Чудеса на Новый год

Автор: Ёжик
Бета:нет
Рейтинг:PG-13
Пейринг:Ренджи/Бьякуя, упоминается Айзен/Гин и еще по мелочи…
Жанр:Humor, Romance
Отказ:я не я, герои не мои, домик с краю…
Фандом:Блич
Аннотация:коротенький фик о мечтах, сбывающихся на НГ
Комментарии:подарок к Новому году моей дорогой Гуле. С праздником тебя, несравненная! И одновременно с Днем рождения, к которому я не успела…
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2009-01-06 00:00:00 (последнее обновление: 2009.01.06)


Здесь мог быть ваш эпиграф
Автор
  просмотреть/оставить комментарии
Сейрейтей был совершенно неузнаваем. Зима здесь обычно была без снега, но в этом году природа решила расщедриться. Или подпакостить. Тут с чьей стороны посмотреть: руководство находило это чрезвычайно романтичным, а младшим офицерам – лопаты в руки…

Снег был повсюду – на голых деревьях, смягчая резкость их обнаженных веток, на красных коньках крыш и на самих крышах, на скамейках и на дорожках. Белый холодный пух кружился в танце с ветром, залетая на балконы и переходы казарм, забирался под одежду. Все вокруг было таким белым, что слепило глаза.
Студенты Академии Шинигами бросались снежками вместо заклинаний и лепили замечательные скульптуры, показывая свой талант и заставляя краснеть даже преподавателей.

Новый Год отмечали по европейским традициям. «А чего?» – невинно спросил Ямамото-сотайчо, пряча за спину какую-то яркую брошюрку. – «Надо добавить разнообразия!»

И закрутилось.

Планировка украшения легла на плечи лейтенантов, а сами украшения – на плечи многострадальных младших офицеров. В десятом из украшений в основном размещали объемистые бутылки. Ответственный капитан как раз почти не вылазил из кабинета, погребенный под грудой отчетов.

Не менее ответственная, но романтичная Хинамори превратила казармы в рассадник омел, надеясь, что в один знаменательный момент они с обожаемым тайчо там встретятся. Хвостик сама замирала от этой мысли и боялась лишний раз ее подумать, но все-таки грелась ей. И, согретая надеждой, как и все влюбленные, упорно не замечала постоянных посещений Айзеном казарм третьего отряда.

Кира же постыдился развешивать омелу, хотя очень хотел. И часто с завистью разглядывал стены пятого отряда, в то же время замечая и постоянное присутствие их капитана в своих казармах, и отлучки собственного тайчо. Изуру исходил на мыло от ревности, но, разумеется, ничего не мог сделать. Только становился все тише и прозрачнее.

Ячиру ничем не руководила, ее отстранили из-за того, что она в первый же день обгрызла все конфеты на маленьких коридорных елочках вместе с самими елочками. Тогда Кусаджиши-фукутайчо решила сама сделать несколько новогодних игрушек. Они получились ярко-розовыми, большими и очень страшными. У всех и так замирало сердце при посещении одиннадцатого отряда…а теперь его вообще старались обходить стороной. Хотя Кенчик игрушки одобрил. Одну даже поставил в своем кабинете, и посетителей стало раза в два меньше. А офицеры бросали жребий – кому идти докладывать. И завидовали Тоусену-тайчо.

Нему обложилась книгами про Новый Год.

Нанао-тян ходила по казармам, вытаскивая из обнаруженных заначек выпивку и сдирая со стен слишком уж безвкусную мишуру. Кераку плакал и бегал к Мацумото за советами по маскировке.

Абарай повесил одну гирлянду и колечко еловых веток. Положение спасла Рукия, которая вдоволь поизмывалась над казармами своего отряда, но не исчерпала безграничную фантазию. Если бы не она, Бьякуя (также начитавшийся книжек) повесил бы не соблюдающего правила проведения Нового Года лейтенанта на этой самой гирлянде.

Шуххей поступил так же, только ему ничего за это не было. И он, как только мог, хвастался своим капитаном.

Праздник приближался. Шинигами с каждым днем становились все радостнее и ленивее, и еще радостнее, и еще ленивее. Ямамото пригласил всех капитанов с лейтенантами к себе отмечать. Лейтенант десятого была категорически против, потому что все заныканное в таком случае доставалось офицерам. Вслух она этого, конечно, не сказала, но пыталась аргументировать тем, что отряды остаются без присмотра… Хицугая нахмурился, сотайчо не согласился. Пепельная кошечка закусила губы и затаила обиду.

