Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Имя мне — Легион

Автор: Emotional Vampire
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:mafia!Ацуши Накаджима/Рюноске Акутагава, mafia!Юри Кацуки/mafia!Виктор Никифоров, mafia!Осаму Дазай/Чуя Накахара, mafia!Юрий Плисецкий
Жанр:Action/ Adventure, Adult, Angst, Crossover (x-over), Darkfic, Drama
Отказ:
Аннотация:История, в которой:
1. Ацуши пытается приручить Тигра, но чуть не лишается его.
2. Юри проводит в допросных времени едва ли не больше, чем со своим мужем.
3. Юрио ненавидит палочки и свою золотую клетку.
4. Дазай примеряет кресло босса Порта, и они с Виктором пьют за упокой так же часто, как и за здоровье.
А Достоевский наступает на пятки.
Комментарии:Кроссовер с Bungou Stray Dogs. Вселенная псов.
***
Я кайфую от сильных персонажей (и телом, и духом), поэтому прошлое Ацуши — стимул быть лучше в настоящем. Это важно понимать.
***
Для ясности:
Дазай и Чуя — 28 лет; Виктор — 29
Юри — 25, Юрий — 22
Ацуши — 18, Аку — 22
***
Лейтмотив по всей работе: https://youtu.be/_Lh3hAiRt1s
***
Всех -кунов и -санов отобрал Юра. Все вопросы к нему.
Каталог:нет
Предупреждения:слэш, насилие/жестокость, ненормативная лексика, OOC
Статус:Не закончен
Выложен:2021-07-16 02:03:17 (последнее обновление: 2021.09.26 23:53:25)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Ацуши опять почувствовал это — за ним следили. И это был уже пятый раз с момента его побега из приюта.

Ацуши сделал медленный вдох и выдох, натянул на губы улыбку и подошел к столику, за которым собралась разношерстная компания из местных и европейцев. В глаза сразу бросился хмурый блондин в худи с огромной раскрытой пастью тигра на груди.

— Добрый вечер, — сказал Ацуши на японском, почтительно поклонившись. — Могу я помочь вам с выбором из меню?

Компания была странная, но не настолько сильно выбивалась из контингента обычных посетителей, чтобы уделять ей излишнее внимание. На задворках сознания скреблась паранойя, и с каждой минутой ее все сложнее было контролировать.

Мужчина в черном пальто, что поленился снять в помещении, сказал:

— Нет, мы уже все выбрали... — и принялся перечислять довольно внушительный список блюд на пять человек.

Ацуши торопливо и кривовато записывал, всем существом ощущая, как на него пялятся. Пялятся открыто и без смущения — высокий мужчина со светлыми волосами и яркими голубыми глазами смотрел так пристально, что невольно хотелось ощетиниться и зарычать, чтобы знал свое место. Краем глаза Ацуши заметил, как сидящий рядом с ним хмурый блондин пнул его по ноге, заставляя европейца перевести на себя взгляд, и зашипел что-то на чужом языке.

— Это все? — любезно уточнил Ацуши, стараясь смотреть только на делавшего заказ японца.

— И кофе, без молока и сахара, — негромко сказал бледный даже на вид парень с копной черных волос и выбеленными кончиками, огибающими острый овал лица. — Сейчас.

Стойко держа спину прямо, Ацуши скользнул на кухню, отдал большой заказ, а затем скрылся в туалете для персонала. Его дыхание вдруг сперло, словно после долгого бега с препятствиями, на шее и меж лопаток ощущались капельки пота, а что-то внутри вопило не своим голосом бежать — прямо сейчас и без оглядки. Но Ацуши не мог.

Умыв лицо холодной водой и несколько раз сделав глубокий вдох-выдох, он взял в руки себя и кофе, и вышел в зал. До закрытия оставалось всего два часа — он справится.

Компания была шумная, точнее, некоторая ее часть была особенно шумной, но хлопот остальным посетителям никаких не доставляла. В течение вечера Ацуши поглядывал на их столик в силу обязанностей и собственной неуместной заинтересованности, но на него самого больше никто не смотрел. Однако чувство перманентной слежки все равно не исчезло — скорее, осело где-то в грудине и пинало в ребра регулярно, но не больно.

Когда за последним посетителем закрылась дверь, Ацуши перевернул табличку на двери и обернулся к остальным официантам.

— У нас полчаса, чтобы все здесь вылизать. Кто останется последний или будет филонить — завтра приходит первый и готовит все к открытию.

Угроза была слабая, но довольно мотивирующая, ведь лишние полтора часа сна были лучшей наградой.

В силу своего положения старшего официанта Ацуши вынужден был остаться до самого конца, и ждать, пока криворукая Лила закончит полировать свои столики. Чуть раздраженно пихнув ей связку ключей, парень наконец вышел в ночь.

Было прохладно и сравнительно тихо, Ацуши казалось, он буквально чувствовал, как рабочее напряжение скатывалось с него, как вода с водоплавающих. Мышцы спины расслабились, плечи опустились, и Ацуши неторопливо зашагал в сторону дома. Идти было неблизко, но то казалось необходимым в тот момент.

Уши чутко прислушивались к окружающим звукам, и хоть он позволил себе немного расслабиться, мысли лихорадочно кружили в голове.

Впервые он почувствовал, что за ним следят в 13 лет. Во дворе приюта, где он рос, было время вечерней прогулки, но он был занят прополкой растений в саду. А затем это чувство: острый взгляд меж лопаток, что словно касался позвонков под кожей. Давил настолько сильно, словно желая пробить хребет и забраться в грудину, одновременно с тем отдаваясь болью куда-то в затылок, вызывая панику в ворохе мыслей. Он тогда запнулся о собственную ногу и упал, вызывая смех. Ацуши был слишком растерян в тот момент, чтобы хоть как-то отреагировать на глумливые окрики — он взглядом искал источник острой боли, но не мог найти. А затем все исчезло.

Такое случалось еще несколько раз на протяжении его взросления в приюте, но было краткосрочным и быстро забывалось под тяжестью приютских будней. Одна боль подминала под собой другую, и та — краткая и без последствий — забывалась быстрее. Когда в темной комнате он зализывал раны, все мысли кружились только вокруг сломанного запястья, а не непонятного и далекого секундного явления.

В одну из ночей он проснулся от того острого чувства меж лопаток и в затылке. А затем на лицо опустилась тряпица, пропитанная непонятной жидкостью. Человеческое сознание позволило животному взять верх.

Когда Ацуши пришел в себя, его руки были по локоть в крови. Под ногтями была чужая содранная кожа и волосы. Под ногами валялся изувеченный труп неудавшегося похитителя. Ощущая подступающую тошноту, он поднял взгляд и увидел других воспитанников, жавшихся к дальней стене. В их глазах стояли слезы ужаса. Преподаватели закрывали некоторых своими телами.

Ацуши снова почувствовал, как человеческое сознание ускользало, стремилось к забвению, но — нет. Подгоняемый страхом и инстинктом самосохранения, Тигр снова занял его место и сбежал из клетки.

Ацуши покачал головой, словно вытряхивая оттуда воспоминания, и потянулся за сигаретами. Звезды в небе ночной Йокогамы были мутными и маленькими, но город оказался идеальным для того, чтобы в нем затеряться.

Прежде чем попасть в Йокогаму, Ацуши пытался освоиться в других городах.

Тогда, два года назад, без документов и денег, в ночной рубашке, пропитанной кровью, он осознал себя в глухой деревушке где-то на севере, у корней старого дерева. Оттуда начались его скитания по Японии в поисках тихого места, где его не преследовало бы острое чувство меж лопаток и в затылке. Но с каждым днем таких скитаний его паранойя превращалась в нечто неконтролируемое, а все внутри сжималось в плотный комок раздражения и отчаяния. Ацуши не хотел так жить.

Чувство, что его преследовали, возникало еще четыре раза. И каждый раз оно подгоняло его в ту же минуту бросить все, собрать немногочисленные вещи и покинуть насиженное место.
В последний раз им почти удалось застать Ацуши врасплох. Он был в своей крошечной квартирке на отшибе города, готовился к завтрашнему изнурительному рабочему дню, когда двери и окна одновременно вышибло от взрывной волны, а пространство стало стремительно наполняться газом. В его квартире разом оказалось четыре человека в черной форме, защитных масках и с оружием наперевес. Сознание заволокло паникой, газ проник в легкие, заставляя закашляться и согнуться в кашле, почти коснуться носом собственных коленей. Тело словно парализовало, он едва мог двигаться, когда над ним нависли четыре темных силуэта. А затем...
А затем ему снова пришлось спешно убегать.

Ацуши остановился у своего дома — здесь, в Йокогаме. Он был здесь уже почти полгода, скопил достаточно денег для документов и нашел приличную работу. Ему не хотелось снова уезжать.

Он сделал последнюю затяжку, и выкинул фильтр в мусорку. Его дом довольно далеко от центра, в не лучшем районе и почти не освещался уличными фонарями. Редкие прямоугольники теплого света из человейника позволяли видеть хоть что-то. Впрочем, для него это никогда не было проблемой.

Ацуши прошел дальше своего дома — туда, где многоквартирник заканчивался и была сплошная темень.

— Кто вы? — задал он вопрос в темноту.

— Весьма похвально, — протянул уже знакомый европеец, выступая из теней, словно из родной обители. Рядом с ним стоял мужчина в черном пальто, сливаясь с тьмой. — А мы ведь так пытались действовать незаметно.

Они шли за ним от самой работы, Ацуши чувствовал это спиной и затылком. Вот только это чувство то пропадало, то возникало с новой силой, и он верил до последнего, что это просто ошибка. Но — нет.

— Чего вы от меня хотите?

— Просто поговорить.

Ацуши усмехнулся, в темноте его глаза блеснули желтым. Он оценил расстояние между ними в два прыжка Тигра.

— Поверьте, я не лучший собеседник.

— А мне кажется, тебе интересно будет послушать, как мы убирали за тобой четыре трупа в Камакуре, — легко, будто даже смешливо заявил японец в черном пальто. — Возможно, ты даже захочешь нас поблагодарить после этого.

Ацуши на несколько секунд растерялся, а затем в голову ударила горячая и безрассудная кровь.

— А ты, я вижу, хочешь, чтобы и от твоего трупа пришлось избавляться?

Японец издал короткий смешок.

— А ты попробуй.

Откуда-то изнутри поднимался рык — низкий и животный, Ацуши чувствовал, как волоски на руках встали дыбом, а ногти на пальцах вытянулись в звериные. На лице двумя яркими пятнами светились узкие желтые щелки вместо человеческих глаз.

— Уф, Дазай, — недовольно протянул европеец рядом и негромко позвал: — Юра?

Ацуши еще слышал что-то про то, что им не нужна бойня в спальном районе под многоквартирником, когда сделал шаг вперед. Из-за спины того, кого европеец назвал Дазаем, появился другой — с капюшоном, закрывающим пол-лица, целиком закутанный в черное, словно родился в нем. Ацуши не сбавил шаг. В его списке просто появилась новая цель. Никто не будет стоять между ним и свободой.

Когда до них троих оставались считанные шаги, Юра стянул с головы капюшон, и весь мир Ацуши вдруг сжался в одну точку, и его центром стало открывшееся лицо. Ацуши, словно из него вынули все кости, безвольно упал на колени, не отрывая глаз от чужого лица.

Он чувствовал... легкость. В голове не осталось ни единой мысли о расправе. Чувство слежки и угрозы затихло, укрытое тяжелым перьевым одеялом. Абсолютно все утратило смысл — все, кроме лица напротив. Ацуши казалось, он увидел ангела, не меньше, — светловолосого и тонкого, с пронзительными и теплыми зелеными глазами, с выражением таким мягким и одухотворенным, что хотелось расстелиться ковриком у ног, только чтобы иметь возможность видеть его, слышать, ощущать присутствие. Хотелось... отдать все. Каждую глупую и неловкую мысль, отдать внимание и уважение. Человек перед ним заслуживал настолько многого, что он готов был примерно следующую вечность отдавать ему свое восхищение и преданность — пока он сам не остался бы пуст до самого донышка. Но и тогда он будет знать, что его жизнь не прошла даром, и он узрел ангела...

— Дазай, — чуть шевельнулись губы Юры, и Ацуши с восторгом проследил за этим движением.

