Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Простое будущее время

Автор: Mummica
Бета:kasmunaut, Jenny, black_tiger
Рейтинг:R
Пейринг:ГП/СС
Жанр:AU, Drama, Romance
Отказ:Все принадлежит Роулинг
Вызов:«CHESSтная игра»
Цикл:"Белые" [0]
Аннотация:Иногда выжить - еще не значит вернуться к жизни
Комментарии:
Каталог:Пост-Хогвартс, AU, Альтернативные концовки
Предупреждения:слэш
Статус:Закончен
Выложен:2009-05-07 02:08:52 (последнее обновление: 2009.05.07)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Он всегда недолюбливал солнце, но после сегодняшней слишком суматошной ночи яркий рассвет особенно пугал и тяготил. Гагун тоскливо завозился, неуклюже перебирая огромными волосатыми лапами, и подтянул добычу ближе.

Это была хорошая, правильная добыча. Тихая, несуетливая. Не орала так, что жвалы сводило, не плевалась огнем и болью из странных остроконечных палок, не улепетывала со всех ног, заставляя выбираться на открытое пространство, где ему было очень неуютно. До этой ночи он никогда не покидал Лес, а единственным человеком, которого он видел, был Хагрид, друг его деда, никогда не махавший палками. Славный, заботливый Хагрид, иногда угощавший их дохлым кабаном или фестралом – кажется, так он зовет этих тощих крылатых тварей. Надо было им слушаться Хагрида, а не тех, других, посуливших легкую добычу, не лезть в человечью свару... А они полезли – и кто знает, сколько сородичей уже не вернется на их потаенную, заплетенную паутиной полянку в Лесу. А вернувшиеся – напуганные, оглушенные, а кто и покалеченный – теперь, поди, и дохлятине будут рады...

Его сегодняшняя добыча тоже не больно-то упитанная, почти кожа да кости. Хорошо хоть кровь не вся вытекла – об этом он позаботился сразу, когда, уворачиваясь от невидимой смерти, скользнул в подземный ход под беснующимся деревом – даже деревья рядом с людьми сходили с ума! – и попал в это странное убежище. Тут наконец он и увидел человека, который не вопил и не размахивал палкой.

Человек, кажется, уже стал чьей-то добычей – он лежал навзничь, и крови из него натекла порядочная лужа. Поэтому Гагун не стал сразу утолять жажду, а сначала сделал с добычей то, чему учил еще дед, и вкуснейшая драгоценная жидкость сразу перестала вытекать. Вот так, теперь еде не грозят ни тлен, ни порча. Будет она висеть, запеленатая в тугой аккуратный кокон, в их уютном подземном хранилище, но провисит недолго. Как-никак, человек, живой человек – еще не испробованное лакомство!

А может, вручить редчайший подарок Джагут, невесте – как радостно она зашевелит лапками! Но до Джагут, оставшейся дома, надо еще добраться. Он просидел здесь всю ночь, пережидая безумную человечью свару, – и пусть кто-нибудь из сородичей только попробует сказать невесте, что он струсил! Он, Гагун, нашел еду и доблестно охранял ее! Да, он не трус – но в подземный ход, который выведет к чересчур прытким людям, лезть совсем не хочется. А если сюда – в дверь, откуда тянет сквозняком и лесными запахами?..

До леса отсюда и вправду недалеко. Быстро перебирая лапами, он бежит к спокойным родным деревьям, таща за собой тщательно обмотанную прочными нитями добычу – уф, тощий-тощий, а тяжелый! – и на опушке вдруг слышит знакомый хрипловатый голос:

– Эх, ты, скотинка... Чего ж тебя понесло-то под темные заклятья?..

Так и есть, Хагрид. Удрученно охая, склонился над... Ну и ну, неужели единорог?! Если и была для его сородичей добыча запретнее и желаннее, чем люди, то как раз эти упитанные – не чета фестралам! – создания. Потому что лесничий берег их пуще собственной шкуры и еще деду строго-настрого запретил их трогать. И просить не стоит – не отдаст, да еще и человека отберет – кто его знает, может, сам потом и съест! Но надежда на невиданное угощение заставляет остановиться.

– Вишь как... Не уберег я тебя, – шумно вздыхает Хагрид, неуклюже водя огромной ладонью по запачканной кровью гриве. – Ты, того... прости, сам понимаешь, не мог я быть и там, и здесь... А там, в замке, много горя сегодня случилось, много горя... Хотя, оно конечно, и радости много, но погибших-то сколько... Детишки, вишь, погибли...

Детишки! Эти детишки орали и махали палками не хуже взрослых, и отцу – он сам видел – так полоснуло по брюху, до дома бы живым добрался! Гагун возмущенно щелкает жвалами – и лесник, конечно, тут же оборачивается на скрежещущий звук.

– А, ты из Арагогова потомства? Гагун, что ли, или как тебя там – вас, акромантулов, не различишь... Тихо, тихо, дурачок, я ж свой, – успокаивающе бормочет он, осторожно подбираясь ближе. – Выжил, значит... Вы прям как сбесились этой ночью, ну и получили свое, а я ведь сколько раз предупреждал – не трогайте людей, не про вас эта добыча!.. Эй, друг, а ты кого это тащишь – не человека ли?

Беда! Заметил и сейчас отберет, и сожрет прямо здесь, под кустом, – вон как нетерпеливо загорелись крохотные глазки! Хотя нет, дед рассказывал – люди, кажется, не едят друг друга. Должно быть, узнал кого-то знакомого и хочет спасти. Ну уж нет, он, Гагун, не отдаст законную добычу! Огромный паук растопыривается, пытаясь прикрыть длинный кокон, угрожающе помахивает передними конечностями – и тут взгляд фасетчатых глаз снова падает на роскошную тушу единорога. Сколько мяса! Может, ну его, этого полудохлого человечка? Если Хагриду он так дорог, может, уступит единорога или хоть поделится?..

– Я... могу... обменять... – слова чужого языка выговариваются невнятно, и Хагрид, кажется, ничего не понял – не отвечая, он тянет шею, вглядываясь в опутанное белесыми нитями лицо, и вдруг потрясенно вскрикивает:

– Гиппогриф меня раздери – профессор!.. Мертвее мертвого, бедняга – убивец того... не соврал. Слышь, Гагун, ты бы отдал мне человека, а? Хоть похороним по-людски...

– Он... жи... вой, – выщелкивает акромантул довольно – кажется, выгодная мена состоится – и на этот раз Хагрид явно разобрал сказанное.

– Ах ты господи, и верно, – хрипло охает лесничий, опускаясь на колени рядом с коконом и осторожно разрывая паутину. – Ты ж его своим ядом, поди, накачал, пока он еще не помер – а значит, того... законсервировал. Рана-то какая страшенная... Хорошо, хоть кровь больше не течет. Молодец, Гагун – на полдороге к смерти остановил человека, и какого человека!.. Ну а мы его сейчас к жизни того... возвернем.

Громко топая, он бежит к единорогу – а когда возвращается, в сложенной ковшиком ладони тускло поблескивает серебристая жидкость, и Гагун вспоминает сладкий вкус человеческой крови. Очень скоро он распробует, какова на вкус кровь его новой добычи, – лесничему, кажется, больше нет дела до единорога и акромантула. Торопливо опутав тушу клейкими нитями, огромный паук, пятясь, тянет ее в лес – ох, тяжко, но новая добыча того стоит! А вслед ему, как последнее напоминание об этой слишком шумной ночи, несется радостный рев Хагрида:

– Живо-ой! Мерлин и его причиндалы, и вправду – живой!



Глава 2.

Живой.

В первые дни – это только слово, без подтекстов, простое ощущение времени, места, пространства – и себя как части этого мира.

Он жив. Это почти единственное, в чем он по-настоящему уверен, хотя тело кажется неповоротливой колодой, а стены и потолок, стоит чуть приподнять голову, начинают кружиться в неспешном вальсе. Так кружились лошадки на карусели в городском парке – мать покупала ему билет за два пенса...

Он помнит цвета их вытертых попон, заунывный скрип карусели, смесь запахов – привядшей травы с лужайки и бензинового чада с улицы... Как звали мать, он не помнит. Потолок начинает кружиться быстрее, он закрывает глаза и тонет в пустом сне без звуков и запахов – а проснувшись, вспоминает: Эйлин, Эйлин Принс. Правда, тут же оказывается, что он забыл собственное имя.

– Это пройдет, – молодой серьезный колдомедик смотрит на него очень честным взглядом. Он понимает, что врач чего-то недоговаривает, но ему на удивление безразличны и эти недомолвки, и дыры в памяти, проваливаться в которые даже забавно.

Пока ему достаточно простого знания – что он жив. Каким-то непостижимым образом выжил. Он морщит лоб в усилии вспомнить – акромантул... единорог... Царапает какое-то странное беспокойство, но думать тяжело, и он оставляет попытки понять, почему его так встревожило это сочетание. Зато всплывает имя – Хагрид, и он вспоминает: гулкий бас, щекочущая лицо борода и ощущение полета – кажется, Хагрид нес его на руках. А ему тогда казалось – ослабь лесничий хватку, и он полетит сам, без всякой левитации, как майское облачко над озером, так он был пуст и легок.

Бремя вины, бремя долга, бремя мести и одиночества – все, что неподъемным грузом тянуло к земле, вдруг как-то разом отпустило, освободило его. Собственное прошлое теперь перелистывалось легко, как поучительная, но не слишком интересная книга о чьих-то злоключениях – тем более легко, что большая часть страниц зияла пустотой. И он, никогда не умевший относиться к собственной жизни легковесно, наслаждался этой непривычной легкостью.

Удивительно – все, что, как он считал, привязывало его к жизни, исчезло – а он все-таки жив. И даже способен радоваться незначащим мелочам – хрусткой белизне простыней, обжигающей сладости чая, суматошному воробью, залетевшему в приоткрытое окно. Собственное тело, правда, пока не радует: уже неделя – или больше? – как он в Мунго, а рука не в состоянии поднести ко рту стакан. Но и физическая немощь, которая раньше только взбесила бы, теперь, пожалуй, скорее забавляет – как и выражение лиц посетителей.

Откуда вдруг столько желающих убедиться, что он жив? Хорошо, что к нему пускают не всех и поодиночке. Половины имен он не помнит, но лица все знакомые – и на этих лицах, молодых и не очень, в последний год пламеневших всеми оттенками презрения, теперь почти одинаковое виноватое сочувствие. Особенно забавно наблюдать это сочувствие на физиономии, которая в книге его памяти нахально лезет в глаза чуть ли не с каждой страницы и очень ярко отпечаталась на последней.

Встрепанная макушка, непременный клок волос, падающий на лоб. Нелепые, криво сидящие очки, за которыми не спрятать яркую зелень глаз. Сравнения с другими глазами и волосами, когда-то раздиравшие его на противоборствующие, ненавидящие друг друга части, тоже отпустили. Теперь он мог бы сравнивать только поттеровские взгляды – если бы хотел. В последнем, который он запомнил, привычную ненависть вытеснило потрясенное недоумение. Сейчас, вглядевшись, он мог бы разглядеть уважение или понимание, а может быть, и то, и другое, – но он не вглядывается.

