Грэйс, или Всего лишь портрет. Часть вторая.

Автор: Королева Юга
Бета:Algine
Рейтинг:G
Пейринг:SSн.ж.п
Жанр:Drama
Отказ:всё принадлежит Сами-знаете-кому.
Аннотация:Он сказал: «Ты всего лишь портрет». И сильно ошибся.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2005-03-25 00:00:00
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. История Грэйс

Прошло два Рождественских вечера с тех пор, как он ушёл.
А, значит, чуть больше двух лет.
Впрочем, я уже давно не жду.
Но помню.
Я могу не заметить, как наступил новый день, как закончился месяц…
Но Рождество не заметить невозможно.
В эту ночь я на его картине.
Там снег и черешня.
Огромные неуклюжие хлопья падают за окном. Неправильная тень от стола и кособокий стул… Но всё такое любимое, теперь уже родное.
Я часто представляю, как вдруг, в один самый обыкновенный-преобыкновенный день, когда на улице, может быть, совсем не будет солнца, из-за поворота вынырнет его худая нескладная фигура. И нет, я не буду визжать и скакать, как сумасшедшая, – это я решила точно. Я просто улыбнусь как-нибудь по особенному, не как всегда – глупо и до ушей, а… ну так, чтобы он всё-всё сразу понял.
Но вот уже второе Рождество, а никого нет.
И чтобы было не так грустно, я отворачиваюсь к окну, кладу в рот большую спелую черешню и говорю себе: «Он здесь». И мне, правда, вдруг кажется, что он здесь. Вернее, там – на своём любимом месте у стены.
И я сначала очень обижаюсь, что его так долго не было. А он, как будто, даже извиняется. Но потом мы обязательно миримся, и я вспоминаю, что обещала ему рассказать свою историю. Он устраивается у стены, обхватывает коленки своими длинными бледными руками и внимательно смотрит. Так, как всегда смотрел, когда ему было очень интересно и любопытно. Испытующе – исподлобья. А я опять возьму черешню и… начну рассказывать.
Рассказ уже давно отрепетирован, но каждый раз что-то не так. То слишком жалостливо и как-то по-детски, то настоящая драма получается. А я хочу, чтобы не так – просто, чуть-чуть грустно и только правду.
Вот и сегодня смотрю в окно, покачиваясь на стуле, и тихо, чуть шевеля губами, рассказываю. Ну и что, что слушает только метель за окном. Быть может, сейчас, где бы он ни был, он вспомнит свою глупую маленькую Грэйс.

***

Начну даже не с меня. Начну с Них – мамы и папы.
Мои родители встретились в Париже. Отец рисовал волшебные портреты прямо на улице, а мама работала в кондитерской неподалёку. Не знаю, как они познакомились – отец никогда не рассказывал. Я любила фантазировать об этом: она мечтала о приключениях и большой любви, он – найти ту единственную, ради которой рисуются все картины. Она торопилась домой, сжимая в руке букетик фиалок, а он шёл в никуда, неся под мышкой пустой холст, ведь настоящие художники – истинные романтики: они живут, где придётся и всё время страдают. Почему? Ну, не знаю. Так положено. Художник должен быть бедным и несчастным – иначе это неправильный художник. Но мой папа был настоящим художником, а она самой необыкновенной девушкой на свете. Поэтому среди лавочников и галантерейщиков, случайных прохожих и разносчиков газет, нищих актёров и куртизанок они увидели друг друга.
Тут я представляю, как он хмыкает этак, в своей манере и приподнимает бровь.
Чёрт, всё как в тех романах, что так любит пересказывать тётушка Клямза. Надо переделать… Ну так дальше.

Чего только не было потом: путешествия, бесконечная вереница сменных квартир, кисти, краски, фиалки и лютики, рассветы на крышах и звёздные ночи на самом краю земли… Чем не сказка? Вот только конец у сказки неправильный: жили счастливо, да не долго. Она всегда часто болела...
Я увидела этот сумасшедший мир, а она оставила его.
Она умерла, и папа снова стал настоящим художником – таким же бедным, но теперь уже очень несчастным.
А там и семь лет прошло.
Знаешь, какое воспоминание у меня самое любимое?
***
Я стою на балкончике нашей мансарды в тонком розовом платьице и смотрю вниз – улица усеяна плотными белыми листами. Наброски: глаза, руки, губы тонут в лужах летнего дождя, и прохожие вбивают их в асфальт своими каблуками. Незнакомые, но такие любимые черты тонули в грязи, плавали в мутной дождевой воде, и глаза – мамины глаза – смотрели на меня оттуда, из-под ног этих вечно спешащих людей. Кроткие, нежные, любящие, ласковые и такие тёплые! И её улыбка – незаметная, лёгкая, самая лучшая улыбка на свете! Её портреты кружили в воздухе, и краски сияли в лучах утреннего солнца. Плоскими белыми птицами они оседали на мостовой, намокали, и вскоре вся улица была покрыта сплошной серой массой. Люди поднимали головы, щурясь от солнца, прикрывали глаза рукой и смотрели на нашу мансарду. Отец стоял рядом со мной и улыбался. В тот день мне казалось, что на нас смотрит весь Париж. И я тоже улыбалась. А когда в его руках остался последний листок, папа аккуратно разгладил его и сказал: «Вот эта не двигается. Давай оставим, а?»
Я улыбнулась так широко, как только могла улыбнуться, и радостно кивнула. Отец рассмеялся и потрепал меня по голове своей тонкой худой рукой.
***
В тот день он прощался с мамой. Но тогда мы ещё не знали, что есть такие болезни, которые нельзя вылечить.
А вот теперь он смотрит на меня, не отрываясь. Чёрные глаза широко открыты.
А я смотрю куда-то в бок. Так легче.