Юрий подошел к нему ближе, сел на колени напротив, чутко и мягко заглядывая в лицо напротив. Ацуши рассматривал каждую светлую ресничку, и все внутри обмирало от восторга и благоговения.
Дазай обошел их, встал за спиной Ацуши и вытащил из кармана пальто шприц. Внутри Ацуши что-то шевельнулось, тяжело заворочалось, но Юра схватил его за запястье, и весь мир снова сфокусировался на нем. Реальность и быстрый укол в шею вообще потеряли какой-либо смысл. Ацуши чувствовал, как глаза наливались тяжестью, невыносимо хотелось спать. Страшно не было. Было спокойно. Если это была смерть, он примет ее как старую подругу, с которой давно избегал встречи.

— Юра, не отпускай его, — напряженно сказал Виктор, стоя чуть поодаль. — Зверь быстро переработает снотворное.

Юра ничего не ответил — он был в том идеальном мире вместе с Ацуши, и не мог покинуть его так просто и без последствий.

Первое, что увидел, Ацуши, когда открыл глаза — потолок и слепящую лампу. Он зажмурился и замер. Вокруг было настолько тихо, что казалось, будто он слышал, как электрический ток лился по проводам. На душе было настолько безмятежно и легко, что он даже не сразу осознал, что находился в абсолютно незнакомом месте и лежал на металлическом полу в каком-то непонятном помещении. Ацуши рывком сел и замотал головой, силясь привести себя в чувство.
Его все-таки поймали.

— И толку от тебя, Тигр, — скривившись, прошипел он.

«Опять из-за тебя оказались в пиздеце, так ты еще и молчишь», — мысленно добавил Ацуши, взглядом исследуя доступное пространство. Он заметил только камеру, мигающую красным глазом. И он даже не был связан.

Ацуши не знал, сколько провалялся в отключке, где он, но как отсюда выбраться нашел быстро. Двери — железные, но мягкие и податливые под когтями Зверя, так что он без труда вышел в ночь. В нос ударил запах соли и тины, он оказался в лабиринте контейнеров для перевозки морских грузов.

Прислушавшись к себе, он торопливо зашагал куда-то вправо. Ацуши успел пройти не больше пятнадцати шагов, когда его ногу вдруг обвило нечто черное и впилось иглами в кожу. Он взвыл от боли, глаза мгновенно превратились в узкие щелки, и лицо стало вытягиваться, застряв где-то в полутрансформации.

Ацуши когтистой рукой дернул черную ленту, но та лишь сильнее сжалась, глубже ушла в мясо, из раны сочилась кровь, пачкая штанину и обувь. Откуда-то появилась другая лента, схватила его за горло и пригвоздила к железу ближайшего контейнера.

— Так ты и есть Тигр? — недовольно, даже разочарованно протянул голос, и из-за контейнера выступил человек; Ацуши узнал в нем любителя кофе на голодный желудок. — Я ожидал чего-то большего, чем страшная морда и когти.

На нем был черный плащ, и из него образовывались те самые ленты, что прямо сейчас душили Ацуши и выгрызали куски мяса из его ноги. Он захрипел, с ненавистью глядя на человека напротив. Говорить со звериной пастью было трудно, но он сумел выплюнуть:

— Тупой смертник.

Ацуши закрыл глаза и с силой откинул голову, с размаху ударившись затылком о рельеф железа. На затылке лопнула кожа, по черепу пробежалась трещина, воздуха прекратило хватать просто катастрофически, а нога уже почти не ощущалась. Ацуши провалился внутрь себя, оставив Зверя разбираться и спасать их в очередной раз.

Черные ленты лопнули от напряжения и отступили, когда хрупкое на вид тело вдруг страшно изогнулось и начало трансформацию. Акутагава с интересом наблюдал, как ломались кости в чужом теле, только чтобы вдруг преобразиться, удлиниться, обрасти тугими мышцами и густой шерстью. Те пятнадцать секунд, что заняла трансформация, парень был легкой мишенью, не способный ни защитить себя, ни атаковать.

Перед Акутагавой действительно оказался Тигр — огромный, белый, отливающий чистым светом. В звериных глазах не было ни капли человеческого разума, клыкастая пасть раскрылась, издавая громкий рык, и несколько сот килограмм кинулось на Рюноске.

Расемон послушно скользнул и впился в тяжелые лапы, впиваясь в сухожилия, но Зверь того даже не заметил. Он стремительно несся вперед, подгоняемый желанием убить и вернуться в безопасность, что остановило его только черное лезвие, полоснувшее по плечу. Он запнулся, но с рыком оттолкнулся от земли и прыгнул на человека перед ним. Рюноске торопливо отступил назад, выставил перед собой руку, накрывая все тело защитной сферой. Тигр опустился совсем рядом, занес лапу и ударил по сфере — та пошла длинной паутинкой трещины. Зверь, казалось, почувствовав острый страх человека, принялся лапами терзать защитную сферу, превращая ее в лохмотья. Рюноске едва успевал восстанавливать ту.

Издав низкий утробный рык, Тигр поднялся за задние лапы и кинулся на сферу с зубами и когтями разом. Напротив бледного лица Рюноске четыре пятнадцатисантиметровых клыка пробили очередную брешь, и, казалось, сейчас Тигр просто сомкнет пасть и сожрет и часть защиты, и его голову. Наплевав на приказ, Акутагава заставил отделиться новые ленты Расемона от своего плаща, превратил их в лезвия и вогнал в беззащитное брюхо Зверя.

Тигр яростно зарычал и отпрыгнул в сторону, Рюноске со все нарастающим беспокойством наблюдал, как новые раны мгновенно затянулись на зверином теле, а сам Тигр заходил вокруг него кругами. Длинный хвост подрагивал на асфальте, выдавая ярость и нетерпение большой кошки, пасть щерилась в оскале, и Акутагава малодушно посчитал, что пора закругляться. Если он так легко разрывает Расемон, а ему нельзя убивать этого Тигра, то и дальше калечить его смысла не имеет. Словно прочитав его мысли, откуда-то справа появился Дазай с довольной улыбкой на губах. Зверь мгновенно среагировал и кинулся на мужчину. Рюноске уже протянул к нему ленты Расемона, чтобы хоть как-то обезопасить того, но за секунду до того как клыкастая пасть сомкнулась бы на его плече, он отступил чуть в сторону и коснулся морды Зверя.

Звук, похожий одновременно на вой раненого зверя и болезненный крик человека, вырвался из Зверя, когда он повалился на землю, уменьшаясь на глазах и превращаясь в обычного человека.

Дазай вынул телефон из пальто, нашел глазами ближайшую камеру, и довольно спросил:

— Ну что, годится?

— Более чем, — отозвался с той стороны Виктор и включил громкую связь: — Мори хочет что-то добавить.

— Это было безрассудно, — послышался недовольный голос босса. — Достаточно было поговорить с ним, а не натравливать на него Акутагаву.

— Зато так мы точно знаем, на что он способен и с чем предстоит иметь дело, — торопливо сказал Дазай, потому что человек у их ног зашевелился и пора было прекращать разговор.

Ацуши чувствовал себя разбитым как никогда раньше. Каждую кость, каждую жилу в его теле словно выкручивали раскаленными щипцами, и каждое движение напоминало о том, какое бесполезное и слабое его человеческое тело. Он со свистом втянул в себя воздух и с трудом приподнялся на руках.

— Трансформация обратно такая же болезненная? — осведомился будто даже обеспокоенно Дазай, присев перед парнем. Ацуши беспомощно оглянулся, словно в поисках груды новых трупов. Мужчина, словив этот болезненный, опасливый взгляд, сказал: — Сегодня никто не пострадал, кроме самооценки Рюноске.

Руки дрожали. Ноги тоже дрожали, и было невозможно встать прямо, чтобы снова с вызовом посмотреть на этих двух. В голове была пустота вместо воспоминаний о трансформации.

— Ты не умеешь им управлять, я прав? — спокойно продолжил Дазай, и Ацуши бросил на него злой взгляд исподлобья. — Ты абсолютно беззащитен в момент обращения, ты знаешь? И страшно слаб после. Человеческий разум полностью отходит назад, и тобой руководят только животные инстинкты.

Дазай вдруг уселся на асфальт, подогнув под себя ноги, и помог Ацуши сесть напротив. Он недовольно морщился, выцветшими глазами разглядывая мужчину напротив. Теперь, вблизи, он заметил бинты на его запястьях и шее. Рюноске, все это время молча стоявший рядом, вдруг раздраженно выдохнул и куда-то ушел, так ни слова и не сказав.

— Ты сделал больно Тигру, когда заставил его исчезнуть, — напряженно сказал Ацуши, глядя все также исподлобья. — Даже черные лезвия того, что ушел, не сделали ему так больно, как ты.

— Извини, — чуть растерянно сказал Дазай, разведя руками. — Но иначе бы ты просто убил нашего общего друга. И это лишний раз доказывает, что ты совершенно не владеешь своим Зверем.

Стоило бы встать и уйти, прямо сейчас. Вот только у Ацуши было стойкое чувство, что ему не позволят так легко это сделать. А уж сейчас, когда его Тигр где-то в самом дальнем углу сознания, заставить его появиться будет не так уж и просто, как в первый раз.

— Что вам нужно от меня? — прямо спросил Ацуши, впрочем, не слишком рассчитывая на честный ответ.

— Мы хотим тебя завербовать, — вдруг совершенно честно и без прикрас выдал Дазай, заставляя недоумение отразиться на лице Ацуши. — Твоя способность феноменальна. И когда ты научишься ее полностью контролировать, ты станешь невероятно сильным эспером.

— А «мы» — это кто? — все также напряженно глядя на собеседника, спросил Ацуши, в пальцах комкая штанину с запекшейся коркой крови.

— Мы — Портовая Мафия, — совершенно бесхитростно выдал Дазай, и заметил, как тело напротив лишь сильнее напряглось, словно Ацуши был готов в любой момент на последних резервах встать и защищаться. — Отвечаю на вопросы, которые наверняка крутятся сейчас в твоей голове: нет, мы не занимаемся бессмысленными убийствами мирных жителей, не готовим государственный переворот и не закидываем котят на деревья. Н-да, про котят явно было лишнее, прости. Мы занимаем место где-то посередине между темным миром Йокогамы и мирными жителями. Являемся этаким буфером, который держит в кулаке головы гидры криминального мира, чтобы они не множились бесконтрольно и хаотично.

— Еще скажи, что вы сами снимаете котят с деревьев, — недовольно протянул Ацуши, смерив мужчину пронзительным взглядом.

— Нет, но иногда можем приютить бездомного, — вдруг улыбнулся Дазай, и увидь это в другом месте и при других обстоятельствах — Ацуши, быть может, даже и поверил был.

— Я не бездомный, — огрызнулся Ацуши, и с трудом поднялся на ноги. Казалось, ноги готовы были собраться пополам в любой момент. — На кой черт мне вообще присоединяться к вам? Зверь способен защитить меня от чего угодно, даже если я его не контролирую.

Дазай легко поднялся на ноги, отряхнул пальто, и сказал уже без шуток:

— Вот только он тебя подвел. Юрий усыпил Тигра, а я усыпил человеческое сознание. В момент трансформации и после, когда ты не сильнее новорожденного котенка, Акутагава мог покромсать тебя на сотню маленький частей. Но важнее не это: в прошлый раз, в Камакуре, тебя почти схватили. Ты оставил после себя четыре обезображенных трупа и сбежал — как думаешь, через сколько тебя схватили бы власти и приперли к стенке, если бы мы не зачистили хвосты? Подумай, сколько еще ты будешь бегать, прежде чем тебя настигнет либо чужая организация, либо власти.

— И какой прок Портовой Мафии брать на себя ответственность в виде меня? — подозрительно прищурился Ацуши, но что-то в груди уже скреблось, слишком отзываясь на слова мужчины. — Если от меня одни неприятности, зачем вам такой, как я?

— Я люблю сложные задачи, — улыбнулся Дазай, но глаза остались холодными и цепкими. — А в тебе видят большой потенциал.

Ацуши покачал головой. Слишком много всего за вечер случилось: зудящее чувство слежки, падение в нирвану под взглядом Юрия, сражение Тигра с Расемоном, и теперь вот это — голова гудела, а мышцы всего тела до сих пор отзывались болью.

— Тебе не обязательно принимать решение прямо сейчас, — сказал Дазай, и вдруг вынул что-то из внутреннего кармана пальто и протянул Ацуши. — Когда будешь готов — приходи. Только не тогда, когда твой хвост уже будет у кого-то в пасти. И имей ввиду, придя однажды, ты уже не сможешь вернуться к прежней жизни, будто ничего и не было.

Ацуши на автомате принял клочок бумаги и удивленно уставился на мужчину.