Ему хочется продлить блаженное ощущение полета, бездумного, ничем не отягощенного скольжения по собственному прошлому. Хочется удержать пустое, легкое настоящее, наполненное простыми желаниями. Хочется еще немного побыть свободным – от мыслей, чувств, обязательств, совести. И от новых отношений с миром.

Наверное, поэтому после визитов Поттера он ощущает смутное беспокойство и даже что-то вроде прежнего раздражения – тот, единственный из всех посетителей, заставляет его, Снейпа, чувствовать себя по-настоящему живым. Почему-то именно его негладкие и теперь очень вежливые фразы наполняют легкое бестелесное "жив" новой тяжестью и смыслом. Наверное, потому, что мальчишка сам так вызывающе жив, так раздражающе материален. Остальные кажутся тенями, неожиданно – спасибо, хоть не бесшумно – появляющимися в палате, принося свои потусторонние, почти не задевающие сознание вести. И только у Поттера получается оживить эти вести, каким-то непостижимым образом заставить его почувствовать реальность происходящего за стенами больницы.

Немолодая сухопарая ведьма, действительно похожая на измученную тень, рассказывает ему о погибших, и он прикрывает глаза, показывая, что услышал, понял, сочувствует. На самом деле он ощущает разве что отстраненное сожаление – словно после известия о наводнении в Китае, а дрожащий голос Макгонагалл – да, кажется, так, – и ее кривящиеся губы странным образом усиливают безразличие, будто он отдал ей на откуп все положенные эмоции и освободился от необходимости скорбеть.

Но когда о Последней битве говорит Поттер – даже не в подробностях, просто упоминает о погибшем приятеле... Упоминает почти вскользь, лицо спокойно, глаза сухи, и только моргает он чаще обычного и вдруг как-то растерянно шарит взглядом по углам, будто в каждом надеется увидеть по Криви, – но Снейпа словно пробивает горестной молнией. Под веками нестерпимо горячо, там словно щелкают маггловским фотоаппаратом, и в каждой вспышке – лица, лица, лица... Обещание, данное Дамблдору, ни при чем – Люпина, например, он защищать не клялся, так какого черта?.. Какого черта ты не уберегся, придурок?!.. Какого черта ты все еще торчишь здесь, Поттер?!.. "Простите, сэр", – говорит мальчишка и тихо прикрывает за собой дверь – но перед этим быстро проводит краем простыни по его лицу, по лбу и щекам, стирая разнообразную влагу.

Убил бы. Вот, ей-богу, пристукнул бы нахала за чуткость и понимание!.. Какое там пристукнуть – руку не поднять даже чтобы высморкаться. Бессильно сжимая кулаки, Снейп неуклюже ворочается в кровати и сам не знает, радоваться или нет проснувшимся эмоциям – и как в следующий раз почувствительней осадить Поттера, если тот снова полезет со своей... заботой.

И что ты ему за это сделаешь, Северус, – проклянешь? Даже если смог бы удержать палочку...

Может быть, стоит привыкнуть к тому, что не только ты можешь чувствовать сожаление и стыд и пытаться что-то поправить? Если даже эта протянутая рука – во всех смыслах протянутая навстречу – всего лишь попытка что-то искупить... Хотя, видит Мерлин, мальчишке нечего искупать – он уже расплатился за все тем, что выжил... Но если даже так – может быть, не стоит ее отталкивать, даже если она тащит тебя из блаженной светлой пустоты в неуютную, суматошную, пеструю жизнь, пусть без прежнего бремени, но раздражающую необходимостью думать, чувствовать, принимать решения?..

Он засыпает, не додумав эту мысль, и не возвращается к ней больше. Но когда Поттеру разрешают следующее посещение, почему-то именно у мальчишки он спрашивает, уцелела ли при штурме его лаборатория и сохранились ли книги, – спрашивает брюзгливо, досадуя прежде всего на себя: ну откуда об этом знать Поттеру? Впрочем, он и спросил-то потому, что внезапно об этом вспомнил и испугался, что к приходу кого-нибудь из профессоров забудет. К его удивлению, Поттер словно ждал вопроса – сияя улыбкой, он быстро рассказывает, что все цело – и лаборатория, и дом, и книги... Тут он на миг запинается, но решительно продолжает: и книги уже почти все вернули из аврората. А какие не вернули, за теми он лично проследит!.. Снейп кивает, радуясь, что стены уже не кружатся в вальсе, и снова чувствует легкую досаду – оттого, что не смог – или не захотел – сдержать ответную улыбку.

Пока он не спрашивает – ни у себя, ни у Поттера – зачем тому все эти хлопоты, будто у него мало забот без Снейпа. А может, никогда и не спросит. Пока ему достаточно знания, что мальчишка беспокоился, что-то выяснял, аппарировал к его дому – пытался быть нужным.

О, ему очень хорошо, слишком хорошо знакомо это желание – быть нужным, и после беседы с Поттером он снова чувствует привычную потребность – но уже не отягощенную виной. Теперь не во искупление, не из чувства долга – это просто часть жизни, без которой он, оказывается, уже не может. Что ж, как ни жаль, но хватит парить в блаженной пустоте, добро пожаловать обратно в жизнь, Северус!




Глава 3.

Через неделю, когда руки уже почти не дрожат и стакан наконец удается донести до рта, Снейп просит колдомедика вернуть ему палочку. И когда гладкое прохладное дерево ложится в ладонь, он улыбается этому ощущению и проснувшейся, почти детской жажде деятельности – совсем как перед поездками в Хогвартс, еще школьником. Да, он вернется в Хогвартс, домой, в прохладный уют своих подземелий, к точной и тонкой науке, которая поможет ему, как почти всегда помогала. Пусть названия многих ингредиентов тоже съедены странной забывчивостью, но он справится. Возьмет в союзники таинственное чутье, что вело его руку, заставляя выцарапывать пометки на полях старого учебника, – и сварит себе лекарство сам, раз уж больничные зелья неэффективны. Навсегда избавится от засасывающего, точно зыбучий песок, беспамятства, которое уже перестало забавлять.

И все будет... хорошо?

Какое бессмысленное выражение.

Что – все? Как именно – хорошо?

Нет. Все будет... правильно. Он устроит свою новую жизнь так, чтобы ни о чем больше не сожалеть, не делать новых долгов и не подчиняться старым предубеждениям. И, возможно...

Усмехнувшись неожиданным и совсем несвоевременным мыслям, он взмахивает палочкой – к вечеру стало прохладнее, а тянуться к стулу, на котором висит мохнатый плед, неохота. Взмахивает почти бездумно, рассеянно представляя, как разожжет огонь под котлом – но сначала собственноручно вычистит его до зеркального блеска...

...И, вынырнув из мечтаний, недоуменно смотрит на ничем не прикрытое одеяло. Невербальное заклинание почему-то не сработало.

– Акцио плед, – выговаривает он раздельно, почти по слогам, заставляя голос не дрожать – это случайность, это ничего не значит, это не...

Ничего не происходит.

Спокойно, Северус. Может, слово выговорилось нечетко из-за того, что горло внезапно свело спазмом, как еще сводит иногда, особенно после долгих бесед. Возможно, ты просто забыл нужное движение. Он вытягивает руку вперед, как первокурсник, пристально глядя на палочку и с отчаянием чувствуя – паника, эта злобная хихикающая тварь, уже вцепилась в другой конец, тянет палочку на себя и перетягивает – пальцы дрожат так сильно, что новое движение выходит совсем несуразным.

Плед по-прежнему висит на спинке стула. Палочка мертвым куском дерева лежит в повлажневшей ладони.

Он стискивает никчемную деревяшку так судорожно, что сломал бы ее, будь в руках чуть больше силы. Ничего. Он вспомнит и движение, и интонацию. Он будет повторять это гребаное заклятие до тех пор, пока в палату не слетятся все больничные пледы. Он попробует другие заклинания, вербальные и невербальные. Он не поддастся...

– Не мучайте себя, сэр. – Оказывается, колдомедик все еще в палате. Склонился над ним, забрав палочку, помогая откинуться на подушки, голос звучит сочувственно... Более сочувственно, чем положено врачу. Значит, с ним все гораздо хреновее, чем он думал... Впрочем, разве он дал себе труд задуматься о собственном состоянии, скользя, словно в воздушных потоках, от одной дыры в памяти к другой и наслаждаясь чудесной легкостью бытия? Да уж, легкость просто необыкновенная. От всего ты теперь избавлен – от прошлого, от магии... А если верить сжавшему грудь предчувствию – кажется, и от будущего.

– Что со мной происходит? – Он клянет себя за то, что не догадался выяснить это раньше – тогда хоть подготовился бы к сегодняшнему. Потолок снова начинает кружиться – Мерлин, опять этот опостылевший вальс, кружение в пустоте, когда ему так нужно хоть на что-то опереться, пусть даже на бессмысленное "все будет хорошо"! Но первые же осторожные слова колдомедика выбивают из-под него и эту хлипкую опору.

Ничего у него не будет. Вообще ничего. Яд акромантула и кровь единорога... Дальше можно не вслушиваться – он вспомнил, вспомнил так ясно, будто память напоследок решила сделать ему роскошный цветной подарок.

Отчетливо, словно держит старую книгу в руках, он видит бледно-желтые страницы, черные рунические закорючки и винно-красные вставки-иллюстрации перед каждой главой. Акромантул. Единорог. И пояснение – пространное и не оставляющее надежды.

"...а ежели кто, укушенный акромантулом, выпьет кровь единорога, то два вещества, кои суть по природе своей противоположности – останавливающее жизненные токи и возвращающее к жизни, – смешаются, и ждет того и не смерть, и не жизнь, а пустое бытие без цели и смысла. Так что поистине безумен маг, решившийся на такое в надежде..."

Какой идиот способен сознательно решиться на такое – и в надежде на что?! Действие паучьего яда можно нейтрализовать десятками других способов. Чертов недоучка Хагрид!.. Впрочем, этот колдомедик не лучше – неосведомленный юнец, бубнящий что-то о малоизученном явлении, нарушениях памяти – "мы с этим справимся!", ослаблении магической силы – "конечно же, это временно, сэр!"... А перед глазами скачут неровные строчки старинного письма – и последняя заставляет сердце заколотиться:

"...И иссякнет в нем магия, и откажет память, и угаснут чувства, и опустеет душа, лишившись привязанностей, из коих только самые сильные способны удержать ее на краю. Но пока дух еще жив, есть и средство вернуть утраченное. Ежели не..."

Ежели не – что?.. Заткнитесь, Сметвик, – просто помолчите немного, ладно? Может быть, получится мысленно перевернуть страницу... Но картинка тускнеет и исчезает совсем.

Ежели не гулять в безлунную ночь? Ежели не пить огневиски натощак? Ежели не – что?!

Бессмысленно. И что хуже всего – он даже названия книги не помнит. И находиться она может где угодно – дома, в Хогвартсе, у Малфоев... А может, давно пылится в тайных хранилищах министерства – даже в воспоминаниях она источала дурманный запашок темной магии. Так что на поиски могут уйти месяцы – которых у него, судя по всему, просто нет.