Время бежало вперёд, и мы бежали за ним.
Папа говорил, что я всё больше становлюсь похожей на Неё. Он никогда не называл её по имени. Так и говорил: «Она». Помню, мне это очень не нравилось. Ну что за безликая «Она»? Ведь у моей мамы было много лиц – цветных и чёрно-белых, удачных и не очень. Она вовсе не «Она»! «Мама» – так и никак иначе.
А когда мне стукнуло девять, папа сказал: «В Лондон».
И мы переехали в Лондон. А всё потому, что ему предложили работу. Теперь он рисовал декорации. Началась другая жизнь – жизнь в театре.
Мы жили в квартире на окраине. Платили папе немного, хотя художником он был хорошим. Под его кистью оживало любое изображение. Он рисовал, как видел – не больше, не меньше. Ничего лишнего! А портреты больше не рисовал. Совсем. Правда, однажды он пообещал, что нарисует меня. Но только если я буду слушаться.

А потом я в первый раз «заболела».
***
- Смотри куда идёшь, паршивка!
- Извините, сэр!
Маленькая девочка в голубом платьице шустро проскочила мимо повозки зеленщика и нырнула в узкую улочку.
Папа уже давно ждет новые кисти. Но та витрина… балерина из белого шоколада и нуги, посыпанная кокосовой стружкой, марципановый ангел, замок из медовых вафель… о, вот королевство, из-за которого папа уже как пол часа ждёт - не дождётся свою принцессу.
Петляя в узких улочках района для бедных, она думала о том, как нехорошо поступила. Ведь папа наверняка волнуется. Ох, как же это плохо, но эти запахи… горькие и пряные, горячие и сладкие, запахи, которые тают во рту, дразня и дурманя воображение. Ах, сколько бы она отдала за кусочек того шоколадного торта! И куклу Мэгги, и медвежонка Дидьена, и даже те красивые стеклянные шарики, которые Сэм – мальчишка из соседней квартиры - подарил ей на прошлой неделе. Если бы папа только знал! Нет, нет, папа не узнает, ведь она никогда не расскажет ему о своём маленьком секрете.
На улице так жарко, и солнце… это злое-злое солнце! Оно успокоится лишь тогда, когда сожжёт последнюю травинку. Так сказала миссис Смит, когда отдавала ей заказанные папой кисти.
Кисти, кисти… нужно принести папе кисти!
Лучи припекали шляпку, слепили глаза. Раскалённая пыль летала в густом знойном воздухе, набивалась в нос, заставляя чихать. Но останавливаться нельзя, ведь папа ждёт…
Ещё два квартала, только два квартала…
Она спотыкается, падает на горячую пыльную мостовую, содрав на коленке кожу. Царапина больно щиплет, и на глаза наворачиваются слёзы.
Она пытается подняться, но…
Вдруг как будто что-то схватило, сдавило горло…
И ужасные красные круги заплясали перед глазами. И само солнце будто стало лилово-красным.
Дома, пыль, жара – всё завертелось вокруг, заходило, зашаталось, и в оглушительной тишине низверглось на мостовую…
Откуда? Что? Зачем так больно?
Она лежала, щекой прижимаясь к раскалённому булыжнику, и сквозь надрывающуюся боль внутри шептала: «Папа…папа…папочка…»


***
Потом ещё что-то было, да я уж не помню. Крики какие-то, куда-то несли…
А вот ладонь папину помню – холодную, почти ледяную. И голос совсем тихий: «Девочка моя…»
А кисти потерялись. Упали куда-то на мостовую и всё.
И я сквозь неимоверный поток слёз, всхлипывая и заикаясь, рассказала и про шоколадное королевство, и про вафельный замок, и всё-всё-всё.
А папа только улыбнулся, грустно и ласково, как только он один умел, накинул пальто, плотно намотал свой длинный рыжий шарф и ушёл. А через пол часа вернулся с огромной коробкой. Но врач сказал, что конфеты пока нельзя, и зачем-то долго шептался с папой в его мастерской.
Приступы случались нечасто. Но когда вдруг сворачивало, помогало лекарство. Выпьешь, и уже не так больно, и в груди покололо-покололо и перестало.
А вот летом было сильно.
И письмо когда пришло, тоже лежала. Папа развернул и прочитал вслух. А потом мы молчали. Мне хотелось – очень-очень, но вдруг плохо станет? Папа же не может поехать со мной… Он, наверное, тоже об этом думал: знал, что мне хочется, но боялся отпускать. А ещё он как будто всегда что-то знал… что-то такое, чего я не знала, и знать была не должна. Какая-то страшная-страшная тайна. Такая страшная, что папа иногда бледнел и вдруг как-то странно сжимал мою руку – сильно-сильно, даже больно было. А потом улыбался, но через силу, и верхняя губа дожала. И всё давила она на него, тайна эта, давила, а сказать не мог.

***
В тот вечер приходил доктор, опять заперлись в мастерской и долго-долго шептались.
Папа оттуда вышел, ну прям, совсем никакой. И руки чуть подрагивали.
Он опять улыбнулся этой странной невесёлой улыбкой и сказал, что я еду в Хогвартс.
А я даже засмеяться не смогла – раскашлялась. И платок был мокрый и в красных пятнах.

***
Учиться мне нравилось. Папа писал часто, чуть ли не каждый день. И с директором он как-то договорился, поэтому три раза в месяц – обязательно в медпункт, и если что заболит – сразу к медсестре.
А ещё летать запретили.

Ветер срывает шапку, набивает снег за шиворот, продувает насквозь.
Тут на земле так холодно. Но в небе всё, должно быть, по-другому. Вон они летают, да и смеются – внизу и то слышно.
Но ей нельзя летать, да и на улицу в такую погоду тоже нельзя. И этих нельзя так много, что хочется плакать и кричать.


А летом всегда становилось сильно плохо.
И два раза так всё было ужасно, что приходилось оставаться дома насовсем и целый год пропускать. Вот и получилось: семнадцать уже, а всё на пятом курсе.
Тем летом – последним летом – мне как будто даже и не так плохо было. Папа, в основном, теперь дома работал и в театре появлялся редко. Он говорил, что я совсем бледная стала, и водил на прогулки в центральный парк или на Диагон Аллею. Там часто проводили выставки картин молодых художников.
Помню, как-то раз мы проходили мимо группы студентов академии художеств. Они развлекались тем, что рисовали случайных прохожих.