— У Портовой Мафии даже визитки есть?

— Ну конечно. Мы официальная компания, и занимаемся морскими перевозками!

Слишком много для одного вечера.

Ацуши молча ушел, чуть прихрамывая, каждую секунду ожидая, что вот сейчас Расемон снова схватит его за ногу и утащит за собой силой. Он не был уверен, что сможет дать отпор в этот момент.

Стоило Ацуши скрыться, Дазай снова вынул телефон и приложил к уху. Когда связь наладилась, послышалось чье-то шипение, словно кто-то кого-то вычитывал, а затем голос Юрия:

— Ему понадобится не больше трех дней.

Дазай удовлетворенно улыбнулся.



Глава 2.

Дверь в огромный спортивный зал на нижних этажах башни открыли с ноги. Дазай всего на секунду отвлекся, но получил меткий удар в нос от Виктора. На губах тут же появился вкус железа, смешанный с солью.

— Дазай! — раздался гневный оклик от двери. — Ты сделал что?!

Чуя влетел в зал, слабо отсвечивая красным. Он все еще был в пальто и шляпе, только вернувшись из командировки — но первым делом пошел отчитываться не к боссу, а отчитывать сам.

— Ну, Чу-уя, — протянул Дазай, зажимая нос и коверкая оттого имя, — Тебя не было неделю, и вместо банального «привет» я тут же получаю выговор.

Дазай слез с матов, махнув Виктору, который принялся разматывать бинты с костяшек, и направился к Чуе. По правде, хотелось куда-нибудь в окно, но они уже были под землей. Подойдя ближе, он глянул на гневную фурию сверху вниз и улыбнулся. Остальные сделали вид, что ничего не произошло.

— Дазай, мы готовились к этой встрече два месяца, — зашипел Чуя, сжимая кулаки. — Два чертовых месяца! И стоило мне только на неделю уехать, ты тут же выбил у Мори разрешение на контакт. И как тебе удалось остальных втянуть в устроенный пиздец?!

Остальные все так же делали вид, что все в норме, потому что оглядываться было немного... ну, опасно для жизни.

— Мы должны были точно знать, с чем имеем дело, — глухо ответил Дазай, все еще зажимая нос. — А с твоим пряником мы узнали бы ровно ни черта. Только с его собственных слов, а он не владеет собой в образе Зверя. Так что я всем нам сделал одолжение!

— Одолжение?! — еще больше разозлился Чуя, и красная дымка вокруг него сжалась, загустела, стала почти осязаемой. — Ты заставил его забыться, а потом раздраконил и натравил на Рюноске. Что из этого ты считаешь одолжением? И для кого?

Дазай не ожидал настолько явной злости. Знал, конечно, что Чуя будет рвать и метать, но на кончиках его пальцев уже слишком явно алела едва сдерживаемая из-за гнева сила. Дазай торопливо коснулся чужой шеи, мягко огладил за ухом и оставил руку там, кончиками пальцев улавливая нормализирующийся пульс. Красная дымка пропала.

— Не надо меня успокаивать, как взбесившееся животное, — прошипел Чуя, отталкивая Дазая и отходя в сторону. — Держи руки при себе, убогий, иначе испачкаешь меня своей кровью.

Чуя больше не злился — лишь устало и как будто обреченно сжимал пальцами переносицу, не глядя на Дазая.
Кровь из носа наконец остановилась, и мужчина торопливо вытер пальцы и лицо о подол футболки.

— Ты же знаешь, мы не могли дольше ждать, — сказал Дазай, все равно подходя ближе, потому что... ну, черт, неделя вообще-то прошла. — Мы убрали уже два хвоста, и прямо сейчас выслеживаем третий. Либо он сдохнет у них в подвалах, или что они там собираются с ним сделать, либо станет частью нас, и сможет защитить себя сам. Знаю, что ты хотел начать очень издалека и втереться в доверие, но это слишком долго, Чуя. Ты тратишь на него слишком много времени.

Получив несильный удар по ребрам, Дазай отшатнулся, но все равно улыбнулся.

— Если бы не тратили столько времени на вербовку, у нас бы не было и половины штата, — негромко сказал Чуя, вперив в того тяжелый взгляд.

— Впрочем, все прошло почти гладко. Юрий дал ему три дня, так что сегодня-завтра.

Чуя уже открыл рот, собираясь сказать что-то малоприятное, когда на их плечи опустились руки Виктора.

— Уже весь яд выпустил, Чуя? — как-то слишком довольно протянул подошедший, заставив Чую скривиться слишком явно. — Докладываю, что прошло без единой царапины у всех участников. Ну, кроме Тигра. Но на том зарастает все как на собаке, так что он не считается. Разве что Рюноске стоило бы поработать над защитной сферой, но с этим ему можешь помочь только ты, так что я рад, что ты вернулся. Как поездка, кстати?

Чуя поморщился от чужого словесного потока, снова вывернулся из-под руки и зашагал к двери.

— Если вы его спугнули, и нам снова придется его месяцами искать, лучше не попадайтесь мне на глаза ближайшее никогда. А про командировку почитаете в отчете. И скажите тем двоим, чтобы они зашли ко мне после.

— Что ж, могло бы быть и хуже, — выдал Виктор, стоило за Чуей закрыться двери. — Если бы здание начало взрываться с нижних уровней, нам бы пришлось переезжать.

— А если он прав? — негромко спросил Дазай, будто бы сам у себя, пока они вместе возвращались к матам, но уже к чужим. — Если нам опять придется его искать, Чуя мне будет вспоминать это ближайшее всегда.

— Не сбежит, — уверенно заявил Виктор, невольно заражая своей уверенностью и Дазая. — Он разумный малый. Если его не убедили твои слова, то убедят только чужие пули в грудине. Тем более, Юрий сказал — три дня. Значит, даем ему три дня. А потом будем действовать по ситуации.

Они дошли до дальней стены, где располагался самый большой ринг для сражений. Там Рюноске отбивался от двух Юриев, и было видно невооруженным взглядом, как ему непросто. Оба Юрия — тонкие, быстрые, смертоносно грациозные, едва не летали на ринге, плотно окутанном Расемоном. Они были похожи на хитрых бабочек, что не хотели попадать в сети, расставленные пауком, и вместо того — касались липких нитей, пролетали над самой головой, дразнились, но не давали себя поймать.
Это было настолько завораживающе, насколько вообще может быть завораживающим зрелищем, как бабочки убивают паука его же сетью.

В какой-то момент Юри поднырнул под ленту Расемона и оказался за спиной Рюноске, занеся нож под его горло. Юрий оказался спереди, вжимая нож в живот.

Это не было честным боем: Рюноске не позволял Расемону хоть немного ранить противников, используя лишь захваты, впрочем это была и не его тренировка, чтобы чувствовать себя уязвленным.

— Юрий, что за нелепое движение ногой, когда ты делал прыжок? Ты хотел сломать себе ногу или поцеловать лопатку Акутагавы? Юри, к тебе это тоже относится! Вы двое что, разучились прыгать без коньков? Юрий, лицо попроще, тебе нельзя нервничать...

Рюноске только чудом не попал под раздачу. Но глядя на Дазая, он понимал, что чудо уже вернулось, и скоро его собственные тренировки возобновятся, а там и бесконечные комментарии Дазая в духе «если бы ты отклонил Расемон на 5 градусов вверх, то перехватил бы его кисть и блокировал способность, но вместо того ты просто направил ударную волну вверх. А что, если бы это происходило в пещере?» Бесценные комментарии.

Когда они вместе с недовольным Плисецким и отстраненным Юри направлялись в душевые, последний вдруг выдал:

— Твои мысли изменили вектор. Во время боя. Раньше ты с большей злобой отдавался бою, а сейчас в твоей голове было тихо. Ты был слишком отстранен.

Рюноске неловко повел плечом. Юри часто говорил странные вещи, и если бы у него хватало сил и честности перед самим собой, он, быть может, давно бы до чего-то дошел. Но Акутагава привык отмахиваться от подобного, и этот раз не стал исключением.

— Накапливаю ярость перед ночным рейдом, — усмехнулся Рюноске.

— Ни хрена, — сказал как отрезал Плисецкий. — Тишина в твоей голове как-то связана с Тигром, так что не вешай лапшу на уши.

Чрезвычайно трудно находиться в компании, где тебе могут залезть одним касанием так глубоко в извилины и вытащить на свет божий такое, чего ты сам испугаешься при свете дня. А второй считает тебя как открытую книгу и выдаст всю правду без особых прикрас и пиетета.
Рюноске даже не знал, кому из них сложнее.

— Сейчас самое время заткнуться, — недовольно сказал Акутагава, заходя в раздевалку.

Юрий ухмыльнулся, зачесывая пальцами назад мокрые от пота русые пряди, полностью открывая лицо. Рюноске поспешил отвести взгляд, чтобы не попасться под магию Агапе. Даром, что Плисецкий сейчас не смог бы заставить даже младенца отдать свою конфетку.
В сторону другого не стоило вообще смотреть.

— Просто будь внимателен, — примирительно сказал Юри откуда-то из-за спины. — К себе. К окружающему миру.

— Слишком сложно для того, кто проповедует игнор как высшую форму познания мира, — усмехнулся Плисецкий, скрывшись в душевой.

Это было сложно — быть открытым миру, который так часто засаживал лезвие промеж ребер и пытался выковырять оттуда сердце. Это им можно было смотреть широко раскрытыми глазами на мир вокруг, потому что за ними невидимой тенью ступали Виктор и половина Мафии. А он... впрочем, он тоже не был один, не сейчас и уже давно, но прошлое вцепилось в него зубами и когтями, никак не желая отпускать. А может, он сам уже не отпускал, слишком привыкший к своему одиночеству и аскетизму.
Быть может, давно стоило дать Юриям покопаться в его мозгах и заставить их правильно работать. Как-нибудь потом. Когда-нибудь не в этой жизни. Одиночество и холод были уже слишком привычны, и было откровенно страшно позволить это вынуть из себя, и превратиться во что-то, чем он никогда не являлся.

Акутагава поднял голову вверх, позволяя воде смыть пот с лица. Возможно, ему стоило сбежать тогда, еще в самом начале. Как сделал и делает до сих пор Тигр. Они бы с Гин справились.
Вот только Тигра все равно поймали и отпустили на длинном поводке погулять. Кто знает, кто поймал бы их?

Плисецкий очень захотел кулаком ударить в пластиковую перегородку душевой, что разделяла их с Рюноске, и зарычать, чтобы тот перестал чувствовать так громко, потому что он забивал его собственный эфир, но сдержался. Он не так часто улавливал эмоции Рюноске, чтобы так неразумно их душить. Тот вообще иногда казался Юрию чуть тлеющим костром, в который хотелось подкинуть дровишек и раздуть огонь, чтобы тот совсем не истлел, превратившись в мертвую кучку пепла. Но его, Юрия, никто не просил о подобном, так что он сделает то, о чем его действительно просили слишком часто — заткнется и займется своими делами.

После, вслед за Плисецким вышел и Юри, и они молча, не сговариваясь и не переглядываясь, синхронно натянули чистую одежду, вышли и направились к лифту. Рюноске так и не выполз из своей кабинки.

— Думаешь, ему пойдет на пользу? — задумчиво спросил Юри так, словно они последние полчаса обсуждали эту тему.

— Да, — практически без раздумий ответил блондин. — Ему нужен противовес. И хоть этот уже потрепан жизнью, он дополнит и наполнит его.

Юрий оглянулся на Юри, взглядом огладил острое лицо, закушенную губу и темные, влажно блестящие глаза. На шее тускло сверкали несколько капель воды, и Юрий, ощутив, как сознание начало плыть, поспешно отвернулся.

— Может, стоило предупредить его? — все также задумчиво продолжил Юри, ощутив, как поля его способности непроизвольно расширялись, но не акцентировал на этом внимание. — Если заранее предупредить его, то он быстрее смирится с мыслью, что ему предстоит встать в двойку.

— Нет. Он может надумать себе хрен знает что, и замкнуться еще больше. Здесь нужна шоковая терапия и постфактум. В конце концов, Виктору виднее.

Последнее предложение поставило точку в обсуждении, ведь оба не привыкли ставить под сомнение решения Виктора.

Когда они оказались на самом верху, до кабинета Чуи оставалось всего пару шагов. Стоило войти в кабинет, по глазам ударил яркий свет полуденного солнца, что буквально затопил собой все помещение. Чуя сидел за столом, уткнувшись в какие-то бумаги, и на приход гостей отозвался вытянутым указательным пальцем, мол, еще минутку.