"И опустеет душа..." Бедная душа, неважный тебе достался хозяин. Терял недели, радовался, как идиот, блаженному скольжению в пустоте, малодушно упивался свободой. Потом успел еще порадоваться возвращающимся чувствам. Что там Сметвик бормочет про возможные рецидивы?.. Кажется, внезапно проснувшийся интерес к жизни как раз и был рецидивом – только наоборот. Последняя вспышка перед окончательным угасанием – или не последняя, но какая, в сущности, разница...

– Достаточно, – прерывает он колдомедика. – Вам и самому, наверное, надоел бессодержательный вздор, который вы вынуждены нести... Не огорчайтесь, – он улыбается расстроенному юнцу – почему бы и не поулыбаться напоследок? – Я бы тоже ничего не знал, если бы мой интерес к темной магии ограничивался благопристойными рамками школьной программы. Но так сложилось, что я знаю – уже сейчас я наполовину никто. А через пару-тройку месяцев стану тучкой в небе, овощем на грядке или... – Он пытается вспомнить, как называют больших медлительных червей – непременный ингредиент целебных зелий, и безразлично машет рукой – какая разница. – Так что... просто уйдите, пожалуйста, хорошо?

И Сметвик уходит – уходит так быстро, что Снейп не успевает крикнуть вслед, чтобы забрал ненужную больше палочку – и в придачу свое глупое детское "Не отчаивайтесь, сэр".

Дежурный врачебный совет… Какой в нем смысл? Разве что в очередной раз что-то доказать самому себе… пока есть кому доказывать. Держаться на этом проклятом краю, пока не сожрало безразличие. И не надеяться, ни в коем случае не надеяться на... привязанность. Не надо врать себе, что мальчишке нет до него дела. Но что он сможет – даже вместе с Грейнджер? Перерыть десяток-другой запрещенных фолиантов, если удастся получить к ним доступ?

Хотя и это не так уж мало... На такое он, пожалуй, даст согласие. Вернее, перешлет письмо с совой или передаст через колдомедика. Встреч с Поттером больше не будет, пока овощу не станет безразлично, кто пожаловал в палату. Но пока он еще не овощ, он не желает корчиться от унижения под сочувственным поттеровским взглядом, стыдясь своей ущербности. Да и без жалостливых взглядов остальных как-нибудь обойдется.

Наутро своим особым голосом, от которого бледнели семикурсники-гриффиндорцы и заикались Кэрроу, он просит – настоятельно просит! – врача больше никого в палату не пускать. И когда через пару часов дверь тихонько приоткрывается, не прекращает бессмысленного – единственного, которое ему осталось, – занятия.

Акцио. Люмос. Эванеско. С-с-с… – промельк тьмы, вой ветра, заклятие летит в черную спину и промахивается, язык отказывается выговорить слово до конца. – Серпенсортиа. Вингардиум левиоса. Сметвик, что вы торчите в дверях? Вы хотели сообщить, что уже отправили Поттеру сову?

– Мне передали ваше письмо, сэр.

Что?.. Горло перехватывает так, что он вынужден схватиться за шею, задохнувшись от ярости. За последний год он как-то подзабыл наихудшее качество Поттера – полнейшее пренебрежение его требованиями, советами... просьбами, в конце-то концов! Мальчик-который-всюду-готов-сунуть-свой-нос, конечно, не упустит возможности полюбопытствовать, правда ли Снейп ни на что больше не годен!

Он понимает, что, скорее всего, опять не прав, и это тоже приводит в бешенство, и змеиная тень их хогвартской вражды радостно поднимает голову: а ты надеялся, что в новой жизни все пойдет по-иному, Северус? Что ты сможешь смотреть на него другими глазами – смотреть именно на него, Гарри Поттера? Видеть то, что есть, а не то, что желаешь увидеть?

А вдруг тебе и сейчас хочется видеть несуществующее – но уже с другим знаком? Он молчал о воспоминаниях, ни разу не заговорил о матери, и ты осторожно радовался этой нежданной тактичности и поверил, что действительно ему... небезразличен?

А если это правда, Северус? Да что там, ты же знаешь, что правда, что и сейчас дело не в желании оскорбить или в праздном любопытстве. Что он и впрямь хочет помочь – настолько сильно, что наплевал на просьбу, даже зная, как тебя это взбесит.

Все равно. Он четко обозначил границы помощи, которую согласен принять от желающих помочь – особенно от Поттера. Он, Снейп, и так наполовину никто, и очень скоро его мнения и желания совсем ничего не будут значить. Но он еще вправе сам распоряжаться своей жизнью... или тем, что от нее осталось. И вправе требовать, чтобы просьбы выполнялись.

– Вы что, разучились читать? Я вас не звал. Я никого не звал. Убирайтесь, – сдавленно выговаривает он.

Не отвечая, Поттер делает осторожный шажок – но не к двери, к его кровати. Наглеем, да? Пользуемся беспомощностью?

– Вам отказал слух вместе с остатками разума?

Прежний Поттер, втянув голову в плечи, давно выскочил бы за дверь. Этот придвигается еще на полшага ближе, не сводя с него непонятного взгляда. Снейп представляет, как выглядит со стороны – костлявый полутруп, утонувший в подушках, бессильно сжимающий в синюшных пальцах бесполезную палочку – и рывком садится, не обращая никакого внимания на стены, рванувшие в карусельный галоп.

Ах так?!.. Я тебе не наглядное пособие по Защите, которое можно бесцеремонно изучать и демонстрировать желающим – вот, дети, к чему приводит увлечение темной магией! Я еще жив, мальчишка!.. Бурлящая в крови, сразу согревшая тело ярость подбрасывает вверх руку с зажатой в ней палочкой, и, не успев подумать, насколько это бессмысленно, Снейп выплевывает:

– Инсендио!..

Вспышка, и в глазах сразу темнеет, будто перегорела маггловская лампочка. Но прежде чем, рухнув обратно в подушки, провалиться в глухое беспамятство, Снейп успевает увидеть три вещи – и удивиться им. Первое – что Поттер, отпрыгнув, ожесточенно хлопает по дымящейся мантии. Второе – что в палате вдруг оказывается удивительно много народа.

И третье – что мальчишка улыбается.



Глава 4.

Июльский вечер. Из приоткрытого окна немного сквозит, струйки воздуха ерошат волосы и помогают перелистывать страницы книги, которую я почти закончил просматривать. Еще из окна тянет влажной прелью – наверное, от реки – и разогретой на солнце мятой,
это из палисадника. Гермиона устроила его на клочке земли у крыльца. Посадила всякие успокаивающие травки. Снейп возражать не стал, только нахмурился – наверное, опять вспоминая слово, как недавно, с отвращением проглотив очередное зелье, полчаса мучился со словом "паллиатив". Не вспомнил, махнул рукой, ушел наверх. Я собрался было подняться следом, толком не зная, зачем, но Гермиона покачала головой – не ходи.

Она вообще молодчина. Без конца шлет запросы в министерство, теребя клерков, – после войны жуткая неразбериха с бумагами и полный бардак в хранилищах темномагических конфискатов. Чуть ли не сутками сидит в Хогвартсе, копаясь в книгах и тут же присылая малейшие упоминания о случаях, похожих на снейповский. Привела в порядок дом – это еще мягко сказано, заброшенная халупа изменилась просто до неузнаваемости. Так что мы даже переживали – а вдруг ему это повредит: мало ли, вдруг непривычная обстановка плохо скажется на остатках памяти. Но он усмехнулся и сказал, что старый хлам давно пора было отправить на свалку, а полки с книгами – застеклить. Сказал так вежливо, что Гермиона моментально погрустнела и призналась мне потом – с каждым днем он все меньше походит на Снейпа. Не знаю, ответил я, это он с тобой такой вежливый, на мне иногда будь здоров как срывается. Кто бы из приятелей видел нас в этот момент – сидим на ступеньках и блаженно улыбаемся тому, что Снейп недавно едва меня не спалил.

Правда, потом, когда посещения снова разрешили, – а меня не пускали к нему дней пять, так ему после того заклятия было хреново, – потом он попытался извиниться. Пробурчал, что не вполне владел собой и, будь в здравом уме, никогда бы не применил ко мне Инсендио, даже учитывая, что я его спровоцировал. Ну, эту беседу я Гермионе не пересказал – она бы окончательно убедилась, что дела у него совсем плохи, раз извиняется перед Поттером. А вот я ни на минуту так не подумал.

Во-первых, он понял, что это было не издевательство, а наш с Августусом общий план – разозлить его до такой степени, чтобы у него получилось что-то хоть отдаленно похожее на заклятие. Чтобы, ну... подбодрить как-то. А во-вторых...

Теперь ему просто нечего терять, и он все реже прячется в себя, не боится быть настоящим. Нет, он по-прежнему до ужаса опасается потерять лицо, боится показаться смешным, и какая-нибудь необдуманная фраза или попытка поспорить – для него все еще как неуважение для гиппогрифа, моментально принимается поучать и обдавать сарказмом. Но настоящий Снейп... Он ведь очень разный, настоящий. Я это понял, еще когда суматоха и хлопоты после Битвы немного отпустили и я смог обдумать все, что видел в думоотводе – и сам факт, что он вообще передал мне именно такие воспоминания. Будто... оправдывался. Понимаю, звучит смешно. Но ведь на самом деле оправдывался – зачем тогда был нужен тот обрывок про Люпина?.. Или дамблдоровская фраза – мол, он видит во мне то, что хочет увидеть.

Помню, я тогда поразился, насколько похоже было наше отношение друг к другу – ну просто в точку, молодец Дамблдор. Теперь-то я многое вспомнил и многое увидел по-другому... И как Снейп был вежлив, когда на первом курсе подошел к нам с Гермионой и предупредил об опасности. Представляю, каких трудов ему стоило сдержаться и не рявкнуть что-нибудь вроде "Не лезьте не в свое дело, недоучки" – он ведь меня тогда действительно на дух не переносил!.. И как наорал на меня – кажется, впервые в жизни наорал! – когда я в очередной раз позорно запорол окклюменцию. Чем-чем, а унижением это точно не было – хотел бы унизить, прошелся бы, как обычно, шелковым голосом по болевым точкам... И...

Ну, неважно, много чего я вспомнил, и не только о себе. Неважно. Главное, что я понял – раз мы так похожи в одном, то и еще кое-что могло быть одинаковым. По крайней мере единожды я ему по-настоящему посочувствовал. А значит, и он... мог. Я даже примерно знаю, когда. Только не показал этого – да я бы и не увидел. А теперь... Теперь он извиняется – по-снейповски, конечно, но я и сам не ангел. Благодарит – тоже по-снейповски, но искренне. И даже улыбается – и если к остальному я после воспоминаний худо-бедно был готов, то улыбка...

Не знаю, почему, но когда он улыбается – даже не мне, а просто так, в пространство, далекому умиротворяющему стрекоту газонокосилки или льстивому мяву прибившегося к дому серого кота – во мне все переворачивается. Эта тихая улыбка – как прощальное послание из другой жизни, которая прошла мимо. Где он любил и его любили. И когда я замечаю на его лице эту улыбку, я снова убеждаюсь – хорошо, что мы со Сметвиком сумели его переспорить и доказать, что мне просто необходимо пожить у него, раз уж оставаться в больнице он не видит смысла, а мое присутствие на него так... положительно действует.

