Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Знак перемен

Оригинальное название:The Sign of Change
Автор: Katie, пер.: Мильва
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:Уотсон/Холмс
Жанр:Romance
Отказ:Персонажи принадлежат сэру Артуру Конан Дойлю, который сказал про своего героя буквально следующее: «Можете женить его, можете убить, делайте с ним, что хотите». Именно этим мы с радостью занимаемся - делаем с ним, что хотим ))) Спасибо Вам, сэр Артур )))
Разрешение на перевод: получено
Фандом:Шерлок Холмс
Аннотация:
Комментарии:Фик переведен в подарок и по заказу Sherlock Sebastian
Каталог:нет
Предупреждения:слэш
Статус:Закончен
Выложен:2008-03-14 00:00:00
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Вскоре после завершения дела, известного под названием “Знак четырех”, я заметил, что в моем ближайшем друге, мистере Шерлоке Холмсе, начали происходить перемены. Хотя привычки Холмса всегда отличались экстравагантностью, после нескольких лет обитания под одной крышей и пережитых вместе опасностей я по праву гордился тем, что знаю его незаурядный характер как никто другой. Наше знакомство со временем вылилось в истинное сотрудничество как в жизни, так и в работе. Редкие споры были бурными, но незначительными, и я часто задумывался о том, как же мне повезло повстречать человека, чей нрав так идеально сочетается с моим собственным. Но даже если оставить в стороне нашу взаимную приязнь, я уже не раз рассказывал читателям, что в своем восхищении поразительными способностями моего друга я доходил до настоящего благоговения перед ним; что мое уважение к его гению переросло в горячую привязанность; и что Холмсу льстило мое искреннее расположение.

Хотя дело, получившее название “Знак четырех”, не было ни самым трудным, ни самым опасным в карьере моего друга, казалось, оно наложило на него отпечаток, не исчезнувший и через много дней после гибели Тонги и ареста Джонатана Смолла. Пристрастие Холмса к кокаину, привычка, которую я находил опасной и даже саморазрушительной, после тех событий стала еще крепче, и это прискорбное обстоятельство причиняло мне особую боль, поскольку для меня это дело закончилось как нельзя лучше. Но даже радостное предвкушение женитьбы на Мэри Морстен не могло избавить меня от беспокойства о Холмсе и его семипроцентном растворе. Кончилось тем, что в один из холодных и дождливых дней, предшествующих моей свадьбе, когда настроение у Холмса было хуже некуда, я решил выяснить отношения. Поскольку мой друг, обладающий властным характером, не привык, чтобы его критиковали, я спорил с ним редко и с некоторой осторожностью, но на этот раз был настроен очень решительно.

– Холмс, – сказал ему я. – Нам надо поговорить.

Он окинул меня усталым взглядом. Мешки под его глазами свидетельствовали о затянувшейся бессоннице, и мне страшно было подумать о том, какой вред он причиняет своему здоровью. Как врач, я не мог оставаться равнодушным к его саморазрушительному поведению, но я был еще и другом Холмса, и поэтому мне было больно на него смотреть.

– Да, Уотсон? – тихо произнес он. – Судя по вашему серьезному тону, мы просто обязаны поговорить. Итак? О чем мы будем разговаривать? – Он снова уткнулся взглядом в записную книжку, в которой делал пометки.

Я откровенно заявил:

– Вы наносите себе непоправимый вред, и я не могу этого допустить.

Холмс удивленно вскинул брови.

– Ну надо же, – протянул он. – Как вы взволнованы! А я великолепно себя чувствую. Так что я попрошу вас объяснить, что вы имели в виду. Каким же образом я наношу себе вред и, что гораздо важнее, какое вам дело до этого?

Его холодный тон меня удивил. Время от времени Холмс обидно подшучивал надо мной, но никогда не говорил так грубо. Я проглотил застрявший в горле комок и продолжил:

– Сначала я отвечу на первый вопрос, потому что именно он требует ответа. Вскоре у вас возникнут очень большие проблемы со здоровьем, если вы не начнете есть как следует, не отдохнете и не перестанете так часто пускать в дело ваш шприц. – Я помолчал и добавил: – Что касается второго вопроса. Даже если вы не считаете меня своим лечащим врачом, я надеялся, что вы считаете меня своим другом. В любом случае я имею полное право позаботиться о вашем здоровье.

– Ясно, – ответил Холмс. – Но разве вы еще не поняли, что ваше мнение о моем образе жизни мне давно известно? Я удивляюсь вашей готовности повторять раз за разом одно и то же. Неужели вы не сделали никаких выводов из того, что я и раньше не следовал вашим советам? Кокаин не стал для меня зависимостью; он нужен мне, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, когда передо мной нет достойных задач и мой ум вынужден трудиться вхолостую. Неужели вы не можете прожить со мной в согласии всего одну неделю, а затем вы съедете и мои привычки больше не будут ранить ваши чувства.

Наверное, вид у меня был такой, будто я получил пощечину. Холмс, заметив, что его слова меня задели, встал из-за стола и подошел ко мне. Я стоял, опустив голову. Холмс посмотрел мне в лицо своими ясными серыми глазами.

– Вы не сердитесь?

– Нет, – сказал я, испытав облегчение от того, что он заметил мое душевное состояние. – Конечно, нет, я не сержусь. Но беспокоюсь, – добавил я, когда Холмс направился к камину. Он набил трубку табаком из персидской туфли и снова повернулся ко мне. – Беспокоюсь и немного растерян.

– Растерян? – повторил он. А затем неожиданно спросил: – Почему?

– Знаете, Холмс, я полагал, что такой мастер дедукции, как вы, должен замечать, как меняются ваши привычки. Я растерян, потому что вы до сих пор не взялись за очередное дело, хотя возможности были; потому что, несмотря на вашу деятельную натуру, вы погружаетесь в апатию; и еще потому, что ваше пристрастие к кокаину, которое вы оправдываете необходимостью отвлечься в периоды вынужденного безделья, перерастает в настоящую зависимость.

Холмс зажег трубку, задумавшись над моими словами, а затем словно бы принял решение. Он сказал:

– Уотсон, ваша наблюдательность делает вам честь. Я действительно сейчас не в себе. И, полагаю, должен объяснить вам причину. – Вежливые манеры Холмса, которые всегда производили особенно сильное впечатление благодаря его высокой стройной фигуре и элегантному костюму, не помогли ему скрыть нервозность.

– Вы правильно полагаете, – сухо заметил я. Обычно я быстро прощал Холмсу невольные обиды, которые он мне наносил, но на этот раз его слова вызвали у меня сильное раздражение.

– Это касается вашей женитьбы, – торопливо ответил Холмс, как будто боялся, что если задержится хоть на мгновение, то уже не решится это произнести. Он повернулся спиной ко мне, положив правую ладонь на каминную полку. – Я… должен признаться, что почти ничего не знаю об этом. Мой жизненный опыт не включает в себя супружество, и вряд ли я когда-нибудь женюсь. Для меня это невозможно. И все-таки я хочу, чтобы вы знали: в результате нашего долгого общения я начал испытывать определенное… любопытство к вашим делам.

– Да? – сказал я. Должен признаться, упоминание о моем браке застало меня врасплох. Хотя мы с Холмсом были так близки, как только могут быть близки друзья и деловые партнеры, Холмс последовательно избегал любых разговоров о грядущем венчании с тех самых пор, как сказал, что не станет меня поздравлять. Я полагал, что его нежелание обсуждать эту тему было вызвано приступом странного женоненавистничества, которое так противоречило его врожденной рыцарственности. Сложный характер Холмса оставался для меня загадкой, которую я уже не надеялся разгадать до конца. – Так чем же беспокоит вас моя женитьба?

– Я хотел бы задать вам один вопрос.

– Пожалуйста.

Холмс по-прежнему не смотрел на меня, но я знал, что мое лицо отражается в стекле, закрывающем фотографию Ирэн Нортон, в девичестве Адлер, в то время как сам я не мог видеть лица Холмса.

– Вы любите ее, Уотсон?

Голос его звучал ровно, но я заметил, что Холмс с такой силой вцепился в каминную полку, как будто боялся упасть, а его вторая рука, засунутая в карман, сжалась в кулак. Он замер, как статуя, так что я даже понять не мог, дышит он или нет. Я был так удивлен этим странным состоянием Холмса, что боюсь, слишком долго молчал, прежде чем ответить на такой простой вопрос. Наконец, я сумел подобрать верные слова:

– Да, Холмс. Конечно, я ее люблю. Она одна из самых очаровательных женщин, которых я встречал в своей жизни. Разве стал бы я просить ее руки, если бы не влюбился в нее?

Холмс еще несколько мгновений стоял неподвижно. Затем вдруг расслабился, повернулся ко мне и одарил меня одной из самых обаятельных своих улыбок, которые обычно приберегал для заигрывания со служанками и вытягивания информации из неразговорчивых кухарок. В полумраке гостиной она показалась мне слишком уж ослепительной.

– Ну конечно, вы ее любите! – радостно воскликнул Холмс, бросившись ко мне и пожав мою руку. – И я поздравляю вас, друг мой. Я опасался лишь, что пережитые опасности и сияние сокровищ Агры придали романтический оттенок обстоятельствам, которые впоследствии могли показаться вам гораздо более прозаическими. Но раз вы действительно ее любите, то ничто не стоит у вас на пути.

– И это все, Холмс? – спросил я. Я был рад, что страхи Холмса оказалось так просто развеять, и слегка польщен тем, что хотя бы часть его проблем была связана со мной. Холмс не пытался скрывать своей привязанности ко мне, но в то же время очень редко проявлял свои чувства.

– Да, это все, что я хотел бы узнать. А теперь, с вашего позволения, мне пора.

– Но, Холмс, – возразил я, – миссис Хадсон подаст нам ужин через пол…

– Да. Конечно. Я съем его позже. Сейчас мне необходимо встретиться с Майкрофтом, чтобы посоветоваться с ним по очень деликатному вопросу.

– Конечно, Холмс. Он желает обсудить с вами международные отношения?

– К сожалению, это исключительно внутренняя проблема, – ответил Холмс.

Мы попрощались, и я помог ему надеть пальто. К моему удивлению, он вихрем промчался по лестнице и чуть ли не бегом бросился к проезжающему мимо кэбу. Я закрыл дверь и вернулся в гостиную. От трубки Холмса, забытой на каминной полке, поднимались тонкие струйки дыма. Я выбил ее и сел в свое любимое кресло, чтобы подумать о событиях сегодняшнего дня. Я не знал, что гнетет моего друга, но намеревался выяснить это как можно скорее.

* * *

– Видишь ли, Шерлок, – произнес Майкрофт мрачно, но не без нежности, глядя на своего младшего брата, сидящего в кресле комнаты для гостей в клубе “Диоген”. – То, что ты так разволновался, совершенно на тебя не похоже. Во-первых, что плохого может быть в женитьбе Уотсона? Я уверен, что его избранница достойна уважения, и ты же сам говорил, что она проявила себя достаточно сообразительной и очень храброй женщиной. То есть, за твоего компаньона опасаться нечего. Но ведь и не из-за Мэри ты так настроен против их свадьбы, потому что Уотсон – во всех отношениях выдающийся джентльмен.

– Конечно, выдающийся. Но дело не в этом, – возразил Шерлок Холмс.

Выглядел он неряшливо, и Майкрофт, который не мог этого не заметить, ощутил смутное беспокойство. Обычно Шерлок очень тщательно следил за своим внешним видом. Несмотря на обычную резкость, Майкрофт испытывал инстинктивное желание защищать своего младшего и более деятельного брата. Ему хотелось бы выяснить, чем же так сильно расстроен Шерлок, что в течение трех дней не замечал пятно засохшей грязи на правом ботинке. Впрочем, Майкрофт был необычайно наблюдателен и хорошо знал своего брата, а поэтому был уверен, что очень скоро все откроется.

– А в чем же тогда дело? Твое финансовое состояние таково, что ты можешь позволить себе гораздо более дорогое жилье, чем та квартира, которую ты делишь с Уотсоном. Нельзя сказать, что ты теряешь делового партнера или биографа, поскольку Уотсон наверняка будет и дальше участвовать в твоих расследованиях. А пишет он порой так много и красочно, что создается впечатление, будто только ради ваших совместных приключений он и живет.

Шерлок пристально взглянул на брата, удобно развалившегося на диване, а затем проворчал:

– Хотел бы я, чтобы твои слова были правдой.

Майкрофт с волнением заметил, что руки брата слегка дрожат, и что Шерлок старается не смотреть ему в глаза.

Майкрофт прищурился.

– Сиди спокойно, Шерлок, – сказал он. – Ты меня нервируешь. И если ты что-то хотел мне сказать, говори. Ты пришел, зная, что найдешь меня здесь, признался, что тебе неприятна мысль о будущей женитьбе доктора Уотсона, а после этого и десяти слов не сказал. Давай начистоту. Ты собирался что-то мне сообщить, и я надеюсь, что твоя новость не столь серьезна, как можно было бы судить по твоему ботинку.

Шерлок посмотрел на свои ноги и слегка улыбнулся.

– В масштабах мироздания она не имеет никакого значения. И все же, – он глубоко вздохнул, – это может оказаться самым важным событием в моей жизни. – Он наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть свои ботинки и следы трехдневной лондонской слякоти. – Они ужасны, да?