Плисецкий без зазрения совести плюхнулся на удобный диван, утянув с собой и Юри.

— Как поживает Альберто? — учтиво спросил Юри, имея ввиду главу итальянского мафиозного клана, к которому ездил Чуя.

— Уже никак.

А впрочем, неважно.

Через минуту Чуя действительно поднял голову и как-то устало взглянул на них. За прошедшую неделю в Италии обычно бледную кожу позолотил чуть заметный загар, рассыпал веснушек на щеках и носу, рыжие волосы будто напитались солнцем, и казались огнем за плечами.

— Я даже не буду спрашивать, как Дазай уговорил вас ему помогать, — откинувшись на спинку стула, сказал Чуя. — Мне больше интересно, что вы нашли у него в голове.

Стоило сразу обозначить, что никто из них не умел читать мысли в прямом значении этого слова.

— Сопоставив его досье, что мы собрали, и образы, которые мы подчерпнули из его головы, то первое убийство он действительно совершил в шестнадцать, — неторопливо заговорил Юри, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку дивана. — В образе Тигра, но все же. Его до кончиков пальцев наполняет страх: всю жизнь провести в бегах или быть пойманным, потеряться во время очередной трансформации и остаться Зверем навсегда. У него столько страхов, что еще немного, и это выльется в настоящий невроз со всеми вытекающими.

— А что насчет Тигра? — спросил Чуя, смотря, как обычно, не в лицо Юри, а куда-то поверх его правого плеча. — Насколько он опасен?

— Слишком опасен, — кивнул тот. — Он абсолютно его не контролирует. Зверь реагирует только на физическую угрозу носителя, и появляется только в кризисные моменты. Он разбил себе затылок во время схватки с Рюноске, чтобы усилить физическую боль и дозваться Тигра. И его когти способны разорвать Расемон.

Чуя задумчиво сложил пальцы и опустил на них подбородок, опираясь локтями о стол. Он отстраненно рассматривал стены кабинета, изредка соскальзывая на своих посетителей, погрузившись в собственные мысли.

— Тигр хочет свободы, — заговорил Плисецкий, привлекая внимание обоих. — Не свободы как поглотить Ацуши, а свободы его разума. Зверь будет рычать на него до тех пор, пока Ацуши боится его. А боится он его, потому что каждая трансформации сопровождается чьей-то смертью. Это почти замкнутый круг. И вся проблема, как обычно, в голове.

— Вы оба сможете что-то с этим сделать?

Оба переглянулись и выдали синхронный кивок.

— Но я не уверен, не придется ли каждый раз его чинить после заданий и собирать по кускам, — сказал Юри. — Его сознание сейчас как минное поле, и неизвестно, что станет триггером для взрыва очередной. Придется приложить очень много времени и сил, чтобы избавить его от большей части демонов.

— Вы справитесь, — уверенно заявил Чуя, и в том не было пренебрежения или безучастности к судьбе всех троих — то была действительно стойкая уверенность в их силах, потому что сам Чуя знал, какие чудеса способны творить эти двое, когда перебирали внутренности чужого сознания точно хирурги в операционной.

— Что насчет следующего задания? — подал голос Юрий.

— Перед отъездом я дал приказ проверить каждого из соседей Ацуши. Отдел Собирателей перевернул грязные вещи каждого, и нашел одну британку с практически полным отсутствием прошлого. Точнее, есть история, но то скорее тщательно прописанная легенда, чем чья-то реальная жизнь. Нужно узнать, что она из себя представляет. Ее привезут сегодня.

Юрий взял со стола бумаги, что пододвинул Чуя, и они вместе с Юри вышли.

— Я спущусь в отдел Собирателей, — заявил Плисецкий. — А ты...

— А я к Виктору.

Юрий исподлобья взглянул на границы чужой способности, что вынуждали его стоять на расстоянии не меньше двух метров, чтобы не оказаться в зоне поражения. Кивнув Юри, они разошлись.

Конечно, едва ли Виктор мог оказаться один в своем кабинете — они вместе с Дазаем накручивали круги вокруг стола, что-то рассматривая на карте неизвестного здания. На любезности сил уже не осталось, поэтому Юри просто широко раскрыл дверь и указал на нее рукой.

— Дазай, вот дверь.

— Можно подумать, что это ты мой начальник, а не наоборот, — недовольно протянул Дазай, впрочем, направляясь к двери. Проходя мимо Юри, он невольно присвистнул, в глазах появился нездоровый блеск. — Помощь нужна?

Дазай поднял руку, готовый прикоснуться и загнать чужую силу так глубоко, что ее придется выковыривать обратно ножом. Юри не удержался и поморщился, словно к нему протягивали не перебинтованную руку, а по меньшей мере змею.

— Дверь все еще почему-то открыта, Дазай.

— Когда у тебя случаются обострения, ты ведешь себя такой сукой...

Из-за закрытой двери плохо слышались недовольные речи Дазая, но про него и так уже все забыли — Юри посмотрел на Виктора, и на лице того расцвела совершенно мальчишеская улыбка, он раскинул руки, и Юри в несколько шагов оказался в его объятьях.

Юри наконец-то выдохнул. Юри, в отличие от Плисецкого, не нужно было специально настраиваться и входить в нужное эмоциональное состояние, ему достаточно было расслабиться и неудачно вдохнуть, чтобы увидеть у своих ног очередного перевозбужденного человека, страстно желающего лишь одного — удовлетворить свою похоть.

Юри уткнулся к чужую шею, вдыхая запах чистой кожи и дорогого парфюма, ощущая крепкие руки вокруг своего тела. Виктор провел ладонью по спине снизу вверх, вплел пальцы в волосы, чуть оттягивая назад.

— Ломаешь график, да? — беззлобно усмехнулся Виктор, глядя в черные, подернутые пеленой глаза. — Ну все, выдыхай.

— Уже даже Юрио среагировал, — чуть неразборчиво пробормотал Юри, снова уткнувшись в чужую шею, так и не увидев, как лицо Виктора хищно заострилось, и он с силой закусил губу.

Перегрузки Юри случались нечасто, и только тогда, когда он не использовал способность несколько суток подряд. В такие моменты — когда Эрос удерживать в себе уже было практически невозможно — способность конвульсивно выплескивалась в окружающее пространство, угрожая здоровью психики всех окружающих как минимум. В эти мгновенья Юри было больно практически физически — он словно пытался удержать голыми руками несущийся поезд, и во всем теле ощущалось невыносимое напряжение, как от тяжелых, выматывающих тренировок на холодные мышцы. Было проще отпустить свою силу, позволить ей заполнить все видимое пространство, чтобы потом она, удовлетворенная и размявшаяся, сжалась вокруг него второй кожей, послушным демоном дожидаясь своего часа.

Виктор сел на стол, поверх своего сверхважного чертежа, развел ноги, позволяя Юри устроиться между ними. Юри снова поймал это взгляд — Виктор смотрел так, будто он величайшая ценность, которая только могла попасть в человеческие руки. В его сознании не было ни капли похоти в тот момент, только любовь — такая безграничная и всеобъемлющая, словно он лучший ученик Юрия.

Юри потянулся за поцелуем, позволяя себе наконец расслабиться. Сила вырвалась из носителя плотной грязно-бордовой волной, с силой врезалось в стены и поднялось до потолка, рассыпалось в пространстве мутной дымкой. Волосы на затылке приподнялись, наэлектризовавшись, тело Юри на мгновенье охватило легкостью, а затем налилось огнем — казалось, лава разносила по его телу чистое, концентрированное желание, и Юри невольно застонал в поцелуй, придвинулся ближе. Что-то внутри, в животе Виктора задрожало, мурашки скользнули от самого затылка вниз, а от этого звука дыхание сбилось совсем, в груди болезненно-сладко жгло.

Виктор практически силой заставил Юри отодвинуться, просто чтобы не задохнуться. Глядя в лицо напротив, Виктор видел перед собой воплощение инкуба, не меньше, ведь именно так те и выглядели: с точеными чертами, влажными краснеющими губами, легким румянцем на скулах и с темной, зазывающей проволокой бесконечно глубоких глаз.

— Если бы моя сила по-прежнему влияла на тебя, ты бы уже задыхался от моего члена в гландах, — недовольно рыкнул Юри, кусая Виктора за палец, которым тот оглаживал его блестящую от их общей слюны нижнюю губу.

— А так тебе нужно всего лишь попросить, — лукаво улыбнулся Виктор, притягивая Юри обратно. Коснулся приоткрытых губ, очертил их влажным языком и толкнулся внутрь. Юри издал новый стон — томный, тягучий, и он словно зыбучие пески утягивал за собой без возможности вернуться. — Так ты хочешь меня попросить?

Юри чуть отодвинулся, огладил чужие бедра в светлых брюках, забрался под рубашку, коснулся горячей кожи и со вздохом отступил. Без всякого стеснения он поправил собственную алую рубашку и топорщащиеся джинсы, сделал глубокий вдох. Тяжелый туман стал втягиваться обратно в носителя, и хоть ощущалось внутреннее недовольство и глухое раздражение от невозможности получить разрядку здесь и сейчас, сила послушно возвращалась на место, оседая на кожу невесомой пленкой.

— Мне казалось, ты против оргий, — чуть недовольно протянул Юри, вернув себе душевное равновесие. — Ты же знаешь, что если бы эта дверь открылась, половина башни превратилась бы сначала в единый организм, а потом в массовое захоронение.

Виктор просто растянул губы в прохладной улыбке, никак не отрицая того факта, что превратил бы половину обитателей башни в трупы. Юри снова вернулся в объятья мужчины, чувствуя легкое напряжение, но легко игнорируя то. Он уткнулся в чужую ключицу, ощущая, как его отпускало, возвращая в привычное состояние. На секунду даже появилось желание извиниться перед Дазаем — но только на секунду.

— Как жаль все-таки, что Эрос на меня уже не действует, — чуть слышно сказал Виктор сверху, перебирая чужие пряди на затылке, и мечтательно добавил: — Помнишь, что было, когда я только прилетел в Хасецу? Мы неделю не вылезали из постели. Не знаю, как Юра тогда не заплевал нас ядом и не улетел обратно сам. А сейчас ты делаешь вдох-выдох, и на этом все заканчивается. Я почти задет.

Юри знал, что Виктор говорил не серьезно — в чужой голове было спокойно, только вспышками проскальзывали особенно яркие воспоминания четырехгодичной давности.

— Твое счастье, — поморщился Юри, и не мог не добавить: — Зато теперь ты здраво оцениваешь ситуацию, и можешь сам сказать «нет».

Виктор взял его руку и поцеловал безымянный палец — там, где никогда не поселится обручальное кольцо. Не с их работой.

— Главное, чтобы ты продолжал говорить мне «да», — сказал Виктор, и сам засмеялся от того сахара, что заскрипел на зубах.

Где-то в ворохе бумаг зазвонил телефон Никифорова. Не без труда отыскав тот, он приложил телефон к уху, продолжая ласкать чужой затылок.

— Ацуши на первом этаже, — раздался довольный голос Дазая. — Как насчет обеда?




Глава 3.

Что я, собственно, теряю?

Именно эта мысль крутилась последние сутки в голове Ацуши.
Действительно, что?

У него никогда не было друзей — даже в приюте он не мог припомнить, чтобы делился с кем-то сокровенным или хотя бы проводил с кем-то время по собственной воле. Семьи у него не было, и это настолько факт, что Ацуши разучился что-либо чувствовать по этому поводу уже давно.

Он только чудом не попался полиции, когда оказался на улице без документов, денег и практически без одежды.

Все, что у него есть сейчас, это две пары штанов и три рубашки, нижнее белье. Зубная щетка и расческа с двумя сломанными зубьями.

Он действительно готов держаться за это? Это даже не смешно.

Вот только дело было не в том, что он может потерять, если однажды зайдет в здание мафии и решит там остаться, а что эта самая мафия захочет вылепить из него, какое оружие вложит в его руки за свое покровительство и защиту.

Ацуши понимал, что ему нужна защита — понимал это настолько кристально ясно, как и то, что повар запорол десерт клиента и ему нужно прямо сейчас извиняться за задержку.

И пусть он сам был уже по локоть в крови, а на каждый палец одной руки приходился труп, он не чувствовал, что сможет дать реальный отпор таким сильным эсперам, как те, что он встретил. Они смогли одурачить Тигра — так что он может им противопоставить? Может, все это время на него нападали как раз обычные люди, лишенные способностей. Что, если в следующий раз нападет некто вроде вчерашнего любителя кофе на голодный желудок и действительно захочет его убить? Или человек с ангельским лицом — да смерть от его рук он воспримет как дар, и даже не поймет, в какой момент для него выключили свет.