Они с целителем тогда наговорили друг другу много умных слов про психологию, физиологию и раздражители, и в конце концов Снейп сделал тот безразличный жест рукой, что с некоторых пор меня ужасно бесит, и сказал, что раз Поттер помешался и медики этому потворствуют, то он, Снейп, тут тем более бессилен, а ему уже как-то все равно, в чьем присутствии превращаться в овощ. И согласился. А я подумал и часто думаю до сих пор – вдруг та, другая жизнь не прошла совсем уж мимо, а просто притаилась за поворотом и ждет? Вдруг ему осталось сделать лишь пару шагов из своей вечной тени – на солнце? Так что удивительного в том, что я хочу... нет, не пройти с ним эти несколько шагов – пока хотя бы удержать на его чертовом краю? И дело даже не в том, совсем не в том, что он что-то для меня сделал, и уж тем более не в самопожертвовании, что бы ни думала на этот счет Джинни...

Это как у пропасти – когда ты стоишь в безопасном месте, уверенно стоишь, твердо – а кто-то падает. И ты – так сложилось – оказался к нему ближе всех. Разве подвиг – то, что ты просто протягиваешь руку? Что не можешь не протянуть? Правда, обычно падающий вцепляется как клещ, а этот из последних оставшихся сил пытался оттолкнуть – отстаньте, мол, желаю лететь вниз один, гордый и свободный... До сих пор иногда пытается. Но уже как-то не очень уверенно. Наверное, потому, что наконец понял – я рядом не из каких-то надуманных соображений, не во искупление чего-то там, не из чувства вины и прочее. А просто... просто потому, что оказался ближе всех. И успел протянуть руку.

А Джинни... Послушать ее, так я действительно совершаю очередной подвиг. Нет, это было бы лестно, если бы мне и впрямь что-то грозило, но глупо выглядеть в глазах любимой девушки героем с картонным орденом Мерлина. Конечно, я понимаю, почему она решила, что находиться рядом со Снейпом опасно, – из-за того Инсендио. Но потом мы с Гермионой не раз и не два пытались объяснить, что у его болезни нет ничего общего с тихим – и тем более буйным – помешательством, что он вполне себя контролирует – ха, было бы что контролировать, то заклятие оказалось последним, что ему хоть как-то удалось... Что иначе его просто из Мунго не выпустили бы, а сорваться может кто угодно – даже Люпин, разъярившись, однажды шмякнул меня о стену как щенка...

Бесполезно. Нет, она и улыбается, и уважительно называет его профессором, и даже тортик пару раз испекла. Но когда она приходит – хорошо, что это случается редко, мне тогда за нее ужасно неловко становится – то держится так, будто нас заперли в клетке с непредсказуемым и опасным хищником. Да она однажды так и сказала – в последний раз, когда я ее провожал: "Гарри, а ты не думаешь, что врачи могут ошибаться? Ты ведь сам говорил, что его болезнь совсем не изучена – а вдруг последствиями могут быть не только провалы в памяти, но и самое настоящее сумасшествие, которое неизвестно когда и как себя проявит? Не знаю, почему, но мне за тебя страшно!" И всхлипнула.

Я открыл было рот, чтобы в сотый раз объяснить... и закрыл. Бесполезно. Вот упрямица, совсем как Рон – если что-то втемяшится, не переубедишь. Ну и ладно. Я-то ведь точно знаю, что безумие ни при чем – даже когда он застывает посреди комнаты, глядя в стену отсутствующим взглядом. Он как-то рассказал – это действительно как провал, падение в пустоту. И иногда удается за что-то зацепиться – за слово, если это случилось во время разговора, за взгляд – и выкарабкиваешься. Иногда не удается – и, придя в себя, ты понимаешь, что пустота съела очередной кусок памяти.

Самое мерзкое, Поттер, – сказал он тогда глухо, на мгновение сжав виски ладонями и тут же убрав их, словно устыдившись жеста, – самое хреновое, что мне на эти провалы уже практически насрать. Мне было больно это слышать, и страшно захотелось положить руку на его хилое плечо, стиснуть, чтобы хрустнули косточки, – и, клянусь Мерлином, я бы так и сделал, если бы прежний школьный Поттер внутри не хихикнул – громко и отчетливо, так этого поганца рассмешило профессорское "насрать".

Конечно, никакую руку никуда мне положить после этого не позволили – ощетинившись как еж и пыхая пламенем как хвосторога, полным яда голосом Снейп минут пятнадцать читал мне лекцию о том, что в речи образованных – образованных, Поттер! – людей подобные слова служат именно для того, для чего предназначены – для придания речи экспрессивной окраски, а не для обиходного словоупотребления, что, должно быть, является нормой в вашем, Поттер, кругу общения... Даже ни разу не запнулся, чтобы подыскать слово. Я внимательно слушал, еле сдерживаясь, чтобы снова не хихикнуть – теперь уже от радости: кажется, пустоте еще далеко не все удалось сожрать. Мы продержимся. Так или иначе, но пока я его держу – и, черт возьми, удержу.

На кухне что-то хлопает и довольно громко звякает, и я быстрее скольжу взглядом по страницам – в этой, судя по всему, тоже ничего. Хотя я не очень и надеялся – и письмо не руническое, и иллюстраций нет, и темной магией от фолианта не тянет... Все сколько-нибудь темномагические и старинные книги мы с ним перекопали в первую же неделю, но я все же просматриваю каждый день еще десяток – вдруг хоть какая-то зацепка.

Если честно, перелопатить всю его немаленькую библиотеку я поначалу решил не только из-за этого, а просто... ну, чтобы как-то еще оправдать свое присутствие в доме, что ли. А если еще честнее – чтобы у него появилось такое оправдание, если Снейп в нем нуждается. Но довольно быстро я понял – нет, ему это не нужно. Понимаю, звучит так, будто кто-то из нас действительно помешался – но ему нравится, что я все время где-то рядом.

Удивительно, правда. Редких гостей он откровенно терпит – вежливо, а иногда и не слишком. Гермионе скорее рад, но общий разговор быстро его утомляет, и обычно он почти сразу поднимается к себе, плотно прикрыв дверь, а иногда вообще не выходит из спальни. Зато когда мы в доме вдвоем, в спальню он уходит только на ночь, ну или если очень уж устанет. Но и тогда предпочитает сидеть на кухне или в гостиной – или лежать, Гермиона наколдовала удобную кушетку.

Лежит на этой кушетке, в своих застиранных джинсах и древней водолазке непонятной расцветки – я чуть чаем не подавился, когда увидел на нем маггловскую одежду, а он пробурчал: надо же, мол, в чем-то ходить, когда не в Хогвартсе. Лежит или устраивается в кресле, такой худой, что рядом поместилось бы еще по Снейпу, – и читает. Вот, правда, не знаю, что он умудряется вычитать, если каждые десять минут зовет меня, чтобы поговорить. То есть не зовет, конечно, – бурчит что-то себе под нос, но так, чтобы я услышал. Я ведь все время где-то рядом. Я и дверь на кухню не закрываю, если вожусь с готовкой – а возиться приходится долго: я сразу решил, что палочкой буду пользоваться, только когда без нее совсем никак. Конечно, он в первый же вечер от души прошелся по моему неслыханному благородству, но так закашлялся, схватившись рукой за горло, что я от греха вышел в палисадник нарвать мелиссы к чаю. Так и сидел на ступеньках, пока он не выглянул в дверь и не поинтересовался, знаю ли я, что мелиссу, чтобы от нее был прок, следует собирать только перед рассветом.

В общем, я воюю с древней газовой плитой, чищу картошку, расставляю чашки, а из гостиной время от времени доносится раздраженное – или саркастичное – или ироничное, в общем, типично снейповское "бу-бу-бу". Вообще-то, я ничего не слышу, сэр, сообщаю я, заглянув. Ну так зайдите, бурчит он, и просветите меня, наконец, какого дементора вы с Уизли таскали хоркрукс на шее. А давайте я немного попозже вас просвещу, предлагаю я, – после ужина. Или во время – у нас сегодня картофельная запеканка. Во время – не стоит, кротко замечает он, – потому что ваша стряпня действует на человеческий организм не менее убийственно, чем любой темный артефакт. Вот так мы и беседуем.

Поэтому я не люблю оставлять его одного надолго. Не потому, что боюсь, что он как-то себе навредит, – просто не хочется. Хотя, может, и боюсь: позавчера он не звал примерно с полчаса. Я забеспокоился, осторожно приоткрыл дверь – и чуть не рванул отправлять Сметвику сову, такое у него было лицо. Серое с прозеленью, как в то утро, когда Хагрид внес его в Большой зал. И до жути отрешенное, прямо живая – пока еще – иллюстрация к поговорке "ни жив, ни мертв". Не надо сову, Поттер, – прошелестел он так, что я еще больше перепугался – конечно, голос у него после Нагайны сильно изменился, но такого бесцветного шепота я еще не слышал. – Просто... выйдите.

Конечно, никуда я не вышел. Сидел и разрывался между желанием взять его руку, чтобы он почувствовал, что я рядом, – и страхом, что испугаю или разозлю, а злить его сейчас совсем не хотелось. Так и не осмелился, в общем. Где-то через час он задышал размереннее – уснул. А я поплелся в палисадник – ага, мелиссы нарвать. Самому было впору хвататься за горло.

Наверное, я все-таки основательно себя переоценил, когда думал, что смогу спокойно – нет, с сочувствием, конечно, но спокойно и даже отстраненно – присутствовать при том, как отрава бродит в его крови и постепенно выедает в нем человека. Человека, которого я только-только стал понимать и научился уважать – которого, черт побери, толком даже не знал! – а теперь, наверное, уже и не... Хотя и того, что знаю, достаточно, чтобы сидеть на крыльце и кашлять.

Но он-то держится. Значит, и я должен.

Вот сегодня, например, у нас хороший день. Он даже сам вызвался готовить – между прочим, со своей жуткой плитой и всякими терками и ножами он управляется виртуозно, так и кажется, что на огне не банальная кастрюля с овощным рагу, а котел с какой-нибудь Живой смертью. Однажды я сказал что-то такое вслух и тут же прикусил язык, ожидая ехидных комментариев, – мол, сравнение глупое и некорректное. Но он, кажется, был рад, что я заметил – с реакцией и координацией у него по-прежнему все в порядке.

Да что там такое на кухне? Влажный размеренный звук, будто ветер полощет парус. Вытряхивает в окно полотенце?

– Все в порядке, сэр? – громко спрашиваю я, наскоро пробегая последние страницы и захлопнув книгу. Надо бы сунуть ее в шкаф, на место – Снейпа прямо передергивает, когда он видит зияющие на полках дыры. Но из кухни по-прежнему доносятся только странные хлопающие звуки, и короткий коридор, ведущий туда из гостиной, я перелетаю одним прыжком, как кенгуру.