Майкрофт улыбнулся.

– Да, – мягко сказал он. – Настолько ужасны, что даже я это заметил, хотя я хорошо тебя знаю и в любом случае догадался бы, что это не обычный визит. – Он помолчал. – Может, будет проще, если я прибегну к дедукции?

Невесело рассмеявшись, Шерлок Холмс откинулся на спинку кресла.

– Думаю, да. Хотя твой опыт в этой сфере столь же незначителен, как и мой.

И тогда Майкрофту все стало ясно. Сердце Шерлока забилось быстрее, когда он увидел отрешенный взгляд в глазах брата и понял, что его тайна открылась так быстро. Мгновение Майкрофт выглядел потрясенным, но тут же взял себя в руки. Казалось, он обдумывает, с какой стороны лучше подойти к такой сложной теме. Шерлок молчал; у него так сдавило горло, что он едва мог дышать. Наконец, заметив, как сильно побледнел брат, Майкрофт заговорил с ним просто и откровенно:

– Ты любишь его?

Губы Шерлока дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, но в последний миг передумал. Затем, зажмурившись и откинув голову назад, он прошептал:

– Да. – Дрожащей рукой он отбросил с высокого лба прядь черных волос. Только через несколько мгновений он смог спросить со своей обычной иронией: – Разве это так очевидно?

– О, Шерлок… – произнес его брат. – Конечно, нет. Впрочем… да, очевидно. Для меня. Но должен признаться, мне понадобилось чертовски много времени, чтобы это понять.

Шерлок с горечью улыбнулся.

– Уотсону тоже.

– Понятно, – ответил Майкрофт. – Похоже, что так. Вы несколько лет живете под одной крышей, и он остается в неведении? Или это случилось недавно?

– Нет, – с печалью сказал Шерлок. Не в силах усидеть в кресле, он встал и прошелся по темно-красному ковру. А затем прислонился к столу. – Это случилось довольно давно. Конечно, я не могу винить его за то, что он ничего не замечал. Я долго боролся со своими чувствами, и видит Бог, какая это была борьба! Я чувствовал себя так, словно оказался в аду и толкаю в гору огромный камень. И на самом деле я так и не сдался. Вернее было бы сказать, что этот камень меня раздавил.

– Какой болезненный опыт для такого независимого человека, как ты.

– Это слишком слабое описание того хаоса, который царит сейчас в моих мыслях, Майкрофт.

Шерлок достал сигарету из серебряного портсигара с гравировкой: “Ш.Х. от Дж.У. Рождество, 1885 г.”, закурил и глубоко затянулся. Убедившись, что брат готов продолжать разговор, Майкрофт осторожно продолжил:

– Могу предположить, что твой внезапный визит вызван грядущей женитьбой доктора Уотсона. Я согласен, что это большая проблема. – Выслушав признание брата и не особенно ему удивившись, Майкрофт не спешил расспрашивать его дальше. Сам он избегал близких отношений и был уверен, что Шерлок и в самом деле настолько асексуален, насколько хочет казаться. Известие о том, что Майкрофт ошибался в своем брате, не было неприятным – скорее неожиданным. – Чтобы я смог помочь тебе, мне придется задать несколько вопросов. Какие действия ты предпринял?

Шерлок на мгновение прикрыл глаза; его длинные ресницы резко выделялись на фоне мертвенно-бледной кожи.

– С каждым месяцем я заходил все дальше и дальше. Он сопровождал меня повсюду. Мы вместе ужинали, вместе гуляли, ходили в театр, в Альберт-Холл. Не говоря уже о том, что он был в курсе всех моих дел, даже самых конфиденциальных. И при этом ни о чем не догадывался. Бога ради, Майкрофт, я играл для него на скрипке, чтобы он мог уснуть!

– Хм, – буркнул Майкрофт. – То есть, ты исчерпал все возможные способы намекнуть ему о своих чувствах, не прибегая к словам. Можно написать письмо, но я бы тебе не советовал.

– Майкрофт, ты видишь перед собой измученного человека, но не круглого дурака. Если такое письмо попадет в руки шантажиста, его цена будет баснословной.

Майкрофт вздохнул.

– Приятно знать, что несмотря на силу твоих чувств ты еще не окончательно потерял голову. Но знаешь, каким бы рискованным это ни казалось, почему бы тебе просто не сказать ему? Его женитьба, как ты понимаешь, поставит крест на всех твоих надеждах. Я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль, – добавил Майкрофт, видя, как расстроили Шерлока его слова, – а для того, чтобы ты понял всю важность момента.

– Важность? – воскликнул Шерлок. – Важность! А как ты думаешь, почему я пришел именно к тебе? Да, Майкрофт, ты мой брат, и ты обладаешь нашей фамильной наблюдательностью и умением делать правильные выводы, но ты же не считаешь себя мастером в любовных делах? Уотсон женится через неделю, он попросил меня быть его шафером, и от отчаяния я бросился к тебе, к единственному человеку, кроме Уотсона, который, как я верю, не станет раскрывать мою тайну и не позовет полицейского. – Он умолк, а затем хрипло добавил: – Сегодня я все ему расскажу. Но, если случится какая-нибудь неприятность… – он кашлянул. – Я… просто хотел, чтобы ты знал, как обстоят дела. Он любит Мэри, понимаешь? – В голосе Шерлока звучали отчаяние и злость. – Он сам мне сказал.

– Понятно, – сказал Майкрофт. – Хорошо. – Он встал, подошел к столу и положил свою большую ладонь на плечо Шерлока. – Я буду ждать от тебя новостей. Согласен, это наилучшее… нет, единственное, что ты можешь сделать.

Проводив брата до двери, он остановился. Шерлок взглянул на него.

– По его рассказам видно, что он тебя любит. – Майкрофт был потрясен, заметив блеск слез в глазах брата, но продолжил: – Он любит тебя, конечно. Ты просто должен помочь ему это понять.

Шерлок кивнул, пожал руку Майкрофта с таким видом, будто прощался с ним навсегда, распрямил плечи и направился на Бейкер-Стрит.

* * *

Я дремал в своем кресле, когда на лестнице послышались шаги Холмса. Он открыл дверь и вошел, продрогший и промокший до нитки. Когда он начал снимать мокрое от дождя пальто, я вскочил на ноги.

– Господи, Холмс, позвольте, я вам помогу. Неужели в такую непогоду не нашлось ни одного свободного кэба? Вам нужно срочно обсохнуть, а не то вы простудитесь.

Он снял с себя верхнюю одежду и остался в рубашке и жилете, которые хоть и не промокли насквозь, но были влажными. Подойдя к камину, Холмс провел рукой по темным волосам, блестящим в свете лампы. Шляпу он держал в другой руке и, судя по состоянию его волос, шел под дождем с непокрытой головой по крайней мере несколько минут. Затем он бросил шляпу на диван.

– Уотсон, я должен кое в чем признаться.

– Да? – произнес я. Я представить себе не мог, что могло так взволновать столь сдержанного человека, как Шерлок Холмс, чтобы он проделал путь от клуба “Диоген” до Бейкер-Стрит под мартовским ливнем. Видя, что Холмс колеблется, я добавил:

– Я весь внимание.

– Отлично, – ответил он. Казалось, он ведет какую-то внутреннюю борьбу. На его высоких скулах выступил румянец, и по суетливости его движений, обычно ему не свойственной, я понял, что признание будет нелегким.

Наконец он заговорил, и в его голосе чувствовался легкий оттенок страха:

– Боюсь, я не был полностью откровенен с вами. Для нас обоих было бы лучше, если бы я все вам сказал еще в начале. Но моя обычная скрытность и опасение вызвать ваш гнев заставляли меня молчать до тех пор, пока не возникла эта ситуация. – Он глубоко вздохнул и продолжил. – Уотсон, у меня есть очень серьезное возражение против вашего брака.

Я был так поражен, что не способен был задать простой вопрос: “И что же это за возражение?” Такую боль я испытал от его слов и так боялся того, что он скажет дальше, что утратил способность связно мыслить. Я просто ждал продолжения.

Но вместо того чтоб продолжить, Холмс подошел к столу и налил себе приличную порцию бренди, то ли чтобы согреться, то ли чтобы набраться решимости.

– Так что же? – воскликнул я. – Вы не можете держать меня в таком напряжении. Если на мои отношения с Мэри брошена тень, вы не должны скрывать это от меня. – Мой голос сорвался.

Холмс отставил пустой стакан и посмотрел мне в лицо. Его серые глаза всегда казались мне поразительными. Их взгляд мог быть и загадочным, и очаровывающим, а иногда в нем вспыхивало веселье, неожиданное, словно летняя гроза. Ум, который светился в его глазах, мог бы меня напугать, но я видел в нем что-то волнующее и даже немного опасное. Сейчас Холмс смотрел на меня так пристально, как никогда раньше, и его взгляд был острым, как сталь, когда он тихо и отчаянно сказал мне:

– Уотсон, я влюбился.

Пол на мгновение ушел у меня из-под ног, но я быстро овладел собой.

– Боже правый! – воскликнул я. Так вот какова была тайна, мучившая Холмса в последнее время. У меня заныло сердце от сострадания. Мой лучший друг, человек, за которого я был готов умереть, полюбил мою невесту и мучился чувством вины. В течение нескольких минут я не мог произнести ни слова, пока не понял, что обманываю Холмса своим молчанием. Глубоко вздохнув, я сказал:

– Холмс, вы должны понимать, что такое бывает. И я, и Мэри не можем винить вас за ваши чувства.

Казалось, Холмс был ошеломлен моей реакцией – как будто-то он ждал удара в ответ.

– Я рад слышать это от вас, – прошептал он.

Я решил действовать как джентльмен, чего бы мне это ни стоило. Мой друг был невероятно талантлив, знаменит, обладал средним достатком и весьма впечатляющей внешностью. Я знал, что предложу Мэри выбрать одного из нас и не стану обижаться, хотя мне и делалось дурно от мысли, что я не выдержу никакого сравнения с Холмсом. Сочувствуя моему другу, который все еще выглядел так, как будто избежал падения в геенну огненную, я спросил у него:

– А вы еще не говорили с Мэри?

– Нет, – торопливо ответил Холмс, – зачем… – И вдруг неожиданно побледнел, как снег. Я понять не мог, была ли влага на его лице каплями дождя или пота. – Нет, повторил он более решительно. – Я не говорил с Мэри о том, что люблю ее. По той простой причине, что я не люблю ее и никогда не любил. – Голос его был твердым, но в нем звучала боль.

– Не понимаю, Холмс. – Я подошел к своему другу и взял его за руку. – Вы сказали, что противитесь моему браку, потому что влюблены.

Он посмотрел на меня, улыбнулся такой несчастной улыбкой, что у меня сердце зашлось, и тихо сказал:

– Да.

Когда в следующее же мгновение я понял, что он имеет в виду, я не смог ответить ему сразу. Его слова звучали у меня в ушах, и пока мой разум пытался их осмыслить, в моей памяти всплывал миллион незначительных жестов, тысяча взглядов, полных сомнения, все то, что я или понимал неправильно, или упрямо не замечал. Часы пробили восемь; на улице было темно, и ветер бил в окна так, словно стремился задуть огонь, горящий в нашем камине. У меня мелькнула безумная мысль о том, знает ли Холмс, что его признание преступно? Конечно, он знал. Холмс знал все. Это я блуждал во тьме. Неожиданно вспомнив о том, что моя ладонь все еще лежит на руке Холмса, и нас разделяет только тонкая ткань его рубашки, я отошел к камину якобы для того, чтобы разворошить тлеющие угли. Мне нужно было вернуть ощущение нормальности, снова почувствовать себя всего лишь соседом Холмса, его компаньоном, и Господи, как же я мог не замечать его отношения ко мне, того, как он…

– Судя по вашему молчанию, эта новость вам неприятна. Уверяю вас, я обдумал все возможные последствия этого разговора, и хотя меня устроило бы только одно из них, я готов принять любое из остальных четырех. – Глаза Холмса лихорадочно блестели, но он полностью владел собой. Сейчас, когда я наконец все понял, он выглядел даже спокойнее.

– Четыре последствия?

– Конечно, Уотсон. Четыре. Во-первых, вы можете уйти из этого дома и никогда сюда больше не возвращаться; во-вторых, вы можете попытаться сохранить нашу дружбу и после вашей женитьбы; в-третьих, вы можете меня возненавидеть; в-четвертых, вы можете последовать моим желаниям из ложного чувства верности, дружеского отношения или жалости.

Я кашлянул.

– А пятое последствие?

– Думаю, вы догадаетесь сами. – Я не в первый раз подумал о том, какой сильный и звучный у Холмса голос. Он мог наводить ужас на самых закоренелых преступников и успокаивать обезумевших от горя клиенток. – Уотсон, вы не самый проницательный из людей, но я считаю вас умнее большинства. Пожалуйста, – взмолился Холмс, подойдя ко мне. – Я знаю, что напугал вас и, скорее всего, разрушил единственную дружбу в моей жизни, не омраченную тщеславием и завистью. Наверняка мое признание вызвало у вас отвращение, – продолжил он, повысив голос. – И вы сейчас сильнее всего хотите забыть о том, что оно вообще прозвучало. Но ради всего святого, возненавидьте меня, ударьте меня или просто уйдите, но только не молчите. Я не могу этого вынести.

