсурда в другой…»

Она сказала, что мне нужно справиться с комплексом вины. И что я не обязан оправдывать ничьих ожиданий. И что я должен получать радость от возможности быть просто самим собой. Она сказала, что если человек пытается прыгнуть выше головы, это всегда кончается плохо. Можно попросту надорваться, заработать кучу болезней и даже умереть. Нельзя досадовать на собственное «я», нужно уметь им гордиться.

А если мне омерзительно моё собственное «я»?

Все это чушь и глупость, я только зря потерял полдня. Как я могу гордиться своим никчемным «я», своей трусостью, как я могу принять всё это?

Чушь, чушь, чушь.

Мне нужно срочно увидеть Снейпа. Это единственное, в чем я абсолютно уверен.

Ха. Легко сказать — увидеть Снейпа! А как? Он не приходит, и мне кажется, больше не придет. Я не знаю, где его искать. Мне неизвестно ни где он живет, ни где он работает (насчет последнего данные очень и очень приблизительны. Кто знает, сколько в Лондоне научных фармацевтических институтов?).

И ни одной наводки, кроме Хемпстеда. Но я сомневаюсь, что он по-прежнему там гуляет…

Честно говоря, кроме Хемпстеда, мне негде его искать. Я вдруг вспомнил, что однажды он обмолвился, что частенько заходит в паб «The Angel Inn». Название впечаталось в память, потому что показалось странноватым для паба.

Стоит заглянуть к ангелу, хотя, пожалуй, это последнее место, где можно надеяться на встречу со Снейпом. И все-таки…

И все-таки вечером я аппарировал в Хемпстед.

Стало раньше темнеть, и я с трудом отыскал в лабиринте Хайгейтских улочек это ничем не примечательное заведение. На вывеске, как и следовало ожидать, красовался неоновый мерзко-синий ангел, сжимающий в каждой руке по здоровенной кружке пива. У местного дизайнера были явные проблемы со вкусом, выражающиеся в полном его отсутствии.
Я толкнул дверь, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Мне кажется, он здесь. Я почти уверен.

Полутемный прокуренный зальчик. Интерьер самый обычный, слава Мерлину, никаких ангелов — темные панели под дерево, пол, имитирующий брусчатку, низкие дубовые столики, грубые стулья, широченная обшарпанная стойка бара. Странно, что почти нет народу.

Впрочем, сегодня среда. Самый разгар рабочей недели, не время шляться по пабам. Я топтался на одном месте, беспомощно озираясь по сторонам. Почему же так мало света?

— Кого-то ищите, молодой человек?

Я вздрогнул и обернулся. Кажется, это официант. Черт, у него за спиной болтались два грязно-белых бутафорских крыла! Видимо, я вытаращился на него настолько откровенно, что он добродушно усмехнулся:

— Добро пожаловать к Ангелам. Так вы ищете кого-то?

— Да. Одного человека… он часто у вас бывает.

— Я знаю всех постоянных клиентов.

— Он такой, - я вдруг замялся, - длинноволосый… волосы черные, и одевается странно, и нос…

— Мистер Снейп? — перебил меня Ангел.

Я сглотнул, кивая головой.

— Он здесь. За своим столиком, вон там, в углу.

Я так и знал. Знал, что он здесь.

Колени противно дрожали, но я все же пошел в направлении, которое указал официант. Кажется, я преодолел расстояние в несколько десятков футов за целые часы. Вдруг бросило в жар, и я вытер рукавом пот со лба (когда ты заведешь себе носовой платок, Поттер?).

Разумеется, он сидел спиной к залу, устроившись так, чтобы никого не видеть. Я остановился, не дойдя до столика каких-нибудь пяти шагов.

Меня сильно тошнило. Не хватало еще сблевнуть… Черт, даже в пабе он сидит прямой, как палка. Если б мне не довелось лежать в непосредственной близости от теплой живой груди, я бы по-прежнему был уверен, что его тело выплавлено из стали.

Нашел о чем думать!

Вот сейчас подойду и обниму его за плечи и ткнусь носом в волосы…

— Поттер. Хватит мяться за спиной. Иди сюда.