Хлопают занавески – окно распахнулось настежь. Веселые пестрые гермионины занавески в разноцветный горошек. Хлопают и задевают заварочный чайник, который покачивается и звякает на своей подставке. Впрочем, когда я влетаю в кухню, Снейп как раз берет чайник и медленно наклоняет его над чашкой – своей любимой, синей с золотым ободком. Из носика щедро течет золотистая струя, благоухающая мелиссой. Слишком щедро – обычно он не любит столько заварки.

– Профессор, все хорошо? Сэр?..

Он не отвечает. Плавно, почти грациозно, будто выписывая па какого-то странного танца, возвращает чайник на место. Берет чашку и подносит ее к губам – худая рука движется, как змея, неестественно гибко, и впервые страхи Джинни кажутся мне не совсем уж беспочвенными. Тем более что на меня он не смотрит – точнее, смотрит сквозь меня, с жутковатой сосредоточенностью безумца. Но во взгляде не то бессмысленное выражение, которое появляется у Снейпа во время провалов в памяти. В нем живой человеческий интерес – я бы даже сказал, интерес ученого, и безмерное удивление, будто там, куда он заглядывает, только что совершилось невероятное открытие.

– Сэр?..

Он отпивает крохотный глоток – и аккуратно ставит любимую чашку мимо стола.

Вот тебе и координация движений.

Да при чем тут координация, придурок. Просто его здесь нет, совсем нет – и появится ли, Мерлин знает... На время, или навсегда, Северус Снейп куда-то переселился – и там, ему, кажется, совсем неплохо. По крайней мере, интересно. А мне оставил оболочку – на долгую, а может, недолгую память.

Не удержал я его на этом чертовом краю.

Но я все-таки вытаскиваю палочку и произношу "Репаро" – вдруг он вернется, хоть ненадолго. А потом беру его безвольную руку – за оболочкой тоже нужен присмотр, нечего ей сидеть на сквозняке. Закрывать окно не хочется – наполнивший кухню теплый ветер помогает вдохнуть, протолкнуть ледяной ком, застрявший в глотке. Пойдемте, профессор, – а, черт, он и не слышит...

Но вялая кисть в моей ладони вдруг оживает. Вернулся?..

Да, кажется, вернулся. Бледное лицо больше не кажется неровно побеленным домом, который оставил хозяин – только свет в окнах выключить забыл. Он снова видит именно меня, а не что-то потустороннее.

Он снова здесь, на время или навсегда – пока не важно. Главное, снова можно дышать.

– Поттер, – спрашивает он так буднично, словно никуда и не отлучался. – Вы любите тминный пирог?

Откуда я знаю, ответил бы я, но сейчас получится выдавить только жалкий хрип. Откуда я знаю, если я его никогда не ел.



Глава 5.

Это как аппарация, только переносит тебя безболезненно и беззвучно. Но переход мгновенный. Секунду назад ты наблюдал, как Поттер листает очередную книгу и рассеянно качает головой в ответ на твое "не пора ли оставить эту бессмыслицу". Устало удивлялся его упрямству – неужели и маггловские книги вздумает пересматривать? – и гадал, чего в этой настойчивости больше – веры или игры для единственного зрителя. Гадал, на сколько его еще хватит...

...А миг спустя ты в той же гостиной, только на Поттере не футболка с трилистником и рожицей лепрекона, а один из этих ужасных свитеров, что навязала ему – боюсь, во всех смыслах – Молли Уизли. В камине потрескивают дрова – значит, зима. На столе пергамент, по которому Поттер сосредоточенно водит пером, от усердия высунув кончик языка, как ребенок.

– Перечитаешь? – озабоченно спрашивает он, критически просматривая написанное. – Тут я перечислил список реагентов для распознавания ядов... наверняка где-то напортачил...

Конечно, спрашивает он не меня. Но я ни разу не видел его собеседника. И себя – наблюдающего – тоже не вижу. В кадре и в сознании все время только Поттер – задумчивый, улыбающийся, хмурящийся. Распахивающий ставни, гладящий кота, левитирующий свалившуюся с крыши черепицу. И занимающийся любовью.

Тогда его лицо оказалось совсем близко, и я сначала просто не понял, что происходит. Он тяжело дышал и дрожал, будто в ознобе, зажмурившись и трудно сглатывая, лоб и щеки были в испарине, и я решил – болен. Но потом он кое-как выдавил:

– Подожди, я подвинусь немного... вот так, чтобы тебе было удобнее... Так – хорошо?..

Я не слышал, что ответил его невидимый любовник. Но Поттер вдруг открыл глаза – и меня затопила и понесла волна его нежности, одновременно робкой и собственнической, – предназначенной, разумеется, не мне.

Зависти не было, как и меня в его будущем не было. Я здесь только зритель, неподвижный, невидимый и безгласный, будто стою за толстым зеркальным стеклом на сильном морозе и так промерз, что не ощущаю собственного тела, – а за стеклом, как воспоминания в думоотводе, чередой проходят картины чужого будущего.

То видение оказалось коротким – мгновенный переход, и я обнаружил себя полулежащим в кресле, только на колени был наброшен плед – наверное, Поттер приготовился к долгой отлучке, как мы это называем. Он сидел в соседнем и подался ко мне, заметив, что я пришел в себя, – но на этот раз не стал спрашивать, что я помню из увиденного. А я порадовался, что плотные шторы задернуты, в гостиной полумрак и выражение его лица почти неразличимо. Мне не хотелось вглядываться и сравнивать.

Я прикрыл глаза и думал – все-таки хорошо, что я солгал ему еще тогда, после первого раза, солгал, что опять провалился в черную пустоту, только гораздо глубже, и совершенно ничего не помню. Правда, тогда я сделал это необдуманно, просто растерялся, когда вполне осмыслил увиденное.

...Поттер режет тминный пирог – немного кривобокий, но аппетитный, с соблазнительно треснувшей корочкой. Покосившись на меня, слизывает с пальца налипшие крошки и блаженно жмурится. Нож скрежещет по фаянсовому блюду с надколотым краем, и Поттер морщится.

– Надо сразу было взять доску, – говорит он виновато. И, повернувшись к узкому шкафчику, достает истертый деревянный кругляш.

И этот щербатый кругляш, и нож с потемневшим лезвием, и белое в трещинках блюдо кажутся удивительно знакомыми. Чему удивляться – это моя собственная кухня. Но секунду назад ни пирога, ни Поттера здесь не было... Видимо, я опять выпал из реальности – неужели так надолго, что он успел испечь пирог? И как справился с духовкой – он же постоянно жалуется, что моя плита годится только на то, чтобы разводить драконов?

– Я специально испек сегодня именно тминный – помнишь?..

Довольно бестактный вопрос, и я раздраженно фыркаю. Но Поттер, не заметив моего недовольства, продолжает с какой-то непонятной фамильярностью, без привычного "сэр" или "профессор":

– И... слушай, может, ты зря опять вернулся к маггловской бритве? От заклятия, сам знаешь, и раздражения меньше, и порезов не бывает.

Нет, такое – даже не бестактность... Я с трудом верю, что действительно это слышу – Поттер, которого я успел узнать, просто не смог бы такое сказать. Или опять попытка встряхнуть, разозлить, чтобы выжать из меня крупицу магии? Очень неуклюже и очень... болезненно, потому что совершенно безнадежно, чего он тоже не может не знать. Или какая-то непонятная мне пока затея?.. Ладно, подыграем.

– Непременно воспользуюсь вашим советом, вот только достану палочку, – выговариваю я со всем возможным ехидством.

И Поттер, явно ждавший реплики, отвечает – но смысл сказанного доходит до меня не сразу.

– Не думай, это не потому что щетина. – И смущенно добавляет: – Даже если отрастишь бороду, мне все равно не разонравится, как ты целуешься. Никогда не разонравится.

Что?!.. Это он мне?..

Кто из нас помешался и с кем он вообще разговаривает? Я растерянно обвожу взглядом кухню – никого... Странно, когда на стене успели появиться часы? Уже много лет на полке старый маггловский будильник, сосланный на кухню из-за раздражающего тиканья. Но будильника не видно... Зато взгляд падает на календарь у плиты – и тут я наконец начинаю кое-что понимать.

На календаре сегодняшнее число. Тридцатое июля. Тысяча девятьсот девяносто девятого года.

Тминный пирог. Новые часы. Разговаривающий с кем-то другим Поттер – с кем-то, кого он готов целовать, несмотря на щетину, – он же не мне все это говорил?.. Я подношу руку к лицу – и не ощущаю прикосновения. И рук не вижу и не чувствую, вообще не чувствую собственного тела, словно мне осталась только возможность видеть – и разум, пытающийся осознать увиденное.

А что тут осознавать. Просто на этот раз, выпав из реальности, я провалился не в привычную глухую пустоту, а увидел будущее – только не собственное, а поттеровское. Впрочем, и собственное тоже – раз Поттер живет в моем доме, но печет тминные пироги кому-то другому, да еще и в честь какой-то памятной даты, значит...

Значит, уже через год я буду мертв – или все равно что мертв. Вероятно, моя беспомощная, окончательно потерявшая связь с реальностью оболочка лежит в закрытой палате Святого Мунго. Возможно, Поттер скоро навестит ее и не обделит пирогом, с легкой грустью наблюдая, как бесчувственное тело с пустыми глазами послушно поглощает пищу, не радуясь ни вкусу, ни аромату. А потом вернется в дом, который я ему, по-видимому, завещал, пока был еще дееспособен, – вернется к человеку, которого любит.

И если все остальное можно попробовать истолковать по-другому, то выражение, с которым он смотрит на невидимого собеседника, не требует ни толкования, ни пояснений. Когда-то в других, очень похожих на поттеровские, глазах я уже видел такой взгляд, только предназначен он был не мне.

Так же, как этот поттеровский взгляд предназначен не Джинни Уизли.

Видимо, именно поэтому я и лгу, когда картинка снова меняется – так неуловимо быстро, будто я вынырнул из думоотвода или аппарировал – и Поттер оказывается уже не по другую сторону стола, а совсем рядом, встревоженно стиснув мою руку. Прокашлявшись – наверное, от неожиданности поперхнулся чаем – спрашивает, что это было – очередной провал или мне что-то привиделось. Ничего, говорю я. Совершенно ничего не помню. Скорее, что-то привиделось, потому что нет ощущения новой дыры в памяти. А на что это было похоже, Поттер?

– Ну... будто вы куда-то отлучились из собственного тела, – выговаривает он – все еще хрипловато, со странной болезненной усмешкой. Наверное, зрелище было не слишком приятным. – А почему вы спросили, люблю ли я тминный пирог?

– А я спрашивал? Не помню. – Сейчас я не лукавлю. Видимо, в первое мгновение я совсем себя не контролировал.

– Ну и не важно, правда, не важно. Пойдемте, сэр, вам, наверное, лучше немного полежать, а я пока закончу с ужином...

Что я еще успел такого наговорить, если, растянув губы в неестественно бодрой улыбке, он при этом вцепился в мою руку, как утопающий? Почему отводит взгляд? С ним по-прежнему не надо никакой окклюменции – изо всех сил старается показать, что не обеспокоен, – и не понимает, что этим себя и выдает!..