– А ничего другого не остается, – со злостью ответил я. – Я понятия не имею, что вам сказать.

На мгновение в комнате воцарилась мертвая тишина.

– Хорошо, – сказал Холмс более ровным тоном. Очевидно, ему стоило огромных усилий так открыться передо мной, а его чувствительная и страстная натура требовала быстрого решения – каким бы оно ни было, счастливым или мучительным. Но я все еще не мог разобраться в противоречивых чувствах, бурлящих в моей душе. Я со вздохом подумал, что мне понадобится несколько дней, чтобы разрешить эту запутанную загадку, но в тот миг я испытывал лишь огромное сострадание к Холмсу, чувства которого были такими искренними и страстными, что у меня захватило дыхание. Наверное, меня подтолкнуло к этому инстинктивное желание уберечь этого удивительного человека от саморазрушения, но я взял его руку и сжал ее. Его кожа была, как лед, и я вспомнил, что он совсем недавно пришел с холода. Я и сейчас мог бы объяснить свой поступок инстинктом врача, но на самом деле все было гораздо, гораздо сложнее.

* * *

Мне трудно вспомнить, как все началось. Наверное, я повел его в спальню, чтобы найти для него смену теплой одежды. Наверное, я помог ему снять жилет, потому что Холмс, казалось, совсем окоченел. Наверное, я и ладонь приложил к его лбу только лишь потому, что мне хотелось его успокоить. Но я при всем желании не смогу сказать, что отвернулся, когда он сел на кровать и уткнулся лбом в мою грудь. И я не могу отрицать, что когда я запрокинул его голову, чтобы увидеть лицо, мне не хотелось ничего другого, кроме как раствориться в туманной дымке его серых глаз. Я взъерошил пальцами его темные густые волосы. Ни Холмс, ни я, не знаем, кто из нас начал тот поцелуй. И никогда уже не узнаем.

Кожа Холмса очень скоро перестала быть ледяной, пока мы торопливо раздевались, совершенно забыв о приличиях. Я могу объяснить свою необычную страстность лишь крепостью уз, которые связывали нас уже давно, и опьяняющим действием поцелуя. До этого я видел Холмса обнаженным всего два раза: однажды мне пришлось раздеть его, чтобы обработать рану от пули, задевшей грудную клетку, и второй раз – когда он вернулся после потасовки, случившейся во время одного из его приключений в Ист-Энде. У меня мелькнула мысль о том, что его тело никогда не казалось мне таким сильным, таким стройным и мускулистым. Но я сразу понял, что ошибаюсь. Оно было прекрасным и раньше. Я смотрел, но не видел.

Затем, в постели Холмс удивил меня своим мастерством, а сам я был поражен тем, как отвечал на его ласки. Холмс остановил меня лишь однажды. Он наклонился надо мной, прижав мои руки к матрасу, его глаза были в дюйме от моего лица.

– Скажи мне, – произнес он сдавленным шепотом. – Скажи мне, что это не жалость. Поклянись, что это не твоя проклятая доброта.

Я был в тот миг так возбужден, что ответил ему:

– Нет. Клянусь.

Потом нам долго было не до разговоров. В конце концов я так устал, и эмоционально, и физически, что уснул в объятиях Холмса, и его голова покоилась у меня на груди.

* * *

Сейчас, вспоминая ту ночь, изменившую все безвозвратно, мне трудно вспомнить, что я делал, когда очнулся от сна. Мне хочется сказать, что ночь, проведенная с Холмсом, убедила меня остаться рядом с ним навсегда, что наша страсть привязала меня к нему так же сильно, как он был привязан ко мне. Мне отчаянно хочется написать, что я жаждал его поцелуя и разбудил его нежным прикосновением, потому что хотел увидеть его лицо, когда он проснется. Но ничего этого не было.

На меня нахлынуло чувство стыда, такое сильное, какое я не испытывал никогда в жизни. Я не просто переспал с мужчиной (одна лишь мысль об этом вызывала у меня дрожь отвращения), но стал изменником. Я клялся в верности Мэри Морстен, благородной леди, которая из-за своего воспитания и силы характера никогда не сможет простить супруга, способного не просто изменить жене, но вступить в гомосексуальную связь. Я посмотрел на Холмса, мирно спящего рядом со мной. Человек, который всегда восхищал меня своей храбростью, интеллектом и стремлением к справедливости, теперь, когда я был охвачен чувством вины, казался мне наркоманом, совратившим меня с истинного пути. Я думал о том, сколько мужчин было у него до меня, сколько у него было таких противоестественных связей. Злясь на себя за свою измену, я и на Холмса смотрел с отвращением, видел в нем падшего ангела, плач которого звучал у меня в ушах дьявольским хохотом. В своем безумии я думал о том, что он соблазнил меня, несмотря на мое радостное предвкушение грядущей женитьбы.

Я не стал дожидаться, пока он проснется. Встав с постели так беззвучно и осторожно, как только можно, я прокрался к двери. Оглянувшись, я увидел, как вздымается и опадает его грудь под тонким одеялом. Холмс привык спать очень чутко – постоянное противоборство с преступниками вынуждало его всегда быть начеку. Но он не спал несколько ночей, а последняя ночь была слишком бурной. От воспоминания о ней меня бросило в дрожь. Я сбежал от Холмса, от его тьмы, от его сложности, от его крайностей. После этого я не виделся с ним несколько недель.

Оглядываясь в прошлое, я вижу в своей жизни два самых жестоких и бессердечных поступка. Одним из них было мое бегство. Вторым – мое возвращение.




Глава 2.

Недели через две после свадьбы я сидел перед горящим камином, глядел в огонь и пытался понять, что же я наделал со своей жизнью.

Оглядываясь в прошлое, я не могу объяснить, почему мой рассудок так долго не мог принять то, что казалось естественным моему телу и было дорого сердцу. Читатели могут счесть меня безнадежным тупицей, но хотя я и не обладал невероятной проницательностью Холмса, мне всегда казалось, что я в достаточной мере наделен здравым смыслом и способностью к состраданию. Работа врача большего и не требует: знания человеческой природы вкупе с некоторыми практическими навыками вполне достаточно, чтобы сделать себе карьеру в медицине. Признаться, я был уверен, что неплохо разбираюсь в людях, тем более, в себе самом. Я ошибался; я совершенно себя не знал. И после свадьбы очень быстро понял, какой чудовищной была моя ошибка.

Я не хочу, чтобы у читателей сложилось ложное впечатление: Мэри действительно была ангелом. Я не настолько черствый человек, чтобы думать о ней плохо, и до сих пор вспоминаю ее с нежностью и благодарностью. Она до последних дней оставалась веселой, чуткой, терпеливой и любящей. Короче говоря, она обладала всеми теми качествами, которых не было у Холмса… и тем сильнее мне его не хватало.

Чувство отвращения, вынудившее меня покинуть Бейкер-Стрит, сопровождало меня до конца недели, отравило последние часы перед венчанием и продолжало меня преследовать после свадьбы. О да, я женился. Злясь на Холмса за то, что, как мне казалось, было его извращенной прихотью, я бросился в объятия Мэри и не мог даже думать о нем. Я сумел похоронить воспоминания о той ночи на самом дне души и скрыть свою вину от невесты, которая объясняла перемены в моем настроении предбрачной нервозностью. Я скрывал это от нее и от самого себя, избегал любых мыслей о Холмсе, пока однажды, холодным и ветреным днем, не увидел его лицо на первой странице газеты “Стар”. Я находился всего в двух кварталах от своего нового дома и весь остаток пути пытался сдержать неожиданный наплыв эмоций и запретных воспоминаний.

Тот вечер с Мэри оказался для меня труднее самого сурового испытания, которое только может придумать писатель. Я прикасался к ней и с внезапным ужасом понимал, что чувствую прикосновения рук Холмса. Хотя я изо всех сил старался скрывать свои чувства, Мэри, с ее женской интуицией, слишком часто бросала на меня недоуменные взгляды. Часа через два после ужина, когда мы отдыхали в гостиной, она решилась задать мне вопрос.

– В чем дело, Джон? – спросила она, когда я, наверное, в десятый раз посмотрел на нее и тут же отвел взгляд. – Ты сегодня на себя не похож. Теперь ты должен делиться со мной всеми своими тревогами. – Она искренне улыбнулась. – Расскажи, что случилось, и постепенно это войдет в привычку.

Нелепые оправдания роились у меня в голове. Меня бросило в холодный пот, когда я понял, что самым простым решением было бы все рассказать Мэри. Как я смогу хранить от нее эту тайну до конца наших дней? Хоть Мэри, возможно, не так хорошо меня знала, но Холмс всегда со смехом говорил, что мои попытки солгать слишком сильно отдают театральностью. Сам Холмс был неплохим актером, и поэтому я не подвергал сомнению его слова. Не смогу же я сбегать из дома каждый раз, когда его портрет будет появляться в газетах. Я понял, что как бы болезненно и унизительно это ни было, но мне придется сознаться.

– Это касается Холмса, – осторожно начал я. Мэри взволнованно наморщила лоб. Она беспокоилась о Холмсе с тех пор, как он не появился на нашей свадебной церемонии и я не слишком убедительно попытался объяснить его отсутствие важными делами и правительственными заданиями. Хоть Мэри и считала Холмса высокомерным, он был любезен с ней и, самое главное, разрешил ее загадку. А то, что мы с ней познакомились благодаря ему, больше не казалось мне таким уж благословением.

– Мой милый Джон, – сказала Мэри, убрав с лица светлую прядь. – Ты должен все мне рассказать. Что бы ни случилось, мы сможем это исправить.

Я сильно в этом сомневался. Вряд ли я смог бы исправить хоть что-нибудь в своей жизни. У меня мелькнула мысль о том, как было бы хорошо, если б Холмс не взялся за дело о сокровищах Агры… или если бы я не участвовал в его расследованиях… или если бы он не сделал свое ужасное признание… или если бы мы вообще никогда не встретились…

Но нет. Даже тогда, мучаясь страхом и неуверенностью, я знал, что о чем бы мне в жизни ни пришлось сожалеть, я никогда не стану жалеть о том, что повстречал Шерлока Холмса.

– Джон?

Я очнулся от своих раздумий.

– Да, Мэри.

– Ты же знаешь, если я могу хоть в чем-то тебе помочь, то я с радостью сделаю все возможное. Я знаю, как много значит для тебя мистер Холмс.

Это было просто невыносимо: даже такая невинная фраза вызвала у меня приступ паники. Нет, я не мог так жить. Я должен был ей сказать. Но нужно найти способ сделать это наилучшим образом. И с чего же я должен начать? Я чуть не расхохотался, когда мне в голову пришли несколько первых фраз. Моя драгоценная, ты должна узнать, что я изменил тебе… с мужчиной. Моя дорогая женушка, меня соблазнил мистер Холмс. Мы с мистером Холмсом занимались любовью пару недель назад. Мэри, Холмс любит меня. Любит меня…

Невозможность признаться оказалась сильнее, чем чувство вины. Как бы эгоистично я ни вел себя в эти дни, я не мог причинить Мэри такую боль. Я инстинктивно стремился ее защитить, уберечь от последствий своей ошибки, пусть даже жертвуя при этом своим душевным спокойствием. Она любила меня, а мое признание стало бы для нее ударом. Даже если оставить в стороне ее обиду на меня, сможет ли она относиться к себе по-прежнему, зная, что она сделала со мной, и что сделал я с лучшим в мире частным детективом?

– Мэри, я боюсь, что в этом деле ты ничем не сможешь мне помочь, – осторожно сказал я. Я хотел ее успокоить, убедить ее, что справлюсь сам. – Но ты не сомневайся, я всегда буду обращаться к тебе за поддержкой, если возникнет такая необходимость.

– Я понимаю, – ответила Мэри разочарованно. – Если у мистера Холмса возникли личные проблемы, и если ты ему нужен, я никогда не стану просить тебя, чтобы ты обманул его доверие. – Эти ее слова принесли мне огромное облегчение, и я понял, что именно в них мое спасение.

Неожиданно она склонилась ко мне и продолжила:

– Я только хочу, чтобы ты объяснил мне одну вещь.

Я зажмурился, решив, что погиб. Мэри настойчиво прошептала:

– Пожалуйста, скажи мне честно… у мистера Холмса все хорошо?

Мои глаза распахнулись от изумления. Нет, конечно, ничего хорошего у Холмса быть не могло. Я увидел его лежащим в постели, как наяву: морщины на его лбу разгладились, выражение лица казалось почти довольным. Вот таким, мирно спящим, он был, когда я ушел от него. Я не оставил записку. Я женился, и даже не жалел о том, что его не было на церемонии; напротив, я несказанно радовался, что его там не было.

– Нет, – буркнул я, пораженный собственным бессердечием. – Наверняка у него не все в порядке. – Я принял решение. – На самом деле, любовь моя, я должен пойти к нему, и поэтому хотел сначала поговорить с тобой. – Я встал и направился к подоконнику, на котором несколько часов назад оставил свое пальто. Надев его, я добавил: – Я ненадолго, дорогая. Мне только нужно проверить, не могу ли я чем-то помочь.