Дазай сказал, что они уже избавились от двух хвостов в Йокогаме, и прямо сейчас выслеживают третий. И хвост настолько изощренно действовал, что Ацуши с его обостренной паранойей ощущал острые иголки меж лопаток и в затылке лишь несколько раз, и то все так быстро исчезало, что это с легкостью можно было спутать с любопытным взглядом девушки за столиком.

Почему они вообще его защищали авансом?

Ацуши не был готов убивать. Не осознанно. Но и провоцировать каждый раз Зверя тоже не вариант.

Но что, если вопрос поставить по-другому? На что готов пойти Ацуши, чтобы оставаться свободным? Готов ли он собственными руками скрутить чужую глотку, если ее обладатель будет стоять между ним и свободой?
Дазай дал выбор. Вот только приходилось выбирать даже не меньшее из зол, а между свободой и неминуемой смертью. Если ставить вопрос так, то выбора, по сути, нет.

Вот только будет ли он действительно свободен, находясь в мафии? Это не кружок по интересам, и Ацуши примерно догадывался, чем занимаются эти ребята по вечерам, когда не сидят в дорогих ресторанах.

А что, если они сами преследовали его и пытались убить эти два года? И там, в приюте.

Ацуши едва не перевернул напиток на юбку гостьи, когда эта мысль возникла в его голове.

Едва ли. Им понадобилось десять минут разговора, чтобы тот иностранец ангельской наружности вывел его из строя. Они бы не стали церемониться с ним так долго.

Кто и зачем его преследует?

Ацуши, словно жизнь его ничему не учила, снова пошел домой пешком. Засунув руки в карманы, он все время касался визитки с тиснением, словно на ощупь мог найти какие-то подсказки, как ему поступить.
Впрочем, в тот вечер он дошел домой без приключений.

— Привет, Ацуши, — улыбнулась ему соседка, приоткрывая дверь, словно только и ждала, когда он появится. Оглянув его с головы до ног, она сочувственно произнесла: — Выглядишь уставшим. Тяжелый день?

— И не только этот, — скупо улыбнулся парень, и поспешил скрыться в своей квартирке, пока соседка с синдромом недостатка бессмысленных разговоров не втянула его в диалог.

Он торопливо скинул лишнюю одежду, забрался на узкую кровать и раскинул руки в стороны. Обвел глазами крошечную комнату и закрыл глаза. Голые стены не давили, только подгнивший кактус отчего-то было жалко.
Завтра был выходной, и стоило что-то решить.

Что, если он не справится? Не реализует свои «феноменальные» способности, не сможет доказать собственную ценность.

«Да чего ты стоишь, никчемный мешок с костями? — брезгливо спросил наставник в голове блондина, холодно глядя на мальчишку у своих ног. — Загнешься в ближайшей канаве, как только выйдешь из приюта. Что ты можешь дать этому миру в благодарность за свое существование? Ты умеешь только разочаровывать».

Ацуши с силой прижал пальцы к векам, до цветных пятен и белых точек, до резкой боли. Невыносимо захотелось курить и превратиться в крошечную точку, исчезнуть совсем.

Ацуши не понимал, почему должен быть благодарен миру, который бросил его в тот приют, в лапы монстра. И так упорно пытался убить его до сих пор.

Что он решил?

Он долго стоял под горячим душем и почему-то в голове крутилась глупая мысль: ему тоже придется носить только черное? Вот уж действительно способ разгрузить мозг.

Ацуши долго ехал к адресу, что был указан на визитке. Почему-то глядя на пять высоченных черных зданий из бетона из стекла, он вдруг смутился. Почему они выпячивали свою деятельность так откровенно? По его ощущениям, мафия должна заседать где-то в подвалах притонов и ночных клубах, а не арендовать дорогущую недвижимость в самом центре города в таком количестве. Неужели они ничего не боятся? И их деятельность по «морским перевозкам» способна покрыть все? Вот уж кто добрый друг и спонсор полиции.

На первом этаже главного здания, за стойкой рецепции сидела милая девушка, с невероятной скоростью она что-то печатала, любезно говорила по телефону и параллельно пила кофе. Стоило Ацуши подойди и неловко замяться, она обворожительно улыбнулась ему.

— Добрый день, Вы к кому? У вас назначено?

Пришел на собеседование в Портовую Мафию? Или встретиться с Дазаем? Он ведь даже имени его полного не знал.

Ацуши достал визитку, довольно потрепанную уже и затертую, и протянул девушке.

— Я бы хотел с… мм, Дазаем. Он дал мне это.

Это было неловко.
Лицо девушки никак не изменилась. Она что-то нажала на клавиатуре и вслушалась в голос, что раздался в наушнике.

— Ожидайте, пожалуйста, — и указала на ряд диванов, где сидели люди, слишком упорно делающие вид, что они рядовые посетители, а не скрытая охрана.

Ацуши слишком нервничал, чтобы просто сесть и ждать. С каждой утекшей секундой его затея все больше казалась бредом воспаленного паранойе мозга. Хотелось оказаться подальше от этого места, вернуться в свою нору, к обычной непримечательной жизни. На что он рассчитывал вообще, придя сюда? Он ждал всего четыре минуты, но казалось, что он проторчал там добрых полчаса, когда один из лифтов открылся и явил улыбающегося Дазая. Даже угрюмый вид Ацуши не мог испортить ему настроение.

Делая широкие шаги, он на ходу надевал пальто.

— Рад видеть тебя, — бесхитростно заявил Дазай. — Как насчет обеда?

Не дожидаясь ответа, он направился к входной двери, а затем в сторону соседней высотки. Ацуши ничего не оставалось кроме как последовать за ним. Дазай молчал всю дорогу, лицо его было странно умиротворенное, а Ацуши не знал, что нужно говорить, поэтому хмуро глядел в чужой затылок.

Официант поприветствовал мужчину, как старого знакомого, и провел к огороженному уединенному столику, что явно был предназначен больше, чем на два человека.

— Мы кого-то ждем? — спросил Ацуши чисто из вежливости.

— Возможно, голодных, но очень занятых.

Дазай по привычке сделал большой заказ на всех, и посмотрел на парня, что кусал губу от смеси беспочвенного раздражения и нетерпения.

— Я не голоден, — категорически заявил Ацуши.

Впрочем, Дазай на это закатил глаза и заказал то же, что и себе.

Стоило им остаться одним, лицо мужчины изменилось — пропала то и дело блуждающая улыбка на губах, черты будто окаменели, а глаза наполнились твердью. Он опустил локти на стол и сложил кончики пальцев вместе, под задравшейся рубашкой проступали тугие кольца бинтов.

— Могу ли я трактовать твой визит как то, что ты обдумал мое предложение и принял его? — неторопливо заговорил Дазай, и глаза его были похожи на бездонные колодцы темной воды, которые не позволяли отвести взгляд.

— Не так быстро, — отклоняясь на спинку стула, отчего-то желая быть подальше от этого человека, чуть недовольно ответил Ацуши. — Сначала я хочу задать пару вопросов.

— Отвечу на все, что могу, — уклончиво ответил мужчина, даже, кажется, не моргнув.

— Такой ответ меня не устраивает, — уже не так недовольно заявил Ацуши, с прищуром звериных глаз глядя на собеседника. — Я хочу знать, на что соглашаюсь. Тебе не кажется, что нам достаточно одного кота в мешке?

Дазай чуть наклонил голову, словно человек перед ним стал чрезвычайно любопытным или, наоборот, вел себя чрезвычайно глупо — не понятно. Уголок губ приподнялся в намеке на усмешку.

— Ты не в том положении, чтобы что-то требовать, — холодно отсек Дазай. — Но в честь моего хорошего настроения, я позволю задать тебе три вопроса.

На уме Ацуши вертелось кое-что крайне нелицеприятное, но он прикусил язык. Такое положение дел его абсолютно не устраивало, но он действительно не в праве был что-то требовать сейчас.

— Ты знаешь, кто за мной охотится?

— Нет, — увидев разочарование на чужом лице, Дазай решил подкинуть кость: — У нас есть пару идей, но пока нет фактов. Сегодня будет разговор с кое-кем, кто, возможно, прольет немного света.

Ацуши подумал, что это будет крайне неприятный разговор для кого-то, и был очень близок к правде.

— Почему вы помогаете мне?

— Мы помогаем не столько тебе, сколько себе. На нашей территории кто-то объявил охоту, и мы не можем остаться в стороне.

— И в Камакуре тоже ваша территория? — недоуменно спросил Ацуши, потому что это звучало как речь самоуверенного человека, а не представителя Мафии.

— Я могу посчитать это третьим вопросом? — тонко улыбнулся Дазай, на что получил гневный взгляд.

— Ты слабо похож на Джина, — недовольно ответил Ацуши, сложив руки на груди и отвернув голову в сторону. — Разве что браслетами на запястьях и ошейником из бинтов.

— Как грубо указывать неполноценному человеку на его неполноценность, — мрачно усмехнулся Дазай, впрочем, без злости, скорее — с самоиронией. — Так что, ты будешь задавать последний вопрос?

— Что мне придется делать у вас? — буркнул парень нехотя.

— Сначала поработаем с твоим Зверем. Его нужно приручить. И выдрессировать. Он слишком опасный в своей нынешней форме. Научим тебя нападать и защищаться. Ты станешь отличным участником Исполнительного Комитета, заменишь меня. А то Акутагаве приходится тащить все на своих тощих плечах. А мы с Чуей… О, Чуя!

К их столику подошел невысокий мужчина с яркими волосами и в шляпе, с плащом на одних лишь плечах. Окинув их компанию быстрым взглядом, он обернулся к Дазаю и открыл уже было рот, чтобы что-то сказать, как тот поддел мягкую ленту чокера на шее двумя пальцами и потянул на себя, закрывая чужой рот губами. Но его тут же с шипением оттянули за волосы на затылке, лишь этим выставив свое отношение к подобному. Впрочем, это не помешало Дазаю ослепительно улыбнуться пришедшему.

— Вот видишь, он пришел, — елейным голосом пропел Дазай, не отводя глаз от Чуи. — Можешь прекращать злиться.

Чуя на это только раздраженно закатил глаза, снял верхнюю одежду и сел на диван напротив Ацуши, рядом с Дазаем.

— Не верь ни слову этого лжеца, — не то шутя, не то серьезно сказал Чуя, и его перебили официанты, что начали сервировать стол.

Словно по часам, стоило последней тарелке коснуться стола, в помещение вошли еще трое и направились к ним. Ацуши мельком отметил, что высокий иностранец со светлыми волосами, Виктор, сел на стул рядом с Чуей, точно напротив черноволосого японца с замкнутым выражением лица. Мельком, потому что рядом с ним самим опустился кто-то с капюшоном толстовки так глубоко натянутым на лицо, что видно было лишь подбородок.
Чуя всех представил.

— Мелкий, прояви вежливость, — Ацуши почувствовал, как Дазай пнул его соседа. — С нами обедает гость.

— Ты меня ни с кем не перепутал, ущербный? — прошипели из-под капюшона с легким акцентом, но все же опустили с головы тот.

Чуя что-то сказал, но Ацуши пропустил мимо ушей: перед ним оказался профиль иностранца, что буквально позавчера одним своим взглядом, видом, заставил сделать шаг в сторону вечной нирваны, внушил трепет и восхищение собой. Восхищение настолько искреннее и глубокое, что сейчас это казалось гротескным — он видел перед собой совершенно обычного парня с русыми волосами, скрывающими часть лица, мрачными зелеными глазами и поджатыми губами. В нем не было абсолютно ничего ангельского и достойного гиперболического восхищения и безусловной любви.

— Разочарован? — вдруг ухмыльнулся Юрий, взглянув в глаза Ацуши. — Шаблон разорван? Отлично, можешь есть.

Абсолютно ничего ангельского. Или хотя бы приятного.

— Способность Юрия — Агапе, — сказал Чуя, видя растерянность Ацуши. — Он способен прямым взглядом внушить Любовь. Безусловную и абсолютную, почти поклонение, настолько чистую и высокую, что очень легко внушить что-то другое на подобной почве. Отвагу, послушание, жертвенность. Любой поступок во имя Любви. Прикосновением он только усиливает и расширяет собственную способность.