***
- Эй, мисс! Постойте!
Белокурый юноша в цветном берете и перемазанной краской мантии спешил к ним, неловко огибая столики уличного кафе.
Она оглянулась, ища глазами отца. Он разговаривал со знакомым и, поймав её взгляд, улыбнулся.
- Простите, мисс, не хотели бы вы…
- Что вам нужно?
Отец незаметно оказался рядом и теперь жестко и подозрительно рассматривал молодого художника.
- Я только хотел спросить, не желает ли мисс свой портрет, - под суровым взглядом мужчины юноша смешался и покраснел.
- Конечно, желаю! – она улыбнулась и вопросительно посмотрела на отца. - Нет, Грэйс, нам пора, - отрезал он.
- Но папа! – умоляюще.
- Нет.
Молодой художник бросил полный сочувствия взгляд и вернулся за свой мольберт.
- Почему?! – не выдержала она.
- Я сам тебя нарисую, - тихо ответил отец и взял её под руку.


***

Он начал портрет в тот же вечер. Странно, но он даже не просил меня позировать. А ещё никогда не показывал, что у него получается. Говорил, сюрприз будет. А я обиженно надувала губы и про себя надеялась тайком заглянуть к нему в мастерскую, когда отца не будет дома. Но он стал запирать дверь, будто обо всём догадался.
Тем вечером было очень душно. У меня кружилась голова, и во всём теле чувствовалась какая-то болезненная, тягучая слабость. Я места себе не находила: то подойду к окну, то снова лягу.
А потом случился приступ. И сильный такой. Как будто что-то внутри хотело вырваться наружу, разорвав лёгкие. И вдохнуть нельзя – словно бритвой режет.
Отец был в мастерской. В тот вечер он собирался закончить мой портрет.

***
Маленькая хрупкая девочка корчилась на полу, хватая ртом воздух. Но из груди вырывались лишь сдавленные хрипы и бульканье. Тело перестало слушаться, а перед глазами вновь поплыли эти ужасные красные круги. Из последних сил она подняла руку и ухватилась за скатерть стола. Старый бронзовый подсвечник с глухим звуком рухнул на пол.
- Грэйс?.. – раздалось из соседней комнаты. – Грэйс, что случилось?
В дверном проёме появился высокий худой мужчина. Неровные пряди густых, огненно рыжих волос спадали на его бледное заострённое лицо. Светло-зелёные глаза наполнились ужасом при виде корчившейся на полу дочери.
- Грэйс! О Мерлин…
Дрожащими руками он поднял девочку и перенёс на старый продавленный диван.
- Тихо, тихо… я сейчас, - шептал он, бросаясь к шкафчику с зельями.
Пальцы не слушались, и заветная бутылочка с красным тягучим зельем чуть не выскользнула из вспотевших ладоней.
Приподняв голову девочки, он аккуратно влил зелье, а затем взял её за руку.
Спустя минуту судороги начали стихать, но глаза она так и не открыла.
- Только бы обошлось, только бы… Пожалуйста, пусть не сейчас… не сейчас… маленькая моя…
- Пап… - тихо, еле слышно.
- Я здесь, здесь, - он неловко погладил дочь по голове.
- Почему они не проходят?
- Мистер Джейсон говорит, что…
- Я знаю, что говорит мистер Джейсон. Но тебе он рассказывает гораздо больше, - она медленно приподнялась и посмотрела отцу в глаза. – Я ведь умру.
Это был не вопрос.
- Нет! Нет! Что ты! – в ужасе он отпрянул.
- Тогда что это?! Ч...
Новый приступ накатил внезапно. Страшный мокрый кашель рвал лёгкие.
- Мне страшно! – наконец выкрикнула она и зарыдала, всё ещё даваясь и захлёбываясь.
- Глупости. Ты выздоровеешь! – тоже закричал он.
- Да ты сам в это не веришь! – она опять закашлялась, прижав к губам мятый платок. Плотный красный сгусток остался на серой ткани.
- Должно быть, нужно ещё зелья, - он взял со стола склянку и мерную ложку.
- Нет, хватит. Оно не поможет, - она резко отвернулась к стене, прижимая руки к груди.
- Грэйс, прекрати капризничать, - он попытался улыбнуться, но эта улыбка была мёртвой.
- Я хочу к маме, - тихо прошептала она.
Ложка упала на пол.
- Что ты говоришь, Грэйс! – он присел на краешек дивана и, схватив за плечи, развернул дочь к себе.
- Я хочу к маме!!! – выкрикнула она, а потом вся обмякла у него в руках, прижалась, уткнувшись лицом в старый заляпанный краской халат. И заплакала. Тихо, не навзрыд.
- Но мамы нет, она умерла, Грэйс. Ты же знаешь, - произнёс он с горечью. В зёлёных глазах мужчины сверкнула старая боль.
- Так будет лучше. Для всех, - донеслось до него будто откуда-то издалека.