Мэри проводила меня в прихожую и подала мне шляпу, пока я обматывал шею толстым шарфом. Я нежно поцеловал жену в макушку и повернулся, чтобы идти, но она вдруг схватила меня за руку.

– Не думай, будто я сержусь на тебя, Джон. Я очень ценю твою преданность мистеру Холмсу. Он такой одинокий, такой неприступный… ты просто обязан ему помочь. Ты можешь сделать для него то, что он не позволяет никому другому.

Я судорожно сглотнул.

– Я ненадолго.

Мэри кивнула.

– Можешь остаться у него на ночь, если потребуется.

И она закрыла дверь.

Я отправился на Бейкер-Стрит, даже не подозревая, что ждет меня там.

* * *

По пути я воображал себе Холмса лежащим в постели, принявшим такую дозу кокаина, что он не сможет даже меня узнать. Я представлял его изможденным, погруженным в апатию, или наоборот, яростно палящим в стену из револьвера. Я представлял, что мой бедный друг болен, ранен преступниками, и тщетно зовет меня на помощь, медленно умирая. Только напомнив себе, что на литографии в газете Холмс выглядел вполне здоровым, я смог хоть как-то успокоиться.

Но я ничего не нашел. Войдя в дом и взбежав по лестнице, я оказался в пустой гостиной.

Мне было очень неловко ступить на знакомый ковер, окинуть взглядом комнату, о которой в последнее время я боялся даже думать. Чувство неловкости усугублялось еще и тем, что Холмса не было, и мне казалось, будто я вошел в святилище, нарушив волю хозяина.

То, что Холмса не оказалось дома, легко было объяснить его занятостью и постоянно растущим числом клиентов. Судя по статье в “Стар”, он недавно завершил какое-то громкое дело. Но комната, хотя и чистая, казалась нежилой, как будто ее обитатель отсутствовал в течение нескольких недель.

Я посмотрел на каминную полку. Трубка Холмса лежала на том же самом месте, где я оставил ее в ночь своего бегства. Ящичек, в котором Холмс хранил шприцы, исчез. Меня обдало холодом.

– Холмс! – крикнул я. Ответа не было. Я распахнул дверь в его спальню. Постель была не смята. Открыв платяной шкаф, я обнаружил, что кое-какие старые вещи из его гардероба исчезли, а также не хватало халата и набора для нанесения грима.

Боясь даже надеяться, я взбежал по лестнице в свою бывшую спальню, увидел ее голые стены, и меня бросило в дрожь от ненависти к самому себе. Я вспомнил, как нанял грузчиков, чтобы они вынесли из дома мои вещи и доставили их по новому адресу. Трудно представить, что должен был чувствовать Холмс при виде этих людей. Я снова спустился вниз, повесив голову.

Когда прошел приступ паники, я попытался разработать план действий. Мне нужно было найти Холмса – это очевидно. Но как? Ни один человек не способен спрятаться лучше, чем он, если, конечно, Холмс не поехал к брату, чтобы не страдать от одиночества в опустевшем доме. Но вряд ли он обратился бы к Майкрофту. Братья никогда не были особенно близки, а в распоряжении Холмса оставались по меньшей мере пять убежищ, разбросанных по всему Лондону. Я чуть голову себе не сломал, пытаясь вспомнить их расположение. Иногда Холмс упоминал о каком-нибудь из них, предупреждая меня, что останется там ночевать, потому что в противном случае я бы всю ночь просидел, дожидаясь его возвращения на Бейкер-Стрит.

Стоя посреди комнаты, которую мы так долго делили, я вновь и вновь ощущал боль сожаления. Я видел кресло, в котором сидел в часы покоя, в часы дружеского общения, в часы тревоги, когда Холмс возвращался домой позже обычного. Как я бранил его, когда он приходил поздно, уставший, иногда окровавленный после какого-нибудь очередного опасного приключения. Я с замиранием сердца вспоминал его благодарность, которую он пытался скрыть за своим добродушным подшучиванием, каждый раз, когда я тревожился о его здоровье.

Это было невыносимо. Я знал, что был не прав, когда обошелся со своим другом так низко, и если я не мог загладить свою вину, то, по крайней мере, должен был принести извинения. Не зная, что делать и куда идти, я неожиданно вспомнил о газете с его портретом. Так как других зацепок не было, единственное, что мне оставалось – это прочесть статью о последнем расследовании Холмса.

Я подумал о том, чтобы разыскать газетчика, но встретить его в столь поздний час было практически невозможно. И тут я вспомнил, что все крупнейшие издания доставлялись к Холмсу ежедневно. Я бросился к столу и обнаружил под ним целые стопки непрочитанных газет. Взяв одну из пачек, я уселся в свое кресло и принялся искать статьи о Холмсе.

Его лицо смотрело на меня укоризненно со страниц многих газет. Как оказалось, великий детектив разоблачил шайку преступников, возглавляемую банковским служащим по фамилии Стил, который благодаря своему умению подделывать документы сумел похитить огромную сумму денег из Кинг-Кросского филиала одного крупного банка. Нетерпеливо пролистывая полные благодарности излияния управляющего банком, повторявшиеся почти дословно чуть ли не в каждой газете, я каким-то чудом наткнулся на заметку в газете “Глоб”.

Из заметки следовало, что Холмсу удалось захватить почти всю шайку, за исключением двоих мошенников. Предположительно, преступники укрылись в Уайтчепеле, если еще не успели сбежать на континент. Я просмотрел остальную часть статьи, но не извлек из нее никакой полезной информации, потому что дальше слишком рьяный журналист попытался связать деятельность шайки с анархистами и понес полную ерунду.

Я с улыбкой сложил газету. В Уайтчепеле у Холмса была квартира, которую он часто использовал для переодевания, когда занимался выслеживанием преступников. Однажды он показал мне эту квартиру. Именно с нее и следовало начать поиски. Я решил, что найду ее, удостоверюсь, что с Холмсом все в порядке и попытаюсь, насколько возможно, загладить вину.

Я снова надел шляпу, аккуратно закрыл дверь гостиной и вышел в ясную, холодную ночь.

* * *

– Шерлок, ты ведешь себя по-идиотски. Я не позволю тебе рисковать своей жизнью на каждом шагу. Если ты не прекратишь подвергать себя смертельной опасности, я позабочусь о том, чтобы остановить тебя пусть даже с помощью силы.

– Будь так любезен, Майкрофт, объясни своему глупому брату, по какой причине он должен ценить свою никчемную жизнь.

Шерлок Холмс откинулся на спинку самого роскошного кресла в комнате для гостей.

Майкрофт заговорил с ним сердито, как с непослушным ребенком:

– Ты совсем голову потерял? За последние пару недель ты раскрыл четыре дела, каждое из которых можно было расследовать без малейшего риска, если бы ты уделил им чуть больше времени. Банду Каррингтона спокойно арестовали бы через неделю, если бы не твое безрассудное желание захватить их в течение трех дней. В результате тебе пришлось участвовать в ножевой драке, где ты чудом не потерял глаз.

– Надо же, – протянул Шерлок, проведя пальцами по короткому, но глубокому шраму на виске. – А я и не заметил.

– Не говоря уже о твоей бессмысленной стычке с Маккензи три недели назад…

– Мне нравятся собачьи бои. Весьма вдохновляющее развлечение.

– А твоя последняя выходка? Перестрелка, в результате которой был арестован тот банковский клерк, Стил. Мне это надоело, Шерлок, я не позволю тебе больше рисковать.

– Ты бросаешь мне вызов, Майкрофт? Я видел в этом клубе дуэльные пистолеты, и если тебе хочется дуэли, я с удовольствием…

– Молчать! – рявкнул Майкрофт Холмс. Звук его голоса громовым раскатом прокатился по наполненному тишиной клубу. Затем он тихо добавил: – Твоя жизнь – не шутка, Шерлок.

– Как раз наоборот, – сквозь зубы прошипел его брат.

– Возможно, трагедия, – согласился с ним Майкрофт. – Но пока мы не можем быть в этом уверены?

– Трагедия? Еще лучше. Мы сможем убедиться в правильности этой гипотезы только после моей смерти, так что если ты хочешь, как обычно, оказаться правым, предлагаю тебе не вмешиваться в мои дела. – Шерлок встал с кресла и направился к вешалке, где висело его пальто.

– Проклятье, Шерлок, я не для того тебя вызвал…

– Чтобы потерпеть неудачу, пытаясь спасти безумца от самого себя? – продолжил Шерлок, надевая пальто и шляпу. Он остановился у двери, взяв в руки трость. – Прости, Майкрофт, – сказал он более мягким тоном, глядя брату в глаза. – Меня предали поцелуем, и перспектива легкой смерти на кресте кажется мне все более привлекательной. Но о самоубийстве можешь не беспокоиться, – торопливо добавил Шерлок, заметив тревогу в светло-серых глазах Майкрофта. – Я не способен на столь недостойный поступок. Что же касается безопасности, осторожности и благоразумия… – Он улыбнулся. – В настоящее время мои мысли заняты совсем другим.

Майкрофт нахмурил брови.

– Давай сменим тему. Ты сейчас занимаешься новым расследованием?

– Сейчас вся моя скучная, неинтересная, унылая и бесполезная жизнь посвящена поимке остальных участников шайки Стила.

– Ты собираешься арестовать их в Уайтчепеле? Наверняка ты уже знаешь, что единственное место, где они могут скрываться, – это паб, принадлежащий брату Картера. Хочу напомнить, что наш друг Картер сумел сбежать только лишь потому, что ты слишком поторопился.

– Это неважно. Я уже несколько дней наблюдаю за “Оленем”. А сегодняшним вечером намереваюсь посетить это заведение в компании двух крепких, хотя и не слишком сообразительных инспекторов из Ярда.

– Я полагаю, это предприятие будет невероятно опасным.

Шерлок пожал плечами.

– Если вдруг возникнет перестрелка с Берроузом, организатором операции и отличным стрелком, ситуация может и осложниться. Но Картер – никудышный тактик, хоть и неплохо владеет ножом. В любом случае ты прекрасно знаешь, что риск – это часть моей работы.

Майкрофт с печальным видом возразил:

– Разве ты не обязан беречь свою жизнь хотя бы потому, что она представляет ценность для Англии?

Шерлок замер на пороге, оглянулся:

– Моя жизнь принадлежала ему. Он ее отверг. Боюсь, что это не мой выбор.

Прежде чем Майкрофт успел ответить, Шерлок уже ушел.

* * *

Я нанял кэб до Уайтчепела и с некоторой опаской погрузился в его удушливую атмосферу. Я видел дом Холмса месяца три назад из окна такого же кэба и не был уверен, что смогу узнать нужный перекресток. Темнота, в которую была погружена эта часть Лондона, заставила меня пожалеть о том, что я не захватил мой верный револьвер, ведь Уайтчепел был известен своей уличной преступностью задолго до появления таких известных убийц, как Кожаный Передник*.

Стараясь придерживаться мощеных улиц, я указал кучеру наиболее вероятное направление моих поисков. Каждое крыльцо, мимо которого мы проезжали, казалось, вело в очередную грязную забегаловку или публичный дом. Со всех сторон доносились хриплые возгласы и пронзительные крики, у костров, разведенных прямо на улице, грелись нищие. Как Холмсу удавалось беспрепятственно добираться до своей квартиры в одежде джентльмена, было выше моего понимания, потому что я чувствовал на себе любопытные и угрожающие взгляды чуть ли не на каждом шагу.

Мне пришлось остановиться перед несколькими дверями без табличек, плохо освещенными и грязными, прежде чем тусклый уличный фонарь всколыхнул во мне смутные воспоминания. Я снова вышел на улицу и чуть было не споткнулся о кучу тряпья, которая в итоге оказалась спавшей в грязи собакой. Разглядывая фонарь, висевший над дверью, и саму дверь, ведущую в кирпичное здание, похожее на аптеку, я наконец узнал дом Холмса. Низкие окна были закрыты ставнями, но из щелей просачивался тусклый свет.

Подойдя к двери, я остановился в нерешительности. Действительно ли здесь его квартира? Дома ли Холмс, и если да, то согласится ли он меня впустить? Я уже готов был уйти, но вдруг понял, что просто боюсь возвращаться домой, не выяснив, в каком состоянии духа находится Холмс. Выбора у меня не было. Я осторожно постучал в дверь, затем прислушался. Но, даже постучав еще раз, я так и не добился ответа.

И тут, неожиданно, рядом со мной упал цветочный горшок и раскололся на куски прямо у моих ног. Я попятился, глядя на открытое окно первого этажа. Какой-то старик с жидкими седыми волосами и почти неразличимым во тьме лицом грозил мне кулаком.

– Эй, ты! Шпионишь за моим домом? Мотай отсюда, пока я не вышел и не прикончил тебя!...

Я прервал его грубую речь словами:

– У меня нет ни малейшего намерения шпионить за вами, сэр. Я ищу друга, который, как я подозреваю, может быть одним из ваших постояльцев.

– И что же это за друг, а? Такой же франт, как ты, который шляется по улицам посреди ночи и думает, что я поверю его байкам о каком-то там друге? Говори, зачем пришел, парень, и побыстрее.