А что, собственно, выдает? Что он за меня переживает? Кто я вообще Поттеру? Что я для него – живое саднящее напоминание о собственных ошибках, перед которым хочется загладить вину? Вечный неудачник, которому в очередной раз не повезло, и теперь он просто жалеет меня – по доброте душевной и потому, что это ни к чему не обязывает? Зачем он торчит здесь со мной, забросив свои дела, застряв на обочине собственной жизни? Не так давно я уже поворошил в уме эти вопросы – и оставил их на будущее. Но тогда будущее виделось несколько иным – неторной, но, в общем, светлой дорогой. Дорогой к свету. А сейчас это с каждым днем все сужающаяся темная тропа, просветы в нависших ветвях все реже, а впереди – глухая тьма. Зачем ему идти со мной по этой тропе?

Бессмысленно. Конечно, я уже... привык, что он все время где-то рядом. Но ведь только что убедился – через год меня в его жизни не будет. А в моей жизни никогда не будет чего-то хоть отдаленно похожего на тот поттеровский взгляд. Человек, на которого так смотрят, не просто любим – он бесконечно нужен, но это явно не про меня. Ну а если уж ему так необходимо кому-то сочувствовать, со своей совестливой натурой – слишком совестливой, как и всего у Поттера немного "слишком" – он быстро найдет новый объект для сострадания.

Довольно. Хватит длить агонию, цепляясь за чужую доброту и выдуманные им зачем-то "обязательства" – дементор побери, но что, что еще может держать его рядом с полуживым калекой, которого он полжизни ненавидел?! Чем быстрее я покончу с собственным темным настоящим, тем быстрее наступит его светлое будущее. И это будет последним долгом, по которому еще осталось расплатиться.

А сделать это будет на удивление просто. Всего лишь остаться одному, когда стены начнут подрагивать и кружиться – только это давно не вальс, это воронка, на дне которой – радостно щелкающая жвалами пустота. Всего лишь не звать, когда начнет затягивать, чтобы не уцепиться за взгляд, реплику, прикосновение. Сейчас приступы участились, и через пару суток – самое большее через неделю – все должно закончиться. Тело отправят в Мунго, душа... душа, по меткому выражению Поттера, куда-то отлучится. Черт с ним, мне это уже почти безразлично.

Брести по тропе имело некоторый смысл, пока впереди брезжила хоть надежда на просвет. А так...

– Поттер, пожалуйста, постарайтесь выслушать меня со всем доступным вам вниманием. Я поднимусь к себе. Ужинать не буду. И настоятельно прошу меня не беспокоить.

Почти выдергиваю руку. Почему-то трудно смотреть в непонимающее бледное лицо, и я не оборачиваюсь, когда уже на лестнице, прежде чем закрыть дверь наверх, договариваю:

– Оставьте эту бессмысленную возню с книгами. Займитесь, наконец, своей – своей! – жизнью и перестаньте растрачивать себя на остатки чужой. Займитесь чем-нибудь... полезным.

Может, он что-то и отвечает – я уже не слышу: стены начинают свое осточертевшее кружение. Ничего, пару строк я еще успею написать, не растеряв слова и не искажая смысла. Вот так... И подпись – без нее почему-то нельзя – почему?.. Неважно. Теперь можно лечь и позволить себе соскользнуть в воронку, на дне которой отвратительная тварь – помесь акромантула и единорога – выедает остатки памяти и желаний, остатки всего, что еще здесь держит. Правда, дает кое-что взамен – но ненадолго и немилосердно, подразнив напоследок картинами чужого счастливого будущего.

Хорошо, не чужого. Поттеровского.

Никогда он не был тебе чужим. Непонятным, неприятным, раздражающим до потери самоконтроля, – но каждое утро начиналось с того, что в Большом зале ты высматривал встрепанную черноволосую голову. Какая опасность грозила ему при всех, что ты не сводил с него глаз? Что ты выискивал в нем – сходство с человеком, которого ненавидел, – или другое, проступающее так явно, что ты предпочитал его не замечать? Или пытался разглядеть что-то, свойственное только ему – и наконец разглядел сейчас, в этот неполный месяц, когда он все время где-то рядом?..

Внизу очень тихо. Что он сейчас делает? Снова сидит на крыльце, перетирая мяту в ладонях? Или стоит за дверью и вот-вот войдет, как вошел недавно без спроса и стука, когда пустота заглотила почти целиком? Снова попытается взять мою руку и опять не решится?

Сколько вопросов... Даже сейчас он заставляет о себе думать и не дает соскользнуть!.. Я забыл названия трав и камней, забыл хогвартские лестницы и подземелья, по которым мог пройти с закрытыми глазами, память не сохранила ни заклинаний, ни зелий – но почему сожаление об этом настолько бесцветно, зато так ярка досада, что скоро я уже не смогу почувствовать тепло его руки?

Простое человеческое тепло. Случайные прикосновения Лили вгоняли в озноб и жар, словно ты держал в ладонях звезду. Потом остался только ровный холодноватый свет, совсем не дающий тепла, свет, в лучах которого ты казался сгустком абсолютной тьмы. И ты корчился под этим беспощадным светом, ненавидя себя и других, и искренне верил, что так ты хранишь любовь – любовь к мертвой звезде.

А рядом был живой человек, несовершенный, неидеальный, – живой. Все время был где-то рядом. Почему так вышло, что ты впустил его в свою жизнь только сейчас, подпустил к себе так непозволительно близко, что теперь корчишься уже от отчаянного желания еще раз – в последний! – сжать его руку?

Просто немного подождать. Этот приступ очень сильный. Ватная стена пустоты окутывает как кокон, сквозь нее скоро будет не докричаться. И прекрасно... Еще десяток таких – и все сотрется... Желание тепла, желание близости... желание жить.

И больше никаких картин чужого – не чужого – будущего. Никаких тминных пирогов и смущенных шуточек, никаких внимательных любовных взглядов – предназначенных не тебе, но какая разница, если сейчас, за полшага до пустоты, можно признаться – ты тоже был бы... не против.

За год он почти не изменился, только немного окреп после своих полуголодных месяцев в лесу. Но зелень глаз, сияющих изнутри ровным теплым светом, не изменилась совсем, и улыбка не изменилась – свободная, ясная, немного удивленная улыбка, будто он все время удивляется, что жив и даже, кажется, счастлив. Счастлив ли с этим своим небритым возлюбленным?.. Почему бы в этом не убедиться?.. Почему бы, черт побери, не признаться себе и в том, что клянешь его внезапную послушность и еле сдерживаешься, чтобы не позвать?..

– Поттер, – скрипучее карканье кажется беззвучным. Конечно, он не услышит. – Гарри!.. – но он уже здесь. Склонился – бесцеремонно, глаза сумасшедшие, больно сжал, встряхивает, не ослабляя хватки:

– Вы!.. Решили, что недостаточно издевались надо мной в Хогвартсе, да?.. Почему вы вздумали решать за меня?.. Вам знакомо значение слова "выбор" – или простые слова вы тоже забыли?!.. Неужели непонятно, что все, что происходит с человеком – это его, только его выбор, чем бы мы ни прикрывались, – и его жизнь, и вы тоже!.. А, черт... Сэр, просто не делайте так больше, пожалуйста, пожалуйста, я же сейчас за дверью чуть с ума не сошел, потому что боялся – не позовете...

– А если бы не позвал – ты не вошел бы? – шепчу я, наслаждаясь теплом наконец-то осязаемых крепких ладоней, отпустивших предплечья и растирающих мои влажные руки с грубоватой силой и неожиданной нежностью.

Он молчит, будто внезапно устыдился этой яростной вспышки, и неохотно бормочет что-то про нежелание навязываться. Врет, так же неумело и безыскусно, как в школе, и окклюменции не надо. Просто он помешался на этом дурацком выборе и решил... конечно же, решил, что раз я сделал выбор сознательно, вмешаться он не вправе.

Что ж... кажется, я действительно выбрал. Жалость? Пусть будет жалость, черт с ним, раз у Поттера для меня не припасено ничего другого. Когда-то я не смог принять это от его матери, решив, что даже ненависть лучше. Но теперь я больше не могу позволить себе совершать ошибки, которые уже не успею исправить.

Ватный кокон истончается и исчезает. Кажется, сегодня твари не удалось поживиться еще кусочком мозга. Мы спускаемся вниз, и я молча наблюдаю, как Поттер, шипя и чертыхаясь, продолжает бесплодно расходовать скудноватый запас моих спичек. Но вот чайник наконец вскипел, в плетенке выросла горка тостов с сыром, и он наливает мне чай в синюю чашку с золотым ободком. И хмурится:

– Черт.. А если в следующий раз вы окажетесь на крыльце и шагнете мимо ступенек? Или решите затопить камин и сунете в огонь не полено, а руку?

И теперь он почти не оставляет меня одного. Поэтому приступы случаются реже. Правда, и Грейнджер не шлет новых вестей – видимо, книга бесследно канула в министерских хранилищах или осела в подпольной частной коллекции любителя темных артефактов. Но Поттер еще надеется – и поэтому я никогда не расскажу ему о видениях.

Он не вошел бы, если бы я не позвал. Значит, для него я все еще человек, с желаниями которого стоит считаться. И самое меньшее, чем я могу отплатить за такое – и за то, что на миг он сжал мою руку так сильно, как не сжимают из жалости, – это тоже оставить ему выбор.



Глава 6.

– И была эта девочка так прекрасна, что король на радостях устроил большой пир. И созвал он на этот пир не только своих родных, друзей и знакомых, но и ворожей, чтобы они были к ребенку доброжелательны и милостивы. Но ворожей было в королевстве ровным счетом тринадцать...

– Как тринадцать? Всего тринадцать колдуний на всю Францию? А куда делись остальные – притворились магглами, чтобы не сожгли?

– Вот если бы ты ходил на маггловедение и не спал на истории магии, Поттер, не задавал бы таких глупых вопросов – по крайней мере, не задавал бы их столько. Ладно, объясню, как помню... Маггловские волшебные сказки – это скорее легенды, в большинстве которых описываются реальные события, разумеется, искаженные неосведомленностью и многократным пересказом. Некоторые из них упоминаются и в истории магии – например, то, о чем мы сейчас читаем, произошло в... Неважно, о хронологии потом расспросишь Грейнджер. Так вот, в дохристианскую эпоху никого не жгли, маги и магглы жили бок о бок сравнительно мирно – ну, примерно так же мирно, как между собой. А ворожеями магглы называют не всех колдуний, а только предсказательниц – и тринадцать, на мой взгляд, явный перебор, половина явно были шарлатанками... Мне продолжать?

– Угу. Но глупые вопросы, наверное, еще будут. Мне правда очень интересно. И вы здорово рассказываете.

– Стоило забыть все, кроме незначащей ерунды, чтобы удостоиться такой похвалы от Поттера... Подпихни к огню вон то полено... Ладно, сиди уж, укротитель черепицы, сам справлюсь.

Я киваю, еле сдерживаясь, чтоб не раскашляться, – с него станется влить в меня еще пинту Гермиониной бурды. Да уж... В конце сентября резко похолодало, и мы решили затопить камин – он у Снейпа маленький, но хоть не бутафорский. Правда, сначала повалил дым, пришлось аппарировать на крышу и левитировать гнездо возмущенной вороны на соседнюю трубу – тот дом все равно заброшен. Потом я решил заодно подлатать черепицу, провозился, подбирая нужные заклятия, – и подцепил бронхит, неожиданно тяжелый, с одышкой и температурой.