***

Через час приступ повторился. Он был гораздо сильнее предыдущего. Казалось, что вместе с кашлем и кровью из груди вылетает душа.
- Пусть кончится… пусть всё закончится… - шептала она сухими потрескавшимися губами.
- Грэйс, выпей.
Очередная порция зелья не принесла облегчения. Кашель усиливался. Платок, уже давно мокрый от крови, выпал из безвольной руки.
- Послать кого-нибудь за доктором… я сейчас, Грэйс, сейчас, - на негнущихся ногах он пошёл к двери.
- Папа! Папа, не уходи, - донеслось до него уже на выходе. И сердце будто перестало биться, сжавшись от боли.
«Почему она? Почему моя девочка?..» - он прижался пылающим лбом к гладкой поверхности двери, сдерживая крик отчаяния, рвущийся наружу. Всё было не так. Совсем плохо. И зелье уже не помогает. Доктор говорил… говорил, что когда-нибудь это произойдёт. Но почему сейчас? Почему именно тогда, когда он не был готов… Мерлин, да разве можно быть готовым к такому?!
За что? Сначала она, теперь Грэйс...
Он сполз на пол, давясь беззвучными рыданиями.
Его всего трясло.
- Папа!
Страшный, надрывный крик сотряс стены.
Он быстро вскочил и кинулся в комнату.
Она лежала на полу, кашляя и задыхаясь. Волосы расплелись и тусклыми прядями облепили мокрый от пота лоб. Тонкими, слабыми руками она тянулась к нему в жалком умоляющем жесте.
Ужас. Бесконечный ужас объял его, растекаясь по венам холодным ознобом.
Её глаза, широко открытые в каком-то немом удивлении, смотрели на него со страхом и надеждой на… облегчение? Освобождение?
- Не смей… не смей… - процедил он и отступил к двери.
- Папа… папа…- шептала она, продолжая тянуться к нему, пытаясь подняться…
- Не смей! – закричал он, шарахаясь в сторону.
«Всё кончено. Это конец... конец… конец!!!!» - стучало в его воспалённом мозгу.
- Она зовёт меня, зовет… - она бредила.
По её подбородку струилась кровь, глаза, расширенные от боли и ужаса, умоляли, просили, взывали…
- Нет!!! – он бросился к ней, прижал к себе.
- Останься. Грэйс, останься… зачем ты бросаешь меня, зачем он забирает тебя к себе? Девочка моя, маленькая, любимая, зачем же… зачем?..
Она уже не кашляла, только выгибалась у него в руках, дрожа от боли и холода… холода, который шёл изнутри.
-Прости, прости меня… нас, - она подняла на него глаза. На него
смотрела смерть.
Медленно, точно во сне, он опустил руки, поднялся и, глядя на неё сверху вниз, тихо произнёс:
- Я не отпущу тебя, Грэйс. Ты будешь со мной вечно.
И было в его голосе что-то, что заставило её содрогнуться.
Он отступил, не отрывая от неё глаз, а затем развернулся и быстро вышел из комнаты.
Она хотела подняться и лечь на диван, но силы совсем её оставили. Лёжа на холодном полу, она слышала, как в соседней комнате отец что-то двигает. Её пустой бессмысленный взгляд медленно скользил по комнате. Она ждала, кода же это случится, когда закончатся все мучения и боль.
Спустя несколько бесконечных минут он вернулся, неся мольберт и холст.
«Что он делает?»
Осознание чего-то страшного и неизбежного затопило разум. Она следила за тем, как он раскладывает на столе кисти и краски, и гнетущий страх внутри нарастал с каждой секундой.
- Что… ты… делаешь? – из последних сил прошептала она.
- Дарю тебе жизнь, - так же тихо ответил он и повернулся.
Тут она поняла всё.
Нет, его взгляд больше не был нежным и тёплым. Холод и безумие – вот что она увидела.

***

Тот последний час я помню отчётливее всего. Он рисовал, стоя ко мне в пол оборота. Спокойное бесстрастное лицо. Теперь такое страшное и чужое.
Приступы стали короче, но чаще. Боли уже не было. Только кровь.
А ещё мне было страшно. И так вдруг отчётливо стало ясно, что творится что-то ужасное, кошмарное, неправильное.

***
Когда она выгнулась в последний раз, и тихий хриплый стон с противным булькающим звуком сорвался с бледных, помертвевших губ, он отложил кисть и вытер руки.
Затем повернулся.
На секунду при виде сжавшейся маленькой девочки в его глазах промелькнуло что-то болезненное и бесконечно усталое. Но лишь на секунду.
Он подошёл, опустился рядом с телом. Пульса не было. Огромные, зелёные глаза неподвижно смотрели куда-то в бок.
На губах мужчины замерла какая-то глупая детская улыбка. Он медленно поднялся и повернулся к холсту.
Улыбка медленно сползла с его вдруг побледневшего лица. Осторожно, словно не веря своим глазам, он подошёл поближе и коснулся полотна пальцами. Мертвенный, сковывающий душу холод пробежал от кончиков пальцев до самого сердца.
«Нет… нет…»
- Нет!
В ужасе он отпрянул, повторяя:
- Нет… нет… невозможно… невозможно…
Тоненькая нежная девушка на холсте нежно улыбалась ему так, как улыбалась его Грэйс, и всё в ней было такое же, как в его девочке, но… огромные неподвижные глаза смотрели сквозь него, туда, вдаль…
Она не двигалась.
Она не двигалась!
Пятясь назад, он споткнулся и упал.
Что-то тёплое и мокрое.
Кровь.
Он поднял голову и встретился с пустым, застывшим взглядом.
Теперь в этой комнате было два мёртвых человека.

***
Это было не сразу. Сначала просто темно, а потом…
Открываю глаза. И будто молнией ударило! Свет. Яркий-яркий и бьёт так больно.
Волнует лишь одно: где я?
Маги не любят магловских суеверий, но про рай и ад мне папа рассказывал.
«А что, если…» - мелькает в голове, и я вскакиваю, как ошпаренная.
Вокруг всё залито солнцем. Огромная поляна и… лютики. Мои любимые лютики!
Но тут будто молнией ударило.
Как? Откуда?
Я медленно повернулась и…
Большая тёмная комната. Тусклый свет луны, выхватывает из темноты старый продавленный диван, выцветший ковёр на полу, грубо сколоченный стол и…
Что-то лежит там, на полу…
Я подхожу ближе, ближе и вдруг будто натыкаюсь на невидимую преграду. Что это? Что?
Я стою, всматриваясь в темноту комнаты, стараясь увидеть, разглядеть… и вдруг лунный луч скользнул по подоконнику, вниз, вниз и...
От собственного крика заложило уши. Оттуда, с пола, неподвижно и мёртво смотрела на меня я сама.