Я растерялся. Я понятия не имел, знакомо ли хозяину имя Холмса, или мой друг использовал одно из своих вымышленных имен. Заметив мои колебания, старик разразился грубым хохотом.

– Вот видишь? Я раскусил твою уловку. Теперь убирайся и дай мне поспать.

– Это высокий мужчина, – в отчаянии крикнул я, видя, что он уже начал закрывать окно. – Худой, гладко выбритый, и разговаривает как джентльмен. Среди ваших жильцов есть такой?

Старик замер, так и не захлопнув ставню. А потом, наклонившись вперед, подозрительно уточнил:

– Может, я знаю такого парня, а может, и нет. У меня жильцов много. Это что, какое-то важное дело?

– Очень важное… Я бы сказал, чрезвычайно важное, добрый человек.

Он прищурился.

– Я вам не добрый человек, – холодно ответил он. – Но вас впущу. – Окно захлопнулось, и я остался на промозглой улице один.

После долгих секунд ожидания я услышал лязг ключей, отпирающих входную дверь. Когда дверь наконец отворилась, я шагнул внутрь и только тогда смог разглядеть домовладельца.

Его спина была так сильно согнута, что я мог бы объяснить это перенесенной в раннем детстве болезнью. Одна лопатка торчала горбом, хотя вторая казалась вполне нормальной. Волосы, как я уже упоминал, были седыми и длинными, на руках были толстые перчатки. Верхнюю часть лица исчертили морщины, нижнюю скрывала длинная седая борода, доходившая старику до груди, когда он наклонял голову. Открыв дверь, старик сразу же отвернулся и заковылял к камину, чтобы разворошить тлеющие угли: источник света, который я видел в окнах.

– Садитесь, – буркнул он.

Я присел, сгорая от нетерпения, на узкую кушетку, которая была в комнате единственным подходящим предметом мебели.

– Значится так, – сказал старик, когда пламя разгорелось и начало давать немного тепла. Он повернулся лицом ко мне, спиной к огню. – У вас, сэр, какое-то дело к моему постояльцу, мистеру Шерлоку Холмсу?

– Так вы его знаете? – Я был вне себя от радости.

– Да, я его знаю. Но знаете ли его вы?

Старик застал меня врасплох. Я ожидал долгих и трудных поисков, но даже не подозревал, что мне придется доказывать факт моего знакомства с Холмсом.

– Могу лишь сказать вам, сэр, что я близкий друг мистера Холмса, и что хотя он меня не ждет, но наверняка согласится поговорить со мной, как только узнает о моем появлении.

– Понятно. Что ж, человек хороший, не знаю, как бы вам это попроще объяснить, чтоб дошло, но мистер Холмс ни с кем не хочет общаться. Не в духе он, смекаете? Так что нечего ходить вокруг да около.

Я начал злиться на этого бесцеремонного карлика, который не давал мне снова увидеться с Холмсом. Моя решимость стала еще крепче, потому что я знал: когда Холмс “не в духе”, это означает очень тягостное и даже саморазрушительное настроение.

– Послушайте, – сказал я, вставая с кушетки. – Дело, которое я хочу обсудить с мистером Холмсом, имеет очень личный характер. И я буду крайне признателен, если вы мне поможете.

– Мне за помощь мистер Холмс платит, а не вы.

Я подошел к старику.

– Вот гинея. – Я протянул золотую монету. – Дам еще, если вам мало. Но вы получите эти деньги, когда ответите, где я смогу найти Холмса.

Старик рассмеялся.

– А что если, – угрожающе протянул он. – Если ему триста лет не нужны ни вы, ни ваше… личное дело? Мистер Холмс – очень занятой человек.

– Я знаю, что он занятой человек, я был его соседом на протяжении нескольких лет. И несмотря на это я настаиваю…

– Ну надо же? Вы настаиваете? Можно подумать, вы прямо друг – не разлей вода. А что если он именно с вами не хочет знаться? – усмехнулся старик.

– Он будет рад, когда вы приведете меня к нему! – воскликнул я.

– Не одурачите вы меня, человек хороший. Мистер Холмс дал мне строгие указания.

– Он хочет меня видеть, клянусь!

– А вот нечего клясться! – завизжал старик. – Мистер Холмс – не абы кто. Не хватало мне его отрывать от дела каждый раз, когда какому-то докторишке вздумается с ним поболтать. Так что в последний раз говорю: или объясните, чего вам надо, или я… – Он умолк, захлебнувшись воздухом.

Я удивленно покачал головой. Моя недогадливость самого меня поражала.

– Хорошо, – тихо сказал я. – Я понял. Я расскажу вам о моем деле, а вы расскажете о нем Холмсу. Передайте ему… – Я мучительно пытался подобрать слова. – Передайте ему, что я не могу объяснить свой поступок. – Я знал, что мне не хватит никаких оправданий, но старался как можно более искренне выразить свои чувства. – Передайте ему, что просьба о прощении не сможет унять боль, которую я ему причинил, но я не знаю, что еще я могу для него сделать. Я очень хочу, чтобы случилось какое-нибудь событие, какая-нибудь проверка, которая помогла бы мне доказать свою преданность, но я не знаю, что это может быть. Не было ни одного дня, когда бы я не страдал… Не так, как он, конечно, – торопливо добавил я. – Но мне тоже было очень плохо. Передайте ему, что я взял бы себе всю его боль, если бы это было возможно. Объясните ему так, чтоб он понял: сейчас я предпочел бы вообще не появляться на свет, чем нанести ему такую обиду. И еще скажите ему… – Мои глаза наполнились слезами, и я не пытался сдерживать эти слезы. – Скажите, что я не жалею о том, что случилось. Я сожалел об этом… глупо притворяться, будто это не так… но теперь уже не жалею. Он так много для меня значит, а я… – Я заплакал.

Рука, одетая в перчатку, осторожно вытерла влагу с моего лица. Старик со вздохом выпрямился.

– Я решил, что вы заслуживаете того, чтобы вас выслушали, – сказал Холмс своим обычным голосом. Он стянул с себя перчатки, парик, и со спокойным видом принялся расстегивать ремни, на которых крепился фальшивый горб. Только легкая дрожь в руках выдавала его волнение.

Я рассмеялся сквозь слезы.

– А что бы вы стали делать, если бы были одеты в свой обычный костюм?

Холмс улыбнулся.

– Самый очевидный прием – это набросить на голову одеяло и притвориться старухой. Я бы наверняка сумел вас обмануть.

Он дразнил меня. И это обнадеживало. Я попытался продолжить, но голос меня не слушался:

– Холмс, вы должны знать, как отчаянно я…

Он приложил палец к моим губам.

– Вы уже мне сказали. А у меня, как я не раз говорил, очень хороший слух. – Он прочистил горло, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие обычного разговора. – Вообще-то все то, что вы мне так поэтически описали, я вычислил с помощью дедуктивного метода.

– Но как?... – воскликнул я.

– Очень просто. – Он подошел к маленькому шкафчику у кровати и плеснул виски в два небольших стакана. Дожидаясь, пока он все мне объяснит, как часто бывало в прошлом, я неожиданно вновь почувствовал, как сильно мне его не хватало, и невольно подумал о том, смогу ли я снова расстаться с ним, когда придет время.

– Вы ушли от меня три недели и два дня тому назад, не сказав ни слова на прощание, и из этого следовало, что вы не просто сожалеете о нашем поступке, но жалеете даже о том, что мы вообще повстречались. – Меня потрясло это напоминание о моем бессердечии, и я попытался было возразить, но Холмс безжалостно продолжил: – Ваши вещи вывезли из дома нанятые вами грузчики, и это значило, что вы не просто порвали со мной все отношения, но не хотите меня больше видеть. Это предположение подтвердилось, когда я увидел в “Таймс” объявление о вашей женитьбе. Дело было закрыто. Но вы же согласитесь, доктор, что если человек, возненавидевший меня, пытается разыскать меня в таком убогом месте, причина его визита должна быть весьма значимой. Я почти сразу отбросил мысль о том, что вы хотите меня убить. Значит, осталось единственное возможное объяснение, которое вы и подтвердили своей речью. Кстати, – добавил Холмс, понизив голос, – хоть я и предвидел все то, что вы мне сказали, я выслушал вашу речь с удовольствием. – Он присел на кушетку и с улыбкой предложил: – И, если вы будете так любезны, мне бы хотелось услышать ее еще раз. Хотя мой слух все так же безупречен, в последнее время я бываю несколько… рассеян.

– С радостью! – воскликнул я. Я сел рядом с ним и взял из его рук стакан. – Я готов повторять ее хоть каждый день, если позволите.

– Это необязательно, – возразил Холмс. И сделал глоток. – Но почему бы нет?

– Я обошелся с вами отвратительно, я знаю, – сказал я, глядя в пол. Я не мог посмотреть Холмсу в глаза. Не сейчас. Я вспоминал, как тонул в его глазах той ночью, как увидел в них распахнутую душу самого сложного человека из всего моего обширного окружения. – Я в последнее время сделал столько ужасных ошибок.

– Несомненно, – спокойно согласился Холмс. Сторонний наблюдатель наверняка счел бы его равнодушным, но я знал, какое множество эмоций скрывается за его непроницаемым видом. – И ваше внезапное возвращение было вызвано?...

– Я наткнулся на статью о вас в газете “Стар”. И мне отчаянно захотелось увидеть вас снова.

– Надо будет отправить в редакцию благодарственное письмо.

Я улыбнулся. А потом неожиданно вспомнил:

– Холмс, вы чуть меня не убили!

– Горшком? Я же видел, куда целюсь. Уверяю вас, если бы я действительно собрался вас убить, вы были бы давно мертвы.

Я глубоко вздохнул.

– Значит… вы не желали моей смерти? – В этот миг я чувствовал себя таким несчастным, что едва осмелился задать этот вопрос.

Мы впервые посмотрели друг другу в лицо. В мерцающем свете мне показалось, будто на глазах у Холмса выступили слезы.

– Ни за что на свете, – тихо сказал он.

У меня снова комок подступил к горлу.

– Значит, цветочный горшок послужил какой-то иной цели?

– Ваш стук застал меня врасплох. Мне было трудно разглядеть ваше лицо, пока вы не шагнули ближе к фонарю.

– Ну да. Такой простой способ.

– Зато эффективный.

– Вот именно. А теперь, когда вы вернулись, – продолжил Холмс после небольшой паузы. – Мне хотелось бы услышать о ваших намерениях.

– Любопытно?

Он застенчиво улыбнулся.

– Очень любопытно.

– Я сейчас в затруднении, – ответил я. – Мне всего лишь хотелось сказать вам, как сильно я ошибался, уйдя от вас.

– А теперь, когда ваш взгляд на это событие изменился, вы пришли к какому-то новому решению?

– Я чувствовал себя ужасно после того, что случилось, – медленно проговорил я. – И теперь я чувствую себя еще хуже, потому что я не могу… загладить свою вину перед вами ничем, кроме слов. – Кажется, я покраснел. Но это нужно было сказать. Хотя, оказавшись рядом с ним, я понял, что отчаянно его хочу, он должен был считаться с моей ужасной ошибкой, которая сейчас ждала меня дома.

– Ах, да, – протянул Холмс, встав с кушетки. – Мэри Элизабет Уотсон, в девичестве Морстен. Передайте ей поклон от меня. Очаровательная женщина, как я всегда говорил, хотя я и позволю себе напомнить, что у представительниц противоположного пола есть свои неприятные особенности. Скажите мне, какое именно из ее качеств вынудило вас меня бросить? Ее остроумие? Душевное тепло? Ее милое жеманство? Может быть, ее пол? Женственность – очень важное качество для супруги.

Он хотел причинить мне боль, но когда увидел, что достиг цели, слегка рисуясь, добавил:

– Мои скромные достоинства бледнеют в сравнении с ней, особенно… в такой упаковке.

– Нет, нет! – поспешил я его уверить. – Вы были так красивы, а я так глупо… – я умолк. Я и так сказал слишком много. Но он должен был это узнать. – Просто я был слишком потрясен. Сама идея…

– Вызвала у вас возмущение? – хмыкнул он. – Должен признаться, мысль о том, чем вы занимаетесь со своей женой каждую ночь, возмущает меня не меньше.

– Не каждую.

– Правда? – Холмс с подозрительным видом вскинул брови. Я так и думал, что он будет испытывать болезненное любопытство и сильно ревновать. Не зная, что еще можно добавить, я сказал ему правду:

– Да. Не каждую ночь, и не так, как было с вами. Совсем не так.

– Я имею представление об анатомических различиях.

– Черт возьми, Холмс, вы же поняли, что я имею в виду!

– Да, – согласился он, и даже насмешливый тон не мог скрыть боли, звучавшей в его голосе. – Вы хотите сказать, что ваша жена, такая нежная и замечательная, вас не удовлетворяет, и что хотя я вас удовлетворил, вы решили никогда больше не вступать со мной в близкие отношения, чтобы не нанести оскорбление общественной нравственности, морали, памяти вашего покойного отца, вашему армейскому капеллану или даже самой королеве.

– Холмс, я…

– Не надо, – отрезал он. – Избавьте меня от логических уловок, с помощью которых вы пытаетесь наполнить глубоким смыслом решение, не имеющее никакого смысла.