Тридцать первого декабря зал заседаний невозможно было узнать. В углу примостилась разряженная в пух и прах елочка, гнущаяся под тяжестью разнообразных игрушек, прямо посередине – длинное котацу, так как коварный Ямамото заявил, что у него мерзнут ноги за обычным столом. С потолка свисал немного корявый дождик, а кресло уважаемого сотайчо было от души обмотано легкомысленной мишурой. Ну и конечно же, гости. Двадцать семь богов смерти очень…оживляли обстановку.

Ямамото торжественно поднялся и сощурился на присутствующих. В старческих узловатых пальцах блеснул бокал.

- Итак, господа! Я счастлив, что сегодня мы все собрались здесь. Новый год – семейный праздник, а мы все (я позволю себе немного округлить) действительно одна большая семья. Мы – те, от кого зависит порядок и будущее мира мертвых. И я искренне надеюсь, что этот, наступающий год, принесет нам много счастья и радости, поменьше разочарований и как можно больше трудового рвения! С наступающим!

- Ура!

- Вас также!

- *в сердцах* Пошел ты…

…и звон стекла, первый за этот вечер, улыбки, смех, разговоры, и «Пожалуйста, передайте», стук посуды, и «Доливай, чего уж там…». Плечи будто расправляются, глаза блестят, голова пустая и легкая, и все вокруг кажется таким замечательным, каким не было целый год. И ты увлеченно споришь с кем-то, и смеешься бородатым анекдотам, и даже начальник кажется не таким страшным, как обычно. Какое чудное время – Новый год!

И через час все – твои лучшие друзья, а лейтенант десятого отряда – особенно, такая замечательная…во всех смыслах…женщина, и ты вместе со всеми хлопаешь Комамуре-тайчо, демонстрирующему технику распития спиртных напитков через шлем, и по привычке слегка опасаешься Бьякую, непьющего. А если и пьющего (чего, в принципе, не заметил), то без эффекта.

Разговоры, разговоры, разговоры… Такое ощущение, что все люди собрались здесь потому, что истосковались по обществу, по собеседникам, по собутыльникам, по сомолчальникам. Говорить, делать то, к чему рука тянется и не задумываться, что будет завтра. Такое приятное осознание…

- Лимонную дольку?

- Нет, сотайчо, спасибо.

- Широ-тян, ты тепло оделся? Простудишься ведь! А если простуда даст осложнения, что для твоего растущего организма очень вредно, то ты так и не вырастешь!

- Мацумото-сан, а налейте и мне! И где вы это бер-р-рете?

- Шунсуй! Будь взрослым, ответственным человеком! Учти: напьешься – я тебя не потащу.

- Комамура-тайчо, как вам это удается?

- Гин! Расскажи что-нибудь!

- М-м-м? Что тебе рассказать, сладкая?

- Ячиру, не дергай меня за волосы.

- Ну как тебе, Нему? Нравится здесь?

- Я больше люблю своего капитана!

- Кира-кун, не будь таким тихим!

- Я поднимаю этот тост…

Тосты становятся все реже и короче, а потом – вообще не нужны, происходящее кажется картиной художника-импрессиониста из мира живых, который побирается на улицах, чтобы рисовать радость жизни. Мигают лампочки на новогодней елке, только одна гирлянда – вторая перегорела. И настроение какое-то странное – счастье и немножко, самая капелька какого-то…сожаления. Будто чего-то не сделал, не успел, поленился, постеснялся…Но память сегодня взяла отпуск, а соседи не могут вспомнить, они не могут знать, конечно же. Зато они что-то увлеченно рассказывают, и истории смешиваются в одну большую кучу, в разноцветное месиво образов, да и какая разница, все равно завтра не вспомнишь… И кто-то особо хилый уже под столом, а ты чувствуешь гордость – как же, сидишь, даже обсуждаешь высокие материи…

Кто-то играет в карты, одна сволочь отрубила свет, а выключатель на второй раз уже не нашли. Сразу стало больше шорохов, звуки поцелуев… А пофиг, и в темноте можно разглядеть емкость, слух никто не отключал, хватит. Играет музыка, где-то в углу танцуют, гирлянда остается единственным источником света, она переливается всеми приторно-яркими цветами радуги, раздражает. Хвост расплелся, и алые волосы постоянно лезут в рот, приходится их сплевывать и нетерпеливо сдувать со лба. Под боком внезапно тепло и удобно, и разворачиваясь, видишь слегка осоловелые глаза. Непонятно, какого цвета они при свете, но сейчас в них – отражение темноты, гирлянды и тебя, а этого вполне достаточно… и кто-то пихает в спину, провоцируя поцелуй со вкусом какого-то гайдзинского вина и крепкого саке…губы мягкие, такие податливые… жаль, что не отвечают…Но через секунд пять теплота исчезает, а когда тянешься за ней, не находишь. Она исчезла, пропала, ушла…