Живи я один, наплевал бы на то и другое, но Снейп тут же забегал вокруг, как мрачная встревоженная наседка. Сам списался с Гермионой, которая почему-то прислала не проверенное Перечное зелье, а какое-то экспериментальное Антипростудное, и поит меня этой экспериментальной бурдой каждый час, удваивая дозу при сильных приступах кашля. Гадость редкостная, но я не возражаю – таким деятельным я его со дня возвращения из Мунго не видел. Будет даже жалко, если зелье подействует слишком быстро. Но пока я кашляю как тролль, без конца потею и поэтому закутан во все нашедшиеся в доме шарфы и пледы, кресло придвинуто к камину так близко, что еще пара дюймов – и я сгорю, как Венделина Странная. А Снейп снует между кухней и гостиной, и в быстрых уверенных движениях проступает подзабытая хогвартская стремительность. Даже провалы стали реже, и отлучек за три дня не было ни одной.

Правда, в первое время в его хлопотах была какая-то настороженность – будто он боялся, что я поднимусь, отброшу тряпье, в которое он меня закутал, и скажу что-нибудь вроде "Я сам о себе позабочусь". А я и не думал ничего такого говорить. Заботливый Снейп оказался непреклонным до деспотизма и ужасно занудным. Но в целом это было непривычное и очень волнующее чувство: будто кто-то, от кого ты никак не ждал участия, вдруг подошел и обнял – неуклюже, неловко, больно стиснув ребра, но искренне – так искренне, что это даже немного пугало. Но вылезать из воображаемых объятий не хотелось.

За полдня он бегло просмотрел оставшиеся книги – "чтобы вас хотя бы совесть не мучила" – и, по-моему, сам удивился, обнаружив на нижней полке несколько маггловских – потрепанные детективы, любовный роман, который он листнул со странным выражением, и толстую книгу сказок. И я затаил дыхание, глядя, как его лицо осветила хмурая нежность и даже морщинка на переносице чуть разгладилась, когда он задумчиво водил пальцем по синим и золотым звездам на обложке.

Откуда у него книга, спрашивать я не стал – ясно, не помнит. Но Снейп вдруг вспомнил – и даже улыбнулся воспоминанию.

– Бабушка подарила. Кажется, она дарила еще, но куда делись остальные, я не знаю.

– "Волшебные сказки", – вытянув шею, прочел я название, вытисненное потускневшими золотыми буквами. Кажется, у Дадли такой не было – впрочем, я бы удивился, если бы была, настолько тетю Петунью корежило от всего волшебного. Правда, в школе я вроде бы что-то такое читал...

– Там что, "Джек – победитель великанов", "Мальчик-с-пальчик" и "Кот в сапогах"? Больше я никаких не знаю...

– Ага. А еще "Колдун-недоучка", – усмехнулся он как-то совсем необидно – или это я перестал обижаться. – Эх ты, неуч, маггловским сказкам, особенно волшебным, посвящен целый раздел маггловедения.

– И вы, конечно, были на маггловедении первым учеником, – съязвил я, не удержавшись, – и тут же пожалел об этом, потому что понял, из-за кого он мог записаться на ненужный предмет. Но он, кажется, тоже не обиделся.

– Не первым. Но кое-что запомнил – и, представь, помню до сих пор. Так что могу просветить, если желаешь... Хочешь, почитаю вслух? – вдруг спросил он, и я отчаянно закивал, боясь, что он откажется так же быстро, как предложил. Но он кивнул в ответ и улыбнулся, только уже мне, а не книге или воспоминаниям, – и воображаемое объятие стало теснее и крепче.

И вот шторы задернуты – день все равно пасмурный, мы сидим в золотистом полукруге каминных отблесков, и Снейп читает мне "Спящую красавицу" – читает своим изменившимся, хриплым и ломким после Хижины, голосом, сам временами подкашливая, но я боюсь его прерывать. Прошлое, в котором этот голос был другим и говорил другие слова, отступило в тень за нашими креслами, стало и вправду только прошлым, и я знаю, что возвращения не будет. В этом новом голосе больше нет ни злобы, ни желания оскорбить – а вот неравнодушие осталось. И я больше не гадаю о его причинах – просто потому, что не хочу спугнуть прочно поселившееся внутри чувство, пока хрупкое и ломкое, как его голос, но... настоящее, пусть пока безымянное.

Я не хочу давать ему имени. Мне просто хорошо, необъяснимо хорошо и спокойно – оттого, что его болезнь немного отступила, а моя позволила ему снова почувствовать себя нужным. Хорошо сидеть перед камином, хорошо – хоть и очень жарко – в шарфах и пледах.

И вообще все будет... хорошо?

Какое бессмысленное слово.

Все будет... правильно. Гермиона найдет книгу, к нему – к нам – вернется все утраченное. Но останется то новое, еще необъяснимое и неназванное, что дрожит и мерцает сейчас в золотистом круге, связывая и опутывая нас невидимыми нитями. Мы одни в этом круге. Тени прошлого нас не тревожат. И в гости сегодня мы тоже никого не ждем – Гермиона по воскресеньям обычно в Норе или у родителей, а остальные предупреждают заранее.

Джинни нас уже не навещает. В августе я посылал несколько сов, и каждый раз ответные оправдательные записки становились все суше и короче. А потом Гермиона молча передала длинное письмо, пестрящее восклицательными знаками – и заканчивающееся спокойной, судя по почерку, более поздней припиской:

"Гермиона была права. Мне действительно давно пора было научиться жить собственной жизнью. Я хотела, очень хотела провести ее рядом с тобой. Но я устала ждать, когда тебе надоест спасать безумца, которому ты ничем не обязан. Через неделю, месяц, год – когда? Тебе, похоже, никогда не надоест жертвовать собой из-за каких-то дурацких возвышенных причин. Но я хочу жить, жить, Гарри, а не вечно ожидать, когда же она наступит, эта настоящая жизнь. Прощай".

"Прощай" было все-таки немного размазанным – под конец не удержалась... Нет, это я не удержал. Понимаешь, мне трудно было держать сразу двоих. И Снейпа я никак не мог отпустить – это у тебя впереди свободный полет, а у него – пропасть. Но знаешь, Джинни, он много в чем обвинял меня несправедливо – но, уверен, не сказал бы ни слова, если бы однажды я повернулся и ушел бы устраивать собственную жизнь. И если когда-нибудь захочешь вернуться...

– Гарри, она передумает, – все повторяла Гермиона, теребя конверт, но я ее почти не слышал...

...если захочешь вернуться – знаешь, мне будет все равно. Честно. Живи своей настоящей жизнью. Прощай.

Мое "прощай" осталось невидимым. Наверное, поэтому слез на нем не было.

А Снейпу я про письмо вообще не сказал – он долго вещал бы, какой здравомыслящей особой оказалась мисс Уизли, а потом своим особым окончательным голосом выпер бы меня из дома в два счета. Только хрен бы я куда ушел, конечно. Моя самая настоящая жизнь была здесь, рядом с этим человеком, – и каждый день она наполнялась чем-то новым. Хрупким, пока неназванным, но этого чего-то уже гораздо больше, чем просто благодарности или жалости.

– ...Но не успела она прикоснуться к веретену, как сбылось роковое предсказание: она уколола палец. И в тот же миг упала на постель, стоявшую в светелке, и погрузилась в глубокий сон...

– Хм. Интересно, а какое это было заклятие – если это заклятие, конечно, а не сглаз или... Сэр?..

Ну вот, пожалуйста, стоило подумать про улучшение... Сказки с тихим шлепком падают на колени, рука свесилась с подлокотника, голова расслабленно откинулась на высокую спинку. Полная иллюзия сна, сморившего усталого путника после долгой дороги. Но этот путник, наоборот, только-только отправился в путешествие, – и поди знай, насколько оно затянется... Книгу лучше убрать, вдруг соскользнет – до камина меньше ярда.

Выпутавшись из пледов, я подхожу к его креслу. И моментально забываю о книге.

Сколько ни наблюдаю за ним во время отлучек, все никак не могу привыкнуть к тому, что глаза у него открыты. Хотя сразу понимаю, что видит он не меня – даже если не знал бы точно. Потому что таких взглядов мне от Снейпа не доставалось. Было и превосходство, и тяжелая неприязнь, и холодная насмешка, и обжигающая ярость. И непонятная, непонятая тогда просьба. Вот равнодушия точно не было.

А в этом взгляде, устремленном непонятно куда... не равнодушие, конечно, нет. В нем мягкая умиротворенность, почти прощальная, будто раз от разу он убеждается – все хорошо, все идет как надо – и знает, что каждый раз может стать последним. В нем любовная насмешка и совсем детское удивление, и иногда непонятное смущение пополам с досадой, будто он вынужден подсматривать за чем-то запретным.

Будто каким-то чудом ему удалось увидеть кусочек чьей-то счастливой жизни.

И можно делать что угодно – звать, трясти, тормошить, я все перепробовал – но на меня он не посмотрит, пока не вернется из своего прекрасного далека. А когда возвращается... Нет, конечно, во взглядах, устремленных именно на меня, тоже хватает и удивления, и насмешки, и – особенно сейчас – более сложных чувств, которым он, наверное, тоже затрудняется подобрать имя.

Но раз от разу во мне крепнет очень эгоистичное и, наверное, глупое желание – а сейчас в моей пылающей и плывущей от жара голове оно разыгралось особенно буйно. Когда эти глаза открыты и взгляд осмыслен, он должен быть предназначен только мне. Вот, представьте, – только, абсолютно и исключительно мне. Какой угодно – злой, удивленный, сердитый, смущенный, любовный.

Любовный.

Спокойно, Гарри, кажется, ты заплываешь за буйки. Убрал бы лучше сказки – за этим и поднялся, а задумался Мерлин знает о чем. Я подхватываю с его коленей увесистую книгу, раскрытую почти посередине, но прежде чем она захлопывается, взгляд цепляется за иллюстрацию – стройный принц, склонившийся над спящей под балдахином принцессой – и падает на фразу под яркой картинкой:

"Она лежала там и была так прекрасна, что королевич не мог оторвать от нее глаз, наклонился над ней и поцеловал ее. Тут красавица проснулась, открыла глаза и приветливо взглянула на него".

Мне становится смешно. Ну и ну, профессор, а это, по-вашему, что за заклятие? И какое объяснение дается этому эпизоду в специальном разделе маггловедения?

А потом я снова перевожу взгляд на Снейпа. И мне почему-то уже совсем не смешно. Мне страшно – потому что в моей температурной башке, до которой наконец дошел смысл этой детской сказки, в один миг сложился четкий план действий. Состоящий всего из одного пункта.

Хотя, вообще-то, из двух.

Склониться – и...