– Я просто не могу…

– Избавьте меня, – взмолился он. – Пожалуйста. – А потом очень грустно добавил: – Ну вы и кашу заварили, Уотсон.

Некоторое время мы оба молчали.

– Знаю, – тихо сказал я.

Снова наступила тишина. Холмс пытался разворошить угасающие угли, затем вытащил карманные часы и проверил время.

– Боюсь, что эту захватывающую беседу придется прервать, – сказал он, и мне показалось, что его голос дрогнул. Я впервые заметил, каким он выглядит худым, когда стоит у огня, и длинная тень на стене подчеркивает стройность его фигуры. – Сегодняшним вечером меня ждут другие дела.

– Расследование? – заинтересовался я. Расследования Холмса всегда вызывали у меня жгучее любопытство.

– Ну конечно, – ответил он с насмешливой галантностью. – Что еще может отвлечь меня от вас?

Я предпочел не заметить его насмешку.

– Могу ли я вам помочь?

– Потрясающе! – рассмеялся Холмс, открыв дверь в какое-то маленькое помещение, примыкающее к комнате. Буквально через пару мгновений он вышел в своем обычном черном костюме, держа пальто в руках. – Вы не зря потратили время, мой друг. Только что вы почти убедили меня, что я вас не люблю, что вы меня не отвергли, и что дома вас сейчас не дожидается жена. – Он холодно посмотрел на меня, надевая черные кожаные перчатки.

Он был прав. Я перешел вновь установленные границы. Теперь уже я не обладал правом сопровождать Холмса в его расследованиях, смеяться вместе с ним за обедом или на спектакле, брать его за руку на скользких от дождя лондонских улицах. Каждый пристальный взгляд, каждая дружелюбная улыбка только причинит ему боль, напомнит о том, чем бы он мог обладать. В этот миг я понял… нет, почувствовал… что если мое тело не может принадлежать Холмсу, то он должен знать, что ему принадлежит моя душа. Тот удар, который я пережил, когда обнаружил опустевшую квартиру на Бейкер-Стрит, заставил меня забыть даже о страхе потерять Мэри.

– Я всегда буду к вашим услугам, – просто ответил я. Холмс все равно бы мне не поверил, но я знал, что это чистая правда.

– Ваше преувеличенное выражение чувств производит впечатление, но оно неуместно.

Я встал, подошел к нему через всю комнату и взял в ладони его лицо.

– В этом мире есть только одно место для меня, и оно рядом с вами.

Холмс посмотрел на меня.

– Я не каменный, Уотсон, – прошептал он, и его голос почти сорвался.

– Я тоже, – ответил я. – Ради Бога, не мешайте мне.

Я нежно поцеловал его в уголок рта. Долгое мгновение он стоял, прижавшись ко мне, а потом поцеловал в ответ, и мы оба забыли обо всем, что нас окружало. Когда я очень нескоро открыл глаза, то заметил воспаленный шрам на его виске. Я нежно прикоснулся к нему.

– Холмс, что это?

– Это? Ничего особенного… пустяки. – Он накрыл мою руку ладонью. – Просто я…

В дверь настойчиво постучали. Холмс торопливо сжал мою руку, затем подошел к двери и открыл ее.

– Ах, джентльмены! Ваша точность так же безупречна, как и ваши послужные списки. Входите, пожалуйста.

Двое энергичных и крепко сложенных полицейских торопливо вошли в дом с холодной улицы. Более низкого и худого из них я видел и раньше, хотя не знал его имени, второй, толстяк, был мне незнаком. Оба были в форме и смотрели на Холмса с таким благоговением, словно видели перед собой Господа нашего во плоти.

– Добрый вечер, мистер Холмс. Добрый вечер, сэр, – произнес тот, что был ниже ростом.

– Мистер Брэдстрит, мистер Форсайт, позвольте представить вам доктора Джона Уотсона, моего предполагаемого друга и давнишнего биографа.

Я окинул Холмса сердитым взглядом, но это было излишне, потому что оба инспектора пропустили его насмешку мимо ушей. Брэдстрит, тот, что пониже, кинулся ко мне и пожал мою руку.

– Я читал ваши рассказы, сэр. Как приятно познакомиться с вами!

– Мне тоже приятно, – заверил его я.

Я обменялся рукопожатием и с Форсайтом.

– К вашим услугам, – сердечно сказал он.

– Нам не пора идти? – спросил Холмс. Он направился к двери.

– Мистер Холмс, – обратился к нему Брэдстрит, – доктор Уотсон сегодня идет с нами?

Холмс помолчал.

– Вероятно, доктор Уотсон не сможет к нам присоединиться, потому что у него много других, очень важных обязанностей.

Я заметил его шпильку в мой адрес, но дружелюбно ответил:

– Ерунда, Холмс. Я с радостью составлю вам компанию.

– Дело нам предстоит трудное и не особенно интересное.

Я улыбнулся. Значит, это что-то опасное.

– Уверяю вас, я очень заинтересован.

– С умственной работой давно покончено. Это обычная операция, арест мелкого правонарушителя, она не стоит вашего внимания.

Очень опасное.

– Вы только разжигаете мое любопытство.

Холмс прищурился. Я знал, что он был слишком скрытным человеком, чтобы спорить на глазах у двух инспекторов из Скотленд-Ярда, и в то же время не мог напрямую мне отказать, чтобы не привлечь излишнее внимание.

– Хорошо, – сказал он с каменным лицом. – По пути я введу вас в курс дела. После вас, джентльмены. – Не оглянувшись в мою сторону, он вышел вслед за полицейскими из дома.

Я не знал, сможет ли Холмс доверять мне так, как доверял раньше. Но я знал, что его любовь ко мне всегда будет смешана с любовью к детективной работе. Если меня нет рядом, чтобы делить с ним опасность, поддразнивать полицейских, выслушивать его объяснения и восхищаться его талантом, работа становится для него гораздо менее привлекательной.

Его расследования станут для меня пропуском в его жизнь, решил я. Но если бы я знал, что это дело едва не окончится трагедией для нас обоих...

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
* Кожаный Передник (Leather Apron) – Джек-Потрошитель. В то время, когда Потрошитель совершал свои убийства в Уайтчепеле, с августа по ноябрь 1888 г., неподалеку от второго места преступления был найден кожаный передник мясника, и именно так люди начали называть убийцу, пока в газетах не было опубликовано письмо, подписанное именем Джека-Потрошителя.






Глава 3.

Меня всегда раздражал тот факт, что Шерлок Холмс, несмотря на то, что его монографии были, наверное, самыми узкоспециализированными и неудобочитаемыми из всех брошюр подобного типа, так часто критиковал мои скромные попытки прославить его имя. Я осмеливаюсь сказать это не потому, что его нет рядом со мной (на самом деле он должен вернуться домой через пару часов), а потому, что сейчас, когда я пытаюсь завершить последнюю главу истории о той поразительной перемене, которую претерпела наша дружба в год моей женитьбы, я словно наяву слышу его голос:

– Вычеркивайте всю лирику, мой дорогой друг. Или пишите о деле, или не пишите вообще.

И потому что, как свидетельствуют мои записки, Шерлок Холмс слишком часто оказывался прав, на этот раз я последую его совету.

Инспекторы Скотленд-Ярда приехали в Уайтчепел в кэбе, но отпустили его, когда Холмс сообщил, что наша цель находится в пяти минутах ходьбы от его убежища. Холмс держался несколько напряженно, и сначала я объяснил это волнением, но затем заметил, с каким раздражением он поглядывает на идущих впереди полицейских. Это открытие меня обнадежило, потому что я понял, что Холмсу так же сильно хочется поговорить со мной, как и мне с ним. Одно то, что мы могли идти рядом друг с другом по темной улице, казалось мне незаслуженным счастьем.

– Холмс, а как вы узнали, что этот Стил крадет деньги у банка? – тихо спросил я, когда наши спутники опередили нас на несколько ярдов.

Он взглянул на меня и ответил:

– Боюсь, в этом нет ничего интересного. Они принадлежат к тому типу безмозглых жуликов, на которых мне обычно жалко тратить время. Берроузу пришла в голову мысль подделывать предъявляемые к оплате банковские чеки, чтобы сумма, которая в них указана, увеличивалась в пределах от десяти до пятидесяти фунтов. Затем кассир (в большинстве случаев это был Стил) клал разницу себе в карман; причем он делал это только в том случае, если клиент был повесой, пьяницей или игроком, то есть, принадлежал к тому типу людей, которые часто тратят большие суммы и не особенно следят за тем, куда уходят их деньги.

– По-моему, это очень рискованное предприятие.

– Это совершенно безнадежное предприятие, особенно если учесть, что сэр Николас Грэндж оказался одновременно и известным пьяницей, и профессором математики, – улыбнулся Холмс. – Единственное, что требовалось узнать – кто именно был вовлечен в преступную схему. Трое банковских служащих и Берроуз – жестокий дьявол, мечтающий создать собственную криминальную империю. Но он зря начал играть на чужом поле. Теперь у него еще меньше шансов стать королем преступного мира, чем колонизировать Тибет.

Я улыбнулся, надеясь, что Холмс получает от нашего разговора хотя бы вполовину столько удовольствия, как я.

– И много они успели присвоить?

– Думаю, да. Если размер моего вознаграждения увеличивается, значит, на то есть веская причина. – Вот, – добавил он, указав рукой. – Та самая таверна.

– А кто был вашим клиентом?

– Сэр Николас собственной персоной. Он опустошил половину наших запасов бренди. – Холмс слегка покраснел, заметив, что употребил неправильное местоимение, и упрямо сжал губы.

– Но почему вы взялись за столь заурядное дело? – поспешил я спросить.

– Потому что, мой дорогой доктор, я только что покончил с еще одним заурядным делом и мне очень не хотелось валяться на диване. Хотя, возможно, вы считаете, что было бы гораздо лучше, если бы я сейчас размышлял над загадками мироздания или подбирал тоскливые мелодии на скрипке.

– Мой дорогой друг... – начал я, но он остановил меня холодным взглядом.

– Вы никогда раньше не спрашивали меня о том, зачем я взялся за то или иное расследование. Мы оба вышли за рамки нашего обычного поведения. Однако, вы, мой дорогой Уотсон, наверное, будете рады услышать, что во мне заложено нечто вроде защитного механизма, который не позволяет мне принимать слишком большое количество кокаина, способное повредить человеку. Хотя, боюсь, кролику или даже небольшому слону от такого количества бы не поздоровилось.

– Холмс...

– Мне нужно было хоть какое-то дело, – откровенно заявил Холмс, взмахнув рукой и подчеркнув тем самым, что разговор достиг своей высшей точки. – И расследовал я его не ради интереса, а ради того, чтобы чем-то себя занять. А то аптекарь уже начал косо на меня посматривать.

Мысль о том, что по моей вине пагубная привычка моего лучшего друга, с которой я так долго пытался бороться, начала быстро... нет, стремительно развиваться, лишила меня дара речи. Последние несколько ярдов мы проделали в молчании.

Когда мы подошли к порогу невероятно грязного заведения с украшающей фасад вывеской, изображающей благородного оленя, Холмс остановился у тяжелой двери и взглянул на нас троих. Инспекторы застыли в ожидании, а я отвел взгляд, безуспешно пытаясь сделать вид, будто уже знаком с планами Холмса.

– Берроуз единственный, о ком следует беспокоиться, джентльмены, и если вы столкнетесь с ним, я советую вам быть предельно осторожными.

– Вы уверены, что он там?

– Абсолютно. Я был бы рад, если бы вы, Форсайт и Брэдстрит, занялись остальными членами шайки, осмелившимися показаться на людях. – Холмс умолк, указав взглядом на дородного мужчину с пышными бакенбардами и злыми косящими глазами. – Наверное, вы предпочтете заняться Картером, вон он, возле барной стойки. Вы, доктор Уотсон, наверняка его узнали после нашей вылазки в прошлый четверг.

– Конечно, Холмс, – ответил я, раздосадованный тем, что он так быстро раскусил мой замысел.

– Тогда отлично, – Он улыбнулся и с насмешливой почтительностью похлопал меня по спине. – К делу.

Внутри Холмс затащил меня в угол и прошептал на ухо:

– Мы должны действовать очень быстро. Чем дольше мы тут задержимся, тем больше шансов, что Берроуза предупредят. За этой пивной есть закрытый дворик, и я хочу его обыскать. Вы идите наверх и убедитесь, что его нет в комнатах на втором этаже; это коротышка со светлыми волосами и уродливым шрамом от носа до губ. Увидимся через пару минут.

Я взбежал по лестнице и проверил первую комнату, оказавшуюся чуланом. Вторая представляла собой пустую спальню, в третьей хранились разнообразные припасы для бара. Взявшись за ручку последней двери, я обнаружил, что комната заперта. Я попытался толкнуть дверь плечом, но засов держал крепко. В двери имелась щель для писем, и я, присев на корточки, заглянул в нее.

Я увидел светловолосого мужчину, наклонившегося над подоконником и целящегося в окно из винтовки.