***
Моя история закончена. По щёкам бегут слёзы, но я уже давно перестала их вытирать. Медленно разворачиваюсь, готовясь встретить его взгляд. Не знаю, какой он будет: жалость, сострадание, что-то ещё, быть может…
Но тут вспоминаю, что в коридоре никого нет. Никто не пришёл этой Рождественской ночью, как не придёт и потом…



Глава 2.

- Ну что ж, Северус, - Дамблдор улыбнулся и поднялся из-за стола. - Ученики прибудут только через две недели, так что у вас будет достаточно времени, чтобы обустроиться в подземельях… Кстати, вы уверены, что хотите жить именно там? На втором этаже есть чудесные комнаты: великолепный вид из окна, да ещё и сторона южная, солнышко…
- Нет, благодарю, - стоявший у окна мужчина повернулся; на бледном худом лице змеилась холодная вежливая улыбка. – Подземелья как раз подойдут.
- Ну что ж, - директор снова улыбнулся, но уже как-то неловко, даже, как будто, избегая смотреть в глаза своему гостю. – Я провожу вас, если хотите…
- Спасибо, директор, но я сам найду дорогу, - он снова улыбнулся, и от этой улыбки Альбус Дамблдор невольно вздрогнул. Было в ней что-то… мёртвое.

Когда дверь за новым преподавателем Зельеварения бесшумно захлопнулась, директор Хогвартца тихо вздохнул и тяжело опустился в своё любимое мягкое кресло. Чувство беспокойства ни на минуту не покидало его с тех пор, как он принял решение помочь этому молодому человеку спасти его душу. «Быть может, и спасать уже нечего», - в который раз подумал директор и устало покачал головой.

***
Выйдя из кабинета директора, Северус на минуту остановился в раздумьях.
«Пойти в подземелья или…»
Это «или» не давало ему покоя с того момента, как он переступил порог Хогвартса
Желание броситься тот час же наверх, в заброшенный коридор на втором этаже, боролось в нём с желанием немедленно скрыться ото всех в подземельях, запереться и уж до самого начала учебного года не показываться никому на глаза, не видеть этих презрительных осуждающих взглядов, что бросали на него коллеги и все те, кто знал… знал о том, кем он был и что делал.
«Но ведь она не знает…» - мелькнуло вдруг.
И тут же всё так болезненно сжалось, и что-то ядовитое, скользкое и омерзительное внутри него прошипело:
«Да как ты смеешь…»
И правда, как он смел… как смел он думать о ней всё это время, мечтать о встрече, вспоминать те вечера, что он провёл у её картины, когда весь он, сама душа его - всё было в крови?..
Его передёрнуло, и, поморщившись, он развернулся в направлении подземелий.
«К чёрту! Всё к чёрту! Пусть помнит таким, каким запомнила. И точка», - крутилось в голове, пока он спешил туда, вниз, в сырость и холод, чтобы закрыться, запереться и там истерзать себя остатками совести.
Но у самых дверей в свои комнаты он вдруг остановился, замер, а потом тяжело опёрся рукой о сырую стену. Непонятная, страшная слабость накатила на него, словно заставляя одуматься, повернуть назад, исправить то, что натворил, из-за чего так мучился всё это время.
«Дьявол!», - процедил он сквозь стиснутые зубы и ринулся вон из этих подвалов.
Коридоры и лестницы мелькали перед глазами, дыхание сбилось и в боку непривычно кололо. Уже у самого поворота в ТОТ коридор он остановился, чтобы отдышаться.
Сердце бешено колотилось, но не от быстрого бега, а от осознания того, что вот сейчас, он, как только повернёт, увидит её.
Что говорить? Оправдываться? О нет, нет! Он просто поздоровается, поздоровается и… Нет, ну как же глупо! Как глупо было срываться с места, бежать сюда… когда ещё ничего не было обдумано, решено… И если кто-нибудь видел? Ведь он же теперь преподаватель, чёрт возьми…
Со злости он саданул кулаком по стене. Боль в разбитых костяшках немного отрезвила.
«В конце концов, не уходить же теперь», - решил он и пригладил волосы.
Несколько раз глубоко вздохнув и внимательно оглядев себя с головы до ног, он медленно, не спеша повернул за угол… и замер в немом ужасе.
Голые стены – вот первое, что бросилось ему в глаза.
Заново отделанный потолок, чистый пол, никакой паутины… и голые стены.
Чувствуя, что в глазах всё меркнет и качается, он опёрся о подоконник.
«То самое окно, которое она так любила, и которого так жестоко не видно было с её картины…»
От этого простого, тихого воспоминания по коже пробежал озноб, и он отшатнулся от подоконника.
Руки дрожали от собственного бессилия и… боли. Боли, которая шла изнутри, сворачивала, сжимала сердце, кромсала его на кусочки…
Он хотел вдохнуть, но не мог. Перед глазами опять поплыло.

- Эй, сэр! Что с вами? – раздалось над самым ухом.
Северус вздрогнул, будто очнувшись, и не видящими глазами уставился на человека, стоявшего перед ним.
Это был юноша лет восемнадцати в широком белом комбинезоне, перепачканном краской; в руках он держал ведро с мутной белой водой; из кармана комбинезона небрежно торчала заляпанная белилами волшебная палочка.
Всё это он заметил как бы вскользь и уже спустя секунду даже забыл о присутствии парня, вернувшись к своей потере.
- Сэр? – снова неуверенно позвал маляр и осторожно дотронулся рукой до его плеча.
- Где все картины? – хрипло спросил Снейп поднимая взгляд.
Парень отшатнулся.
Ужасные чёрные глаза горели дьявольским огнём, прожигая насквозь. Что-то ледяное, страшное, будто сама смерть, плескалось в самой их глубине.
- К-к-какие картины?.. - пролепетал парнишка, пятясь к стене.
- Здесь висели картины, - мягко с расстановкой повторил мужчина. И от этого густого, обманчиво мягкого голоса по спине побежали мурашки.
- Я… я… я не знаю, сэр, - с трудом выдавил он. – Я здесь недавно, всего неделю… картин уже не было.
- Кто работал здесь до тебя? - холодно спросил Северус.
- Барни, сэр, но... - он запнулся, решая: сказать или нет.
- Но? – повторил человек в чёрной мантии и медленно приподнял левую бровь.
- Здесь уже давно ремонтируют – с прошлого года. Их, наверное, тогда ещё сняли, - выпалил маляр и уткнулся спиной в стену. Бежать было некуда.
- Уходи, - коротко бросил мужчина и отвернулся к окну.
Повторять дважды не пришлось. Парень быстро подхватил своё ведро и, спотыкаясь и расплёскивая воду, кинулся прочь – подальше от этого ужасного тёмного человека.