Все принялись есть. Краем глаза Ацуши видел, что Юрий наматывает лапшу на вилку, ему даже не принесли палочки. Уткнувшись в собственную тарелку, Ацуши почувствовал, как его мутит только от вида еды.

— Чуя умолчал про мой криптонит, — спустя минуту жующей тишины, довольно доброжелательно сказал Юрий. — Чтобы внушить хоть кому-то Агапе, нужно самому испытывать это. Абсолютное принятие, безусловная открытость и соучастие к другому. Болезненная эмпатия отнюдь не делает мою жизнь проще. Да и проблемы у меня часто с контролем эмоций. Если внутри штиль — Агапе может проявляться бесконтрольно. А если на задании меня разозлить — я в принципе ничего не смогу сделать своей способностью.

— Поэтому мы регулярно бесим его и комфортим, — протянул Дазай, с озорным прищуром глядя на недовольного Юрия. — Не всегда в таком порядке. Но мы не даем ему впадать ни в одну из крайностей, чтобы он всегда был готов расточать Любовь.

— Ты способен только раздражать, — как-то слишком усердно прокручивая вилку в глубокой тарелке, мрачно отозвался Юрий. — Если для тебя комфортить — это подбросить мне абонемент на сто медитаций, то я был бы пиздец как рад, если бы ты оказался моим врагом.

— Чувствуешь, Дазай? — довольно сказал Чуя. — Твои знаки внимания все в гробу видали.

— А где Рюноске? — вдруг сказал Виктор, перебив Дазая.

Все посмотрели на остывающую порцию еды, что так и не дождалась своего хозяина.

— Отлично, обед за его счет, — просиял Дазай.

Ацуши недоуменно выгнул бровь, но ему ответил Виктор:

— У нас правило: мы все обедаем вместе. Всегда, при любых обстоятельствах. Если ты находишься в городе — ты должен присутствовать на обеде. Если кто-то пропускает, то все записывается на его счет.

— Довольно странное правило, — хмыкнул Ацуши, рассматривая лапшу в собственной тарелке.

— Не тогда, когда у одного голодные обмороки, а второй набрал лишние килограммы, — категорично заявил Виктор.

— Сколько можно вспоминать это, — недовольно сказал Юри, до этого уныло поедая какие-то овощи, и настроения они ему явно не прибавили. — У кого-то стресс это обгрызенные ногти, а у меня еда. Хватит уже.

— Ух какой злой, — присвистнул Виктор, зачерпнул кусочек особо сочного мяса в своей тарелке и через весь стол потянул палочки к Юри. — Ну-ка, кусочек за меня.

Юри с абсолютно непроницаемым лицом подался вперед, мягко обхватил палочки губами повыше и плавно скользнул вниз, неподвижным темным взглядом обжигая Виктора. Невозмутимо сел обратно, с видимым удовольствием принялся жевать. Виктора пришлось дернуть за рубашку, чтобы он вернулся на место.

— Что за испанский стыд, — пробормотал Плисецкий, и Ацуши был с ним полностью солидарен.

— Какие у вас способности? — немного неуверенно спросил Ацуши, когда молчание затянулось больше, чем на минуту.

Это была довольно личная информация, и они были бы в своем праве отказать ему. Но Ацуши подумал, что раз все в курсе, чем обладает он, то и они не будут против поделиться.

— Я управляю гравитацией, — бесхитростно заявил Чуя и без ложной скромности добавил: — Могу планету вывернуть наизнанку, если очень постараться.

Плисецкий закатил глаза на такое откровенное самолюбование.

— Я аннулирую любые способности, — пожал плечами Дазай. — И чертовски умен.

Очередь Чуи закатывать глаза.

— В двух словах не объяснить, — чуть задумчиво сказал Виктор, гоняя по тарелке фасолину. — Лучше позже покажу на практике. Если, конечно, захочешь.

Замечательная иллюзия на выбор. Вот только Ацуши миску бульона назад понял, что его не оказалось, как только он вошел в здание Мафии. Его не оказалось, как только они позволили увидеть с себя с другой, абсолютно непрофессиональной стороны.

Обернувшись к Юри, Ацуши выжидающе посмотрел на того.

— Мм, может быть в другой раз, — не поднимая взгляд от тарелки, сказал Юри. — Возможно, сегодня вечером…

Ацуши открыл было рот, чтобы сказать, что не уверен, где будет сегодня вечером, но запнулся о собственный язык — Юри поднял взгляд, как-то плавно повел плечом, и Ацуши показалось, что перед ним совершенно другой человек появился. Довольно обычный и непримечательный на первый взгляд, Юри мало чем выделялся, но сейчас он вдруг показался каким-то особо… особенным. Карие глаза завладели глубинной, лукавой проволокой второго дна, обещающий показать множество секретов. Чернильные волосы спадали на глаза именно так, чтобы оттенять обещание. Острые зубы закусили нижнюю алеющую губу именно так, чтобы захотелось ее коснуться — собственными губами, языком, пальцами, чем угодно. Высокие скулы отбрасывали тени на впалые щеки, и где-то в этих тенях уже окончательно гас свет, потому что все — от острой линии челюсти до костяшек на руках — захотелось себе. Себе, чтобы касаться не бережно и жалея, а остро, безудержно и бесконечно долго, пачкать кожу слюной и кровоподтеками от собственных зубов, потому что все это должно принадлежать только ему одному. И так и произойдет.

Ацуши приподнялся, но его резко перехватила чья-то рука за предплечья. Из горла послышался низкий, предупреждающий рык. Никто не мог его остановить, если он хочет, чтобы все это было его, ни у кого не хватит сил, чтобы разделить его со своей добычей.

Как в замедленной съемке Ацуши увидел, как рука Дазая тянется к пальцам молчаливо улыбающегося Юри. Острая волна трансформации прокатилась по позвоночнику — никто не смел касаться Юри, кроме него! Когти вытянулись за секунду, поранив Плисецкого, что удерживал его за руку. Послышалось шипение, утробное рычание откуда-то из глубины грудины — низкое, предупреждающее врагов, что его собственность лучше не касаться, а потом… потом все прекратилось. Дазай все-таки коснулся руки Юри, и тот болезненно зашипел, прервав зрительный контакт. На плечи опустились тяжелые руки и заставили его буквально рухнуть на стул. Задрав голову, он увидел Виктора.

— Это была его способность, Эрос, — напряженно сказал Виктор, вглядываясь в лицо Юри и слишком сильно сжимая пальцами плечи Ацуши. — Считай, противоположность силы Юрия. В своем первозданном виде Эрос — чистая похоть, безудержное желание обладать объектом. Подчинить, заклеймить, присвоить. Работает в обе стороны в зависимости от желания. Очень зависит от эмоционального состояния — сила может выплеснуться непроизвольно на всех окружающих, если будут сильные эмоциональные качели. Вот только никакого настроя, как Юрию, не нужно: достаточно просто расслабиться, поэтому… — лежащая на плече рука соскользнула на шею и неожиданно с силой сжала. Виктор обошел Ацуши и встал к нему лицом. — Поэтому не смей смотреть ему в глаза. Никогда. Слышишь? Иначе ты сам после будешь умолять убить тебя.

Ацуши смотрел в лицо Виктору, и понимал, что ему не хватало кислорода. Холодный камень опустился куда-то в желудок, он чувствовал себя одновременно опустошенным и беспомощным после воздействия чужой силы и сорвавшейся трансформации. Он чувствовал себя так, словно его сейчас стошнит от напряжения и иррационального страха перед этим мужчиной.
Ацуши с трудом кивнул. Руки тут же исчезли, и он смог вдохнуть, чуть закашлявшись. Словно на задворках, он ощутил, как та же рука, что душила секундой ранее, потрепала его по голове, и голос, вполне мирный и дружелюбный, сказал:

— Отлично, до встречи.

Виктор с Юри ушли. И Ацуши было настолько не по себе из-за смеси стыда и злости, что он даже не поднял взгляд.

— Посвящение, можно сказать, прошло успешно, — хмыкнул рядом Плисецкий, вытирая салфеткой выступившую кровь. — Все могло быть намного хуже.

— Да куда уж хуже, — невнятно пробормотал Ацуши, чувствуя, как адски горят не только щеки, но и уши.

— Ты мог сделать что-то такое, после чего твои яйца бы оказались в чьем-то супе как деликатес. Минимум.

Юрий хлопнул его по плечу то ли в знак поддержки, то ли неубедительно попытавшись добить, и покинул ресторан.

— Могло быть действительно хуже, — доверительно сообщил Дазай, обхватив принесенную официантом кружку зеленого чая обеими руками. — В первую нашу встречу Юри был довольно зол, и я успел коснуться его волос, когда Виктор впечатал меня в стену. И я два дня провалялся с сотрясением и трещиной в черепе. Это все Эрос.

— Это все потому что ты чертов кобель, — со злым прищуром заявил Чуя, кривя губы. Его телефон зазвонил, и, не отрывая глаз от лепечущего чушь Дазая, Чуя приложил телефон к уху. Секунд тридцать он слушал быструю речь на том конце, и к завершению чужого монолога его лицо утратило все следы напускного раздражения, замкнулось, превратившись в острую маску профессионализма. Оглянувшись на Дазая, Ацуши увидел снова тот образ хищной внимательной холодности, словно рубильником переключили модус. Отложив телефон, Чуя спросил: — Хочешь увидеть в деле другую сторону сил обоих Юриев? Нам доставили гостя по твоему делу, они сейчас будут с ним беседовать.



Глава 4.

Черные Ящерицы сумели перехватить Розу на улице. Без лишнего внимания и шума, они усадили ее в машину и доставили к третьей башне. Довольно худая и невысокая, она потеряла сознание под действием седативных, что ей вкололи вместо приветствия. С абсолютно непроницаемым лицом Хироцу подхватил ее на руки. Гин позвонила Чуе.

— Неси ее сразу в допросную А1, — сказала девушка после короткого разговора, блокируя машину.

Допросную А1 между собой называли прелюдией перед основным допросом. Этакая передняя, куда попадали те, с кем будут работать Юрии. Если по какой-то причине им не удавалось добыть нужную информацию, человека начинали спускать на нижние уровни, как по лесенке в Преисподнюю.

Девушку усадили в жесткое кресло, зафиксировали руки на подлокотниках и новым уколом заставили проснуться. Морщась от сухости во рту и набирающей силу головной боли, Роза приоткрыла глаза.

— Тебя зовут Роза, верно? — спросил Юри.

Тот сидел напротив нее, их разделял стол и железные наручи. Закинув ногу на ногу, Юри довольно скучающим взглядом следил, как девушка начала дергаться, а паника затапливала ее сознание.

— Кто вы? — высоким, истеричным голосом спросила Роза, с силой дергая руками. — Что это за место, где я?

Сзади Юри у стены сидели Виктор и Плисецкий, пока лишь немо наблюдая за сценой. Роза, обратившая на них панический взгляд, увидела лишь холодно взирающего на нее льдистыми глазами мужчину и Юрия с плотно закрытыми веками. Сегодня его дело было поддержкой и восстановлением, так что пока он прозябал на задних рядах, настраиваясь на рабочий лад.

— Здесь более важно, кто ты, — нейтрально произнес Юри, опираясь на стол и подпирая щеку рукой. — Что британку привело в Японию?

Девушка выглядела всерьез напуганной. Темные карие глаза стали еще больше под фактором эмоций, наполнились влагой, и весь ее образ слабой и беззащитной иностранки был до того трогательным, что кто угодно мог купиться.

— Я просто учусь здесь, — дрожащим голосом произнесла Роза, бессильно сжимая и разжимая кулаки. — Изучаю языки.

Юри впитал достаточно образов пленницы, так что встал и неторопливо подошел к ней. Она настороженно смотрела на приближающегося, но лишь сумела дернуться, когда обе руки Юри опустились на ее виски.

Для Юри это было как искать дорогу в густом бамбуковом лесу. Абсолютно непроходимом, темном, с поджидающими опасностями на каждом шагу — и Юри использовал меч. Метафорический, но он рубил им в чужом сознании дорогу сквозь дебри воспоминаний, эмоций и мыслей. Девушка в его руках конвульсивно дернулась, но Юри с силой сжал ее голову, продолжая рубить чужое сознание в поисках. Роза истошно закричала, зажмурилась, но все только начиналось.