В мгновение ока я промчался по лестнице и выскочил наружу, совершенно забыв об осторожности и думая лишь о том, что Холмса могут убить из засады, как только он окажется на линии огня. Увидев знакомую фигуру моего друга, я бросился к нему со всех ног и повалил его на брусчатку, услышав в последний момент свист пули у самого моего уха.

Прижимая Холмса к земле, я думал о том, как бы нам безопасно вернуться в здание. Я думал о том, чтобы повернуться и застрелить Берроуза на месте. Я много о чем успел передумать.

– Доктор.

Привычное обращение, почти ласковое, хотя и лишенное фамильярности, вернуло меня к реальности.

– Да, Холмс?

– Я вообще-то не против того, что вы на мне лежите, но кажется, он меня подстрелил.

– Как же он мог... господи, Холмс... – Я понял, что он прав. Та самая пуля, едва не пробившая мою голову, попала Холмсу в руку.

– Уотсон, здесь небезопасно, – прошептал Холмс, а потом очень быстро перекатился вместе со мной за сваленные кучей бочки из-под вина, и только охнул, когда его раненая рука ударилась о холодные камни.

– Холмс, не шевелитесь.

– Как, дьявол вас побери, вам это удалось? – спросил он, улыбнувшись уголком рта.

– Там была щель для писем в двери той комнаты, откуда он стрелял, – ответил я, отыскав носовой платок во внутреннем кармане холмсовского пальто. Сделав из двух наших платков давящую повязку, я осторожно приложил ее к руке моего друга, но буквально через пару мгновений ткань пропиталась кровью. Мне нечем было остановить кровотечение, кроме пары лоскутков и собственной ладони, которой я и пережал рану. Его кровь текла между моими пальцами, горячая и липкая, и я ничего не мог с этим сделать. – Мне не удалось выбить дверь, но...

– Доктор.

Что-то в его голосе заставило меня умолкнуть. В нем звучало какое-то чувство, которое, как мне кажется, Холмс никогда не испытывал раньше. А если и испытывал, то я об этом ничего не знал. Да, он страдал от неразделенной страсти и разбитых надежд, к моему огромному сожалению. Да, единственный человек, которым он дорожил, бросил его, словно ненужный клочок бумаги: когда-то представлявший интерес, но теперь уже нет. Да, его сердце было разбито. Но ничто из этого не могло быть причиной того замешательства, которое я видел в его серых глазах.

– Доктор.

– Что вы от меня хотите, Холмс? Я всего лишь пытаюсь...

– Доктор, вы плачете. Я хотел вам сказать, – добавил он, – Уотсон... пожалуйста, не надо. Не надо так волноваться.

Я провел рукой по щеке, надеясь опровергнуть нелепое утверждение Холмса. Но, к своему ужасу, обнаружил, что он прав. Я не знал, что ответить.

– Мой дорогой Уотсон...

Раздался еще один выстрел.

– Это становится невыносимым, – прошипел я сквозь зубы.

– Совершенно с вами согласен, – ответил Холмс. Какие бы чувства он ни испытывал, они снова были надежно скрыты под привычной маской бесстрастности. – Однако нашим добрым инспекторам пора бы разобраться с проблемой. Умом они не блещут, но должны ведь почувствовать неладное. Вдвоем они сумеют выбить дверь...

В этот миг от окна донесся сдавленный крик. Холмс осторожно поднялся на ноги, и я встал вместе с ним, продолжая зажимать рукой его рану.

– Идемте, Уотсон, – сказал он с непроницаемым лицом. Он направился к полной света и шума таверне, и я пошел вслед за ним.

* * *

– Боюсь, это все, что я могу вам рассказать, – повторил Холмс, наверное, в третий раз.

Брэдстрит вздохнул.

– Я знаю, что это утомительно, мистер Холмс, но мы должны снять показания для того, чтобы выдвинуть обвинение против Берроуза. Мы все знаем, как вы выследили его, попросили меня и Форсайта вас сопровождать, а потом он стрелял в вас на заднем дворе. Но как же...

– Доктор Уотсон искал его наверху, в то время как я исследовал двор, надеясь найти его там, – кратко ответил Холмс. – Доктор увидел в щель, как Берроуз целится из винтовки в окно, и очень кстати решил спасти меня от неминуемой гибели. Доктор Уотсон известен своим бесстрашием. Он обладает доблестью, в которой я не смог его превзойти, как ни старался.

Я сердито взглянул на него. Холмс, чья "доблесть" была уж никак не хуже моей, говорил с такой горечью, что инспектор кивнул и захлопнул записную книжку.

– Что ж, все ясно, мистер Холмс. Мы все в долгу перед вами. Я думаю, что поскольку вы ранены, мы не можем вас больше...

– Вы не представляете, как я рад это слышать.

– Если вы хотите...

– Спасибо, Брэдстрит, – сердечно отозвался Холмс уже на полпути к двери.

Я бросился вслед за ним, кивнув инспектору на прощание. Когда я догнал Холмса, тот уже успел поймать кэб у полицейского участка на Леман-Стрит.

– Я еду с вами, – заявил я.

– С какой целью, могу я спросить? – раздраженно поинтересовался Холмс, а затем заговорил со своим обычным цинизмом: – Мой дорогой друг, позвольте выразить вам свою безмерную благодарность за то, что вы нашли меня, очень трогательно выразили мне свое уважение, помогли мне в моем деле и спасли меня от смерти. Однако роль, которую вы собираетесь сыграть в моей жизни, мне больше не нужна, по крайней мере, этой ночью.

Я упрямо уставился на него. Обычно я не умел быть таким настойчивым, как Холмс, но эта ситуация была далека от обычной. Я взглянул на его руку, все еще кровоточащую, несмотря на наложенную наспех повязку. Я знал, что нужен ему.

– Я поеду с вами домой.

– Я думаю, вы имеете в виду Бейкер-Стрит. Не станем же мы пугать миссис Уотсон видом свежепролитой крови в столь поздний час.

– Вы правильно думаете, – холодно ответил я, радуясь, что злость так хорошо помогает скрыть досаду. – Я собираюсь заняться вашей раной, чтобы никто из наших знакомых не смог обвинить меня в том, будто в последнее время я избегаю вашего общества.

Холмс окинул меня угрожающим взглядом, но очень быстро спрятал свои чувства под маской усталого равнодушия.

– Я даже не представляю, что может подумать ваша жена, ведь уже час ночи. – Он пожал плечами. – Я возвращаюсь на Бейкер-Стрит. Вы можете ехать со мной. В любом случае, грузчики забыли забрать ваш ящик с медикаментами. Он у меня в столе.

Он сел в кэб, и я после недолгого замешательства последовал за ним.

* * *

– Прекратите, Холмс.

Он попытался закурить от керосиновой лампы, стоящей у кровати, и так неудачно наклонился, что я не мог продолжить свою работу.

– Холмс, я уважаю вашу любовь к табаку, но может быть, вы позволите мне закончить?

– Прошу прощения, доктор, – ответил он. – Можно подумать, у вас никогда не было вертлявых пациентов.

– О, господи, – вздохнул я и, больше не пытаясь быть добрее, чем я есть, наложил пятый шов.

– Понять не могу, зачем вам понадобилось провожать меня до дома.

– Вам нужен был врач.

– Вы не единственный врач на свете.

– Да, но я единственный, который вас терпит и не требует платы.

Холмс закатил глаза, но больше возражать не пытался. В течение нескольких минут в комнате было тихо, если не считать треска поленьев в камине.

– Вы безрассудно бросались навстречу опасности? – тихо спросил я.

– Что вы имеете в виду?

– У вас порез возле глаза и ужасный синяк на левом плече.

– У меня была пара рискованных приключений, да.

– О чем вы только думали...

– Моя работа не стала проще оттого, что вы утратили к ней интерес.

Только Шерлок Холмс мог причинять такую острую боль с такой невероятной легкостью.

– Я не утратил интерес, – сказал я и сделал паузу, чтобы аккуратнее направить иглу. – И уж конечно я интересуюсь вашей работой, когда она представляет угрозу для вашей жизни.

– Моя жизнь не настолько мне дорога, как вы могли бы подумать.

– Я вижу, – прошептал я. – Но все равно, вы должны быть осторожнее.

– Вы говорите прямо как мой брат Майкрофт.

– Ничего удивительного. Мы оба вас любим.

Холмс тяжело вздохнул.

– Уотсон?

– Да?

– Что вы здесь делаете?

Настроение Холмса, и без того испорченное, стало еще хуже при виде квартиры, которую мы когда-то делили, и он решил помучить своего бывшего соседа. Сидя на его кровати и глядя на портреты преступников, развешанные на стенах, я не мог найти ответ на его вопрос. Вариант "Мне просто захотелось сюда вернуться" не казался мне подходящим.

– Доктор Джон Хэмиш Уотсон.

– Что? – откликнулся я, не в силах промолчать в ответ на такое сложное обращение.

– Я задал вам вопрос.

– Да, задали, – вздохнул я.

– Не будете ли вы так любезны ответить? Вы любите свою жену. Вы сами мне это сказали. Поэтому я спрашиваю вас еще раз: что вы здесь делаете?

– Я здесь потому, что хочу вам добра.

– Не слишком ли самонадеянно полагать, будто ваше присутствие приведет к нужному результату? – холодно спросил он, выпустив к потолку струю дыма, в то время как я закончил накладывать последний шов.

– Я думал, вы цените мое присутствие, как ничье другое.

Холмс не смог сдержать улыбку.

– Наверное, я позволил вам в это поверить.

– Без всяких сомнений вы дали мне понять, что я единственный в своем роде.

– Правда? – легкомысленно спросил он. – А о Викторе Треворе я вам никогда не рассказывал?

Я как раз мыл свои инструменты в тазике с водой, когда услышал это в высшей степени неприличное замечание.

– Не в этом смысле.

– Неужели? – задумчиво протянул Холмс. – Наверняка не рассказывал. Но вы не можете винить меня за мою скрытность.

– Значит, у вас с ним были близкие отношения, когда вы учились в университете?

– Ну да, мы вместе прошли очень любопытный курс обучения.

Неожиданно я почувствовал, что у меня горят уши. Я бросил инструменты в пустую миску.

– Вы его любили? – Я сам не мог объяснить или найти оправдание той злости, которая прозвучала в моем голосе.

– Не вижу причины, по которой это должно вас интересовать.

– Я ваш биограф, – холодно возразил я. – Я обязан проявлять интерес ко всем значительным событиям в вашей жизни.

– Нет. – Холмс вздохнул, задумчиво разглядывая сигарету. – Наверное, не любил. Но было в нем что-то особенное... очень гибкий язык...

– Холмс! – возмутился я. Меня, признаюсь, шокировала не столько вульгарность его слов, сколько его откровенность.

– Нет, в самом деле. Языком он просто чудеса творил. Конечно, у него имелись и другие части тела, не менее выдающиеся. Помню, я так восхищался его...

– Холмс, я не желаю это слышать! – воскликнул я, вскочив с кровати и уронив на пол и свои инструменты, и таз с водой.

– Конечно, вы не желаете это слышать. Вы же не разделяете мои болезненные пристрастия.

– Не стану спорить, но вы ведь наверняка помните, как мы с вами...

– Неужели это так трудно, доктор? – с иронией спросил он. Казалось, следующий вопрос доставил ему какое-то садистское удовольствие: – Вы же не думаете, что были у меня первым?

Я отвел взгляд.

– Сам не знаю, о чем я только думал.

– Даже если я вам этого не сказал, вы с легкостью могли догадаться по той информации, которую от меня получили. Я льщу себя мыслью, что ни один человек не способен доставить такое удовольствие оральным способом, не обладая некоторым опытом.

– Который вы получили с Виктором Тревором? – прорычал я в ответ. Я невольно начал вспоминать ту ночь, которую провел с Холмсом, и почувствовал сладостное напряжение в паху.

– С другими тоже, но чаще всего с Тревором. С ним невозможно было соскучиться. Конечно, мы не пренебрегали и другими возможностями для экспериментов. Мы с вами, мой дорогой доктор, и близко не подошли к тому, что я когда-то делал с Тревором.

– То есть, вы делали с ним все? – Я почувствовал жгучую боль в груди.

– Правильнее было бы сказать, что не найдется такой низменный и извращенный способ, который бы мы не попробовали.

Его глаза светились озорным блеском, а тонкие чувственные губы изогнулись в жестокой улыбке. На нем не было ничего, кроме брюк, и он сидел, обхватив согнутое колено рукой, в которой держал сигарету. У меня возникло безудержное желание вытряхнуть его из штанов.

Чувствуя, как пересохло у меня в горле, я выдавил:

– Теперь я женатый человек, Холмс. Зачем вы мне это рассказываете?

– Я подумал, что вас это заинтересует, – пожал он плечами. – Ведь мы с вами старые друзья, и вы так недавно узнали мою тайну. Я потчую вас историями из жизни извращенцев. А хотя для меня эта жизнь началась еще до знакомства с Тревором, ее расцвет пришелся как раз на время нашего романа.

– Я бы посоветовал вам воздержаться от воспоминаний, – тихо сказал я, но, боюсь, совет не пошел впрок.

– Мы использовали научный подход, но Тревор был полон энергии, как и любой спортсмен, так что иногда мне приходилось гасить его энтузиазм. Наилучшая техника, знаете ли, это начать с одного пальца, а потом постепенно растянуть...