А он продолжал стоять там, у окна, пустым бездумным взглядом разглядывая подоконник.
«Что теперь делать? Куда идти?»
И в этот момент, как никогда раньше, он ощутил своё страшное, безысходное одиночество.
Глядя на эти чистые, голые стены, он думал:
«И внутри меня теперь так же голо и пусто. Без тебя, Грэйс… без тебя…»
Последний раз окинув взглядом коридор, в который столько раз мечтал вернуться и так жестоко разочаровался, вернувшись, он резко развернулся и вышел прочь.
Дерзкая и в то же время ужасная в своей простоте мысль на секунду мелькнула в его сознании.
«О да… и как я раньше не додумался до этого?» - странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния. – «Я как никто достоин и могу. Быть может, потом так и встретимся».
Он снова улыбнулся и повернул к подземельям.



Глава 3.

Толпа – живая серая масса, тупая и неповоротливая.
Она заполнила собою всю улицу, влилась в каждый переулок и магазин, кипя и перемешиваясь.
Бесконечной бурлящей лентой она уходила куда-то вниз, а он, как всегда, шёл против течения.
Солнце жгло неимоверно. Голову нещадно припекало; и рубашка, и мантия уже давно были мокрыми от пота и противно липли к спине. Почему-то хотелось спать.
Всё вокруг казалось раскалённым и мягким, как воск или пластилин.
Он задыхался от запаха людского пота и отвращения к этим людям, которые всё шли и шли и никак не хотели кончатся.
Он пытался вглядываться в лица, ища ответ на свой вопрос. Верно ли он поступает? Не поздно ли вернуться? Но лица были красными и потными, а ещё совершенно одинаковыми.
Кто-то больно ткнул его локтем в бок. Он обернулся – жирная тётка в остроконечной розовой шляпе, украшенной павлиньими перьями. Он хотел сказать что-то грубое, но в горле пересохло, поэтому он ограничился злобным взглядом, но та даже внимания не обратила.
Раздражение и злость кипели внутри, подогреваемые этим страшным слепящим солнцем.
Он задыхался.
Это был ад.
Наконец, он свернул куда-то в бок и вышел на Дрян аллею.
И будто в другой мир попал.
Казалось, даже солнце светило там не так ярко.
Мрачные, закоптелые дома зияли темными дырами окон.
Над головой протяжно скрипнула треснувшая пополам вывеска закрытого трактира.
Где-то хлопнула дверь.
Два колдуна в мятых мантиях, обнявшись, прошли мимо.
С минуту он просто стоял, наслаждаясь тенью и тишиной, а потом достал из нагрудного кармана скомканный лист пергамента, быстро пробежал глазами написанное и небрежно убрал обратно.
Посмотрел по сторонам и уверенно двинулся вниз по улице, стараясь держаться в тени.
Всё-таки место было не из приятных.
Кроме того, неправильность всего происходящего давила на него так сильно, что он боялся даже всякой встречи.
Шагов через двадцать он незаметно нырнул в один из переулков и тут же увидел нужный ему дом.
Он ничем не отличался от других домов на этой улице – такой же тёмный и мрачный, но было в нём что-то такое, что делало его особенно тёмным и особенно мрачным.
А, может, ему так только казалось из-за того, что как бы ни противно это было осознавать, но он всё-таки чертовски боялся.
Долго топтался под дверью – не мог решиться.
«А что если уйти? Ну как же было глупо…зачем я здесь?», - лихорадочно вертелось в голове, в то время, как рука сама потянулась к дверному кольцу.
С минуту он стоял, прислушиваясь. Тихо.
Шальная мысль «А может убежать, пока не поздно?» была в корне задавлена суровым «Ну что за глупость! Уже не пятнадцать!».
Вдруг дверь резко распахнулась.
- Что вам надо? – рявкнул седой высохший старик, угрожающе выставив вперёд волшебную палочку.
- Моя фамилия Снейп, сэр, - тихо произнёс Северус, стараясь не отвести взгляд.
Старик тяжело сглотнул, но палочку не убрал.
С минуту он изучал незваного гостя своими льдистыми серыми глазами, слегка прищурившись и наклонив голову, а затем медленно произнёс:
- От Лорда значит?
- Нет, сэр. У меня к вам личное дело, - всё так же тихо ответил Северус.
- Проходите, - старик посторонился, пропустив Снейпа в тёмную прихожую, и, оглянувшись по сторонам, закрыл дверь на тяжёлый железный засов.
Затем, он провёл гостя в маленькую комнату с двумя старыми продавленными диванами и плотно зашторенным окном.
Несмотря на царивший в комнате полумрак, Северус заметил, что все стены были увешаны картинами. Вот только странно…он никак не мог разглядеть, что было на них нарисовано.
- Присаживайтесь, - старик махнул рукой в сторону одного из диванов. – Выпьете что-нибудь?
- Нет, спасибо, - Снейп присел и как бы невзначай запустил правую руку в рукав мантии.
Палочка была на месте.
Старик сел напротив.
- Я же писал Лорду, что его заказ придёт только через неделю…, - начал было он, но Снейп его перебил.
- Мистер Грин, как я уже говорил, я пришёл к вам по личному делу, не имеющему отношения к…кхм, к нашей организации.
Старик нахмурился, но ничего не ответил.
Северус несколько выжал, но всё же продолжил:
- Мне сказали, что вы рисуете портреты.
- Рисовал, - поправил старик, ударив на последний слог.
- Мне нужен мой портрет, сэр, - медленно проговорил Северус, поднимая глаза.
Взгляды схлестнулись.
В комнате повисла напряжённая тишина.
- Я. Больше. Не. Рисую, - всё также, не отводя взгляда, ответил Грин.
- Я хорошо заплачу, - Северус стиснул палочку в рукаве, борясь с дрожью в голосе.
- Дело не в деньгах.
Старик поднялся и прошёл к столику в углу комнаты.
- Люмос, - шепнул он, и три тоненькие свечки в заляпанном воском канделябре затрепетали тусклыми огоньками.
Странные неровные тени проползли по стенам и забились в угол комнаты.
Северус чуть не закричал.
Все картины были перевёрнуты изображением внутрь.
И все слова застряли в горле.
- Я чувствую на себе их взгляды. Они смотрят… - прошептал старик, пристально вглядываясь в лицо Северуса.
- Да вы с ума сошли! – вскричал тот, вскакивая на ноги.
Непонятный, леденящий ужас сжал сердце, от чего дыхание участилось.
«Бежать! Бежать отсюда!» - вертелось в голове, но он стоял и, как завороженный смотрел на пустые холсты.
- Мерлин мой, да что же это?! – в отчаянии он рухнул на диван, обхватив голову руками.
- Картины…, - сипло прошептал Грин.
Затем, прочистив горло, он продолжил:
- У меня были причины прекратить рисовать. Врядли вы поймёте, мистер Снейп, поэтому просто поверьте на слово: в мире картин и красок всё просто лишь на первый взгляд. Хотите портрет – обратитесь к магловскому художнику. А эти движущиеся картинки оставьте другим, - Грин подошёл к поникшему Северусу и с силой сжал его плечо. Он вздрогнул и резко вскинул голову:
- Мне нужен этот портрет.
Старик отшатнулся, будто обжегшись.
- Послушайте, - Северус снова вскочил на ноги и шагнул к пятящемуся от него художнику. – Я знаю о картинах больше, чем вы думаете. Я понимаю, чем всё это может обернуться…