По лицу, которое в отблесках пламени кажется покрытым тяжелым румянцем, ходят черные четкие тени. И в этих тенях оно кажется волнующе, притягательно незнакомым – и тут же новый отблеск безжалостно освещает его, подчеркивая морщины и угрюмую резкость черт. Но странное дело – оно, это лицо, так беспощадно высвеченное, со всеми своими неправильностями, становится еще более притягательным. Притягивающим взгляд. Жесткое, преждевременно постаревшее – и в то же время что-то трогательно детское в этой упрямой складке. И вот в этой. И...

Трусишь?

Да. Потому что в изменчивом свете камина в этом лице, которое ты так давно знал, а сейчас словно впервые увидел, вдруг проступило все, что ты успел разглядеть за эти месяцы – или увидеть по-новому. Все, что успел полюбить.

Оно смелое и строгое, упрямое, бесконечно упрямое – но никто, теперь точно никто лучше тебя не знает, какой беспомощной, покорной, признающей бессилие бывает эта улыбка. Но чтобы признаться в слабости, тоже нужна сила, ведь так?.. Оно может быть надменным, уничтожающе надменным – но никто лучше тебя не знает, сколько неуверенности таится за этой надменностью, сколько болезненной горечи. Но когда есть кому сжать твою руку в тяжелую минуту, можно справиться и с неуверенностью, справиться вместе, правда?..

Склониться – и... Трусишь, Гарри?

Нет. Потому что он нужен мне, бесконечно нужен. И та самая настоящая жизнь, за которой он с такой тоской наблюдает в своих видениях, – вот она, совсем рядом. Осталось только убедить его в этом – и если то, неназванное, во взгляде – не температурный бред, сделать это будет довольно легко.

Осталось разбудить. Трусишь? А что ты теряешь? Склониться – и...

И я склоняюсь и целую его, осторожно притянув к себе узкое лицо, первым прикосновением едва дотрагиваясь до губ. Я не думал, что он что-то почувствует и тем более ответит – но он отвечает, неожиданно щедро и жарко. Будто это он чуть ли не полчаса уговаривал себя поцеловать свою прекрасную принцессу, а когда наконец осмелился...

Нет, подождите, это же я осмелился?.. Кто кого вообще собирался поцеловать?.. Потому что Снейп целует меня так, словно исстрадавшийся от жажды путник добрался до заветного источника – и пьет, пьет, пьет... Глаза, которые я пытаюсь держать открытыми, закрываются сами собой – меня со страшной силой уносит за эти проклятые буйки, практически несет на скалы. Это надо же – ты собирался подбадривать его, взяв за руку!.. Ты и сейчас считаешь, что вам этого хватило бы, если от нескольких поцелуев ты плавишься от жара, словно под кучей пледов, и его щека, по которой ты проводишь дрожащей ладонью, тоже пылает?..

А глаза по-прежнему открыты – и смотрят мимо спокойным ясным взглядом. Он что, еще... не вернулся?!

Я-то был почти уверен – ну, насколько можно быть в чем-то уверенным, когда в голове гулко и пусто, а тело потихоньку превращается в кисель, и лишь одна-единственная часть неостановимо твердеет, – что он проделывает все это... сознательно. А он, получается, все еще в отлучке, в своей чертовой отключке?! Может, и поцелуи покажутся частью видения, и, придя в себя, он посмотрит на меня так, будто ничего и не было?!

"Красавица проснулась, открыла глаза и сказала – езжай-ка ты, путник, своей дорогой". Интересный вариант концовки.

А вот фиг тебе, Шарль Перро! Я докажу, я… я думоотвод у Макгонагалл выпрошу, я...

Тут руки, обвившие мои плечи, внезапно размыкают объятие, и взгляд... Вернулся.

И, кажется, мне не надо бежать за думоотводом.

А когда он немного отстраняет меня и я вижу взгляд, наконец предназначенный именно мне, то понимаю – и убеждать его ни в чем не придется. Понимаю еще прежде, чем слышу:

– Представляешь... Нет, только представь – это все время был я!

Не понимаю, но какая разница?.. Потом объяснит – если вспомнит, конечно. Но сейчас он, кажется, вполне себя контролирует – точнее, ни фига не контролирует, но это осмысленные фразы, а не бред про тминный пирог. Он снова хватает меня за плечи, сжимает виски, притягивает к себе, обдавая жаром счастливого безумия, и, захлебываясь, бормочет:

– Зеркало. Сегодня ты подошел к зеркалу – какого черта тебе не пришло это в голову раньше?! И меня позвал, назвал по имени. Правда, Северус, мы ведь неплохо вместе смотримся? Отвратно, честно говоря, мы смотримся, когда перед этим неделю не спали – ты из-за спецопераций, а я из-за зелья для твоего драгоценного аврората, а теперь ты тащишь меня на вручение чего-то там почетного... Ладно, неважно. Главное, оно у нас общее – будущее, понимаешь?..

– Понимаю, – тихо говорю я, ошеломленный его напором, – и только после этого действительно понимаю.

Будущее. Жизнь, которая за поворотом. Туда он все время и отлучался – ко мне, но был только наблюдателем. Потом возвращался, но молчал, потому что в собственных видениях ни разу себя не увидел. А сегодня Поттер из будущего наконец подвел его к зеркалу, и он вернулся насовсем. Даже если видения будут длиться, это продолжится недолго – пока не найдется книга. А она найдется, потому что там, в нашем общем будущем, он снова варит зелья, – но и это, в общем, неважно. Главное – оно у нас будет, будущее.

А сейчас есть – настоящее.

Теперь нас несет на скалы вместе, и поцелуев нам уже недостаточно, – а все остальное пугает лишь в первую минуту, потому что нам обоим одинаково непривычно и неловко. Зато сейчас мы наконец-то на равных, впервые в жизни действительно на равных. И мы спешим – так отчаянно, что кровать в его спальне, куда у нас хватило мозгов подняться, протестующе скрипит, – спешим утвердить это равенство.

Это потом, после мы изучим привычки и склонности, паузы между всхлипами и оттенки вздохов. Разглядим, бесстыдно и любовно, набухшую багровую гладкость и нежную сморщенную розовость. А сейчас... сейчас надо быстро.

Потому что невозможно терпеть – нет, не собственный распирающий жар. А то, что Снейп беспомощно стонет, зажимает рот ладонью, – и другой рукой почему-то тянется к себе сам... И ты перехватываешь инициативу, перехватываешь узкую сухую кисть, растираешь, гладишь, сжимаешь – только уже не руку. Так что десяток движений спустя он стонет, не сдерживаясь, и, кажется, тоже не может терпеть, потому что дотягивается до твоей пульсирующей вселенной. Прибой, безжалостно и ритмично швыряющий о скалы, накрывает вас с головой – а потом уходит, уползает... Ш-ш-ш... Торопливая ярость оставляет ваши мокрые обессиленные тела, и приходит робкая, но уже вступившая в свои права нежность.



Глава 7.

Объятие – уже не воображаемое – согревает и усыпляет. И совсем он не такой костлявый, каким кажется в одежде... Он теплый, даже руки согрелись... и такой хороший... Когда проснусь, то скажу...

Скажу, например, что если хочешь разбудить, трясти совсем не обязательно. Можно легонько подуть на переносицу – вот так...

– Поттер, не устраивай сквозняк... Гарри, придется проснуться. Ты мокрый как мышь, одеяло у меня тонкое, а я, к сожалению, не грелка. Ну-ка надень вот это и сходи за пледами.

Вот зануда – я бы и голый сходил... Но Снейп неумолим, как тринадцатая ведьма, и я, зевая, напяливаю его длиннющую сорочку и, покачиваясь, бреду к двери.

И чуть не падаю с лестницы – но не потому, что запутался в подоле. Сонливость моментально исчезает, и я благословляю Снейпово занудство – из почти потухшего камина раздается звонкий взволнованный голос Гермионы, а ее голова подпрыгивает в ореоле искр с таким нетерпением, что кажется яйцом, из которого вот-вот вылупится дракон:

– Гарри! – восклицает она, когда я, торопливо спустившись, подхожу к камину. – Ты спал, да? Прости, что разбудила! Надеюсь, тебе получше?.. Но вообще-то, я не справиться о здоровье, а...

– Ты нашла книгу? – Я говорю шепотом – страшно не хочется опять разочаровывать Снейпа, и именно сегодня... Гермиона тоже понижает голос, но по ее радостно заблестевшим глазам я понимаю – да, наконец-то!

– Нашла, Гарри! Вернее, Невилл отыскал, он молодчина, очень помогал мне в поисках. Вот послушай... Нет, подожди, сейчас сам почитаешь.

Она выбирается из камина и, порывшись в карманах, страшно волнуясь, протягивает мне небольшой свиток:

– Вот. Переписала слово в слово. Правда, последний рецепт... – Она почему-то розовеет. Ну, неважно, сам поймешь.

Так рецептов несколько! Развернув пергамент, я быстро пробегаю первые строчки, хотя, вообще-то, столько раз перечитывал то письмо, что выучил наизусть каждое слово. Но сейчас тяжеловесные обороты уже не отдаются в мозгу похоронным звоном. Потому что дальше следует продолжение – и какое!..

Молодчина, Невилл! И не твоя вина, что мы со Снейпом тебя уже некоторым образом... опередили.

"Но пока дух еще жив, есть и средство вернуть утраченное. Ежели не познал еще маг женщину, то для исцеления потребна настойка жив-травы на порошке сапфира или сапфир, истолченный с драконьим сердцем. Но ежели маг уже наполнял своим семенем женское лоно, то потребен мужчина, волшебник, не потерявший магической силы, совокупляясь с которым, недужный исторгнет семя. И так следует продолжать, пока не изгонится из крови яд и не вернется к нему утраченное".

– Ну, это я вообще не хотела переписывать, – скороговоркой выпаливает Гермиона, – но Невилл настоял, чтобы все в точности. Смешной он... Ой, я ведь собиралась сразу захватить все ингредиенты! Сейчас принесу, хорошо?

– Не переживай, – торопливо говорю я, – мы сами... То есть я хотел сказать – в последние дни ему получше – и приступов меньше, и видения реже, поэтому мы сами все закажем и приготовим. А сегодня... сегодня я просто его обрадую. Спасибо тебе за все огромное! И Невиллу.

Помедлив, Гермиона молча кивает. Она всегда была умницей.

– Гарри, ты... уверен? – тихонько спрашивает она – кажется, не только о зельях.

– Конечно, – улыбаюсь я, и она неуверенно возвращает улыбку. – Мы справимся.

Поднимаясь наверх, я рассеянно перечитываю свиток, рискуя споткнуться. Сово... гм... интересно, какой вариант имелся в виду? Черт, забыл прихватить плед... Хотя... Точно – может, уже сегодняшнего достаточно, и через полминуты он сможет призвать что угодно сам! Не получится – ничего страшного, главное, теперь можно сколько угодно экспериментировать!

Спешить нам некуда. Жизнь, в которой больше не будет места пустоте, уже не где-то за поворотом, не в видениях, не в снах и грезах о прошлом. Она обнимает нас здесь и сейчас, пестрая и суматошная, наполненная спорами, сомнениями, любовью. Кружит, тормошит и тянет дальше, в будущее, которое сегодня стало настоящим – и это оказалось так просто!

Оно больше не ждет нас. Оно уже с нами – наше простое будущее время.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"