То, что случилось дальше, стало для Холмса такой же неожиданностью, как и для меня самого. Только что он читал мне лекцию в той же непринужденной манере, с которой обычно рассказывал о сигарном пепле или отпечатках велосипедных шин, а уже в следующее мгновение я опрокинул его на спину, уселся на него верхом, схватив его за запястья и прижав их к постели над его головой, и испытал какое-то извращенное удовольствием, увидев, как исказилось его лицо от боли в раненой руке. Я сделал ему больно, и мне это понравилось.

– Продолжайте, о чем вы там говорили.

Холмс ахнул, когда я перекатился на бок, удерживая его запястья одной рукой, а второй начал срывать с него брюки. Он был гораздо сильнее меня, но даже не пытался сопротивляться.

– Трудно войти бывает лишь поначалу, конечно. Но когда желанное отверстие подготовлено, можно использовать множество различных поз.

– Очень интересно, – заключил я, плюнув себе в ладонь. При виде этого жеста глаза Холмса расширились. – Продолжайте, пожалуйста.

Он глубоко вздохнул.

– На чем я остановился?

– Вы говорили о позах.

– Ну конечно. Существует множество поз, каждая из которых дает различный диапазон ощущений. Но и помимо поз есть возможность разнообразить процесс. Например, чередовать проникновение с оральной стимуля... Господи Боже, Уотсон! – выдохнул он.

– Так?

– Да, именно так, – простонал Холмс. – Уотсон, во имя всего святого, остановитесь.

– Почему? По-моему, я все делаю правильно.

Он судорожно вздохнул и вцепился мне в волосы.

– Уотсон, я пытался вас разозлить.

– И вам это удалось.

– О, Боже... Уотсон... Но я не этого хотел.

– Ваши слова противоречат информации, которую я от вас получил.

– Вы же знаете, как я... Господи! – Его ресницы задрожали. – Я не хочу вас, потому что вы злитесь. Мне же не двадцать лет, черт бы вас побрал. Я хочу большего, чем просто завалиться в койку... Нет, нет, нет, нет, нет...

– Я вас обожаю, – заявил я, не останавливаясь. – Я думал, теперь-то вы должны это понять. Вы же вроде бы умный человек. К тому же, судя по вашим рассказам об университете, вы все свое время посвящали учебе.

– Тревор...

– Если вы еще раз произнесете его имя, да поможет вам Бог, – рявкнул я, перевернув его на живот.

Холмс застонал, услышав, как я расстегиваю ремень.

– Он ничто в сравнении с вами. Это было всего лишь увлечение. Мы расстались, и я прекрасно себя чувствовал. А сейчас я только начал в себя приходить после этих нескольких недель. Уотсон, когда вы ушли от меня, я...

– Молчать, – приказал я и после этого окончательно лишил Шерлока Холмса дара речи.

Должен признаться, в то время я был недостаточно искушен, чтобы понять, почему Холмс так извивается подо мной, ругается и стонет, но все равно это был самый яркий чувственный опыт во всей моей жизни. Мы оба были так сильно возбуждены, что все закончилось довольно быстро, хотя мне кажется, что именно сдавленный вскрик Холмса толкнул меня за грань. Я без сил упал на него и обхватил руками его дрожащее тело.

Наверное, прошло минуты две или три, прежде чем я услышал звук, похожий на всхлип, и понял, что Холмс дрожит все сильнее. Удивившись, я перевернул его.

Он смеялся. Смеялся искренне, без малейшего смущения, стараясь не двигаться, чтобы не причинить боль раненой руке.

– Это не та реакция, на которую я надеялся, – проворчал я.

– Я просто подумал кое о чем, Уотсон.

Я быстро утратил терпение.

– О чем же вы подумали, Холмс?

– Я как раз размышлял о том, как бы вам это сказать, – признался он, отсмеявшись.

– Можете говорить мне все, что угодно.

– Правда? – уточнил он, подняв бровь, как делал всегда, когда в споре загонял меня в угол, из которого я не мог найти выхода. – Не знаю, не расстроит ли вас известие о том, как часто на протяжении нескольких лет я представлял себе это событие.

Теперь настала моя очередь рассмеяться.

– Так часто и в тех же самых подробностях?

– Ну, конечно, подробности и последовательность этих подробностей менялись в зависимости от моего настроения, – улыбнулся Холмс.

– О, Холмс! – только и смог я ответить.

– Вы ведь не возражаете? – спросил он. Его взволнованный взгляд был таким пристальным, что я почувствовал себя сбитым с толку. Меня удивило, что Шерлок Холмс задал мне вопрос, ответ на который был ему известен. Он же должен был знать, что я ему отвечу. Уж если я сделал то, что сделал, без малейшего стыда...

И тут я оцепенел. Я вспомнил, как вопреки своим лучшим намерениям выразил ему свою любовь, а затем обошелся с ним недостойно. И еще я понял, пусть даже с опозданием, что не желаю больше лгать Шерлоку Холмсу даже в самых незначительных мелочах. Поэтому я обдумал ответ... прекрасно зная, что малейшая попытка схитрить не ускользнет от внимания Холмса.

– Ни в малейшей степени, – ответил я и испытал дополнительное удовольствие оттого, что это была чистая правда.

Холмс нежно улыбнулся. Он начал рассеянно поглаживать мою руку.

– Но я не представляю, что в этом может быть такого уж приятного.

Он взглянул на меня с недоумением, но затем его лицо просветлело.

– Да, пожалуй, я не назвал бы это приятным. Скорее, божественным. – Он привлек меня ближе к себе. – Можете сами попробовать, если хотите. Я никогда не причиню вам боль. Но вам придется сначала меня попросить. Это не то, что обычно делают с джентльменами.

– Холмс, простите меня, если я...

– Тссс, – улыбнулся он. – Скажу без преувеличения, что готов принадлежать вам, когда вы только захотите.

Я лежал в его объятиях, глядя в его затуманенные глаза, и тут мне в голову пришла одна мысль:

– Кажется немного странным обращаться к вам по фамилии после того, что я с вами сделал, но я просто не могу называть вас Шерлоком.

– Слава Богу. Я даже не надеялся на такое счастье. В таком случае мне придется терпеть обращение по имени от одного только Майкрофта.

Я улыбнулся.

– У него особая ситуация.

– Да, и совершенно нет художественного вкуса, – хмыкнул Холмс. – А как же вы? Теперь я должен буду называть вас Джоном? Джон – красивое имя. – Он провел пальцем по моему подбородку.

– Как хотите, – пожал я плечами.

– Нет, не думаю, – пробормотал Холмс. – Вы всегда были моим дорогим Уотсоном, и моим дорогим Уотсоном вы для меня останетесь.

Он подавил зевок и сел. Его черные волосы были растрепаны, тело казалось одновременно и стройным, и мускулистым. Он был великолепен.

– Разве вам не пора вернуться к вашим брачным обязанностям? – спросил он, но уже без прежней безнадежной горечи.

– Она разрешила мне остаться у вас, если я буду вам нужен.

– Разрешила?! – рассмеялся Холмс. – Уму непостижимо. Ну конечно, она очень добрая женщина. Мне она даже нравилась, пока вы... – Он умолк. – Значит, вы можете остаться настолько, насколько потребуется. Это очень удобно, потому что вы мне нужны. И, между прочим, завтра вы мне тоже понадобитесь.

– Правда?

– Да.

– А послезавтра вы тоже решите изменить мое расписание?

– Не беспокойтесь. Я дам вам знать, когда смогу без вас обойтись.

– И вы надеетесь, что этот день скоро наступит? – робко спросил я.

– Вовсе нет. Я люблю вас больше всего на свете, – ответил он. – Не странно ли это?*

Мои глаза наполнились слезами, а затем я невольно рассмеялся, вспомнив строки, идущие вслед за этой репликой.

– Странно, как вещь, о существовании которой мне неизвестно. Мне кажется... вот черт, я учил это столько лет назад... Точно так же и я мог бы сказать, что люблю вас больше всего на свете.

– Но вы ни в чем не признаетесь, – закончил Холмс за меня.

– Но и ничего не отрицаю.

– Не клянитесь шпагой, лучше проглотите ее.

– Еще чего не хватало, – ответил я, а потом поцеловал его так крепко и страстно, как не целовал никого в своей жизни, и я тешу себя надеждой, что мой язык был более красноречив, чем мое перо.

– Уотсон, – обратился ко мне Холмс, когда я дал ему возможность перевести дыхание. – Боюсь, что вам действительно пора идти.

Его слова, хотя и произнесенные доброжелательным тоном, причинили мне боль.

– Если вы не хотите, чтобы я остался с вами...

– Мой дорогой, – мягко сказал он, поглаживая мои волосы, – вы больше здесь не живете.

Я судорожно сглотнул.

– Мне кажется, вам доставляет удовольствие меня мучить. Если вам так хочется меня наказать, я не могу винить вас за это, но...

Холмс сразу же покачал головой.

– Ничего подобного, дружище. Но это дело серьезное. Ваша жена очень добра к вам, но если она нас заподозрит, последствия могут быть очень тяжелыми.

Наверное, я выглядел слишком обескураженным этим напоминанием о моей ошибке, потому что Холмс шутливо добавил:

– К тому же, хотя мой брат и считает меня зажиточным человеком, я не богат, а моя квартира недавно удвоилась в цене. Я не могу позволить себе сдавать свою кровать бесплатно. Так что слезайте с нее.

– У меня есть пять фунтов в кармане, – ответил я, целуя его снова.

– Этого недостаточно.

– Завтра я загляну в банк.

– Уотсон, я изгоняю вас со своей частной собственности. Уходите. И не забудьте забрать свои вещи.

Я уставился на него. Мне хотелось расплакаться, разбить что-нибудь, или совершить еще какой-нибудь недостойный мужчины поступок, так сильна была моя досада.

Холмс посмотрел на меня, и его глаза потускнели.

– Мне приходится быть жестоким ради вашего блага, – прошептал он. – Идите вымойтесь, мой дорогой доктор. А затем уходите. У меня есть револьвер. И хлыст.

– Вы прямо ужас наводите.

– Я знаю. Так что приступайте.

Я вымылся, и это заняло у меня гораздо больше времени, чем обычно. Когда я вернулся в спальню Холмса, он набросил на плечи свой пурпурный халат, и его точеное лицо в рыжих отблесках пламени казалось таким прекрасным, что больно было смотреть.

– Готовы? – весело спросил он. Он взял меня за руку и повел к двери. Холмс был прекрасным актером. Всегда и во всем.

Когда мы прошли мимо маленького столика справа от двери, я застыл на месте, увидев один из его шприцев.

– Холмс, – сказал я, взяв в руки шприц, – вы ведь не будете больше их использовать, правда?

– Наверное, мне следует сказать, что нет, – он улыбнулся. А потом добавил: – При условии, что вы ко мне вернетесь.

– Что я должен сделать, чтобы убедить вас, как отчаянно я вас люблю?

Он остановился у двери, в распахнутом халате, стройный и невероятно изящный.

– Не знаю. Не думаю, что существует какое-то неопровержимое доказательство.

Я потянулся к нему и поцеловал его.

– Теперь вы мне верите?

– Вы предоставили мне слишком мало информации.

Я потянулся к нему снова, но Холмс остановил меня, прижав палец к моим губам.

– Не сегодня, – вздохнул он. – Завтра. Попробуйте убедить меня завтра.

– А если завтра я не сумею вас убедить?

– Тогда мы будем пробовать снова и снова.

Я вздрогнул, представив себе поездку домой в холодном кэбе.

– Спокойной ночи, Холмс. Вы уверены насчет кокаина?

Холмс окинул меня особенным взглядом, который приберегал для меня в тех ситуациях, когда ожидал, что я сумею разрешить какую-нибудь логическую загадку, но я не оправдывал его ожидания.

– Вряд ли он мне понадобится, – улыбнулся он. – Вы и есть мой кокаин, дорогой друг. – Он вернулся в свою спальню и закрыл дверь.

В ту ночь я уехал с Бейкер-Стрит другим человеком... хотя и не знаю, хорошо это или плохо. Я недостаточно мудр, чтобы решить это для себя, и недостаточно храбр, чтобы хотя бы попытаться. Я не стал смелее чем был и не отважился рассказать о случившемся моей жене, когда вернулся домой. Впрочем, благородная леди ничего у меня и не спрашивала, удовольствовавшись заверением в том, что у моего лучшего друга все благополучно. Но я скажу, хотя мне и трудно выразить это словами: я стал более искренним человеком. После той ночи я больше не пытался обманывать самого себя, и все же временами, глядя на себя в зеркало, я испытывал чувство вины не только перед Мэри, не только перед Холмсом, но и перед самим собой. Я сам причинил себе много боли, и хотя я поклялся никогда больше не повторять эту ошибку, часть этой боли мне пришлось разделить с Холмсом. Да, я любил его, как самого себя, и со временем моя честность по отношению к самому себе привела к удивительным последствиям.

Но это уже совсем другая история.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
* Здесь и далее Холмс и Уотсон цитируют реплики Бенедикта и Беатриче из комедии Шекспира "Много шума из ничего" (акт IV, сцена 1, в переводе Т. Щепкиной-Куперник).



Конец


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"