Я чуть не подпрыгнул на месте. Как, черт возьми?..

Я неловко подошел на ватных ногах и, не глядя, бухнулся на стул рядом с ним.

— Дбрывчрпрофсор…

— У тебя что, каша во рту? Или ты пьян?

Я сглотнул и покосился на ополовиненную бутылку виски и стакан. Никакой еды на столике не наблюдалось. Хотя бы паршивые орешки или чипсы в качестве закуски. Ничего.

— Как вы догадались, что… - промямлил я, но он не дал мне договорить.

— По запаху, Поттер! Ты весь пропитан адреналином. Какого черта ты тут делаешь?!

— Я… я… я…. просто гулял. И зашел сюда погреться… мне повезло, что я вас встретил… это почти невероятно, но…

— Я торчу в этом пабе чуть ли не каждый вечер — за исключением тех вечеров, когда бываю у тебя. Так что ничего невероятного, Поттер. Лучше бы ты выбрал для своих прогулок какое-нибудь другое место.

Он наполнил стакан и медленно выпил, не морщась, как будто пил воду. Резко запахло алкоголем.

— Чего тебе надо?

— Я… мне… ничего.

— Какого лешего ты приперся? Что ты бродишь за мной по пятам, как приблудный пёс? Поттер, разве я давал повод?

— Но…

— Ты что, соскучился по траху? Хочешь, чтобы я тебя трахнул, да, нет? Ну, чего молчишь?

В его голосе было что-то странное. Он как будто давился словами. В полумраке мне было плохо видно его лицо. Он склонил голову, и космы, кажется, еще грязнее обычного, упали на глаза.

— Профессор…

— Отвечай на вопрос, Поттер! — он резким движением убрал волосы с лица и вперился прямо в мои глаза тяжелым, мутноватым взглядом.

Он пьян. Чудовищно пьян. Не уверен, что это первая бутылка, в обществе которой он коротает сегодняшний вечер. Странно, что у него язык не заплетается.

Я не знал, что он пьет. Что еще я о нем не знаю?

Я не знаю о нем ничего…

— Может быть, пойдем домой? — еле слышно бормочу я и осторожно касаюсь его руки.

Он усмехается. Но не убирает руку.

— Домой? Что, приспичило? Для этого не надо домой. Хочешь — прямо здесь. В сортире. А? Давай, соглашайся, Поттер, а то я пере… передумаю.

Я стараюсь не вникать в то, что он говорит. Он просто пьян. Я должен увести его отсюда. Но как? От этого полумрака, от запаха спиртного и курева, от его тяжелого насупленного лица у меня начинает болеть голова. Да черт с ним! Пусть сидит и пьет, раз ему нравится. Я устал. Я хочу уйти. С ним или без него — никакой разницы.

Хочется спать. Я отвернул лицо от Снейпа, чтобы он не смог увидеть, насколько мне неприятно его состояние. Хоть бы он сказал еще что-нибудь совсем уж гадкое, тогда я бы со спокойной совестью встал и ушел отсюда на все четыре стороны.

Я устал…

Официанты с дурацкими крыльями и в не менее дурацких белых костюмах бесшумно скользили по залу, разнося выпивку. Теперь я понимаю, что это за местечко «у ангела». Сюда приходят надираться в стельку. Если уж на то пошло…

Я взял снейпов стакан и накатил себе почти до краев.

— Поттер. Это не молоко, — насмешливо произнес он.

— Я догадался, профессор, — буркнул я сквозь зубы и поднес стакан ко рту.

Ну. Давай.

Удалось осилить только пару глотков. Горло пережало, в груди загорелось огнем. Я поспешно поставил стакан на стол и закашлялся.

— Не переводи добро, — коротко бросил Снейп и залпом допил за мной.

— А вам не хватит на сегодня?

— Я сам разберусь.