- Тогда какого чёрта вы здесь делаете, раз всё знаете?! – закричал Грин, цепляясь руками за край ветхого столика. Казалось, ноги его не держали.
- Не спрашивайте, - он горько покачал головой. – Не задавайте вопросов. Просто нарисуйте. Для меня это важно.
Грин судорожно вздохнул, а потом обхватил себя руками. Неровные седые волосы спутанными прядями упали на его морщинистое лицо. И было во всей его фигуре что-то поникшее; так, сгорбившись, он простоял с минуту, и, наконец, сказал, поднимая голову:
- Это твой выбор, парень.
Снейп коротко кивнул.
- Как мне нарисовать вас? – спустя непродолжительное молчание задал вопрос художник.
- Неважно. Можно прямо здесь, в этой комнате, - Снейп вяло обвёл рукой тесное пространство.
- Я принесу всё необходимое, - тяжело ступая и шаркая, старик вышел.
А Северус сидел, уставившись в одну точку.
« Да что же я наделал?...Что творю?...Я сумасшедший…сумасшедший!
Грэйс, ну где же ты? Где?»
Со стоном он закрыл лицо ладонями.
И вдруг так отчётливо захотелось оказаться где-нибудь в тепле, у камина…и забыть, забыть обо всём. И не думать. И ничего не чувствовать.
- Мистер Снейп, - раздалось откуда-то справа.
Он отнял от лица ладони и повернул голову.
Старый художник уже поставил мольберт, разложил палитру и краски. Пустой, девственно-чистый холст, казалось, только и ждал влажного прикосновения кисти.
- Как мне сесть? – бесцветным голосом поинтересовался Северус.
- Да сиди, где сидишь, - проворчал старик и смерил его каким-то странным, изучающим взглядом.
Грин неторопливо окунул кисть в банку с водой, стряхнул, поводил по холсту, промокая.
Ещё один пристальный взгляд, а затем…
Первый взмах кисти, первый мазок. А потом ещё и ещё. Уверенные мазки мастера один за другим ложились на белую поверхность холста, складываясь в причудливый узор.
Но в какое-то мгновение беспорядочные пятна краски собираются, и вот уже ясно проступают черты лица.
Но Северус не может этого видеть. Он сидит, неестественно прямой, бледный, с пустым отсутствующим взглядом, и только бьющаяся на виске жилка выдаёт его волнение.
Он не знал, сколько времени уже прошло. Неестественная натянутая тишина уже не раздражала. Вот только спина давно затекла, и голова разболелась. А ещё очень хотелось потянуться, размять затёкшие ноги…
Он недовольно сморщился, но тут же, будто спохватившись, расслабил мышцы лица. Впрочем, художник уже давно на него не смотрел: поглощённый своей работой, он сосредоточено накладывал новые мазки, время от времени меняя кисти.
- Я закончил.
Грин отложил кисть и вытер руки о бумажное полотенце.
-Я могу увидеть? – Северус поднялся, слегка потянувшись.
- Да, коне… - старик запнулся, вновь повернувшись к холсту. Сглотнул. – Вот только…
Он снова взял кисть, но, так и не решившись коснуться ею холста, положил обратно.
Северус заметил, что у художника дрожали руки.
- Что-то не так? – он нерешительно сделал пару шагов.
Грин опустил взгляд и плотно сжал губы.
- Да парень, что-то не так. В тебе.
Старик поднял на него глаза, и Снейп невольно вздрогнул.
Художник смотрел холодно и сурово, будто обвиняя в чём-то.
А затем он развернул мольберт.
Снейп невольно отшатнулся.
Несомненно, на холсте был изображён он сам, но…
Было что-то не так.
Совсем не так.
Усталый, даже какой-то болезненный взгляд, устремлённый в никуда, поникшие плечи, губы плотно сжаты в тонкую бесцветную полоску…
Северус оглянулся и, заметив низенький шкаф с зеркальными дверцами, решительно направился к нему.
Да, бледный, круги под глазами, волосы грязные, но…
- Чертовщина какая-то, - пробормотал Снейп, возвращаясь к холсту.
- Здесь вы такой, каким вас вижу я, - пожал плечами Грин. – И, возможно, такой, какой вы есть на самом деле.
- Ладно, неважно, - Снейп нервно потёр переносицу. – Главное, что я себя узнаю.
Старик хмыкнул:
- Не в этом дело, мистер Снейп, - он неприятно усмехнулся. – Присмотритесь-ка хорошенько.
Подавив в себе приступ не понятно от чего нахлынувшего раздражения, Снейп снова стал всматриваться в хорошо знакомые черты.
«Что же не так?»
Он нахмурился.
«Мерлин, да что со мной сегодня такое? Чёртов старик…»
«Да, много недостатков. На картине я выгляжу много старше. У меня нет морщинки между бровями. И я так не сижу. И…»
- Твою мать!
Озарение пришло так неожиданно, так…так…вот ещё секунду назад всё казалось абсолютно нормальным…а между тем, он не заметил самого очевидного.
- Она не двигается!
На диван он просто рухнул – ноги не держали.
- Прозрел, - ухмыльнулся Грин.
А потом уже серьёзно добавил:
- На твоём месте я бы выкинул её к чёртовой матери, - он недовольно глянул на свою работу. – Однако ты в такое дерьмо вляпался…
- Заверните её, - наконец, произнёс Снейп. Голос был хриплым и каким-то безжизненным.
- Плюнь ты на неё, - старик покачал головой. – Уходить тебе нужно…от них.
- Это не ваше дело, - грубо ответил Снейп.
- Либо ты что-то меняешь в своей жизни, либо расплата будет вот такой, - Грин махнул рукой в сторону картины. – Перспектива не из приятных.
- Я, кажется, ясно выразился: это не ваше дело! – взревел Северус, выхватывая из рукава палочку.
- Хорошо-хорошо, - старик примирительно замахал руками. – Ты предупреждён, и это главное.
***
Направляясь на Дрян аллею, он толком не знал, зачем ему картина. Или просто не хотел знать. Боялся признаться себе в собственных страхах.
Он помнил Грэйс. Помнил десятки других картин…Нет, не картин – людей, - которые навсегда остались в плену холста. Отрезанные от внешнего мира, никому не нужные, одинокие и…вечные.
Он говорил себе, что это глупо, неправильно, но страх оставался.
Ведь больше всего на свете он боялся, что когда-нибудь, когда придётся платить по счетам и подводить итоги, его самого будет ждать такой же белый, пустой…холст.
Он научился бороться со всеми своими демонами, научился быть сильным, и только эта маленькая слабость не давала ему покоя.
Но если он брался за дело, то доводил его до конца.
Этот глупый страх раздражал, поэтому…нужно было перестать бояться.
А лучший способ побороть страх – осознать, что бояться в сущности нечего.
И он попытался.
Он только хотел убедить себя в том, что всё в порядке.
Просто доказать себе, что холст ему не грозит.
Но картина не двигалась.
***
«Либо ты что-то меняешь в своей жизни, либо…»
В тот вечер он испугался как никогда.
И следующая неделя была сплошным кошмаром.
Он почти не спал, не мог смотреть на еду, не выходил на улицу.
Он проигнорировал вызов Лорда, не смотря на жгучую боль, которую причиняла метка.
Все эти семь дней он пытался найти выход.
Уже потом, много лет спустя, он проклинал себя за своё решение. Но тогда оно казалось единственной возможностью исправить всё то, что он натворил.