Ты как-то потерянно оглядываешься – а толку, все равно ничего не видно – и пьяно валишься на то место, где совсем недавно сидел кто-то теплый и близкий. Внезапно шум разговоров, уже совсем не такой чинный и содержательный, как в начале празднества, заполняет уши, залепляя их своей бессмысленностью и количеством.

- П-п-а-агоди! Я че-т не просек… Ты говоришь, что они обе…

- О! Лимончик!

- Тоусен-тайчо, а какого цвета у вас глаза?

- Ги-и-ин? Гин! Где ты? Куда снова упо-олз, змеюка?

- А черт, снова продул!

- Кира, ты, наверное, специально. Тебе это нравится! Да-да, я же вижу!

- Сними очки, Соу-ча-а-ан…Без них удобнее…М-м-м…

- А я вот му-у-учаюсь! А вы меня не лю-у-убите!

- Я тя уделаю, зуб…не. Глаз даю!

- И когда я разрезаю ему слепую кишку, что, как вы думаете, происходит?

- Ха-ха-ха! Ну ты дебил!

- Давай на спор!

- В карты?

- Рыжий пони-и-и-и!

Хвост (точнее, то, что от него осталось) куда-то тянут. Это неприятно, можно даже откровенно сказать – больно. Причем достоверно известно, что та, кто его тянет с таким упорством, не отстанет. Поэтому надо срочно убираться отсюда. Если выйти не через главный вход, можно попасть в аккуратненький садик с замерзшим озерцом. Хоть немного проветриться.

…ветер поутих, и густой снег свободно падал на землю, слегка кружась. Неспешный вальс снежинок застилал обзор, суживая реальность до малюсенького, и оттого еще более уютного пространства. На темно-синем низком небе новогодними лампочками горели звезды, перемигиваясь между собой. Ярко, как самый большой бриллиант в императорской короне, сияла серебряная луна.

За спиной, на грани восприятия, слышится шум большой компании, чей-то громкий, зычный голос, звон стекла. Смех и уже нестройное пение, топот ног. Но это все там – так далеко и чуждо теперь, когда вместо людской теплоты – снежная, холодная ласка. Она была неприятна и непонятна, если смотреть с порога, но только стоило выйти – и она закружила тебя в тихом вальсе, целуя в щеки и через секунду растекаясь по ним прозрачными каплями. Окружающее белоснежное безмолвие гасило посторонние звуки, заполняя слух приятной звенящей тишиной, скрадывая шаги. Но все равно был слышен резкий шорох – сдвинулись сейдзи, скрип половиц, потом снега. Абараи-фукутайчо, с измочаленной алой гривой, слегка покачиваясь, и полупьяной, счастливой улыбкой смотрел на своего капитана, лежащего на скамейке, немного шальными темно-красными глазами. Бьякуе так шло – всегда холодный, как и тот снег, на котором разметались его черные блестящие волосы, он был собой, кажется, только четверть года.

«Вот так оно все, оказывается, бывает, когда загадываешь одно и то же желание уже столько лет…» думал Ренджи, упоенно глядя на человека, к которому практически вечность испытывал нечто намного большее, чем уважение. Это, наверное, была у лейтенантов то ли традиция, то ли судьба – влюбляться в своих капитанов. Кира, Хинамори, Нанао, Сой Фон (еще при Йоруичи) и оба лейтенанта Укитаке были тому подтверждением. Насчет Ячиру, Нему, Мацумото и Шуххея можно еще поспорить, хотя…

Друзья часто подчеркивали ровное, слегка благоговейное и боязливое отношение Абарая к своему капитану, как образец порядочного подчиненного. И тем не менее, Рыжий был влюблен по самую свою рыжую макушку. Почему, спрашивается? Почему это холодное отстраненное лицо, будто высеченное из слоновой кости под стать кейсенкану, заставляет кровь бежать быстрее? И совершенно ледяные иногда глаза снятся по ночам? Поначалу Ренджи ломал голову над подобными вопросами, но потом бросил, поняв, что это не особо благодарное занятие все равно ни к чему не приведет. Он давно мечтал…хотя бы на момент не казаться капитану той букашкой, которой Абарай каждый раз себя чувствовал при его взгляде.