Он грузно опирался локтями на стол, и его взгляд плыл, как будто Снейп всматривался во что-то тревожащее внутри себя. Какие картинки проносятся в его голове? Может быть, он вспоминает свое херовое детство, крикливого папашу и Мародеров? Может, думает о Дамблдоре? Может, проживает какой-нибудь особо кровавый эпизод из своей бурной биографии? В любом случае, он сейчас не здесь. Где-то далеко…

— Поттер. Что с тобой? У тебя странное лицо. О чем ты сейчас думал?

— О вас. То есть я думал, о чем вы сейчас можете думать.

— Знаешь что… — он вдруг запнулся, потянувшись к бутылке, но я проворно отодвинул ее на самый край стола. — Ну, ладно. Пожалуй, и в самом деле хватит. Пойдем отсюда. Счет я давно оплатил. Пойдем к тебе, раз уж ты…

— А вы сможете идти?

— Гм. Не уверен.

Он резким движением поднялся и пошел к выходу ровной размеренной походкой, только слишком напряженная спина выдавала его состояние. Я поплелся следом.

На улице было темно и холодно. И совершенно ни одной звезды. Только причудливой формы облака, грязно-серые, стремительно неслись по черному низкому небу. Похоже, кто-то наверху опрокинул огромный флакон чернил, когда писал письмо. Хотел бы я знать, что было в том письме. И говорилось ли там про меня и про него — про нас?

Он стоял, слегка пошатываясь, и опирался ладонью о ледяную каменную стену.

— Ты сможешь аппарировать вместе со мной, Поттер?

— Конечно. Я постараюсь.

— Тогда иди ближе.

Я подошел, и он вцепился в мои руки так крепко, что я вспомнил, как он цеплялся сто лет назад, после того, как я влез в Омут Памяти. Тогда синяки не сходили с предплечья недели две. От него черти чем пахнет… А у меня кружится голова, как будто я стою на поле, сплошь заросшем нарциссами… Нужно сосредоточиться и аппарировать. Не век же нам стоять на пороге у ангела.

На пороге у ангела, со Снейпом, почти обнявшись, почти во сне, под низкими грозовыми облаками, когда холодно и не хочется ни о чем думать. На пороге у ангела, со Снейпом, а под ногами истоптанное поле нарциссов — как жаль, что их не видно в этой кромешной тьме. На пороге у ангела, со Снейпом, на пронизывающем до костей ветру, когда больше, кажется, нечего хотеть, не о чем жалеть и нечего ждать…

— Поттер? Ты что, заснул? Или тебя так развезло с двух глотков?

— Простите, сэр. Если вы готовы, мы аппарируем.

— Давно пора.

Пара мгновений — и мы уже дома. Я умудрился попасть прямо в гостиную. Наверное, его близость меня дисциплинирует.

— Все в порядке, профессор?

Он ничего не отвечает. В гостиной темно. Я вдруг понимаю, что он до сих пор не отпустил моих рук. Я не могу удержаться от искушения и осторожно придвигаюсь ближе к нему — всего на один дюйм. И я чувствую, как он вздрагивает и неожиданно прижимает меня к себе так крепко, что грудную клетку сдавливает, как клещами.

— Поттер… какой же ты дурак… — бормочет он, — беспросветный… беспробудный дурак…

И его сухие губы вдруг касаются моего лица, сначала неуверенно, а потом он целует меня, целует с таким отчаянием и жадностью, как будто наступил конец времен. Он целует мои щеки и нос, и уголки рта, и срывает с меня очки, и я слышу, как они с глухим стуком падают на пол. Его сжатые губы, по-прежнему сухие и холодные, пропахшие алкоголем и горечью осенних листьев, мечутся в быстрых коротких прикосновениях. Мое сердце вырастает размером с футбольное поле и не дает дышать. Я боюсь разрыдаться в голос.

— Ну не плачь, Поттер… только этого не хватало… — тихо выговаривает он, продолжая целовать мое лицо. — Слышишь, не плачь. Это невыносимо, всё время видеть тебя таким. Я устал… ты не представляешь, как я устал…и ни хрена у меня не выходит достать тебя… сделать так, чтоб ты стал прежним! Не могу больше.