Глава 4. Эпилог

Комнаты в подземельях были чужими, не обжитыми.
Он пытался как-то разложить вещи, но всё валилось из рук.
С тех пор, как он узнал, что картины перевесили, прошло три дня.
Три кошмарных дня…
И две ужасные ночи, когда он просыпался от собственного крика…
Ему и раньше часто снились кошмары, но эти стены…Эти ужасные голые стены, что он видел в своих снах, повергали его в ужас.
Там, во сне, ему казалось, что он идёт по бесконечному коридору, пустому и безлюдному. Он оглядывается по сторонам, но не видит ни одной картины – только холодные каменный стены.
И в какой-то момент он вдруг осознаёт, что этот коридор, эти стены, эта пустота – он сам.
И тогда он бежит, бежит, подгоняемый страхом, мечтая лишь о том, чтобы вырваться, найти выход и только не видеть эти камни, не слышать эту мёртвую, густую тишину, не чувствовать этот холод…холод, сковывающий душу, безжалостный, всепоглощающий…
Но коридор кончается.
И там, в конце, он видит себя.
Усталого, поникшего…нарисованного.
***
Его портрет так и не начал двигаться. Это значит, что мало было оставить Лорда и раскаяться. Свои ошибки он будет искупать долго.
И когда он сделает это, изображение оживёт. Сейчас картина – лишь молчаливый укор.
Впрочем, со временем перспектива «вечной клетки» перестанет его пугать. Ведь научилась же Грэйс быть счастливой в своём крошечном мирке цветов и красок…
А пока…
Наступает ночь. Профессор Зельеварения, Северус Снейп, накидывает на плечи тёплую мантию, накладывает на свои покои охранные заклинания и бесшумно выскальзывает за дверь. Его ждут долгие бесцельные блуждания по бесконечным коридорам Хогварца…
И если сначала, эти ночные прогулки имели цель, то вскоре стали всего лишь дурной привычкой.
Ведь пока остались ещё в Хогварце заброшенные коридоры, пустые закоулки и потайные комнаты. А значит, ещё жива надежда.



"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"