Для нее все казалось иначе. Сначала будто какая-то назойливая мысль на задворках сознания — мельтешащая мигающая точка, которую ни игнорировать, ни уловить не получалось. Но вот она приближалась, увеличивалась и на проверку оказалось горящим факелом в несуществующей руке. Теплый и ласковый огонь, от него мурашки расходились по телу и где-то в глубине появлялась истома, желание чего-то, кого-то. Но то лишь в первые секунды — теплый огонек в превратился в пожар, буквально охватил ее мозг огнем. И он горел, горел, горел, превращая ее существование в агонию. Она кричала так громко и так отчаянно, окруженная огнем и видя только его, что в какой-то момент в огне явились образы.

Юри нашел кое-что. Едва не пропустил, но в последнее мгновенье остановился, поднял в руки деталь от игрушечный куклы. Рядом с ней валялся клок человеческих волос.

Роза видела тот день, когда мать сказала, что ненавидит ее. Оранжево-желтая, ее мама вырвала куклу из ее рук, бросила в растопленный камин и за волосы выволокла из гостиной. Она рыдала и просила мамочку остановиться, но безмятежная женщина притащила ее в детскую и заперла.
Картинка исчезла вместе с ключом в домашнем костюме ее матери. А затем появилась другая:

Снег был оранжевый. И группа одноклассников, стремительно удаляющихся, была оранжевая, с бордовыми подпалинами. А она сидела на камне, на ногах были лыжи, а палка застряла в чем-то под слоем снега. И когда она наконец достала ее, снежная буря набрала силу, превратилась в белую, непролазную пелену перед глазами, в пепел, в порох, в крошево угля… И она осталась одна во всем этом.

Юри запнулся. Лес закончился. Сзади него была вырублена тропа в чащобе чужого сознания, впереди — стена. Бетонная, монолитная, уходящая вдаль настолько далеко, насколько хватало взгляда. Юри коснулся преграды, приложил к ней ухо. Где-то там, за ней, доносились голоса, но превращались в сплошной шум из-за стены. Сколько ни вслушиваясь, он не мог уловить ни одного отдельного слова. Он потоптался на месте, перехватывая меч поудобнее. Дальше идти было некуда. Он не узнал практически ничего.

Юри выпустил чужую голову из рук и отшатнулся. Девушка лишь слабо захрипела из-за сорванного горла, обессиленно откинулась на спинку, потеряв сознание от боли.

Ноги Юри дрожали. Хоть он и был в чужом сознании очень мало, это было настолько же энергозатратно, как полноценный опыт. Он чувствовал себя до краев наполненный чужой жизнью, самыми ее отвратительными, переломными, болезненными моментами. Они наполняли его голову, и Юри терял себя в чужой жизни, он уже едва мог вспомнить собственное имя, потому что его имя — Роза…

Плисецкий заставил Юри сесть на свое место. Глаза того закатились, покрасневшие белки с лопнувшими сосудами наполовину прикрывали веки. Виктор, поджав губы, обхватил его пальцы, ведь только этим он и мог помочь.

Плисецкий коснулся пальцами чужой пылающей губы. Лицо Юрия выражало скорбь, молчаливое сострадание. Юри не должен это испытывать, никто не должен.

Сознание Юри полнилось тенями — дикими, хищными и злыми. Их было так много, что они заволокли чужое сознание плотным грязно-серым туманом. И Юри, как образ самого себя, находился в центре, он сидел в невесомости, прижав колени к груди и спрятав лицо. Его нагое тело кровоточило от ран, оставляемых взбешенными тенями, его Я страдало от откатов использования расширенной силы.

Юрий появился в его сознании как чистый белый свет, одним своим присутствием сжигая чужеродное и агрессивное. Он коснулся человека, что был в центре, и его раны затягивались на глазах, натекшая кровь втягивалась обратно, исчезали последние царапины. Юри поднял лицо — на нем отразилось облегчение.

Плисецкий мягко покинул чужое сознание, оставил Юри приходить в себя и направился к Розе.

Никто не заслуживал испытывать это.

Юрий позволил себе секундную слабость и помедлил, прежде чем коснуться бессознательной девушки.

Ее сознание — пепелище. Все было выжжено под корень, вокруг не было ничего живого — только копоть, гарь и руины вместо воспоминаний и того, что делает тебя Личностью.

Юрий торопливо шагал, и под ногами его оживала земля, зеленела, но он не обращал на то внимания, весь он был обращен в поиски. Роза была там — тяжело привалилась у огромного камня, но ее трудно было узнать. Ее обнаженное тело представляло из себя воспаленное красное полотно, с белеющими волдырями и где-то чернеющей, омертвевшей кожей. Ей не было больно — нервные окончания были поражены ожогом третьей степени. Она безмолвно смотрела, как Юрий приближался глазами без ресниц и бровей, с лопнувшей и обуглившейся кожей губ.

Юрию было больно — больно каждый раз наблюдать подобную картину после вмешательства Юри. И силу этой боли не мог представить никто.

Он сел напротив Розы, и вокруг него сквозь пепел начала расти слабая зелень. Юрий без страха и отвращения взял руки девушки в свои, огладил воспаленную кожу и позволил Агапе забрать ее боль, ее страх, излечить ее.

Казалось, все что Юрий копил в себе, все силы, что у него были, он вливал в Розу, как в пустой сосуд, что не знал дна. Ее кожа бледнела постепенно, будто нехотя, волдыри рассасывались, а Плисецкий даже в чужой голове чувствовал испарину на своем лбу от перенапряжения. Еще через секунду все тело стало мелко, противно дрожать здесь, в реальности, но он не отпускал Розу, пока последний рубец не исчез с ровной кожи ее метафорического Я.

Девушка была все еще без сознания, но дышала уже ровнее, пальцы разжались, а лицо разгладилось, прекратило выражать муку.

Была очередь Юри восстанавливать Плисецкого.
Юри подошел к нему сзади, обнял со спины, удерживая на ногах и не позволяя завалиться на бок, положил подбородок ему на плечо и взял за руку. Система замкнулась. Больше ничего не убавлялось и не прибавлялось — способности их обоих свободно циркулировали от одного к другому, восполняя утраченное Юрием и мгновенно восстанавливая Юри. Это была идеальная, сбалансированная система, которая не требовала вмешательства. Это было их источником восстановления и ресурса.

Спустя минуту Виктор вывел их обоих и повел к лифтам.

— Как вы? — спросил он, немного напряженно глядя то на одного, то на другого.

Плисецкий отпустил пальцы Юри и засунул руки в карманы толстовки. Он сделал глубокий вдох и прерывисто выдохнул, стремительно выходя из состояния, что требовало Агапе. Рядом идущий Юри расправил плечи, снова ощущая границы своей силы, как вторую кожу, и это придало ему толику уверенности в этом мире.

— Жрать хочу, — заявил Плисецкий, как всегда после значительного использования способностей. — Виктор, у тебя есть…

Юрий в последний момент успел словить летящую в него шоколадку. Чуть подтаявшая, но она казалась самой вкусной и необходимой в тот момент.

— Все для тебя, Юрочка, — хмыкнул Виктор, так и не дождавшись благодарности.

— Это было странно, — сказал Юри, когда они поднялись с подземного уровня и вышли на улицу, чтобы перейти в главную башню. — Я еще такого не встречал. Нужно сказать остальным.

Его не пытались расспрашивать, потому что — зачем он будет повторять дважды?
Виктор быстро набрал сообщение остальным.

Они поднялись почти под самую крышу главной башни, вошли в кабинет Мори, где уже были стоящие Дазай, Чуя и, неожиданно, Ацуши, который посмотрел на вошедших огромными круглыми глазами, в которых плескались праведный страх и десятки вопросов.

— Что ты увидел, Юри? — спросил Мори, махнув рукой и позволяя остальным сесть.

Плисецкий первый плюхнулся на стул, продолжая грызть шоколад.

— Ничего, — зло выдохнул Юри. — Я увидел кое-что, конечно, и это в корне отличается от информации в досье, но в ее сознании стоит блок. Он прячет все после окончания школы. Точнее даже не школы, а случая зимой, когда она попала в метель в горах и отстала от группы. На этом все обрывается.

— Это довольно странно, — заключил Мори, окинув взглядом остальных. — Такое раньше случалось?

— Никогда, — уверенно заявил Юри, с силой сжав челюсти. Ему не нравилось чувствовать себя бесполезным. — Подобное впервые случается. Раньше я всегда видел от начала сознательной жизни до настоящего дня.

— Тогда стоит предположить, что это чья-то способность, — задумчиво сказала Дазай. — Может, она сама обладает защитой от ментальных воздействий, а может, кто-то посторонний оградил ее.

— Кто-то оградил на всякий случай? — прищурился Виктор. — Или этот кто-то точно знал, что она может заинтересовать Портовую Мафию, и попасть к нам в руки. Вот и защитил важную информацию, поставив блок.

— Нет доказательств, — сказал свою любимую фразу Чуя. — Она может быть просто урожденным эспером с защитой.

— Тогда бы я не увидел вообще ничего, — отмахнулся Юри. — Эта защита очень избирательная, и вплоть до определенного момента жизни.

— Так она вообще относится к моему делу? — неуверенно спросил Ацуши, и сразу попал под перекрестные взгляды всех присутствующих. — Она ведь моя соседка через дверь.

— Я не знаю, — зло и уязвлено бросил Юри, откинувшись на спинку и отвернувшись.

— Просто отправьте ее сразу на уровень С3, к Агутагаве, он выпотрошит из нее всю информацию, есть там какие-то блоки или нет, — равнодушно предложил Плисецкий, закончив с шоколадкой.

— Вытащит только если этот блок не прячет информацию от нее самой, — сказал Дазай, выразительно приподняв брови.

— Что думаешь, Ацуши? — обратился Мори, словно поставив того на одну ступень с Дазаем, Чуей и Виктором в этой ситуации. — Нам следует продолжить допрос Розы?

Ацуши растерялся. Перед глазами был образ милой девушки-соседки — назойливой, но безобидной. А сейчас ее истошный вопль стоял в ушах, картинка с камер наблюдения в допросной вызывала тошноту и непонимание, но… они ведь просто так не схватили бы ее, если бы у них не было хоть каких-то оснований?

— Я считаю… следует разобраться в этом случае, — все еще колеблясь и не зная, что от него хотели услышать, а чего хотел он сам, ответил Ацуши. — Если Юри не удается увидеть то, что могло бы помочь в этом деле, то следует поговорить с ней по-другому.

— Эй, ты же в курсе, что Мори говорит про пытки? — выгнул бровь Плисецкий. — Хочу проверить, осознаешь ли ты, на что отправляешь Розу.

Ацуши крепко сжал зубы, желваки проступили на лице. Он на секунду отвел глаза, а затем решительно встретился взглядом с Юрием.

— А ты в курсе, что они как минимум пять раз переходили в наступление и пытались убить меня? С чего бы мне жалеть девчонку, которая может быть причастна к этому? А если нет — блок не ставят на воспоминания о вечеринках в колледже. Она что-то знает.

Юрий показательно поднял руки вверх, словно сдаваясь. Если Ацуши сам в это верил, он не собирался прерывать на корню и регрессировать его становление, сказав, что это может оказаться пустышкой. Никто не сказал ему, что это может оказаться пустышкой.

— Дазай, передай задание Акутагаве, — голосом, в котором можно было различить довольство, сказал Мори. И перевел взгляд на Ацуши: — Так какого будет твое решение?

Ацуши снова попал под перекрестный огонь взглядов. Только в этот раз он чуть приподнял подбородок и уверенно сказал:

— Я хочу присоединиться к вам.

Виктор хлопнул его по спине и солнечно улыбнулся, сказал:

— Жду тебя завтра на тренировку в 10. Не опаздывай.


Глава 5. История Юрия Плисецкого

Год назад, в апреле

За что Юрий любил большой город — в нем всегда можно потеряться, и вряд ли ты второй раз встретишь парня, которому нечаянно наступил на ногу в автобусе. Не то чтобы Юрий до сих пор разъезжал на автобусах.

В Японии он больше всего полюбил… напитки. Приторные бомбы из фруктов и сиропов, остро-насыщенные смузи дикого цвета, свежий, одуряюще пряный шейк из молока, фруктов и мяты. Только за это можно было остаться здесь. А еще разнообразие шоколада, который необходим был ему после использования способности, как Гарри Поттеру после встречи с дементором. И спасибо быстрому обмену веществ, что он способен усвоить весь тот шоколад без последствий. Где-то в мире плачет один Юри.

Было уже поздно, но идти в квартиру под крышей пятой башни совсем не хотелось. Так что он спустился вниз и зашел в ресторан, которым управляла мафия, взял сладко-остро-свежий смузи и ушел вглубь зала, подальше от чужих глаз. Аппетита не было, но это вовсе не из-за того, что через кухню ресторана проходил героин, фасованный в полые оболочки, что внешне были идентичны рису. Вовсе нет. Сегодня была годовщина, и лишь к концу дня он позволил себе немного расклеиться. Потому что в этот день, три года назад, умер его дедушка.