Я хочу сказать ему, что тоже устал, хочу сказать, что люблю его, хочу отвечать на эти быстрые и горькие поцелуи, но у меня ничего не получается. Мне нестерпимо стыдно, и всё. А он обнимает меня за плечи и сцеловывает слезы, которые бегут неостановимым потоком.

А потом мы ложимся в постель, даже не раздеваясь. Нет сил. И он по-прежнему прижимает меня к себе, покровительственно и нежно, как ребенка, и дышит спиртными парами прямо мне в волосы.

— Надо поспать, Поттер. Поспи, пожалуйста. Ты сам на себя не похож.

Я пристраиваю голову на его плече и вслушиваюсь в ровное дыхание. Он и в самом деле засыпает, а я не могу глаз сомкнуть, и чертово сердце не желает уменьшить своих размеров и бухает, как старый надтреснутый колокол. Я лежу и думаю, что надо бы раздеть его и раздеться самому, но чтобы встать, мне придется убрать его руку со своей груди. А я не могу. Я просто тихонько лежу и слушаю, как он дышит…

Комнату вдруг прочерчивает ослепительная белая вспышка, за окошком грохочет гром. Шума дождя поначалу не слышно, только ровное дыхание спящего Снейпа витает по сумеречной комнате, озаряемой все новыми и новыми вспышками молний. А потом начинает лить, шумно и беспросветно, и вода потоком льется по водосточной трубе, и отвесной стеной падает с крыши, и хлещет по листве деревьев. Я боюсь, что он сейчас проснется, но он только притискивает меня еще ближе, и его дыхание все такое же спокойное и ровное. Он спит. Белые вспышки на секунду освещают его замкнутое лицо с плотно сжатыми губами и темными провалами глаз. Он спит, прижимая меня к себе, и я почти верю, что это не сон.

Я потихоньку начинаю задремывать под шелест струй и вижу то самое нарциссовое поле, и цветные зонтики, и белых бабочек — а потом ничего не вижу. Сплю.




Глава 12.

Меня разбудило солнце.

Я открыл глаза и, обмирая, увидел его рядом. Он никуда не исчез — кажется, это был не сон. Он все еще спит, и его лицо бледно и помято, а волосы растрепаны. Он спит в моей постели, он спал рядом со мной всю ночь.

Я тихонечко сползаю на пол и на цыпочках подхожу к окну, чтобы задернуть шторы. Я не хочу, чтоб солнце ему мешало.

Меня пошатывает. Но голова соображает на удивление четко. Я думаю о вчерашнем вечере… шарю по полу в поисках очков… они находятся под стулом, одно стекло треснуло. Черт. Где моя палочка? Роюсь на книжных полках, стараясь не шуметь, потом вспоминаю, что использовал палочку как закладку в книге по истории квиддича. Ага, вот она. Я чиню очки при помощи «reparo» и прячу палочку в задний карман джинсов. И рядом нет Хмури, чтобы сделать мне замечание.

Он спит. Я осторожно опускаюсь на колени возле постели и смотрю на него, долго-долго. Потом наклоняюсь и еле касаюсь губами его губ. От его губ пахнет виски, и они соленые на вкус.

Я встаю с колен, иду в ванну и плещу в лицо ледяной водой.

Я должен уйти. Я знаю.

Я должен уйти как можно скорее, пока он не проснулся.

И мне так жаль уходить…

Я целую его еще раз, уже покрепче, но он все равно не просыпается, только коротко ворчит и поворачивается со спины на бок.

Спи. Спи…



На улице ясно и прохладно. Я зачем-то бреду к метро. Я толком не знаю, куда пойти…В метро мало народу, час пик уже миновал, а домохозяйки только-только продирают глаза. Метро шумит, живет своей обыденной жизнью, и никому нет дела до меня. И замечательно. Я сажусь в полупустой поезд… еду… дремлю… мне даже снится какая-то ерунда, кажется, Добби, и бульдог тетушки Мардж — он давно сдох, и тетушка тоже сдохла. Даже в полудреме я помню об этом и понимаю, что всего лишь сплю.