И вот - Кучики-сан лежит на заснеженной скамейке, вероятно, сбежав от шумной компании, а когда разворачивается к нему, Ренджи, аметистовые глаза намного более живые, чем обычно. И это так замечательно! А сам Абарай пил что-то крепкое, и хоть немножечко выветрилось на морозе, он сейчас самый смелый человек в мире, и вполне может быстро наклониться за поцелуем. Аристократ не потерпел бы такого оскорбления своей персоны и семьи, и ему намного проще будет потом избавиться от виновника. А Абараи хотел навсегда, на всю ту жизнь, что ему осталась (хотя за тот отрезок времени, на который он рассчитывал, помня о сенбонзакуре, сложно было что-то забыть) запечатлеть в памяти первое и последнее прикосновение к этим губам.

Которое, как оказалось, было не первым. Ренджи узнал этот вкус – сладковатая гайдзинская отрава, которую он сам всегда считал компотом, мягкость и теплота, пять минут назад покинувшая его. И, боги, это так восхитительно, и пусть он все еще не отвечает, его так чертовски приятно целовать. К тому же пока рот заткнут, не будет произнесено роковое «Бан-кай»… Но Ренджи все равно отрывается от капитана – его распирает желание сказать ему кое-что. Чтобы капитан знал об этом, даже если Рыжего сразу размажут по земле. Глядя в неожиданно близкие фиалковые глаза, в которых до сих пор шок. Говоря то, что говорил только в снах. Четыре слова – как прыжок в пропасть.

- Тайчо, я вас люблю.

Фраза замирает в вальсе снега, отмечая мгновение, которое уже никогда не повторится, замерзает в нем нетающим льдом, застывая во времени. И в этот же миг – глаза, влюбленные, нежные алые и удивленные фиолетовые, в которых нет ничего: никаких стен, никакой стали, никакого холода. Они живые и настоящие, и Абарай смотрел бы в них бесконечно, но он прекрасно знает, что это невозможно. И грустно усмехается, падая на снег рядом со скамейкой, по привычке закидывая руки за голову тем ребяческим и шальным жестом, от которого так сложно отучиться.

- Теперь можете меня убить.

Пауза. Удар сердца, которое, по расчетам Ренджи, уже должно было замереть. Еще один. Второй. Третий. Миг тишины и неопределенности растягивается на секунды, и это странно, будто время остановилось. Абарай гонит от себя мысль, что Кучики-сан продумывает варианты умерщвления собственного лейтенанта. Хотел бы, прикончил бы сразу. Так почему тогда…

- Зачем мне тебя убивать?

Голос низкий, тягучий, властный… От этого голоса мурашки по коже. И одновременно так сладко. Ренджи снова усмехается. Он уже смертник, теперь ему точно позволено все. Даже смеяться в присутствии капитана. Даже с его слов.

- Потому что я вас целовал.

- А что в этом плохого, если сказал, что любишь меня?

И уже алые глаза удивленно раскрываются. Перед ними кружатся снежинки, не прекращающие свой новогодний танец, ведь им нет дела до того, умрет кто-нибудь или нет. Внезапно остро начинает ощущаться холод в затылке. Сбоку виден темный угол скамейки, черная прядь и рукав капитанского хаори. И Ренджи вскакивает с промерзлой земли, снова заглядывает в фиолетовую глубину. Капитан смотрит прямо, не смущаясь и не отворачиваясь, будто то, что он заявил, было в порядке вещей.

- Тогда можно мне еще раз?

И так сложно дождаться ответа, когда адреналин бурлит в и без того горячей крови, а счастье заливает эмоциональный фон. Но вместо поцелуя получается объятие, и в голову бьет запах гладких волос, мягкой кожи, того сладкого вина…И голос, который всегда вгонял в дрожь, теперь как никогда согревает душу, даже если в интонации его владелец все еще пытается передать холод.

- Абараи-фукутайчо, по вашему, это позволительно?

Слышен бой часов. Он разносится от Башни по всему Обществу душ, приветствуемый звоном бокалов и радостными возгласами мертвых, блеском звезд и шепотом снега. И где-то высоко-высоко, как и всегда, в черном небе довольно ухает странного вида старичок, теребя пухлыми руками в красных рукавицах поводья оленьей упряжки.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"