Я еду долго-долго, думаю про Добби, про Дурслей, про Джинни — про кого угодно, лишь бы не думать.

Лишь бы не думать, не думать…

Конечно, я еду в Хемпстед. Поняв это, я усмехаюсь, и мне кажется, что я годами двигался по какому-то бесконечному замкнутому кругу и теперь вернулся к началу, в исходную точку.
Я выхожу из метро и жадно вдыхаю осенний прохладный воздух. Бреду по знакомой тропинке.

Здесь хорошо. Это, конечно, не поля нарциссов, но только потому, что сейчас не весна. Это просто пустоши, поросшие высоченной густой травой, пожелтевшей и уже слегка увядающей, но от того еще более живой. Холмы и пустоши посреди огромного равнодушного города. Я нюхаю вереск, он пахнет медом, и у меня кружится голова. Я брожу тропинками до полного изнеможения, пока не добираюсь до той самой скамейки. Мои кроссовки промокли насквозь.

Воздух прозрачен и подрагивает еле заметной влажной дымкой. Деревья кругом совсем желтые, ни одного зеленого листочка, и кое-где уже просвечивают сиротливые голые ветки. Прошедшая ночью гроза сбила много листвы и мокрые, остро пахнущие лиственные сугробы жмутся к стволам, как будто бережно кутают их в лоскутное одеяло.

Я сижу, наблюдая, как ветер гонит маленькую, едва заметную нить паутины, — и она уносится все выше и выше, и вот её уже не разглядеть…

Хорошо, что у меня хватило ума уйти.

Он бы не простил своей вчерашней слабости ни мне, ни — что гораздо важнее — себе.

Я действительно дурак. Мерлин, как же можно быть таким слепым дураком?

Я думаю о нем с такой нежностью, что щемит сердце.

И еще я думаю, где мне искать Волдеморта.

Конечно, я сделаю это. И только сделав это, я вернусь к нему, и мне будет не стыдно смотреть в его глаза. Я всё понимаю, понимаю, что у меня только одна дорога, а все другие дороги не мои, они не считаются. На этой чертовой дороге можно свернуть шею — ну и пусть.
Потому что я лучше сверну шею, чем услышу еще раз его безнадежное и отчаянное: «мне невыносимо видеть тебя таким».

Я не вернусь к нему, я не вернусь домой, я не вернусь, пока не убью Волдеморта.

Мне становится холодно, но я не обращаю внимания — думаю, думаю про то, что теперь делать, и мысли давят почти нестерпимой, но такой привычной тяжестью. Почему-то на ум приходит миссис Хадсон… кажется, она сказала что-то важное, но что именно?

Ерунда. Она не могла сказать ничего важного. Что она понимает…

Сощурившись, я смотрю на солнце, стоящее высоко в зените, и мне почему-то кажется, что оно красного цвета и такое огромное, что занимает половину неба.

Поднимается ветер. С деревьев снова сыплет листвой. Листва засыпает холмы и пустоши, желтые листья путаются в длинных густых травах, вплетаются в них, сплетаются с ними…
Я вдруг ощущаю его сухие торопливые губы на своих губах и вздрагиваю. Нет, я не имею на это право. Он зря это. Я ничем не заслужил его любовь.

Но может быть, у меня получится…

Может быть, я смогу…

Нужно только попытаться стать кем-то другим… кем-то, кем я уже был.

Я попробую. Потому что другой дороги все равно нет.

Я слишком долго сижу здесь. Мне нужно торопиться.

Ну, еще немного, — прошу я у самого себя, — пожалуйста, можно мне посидеть здесь еще немного…

Ветер швыряет влажные и яркие листья к стволам деревьев. Весь Хемпстед засыпало нестерпимо желтым.

Я посижу еще совсем немного — и пойду.

В высоченном пронзительно синем небе летит черным клином стая каких-то птиц.

Потому что осень… Потому что холодает…

Я обхватываю плечи ладонями, стараясь не дрожать.

Сейчас я пойду.

И — может быть — всё еще будет хорошо, Северус.


Может быть…



fin


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"