В таком далеком и уже как будто призрачном детстве они всегда были близки. Дедушка впервые отвел Юру на каток, восторженно смотрел, как он неловко пытался кататься, набивая первые синяки. И если дедушка выглядит таким счастливым, уча внука кататься на коньках, почему бы не постараться, чтобы снова увидеть его радость?

Юрий учился быстро, феноменально быстро. Все говорили у него талант, дар, и долгое время он думал, что это его способность. Довольно бесполезная, но подобное не выбирают. Впрочем, Плисецкий ошибался.

Когда ему предложили вступить в команду юниоров, Юра сдал назад. Не потому что испугался, что не потянет, а потому что ему просто это было не нужно. Он изначально встал на коньки, чтобы порадовать дедушку, который за счет него компенсировал то, что у него в юности не вышло. Юра не планировал делать целью своей жизни желание другого человека, пусть это даже был им глубоко любимый и уважаемый дед, так что он сказал твердое «нет» Якову, но продолжил кататься под его крылом.

На их каток, именно во время тренировок Якова, приходил Виктор Никифоров — главный спонсор и благодетель Ледового дворца. Он имел очевидную слабость к фигурному катанию, и мог подолгу прозябать у перил, наблюдая как юные дарования под руководством тренера оттачивали свое мастерство. Иногда Виктор заговаривал с ними, хвалил, вдохновлял парой комплиментов, но никогда сам не выходил на лед. Это было любопытно, но не настолько, чтобы привлекать к себе внимание и заговаривать первым.

— У тебя явный талант, почему ты не хочешь вступить в команду юниоров? — как-то сам заговорил с ним Виктор.

— Не интересно, — просто пожал плечами Плисецкий, не оборачиваясь.

Он подпирал спиной поручень, что холодил его льдом, и переводил дыхание после дорожки и тройных тулубов. Мышцы тянуло от напряжения, но это была приятная боль.

— Тогда зачем ты катаешься, если не стремишься к большему? — все не отставал Виктор, и Юрия это начало раздражать. — Ты мог бы сделать успешную карьеру.

— Иногда можно делать что-то не ради финальной награды, а просто ради процесса, — дернув плечом, сказал Плисецкий. — Не всегда на хобби нужно строить карьеру.

Виктор рассмеялся. Он был много моложе в их первый разговор, и морщинки у глаз были только от частых улыбок.

— Любопытные слова пятнадцатилетнего подростка, — все еще улыбаясь, сказал Виктор, и Юрий чувствовал искреннее восхищение им, любование. Мужчина протянул ему свою визитку и сказал: — Если захочешь обсудить наше общее хобби или если понадобится как-то помощь, любая, — звони.

Плисецкий недоверчиво принял прямоугольник бумаги с минимальным количеством информации и пожал плечами, мол, хорошо.

У Юрия не было повода звонить Никифорову. Примерно год.

Дедушка тоже часто приходил на его тренировки, смотрел с трибун сияющим взглядом, а потом кормил пирожками — такими вкусными, что ни одна кисло-сладко-свежая дрянь из настоящего не сравнится. Это был вкус беззаботного детства, безусловного принятия и любви.

Только к шестнадцати Юрий сумел понять свою способность. Агапе, как потом назвал ее Виктор, и уж лучше бы его способность действительно относилась к фигурному катанию, потому что — ну что за лажа? Для довольно язвительного ценителя черного юмора и русского рока было просто насмешкой наделить его способностью, что активировалась бы при ощущении полного покоя, искреннего желания безвозмездно отдать себя и свои чувства во благо другого. Не мудрено, что Плисецкий практически не использовал свою способность, и знал о ней лишь поверхностно. Что за сомнительное удовольствие для порывистого подростка из района с разбитыми фонарями желание причинить кому-то добро?

А еще в свои шестнадцать Юрий понял, что все-таки немного влюблен.

Виктор часто приходил на его тренировки (может, и на тренировки других, откуда он знал?), и мог часами сияющими глазами наблюдать за ним. Так что трудно было не влюбиться, когда болезненную эмпатию, что была следствием способности, буквально обласкивало чужое безраздельное внимание, восхищение, такой неподдельный восторг без капли зависти, что хотелось невольно зажмуриться, как от яркого, но такого одуряюще теплого и ласкового солнца. Первая влюбленность была такой же острой, как красный перец в эспрессо, и такой же невзаимной, как практически любая первая любовь. Не то чтобы Юрий когда-то спрашивал о том периоде их истории, но он и так все понимал и никогда ни о чем не просил. Потому что любовь, которая основана на чужом восхищении, всего лишь проекция. Как и желание дедушки его спортивных успехов. Впрочем, понимание не избавляло от чувств — лишь приглушало их до приемлемого минимума.

А потом зимой, когда дорога превратилась в ледяное полотно, случилось непоправимое: огромная авария из легковушек, фуры и трамвая похоронила тринадцать человек и отправила дедушку в кому.

Юрий помнил тот день, будто то было вчера: белая палата государственной больницы, пятно света на полу, в котором кружили пылинки, и стойкий запах дезинфектора напополам с хлоркой. И изломанное, изувеченное тело самого дорого ему человека на узкой койке. Травм было настолько много, что он даже не приходил в себя.

Когда Юра коснулся поцарапанной руки, по оголенным нервам ударило столько чистой, концентрированной боли, что он не выдержал — отдернул руку и бессильно уселся прямо там на пол. Его душили слезы, и он не сдерживал их, разрыдавшись, как ни разу до этого.

Быль, помноженная на два, резонировала в нем, почти оглушала. Не было слышно собственных мыслей, потому что боль, боль, боль — ее было столько в бессознательном теле дедушки, что он под влиянием чего-то непонятного ему тогда вновь коснулся чужой руки, и действуя абсолютно на уровне инстинктов, потянул на себя раскаленную пружину чужих ощущений, поместил внутри себя, обмотав ребра и собственное горло, и он настолько погрузился в это, что в какой-то момент захлебнулся чужими чувствами, как соленой морской водой. Юрий провалялся без чувств три дня, но он точно знал, что сознание его дедушки пребывало в покое, и лишь ожидало, когда излечат тело.

Для того чтобы излечить тело, постоянно поддерживать систему жизнеобеспечения и предоставлять должный уход дедушке, нужны были деньги. Неподъемные для их семьи.

— Извини, — развела руками мама, пряча взгляд. — Придется отключить его от аппаратов.

Юрий не винил ее. Она была одна, ведь отец, сын дедушки, умер, когда он был еще совсем мал, и мама взвалила на себя две работы и сына с трудным характером. Юрий не винил, но… она ведь даже не попыталась. Может быть, Юрий никогда не простит свою мать за это.

Юра смотрел в безмятежное лицо дедушки с подзажившими ранами и понимал, что он не может сдаться. И тогда он вспомнил про Виктора. Он ведь сам сказал, что он может обращаться к нему в случае чего, так что Плисецкий чуть дрожащим голосом попросил о встрече. Он не был уверен, что мужчина поможет ему в этом деле, поэтому он готов был использовать Агапе как принуждение. Его желание поставить на ноги дедушку было настолько сильным и глубоким, что он чувствовал Агапе внутри, как собственную руку или ногу. Стоило лишь приложить усилия — и у него получится найти лазейку и использовать собственную способность себе во благо.
Потому что никто не заслуживал испытывать такую боль.

Но использовать Агапе не пришлось. Когда Юра рассказал все как есть и спросил, может ли он поработать у него кем угодно, чтобы получить нужную сумму для восстановления дедушки. Он — несовершеннолетний подросток без специальности и особых навыков, что впору было рассмеяться с его просьбы. И Плисецкий был уже готов активировать способность, но Виктор все не смеялся.

— Как насчет поработать курьером? — спросил Никифоров, сощурив глаза. — График ненормированный, так что нужно быть готовым даже ночью.

Юра знал, что Виктор богат (кто с ограниченными средствами спонсировал бы Ледовый дворец?), так что он согласился бы на практически любую работу.

Когда Плисецкий получил первый пухлый конверт с просьбой доставить его на другой конец города, он безропотно это выполнил. И когда в тот же вечер получил столько, сколько его мать не получала за месяц на двух работах, он возликовал. Но все-таки насторожился.

Через месяц подобной подработки Виктор впервые позвонил в два часа ночи и попросил приехать в офис, что был в центре. Сонливость тут же как рукой сняло.

Ночной сторож безропотно пропустил его, прикрыв зевок ладонью. На третьем этаже его встретила мило улыбающаяся секретарша без капли сна в глазах и провела к Виктору.

Никифоров был не один. На кожаном диване сидел высокий человек с чуть растрепанными темными волосами, в белоснежном костюме и высоких красных сапогах. Его взгляд, неподвижный и будто сосредоточенный вовнутрь себя, сфокусировался на Юрие, стоило ему войти.

— Есть важное задание, Юра, — сказал Виктор, и Плисецкий никогда его не видел столь собранным и серьезным. — Нужно, чтобы это было в пять часов утра в почтовом ящике, вот адрес.

Виктор протянул ему невысокий тонкий тубус и листок бумаги.

— Думаю, незваные гости оценят русское гостеприимство, — неожиданно звонким голосом сказал гость Никифорова, и эти слова как-то неспокойно осели где-то в животе.

Стоя напротив нужного почтового ящика, Юрий на секунду замялся. Тубус не был никак запечатан, и он легко вскрыл его. На ладонь выпал свернутый лист бумаги, измазанный в чем-то алом, и отрубленный большой палец. Плисецкий от неожиданности выронил все содержимое, с ужасом разглядывая мужской палец с нанизанным на нем кольцом-печаткой, что валялся сейчас в пыли подъезда. Белеющая, надтреснутая кость со свернувшейся кровью и лохмотьями свисающей кожи, будто кто-то не просто быстро перерубил кость, а изощренно сначала сломал палец, раздробил, а потом принялся грубой силой вырывать наживо. На листе бумаги, кое-где пропитанной кровью, на английском было написано: «Глупые крысы будут найдены и уничтожены».

В тот момент Юра догадался, куда попал. Догадался, где работал Виктор и почему так богат. Догадался, почему его собственная зарплата не помещалась в дешевый кошелек. Вот только устраивать драму было поздно. Русская мафия не отпускала ни курьеров, ни генералов.

Мать, посетившая родственника один раз, поддалась на уговоры сына, и оставила мужчину в государственной больнице, получив обещание, что Юрий сам обо всем позаботится. Мать поддалась слишком легко. Плисецкий же давно перевел своего дедушку в дорогую частную клинику, где дела его пошли лучше, но все также крошечными шагами. Абсолютно все деньги уходили на поддержание состояния дедушки, и если Юра вдруг вздумает сдать назад — его дедушку просто отключат от аппаратов. И все станет напрасным.

Все изначально затевалось ради денег — так какая разница, пропитаны ли крохи его потом или тысячи чужой кровью? Моральные принципы вдруг оказались слишком гибкими.

Когда Плисецкий в следующий раз приехал в офис Виктора вечером, безымянный гость снова был там. Проводив Юру долгим нечитаемым взглядом, он спросил:

— Ты ведь не стащил кольцо?

Юрий моментально понял, о чем речь.

— Нет, — чуть недовольно отозвался подросток, но предпочел этим ограничиться.

— Как твой дедушка? — продолжил мужчина в белых одеждах, словно не замечая резкости Юрия.

— Дают хорошие прогнозы, — абсолютно не удивленный, ответил Юрий.

Так он и познакомился с Федором Достоевским.

Через час непрерывных вопросов Достоевского, который словно прощупывал мальчишку изнутри муторными и иногда откровенными вопросами, Виктор, весь вечер молчавший, вручил ему новый конверт. Вместо привычных бумаг в нем прощупывалось нечто, напоминающее полукруг. Ухо.

Юра тогда не спрашивал Виктора, чем конкретно тот занимался, какое место занимал во всем этом. Только ощущал, что Достоевский выше него и имеет слабость к вечерним посиделкам у него в кабинете.

Следующий год тянулся скачками — то медленно плелся уроками в школе, то стремительно несся вперед длинными ночами в подворотнях Питера. Его жизнь разделилась на два четко разделенных полюса, и Достоевский обещал, что после окончания школы, когда у него станет больше свободного времени, он сам займется его обучением, и его ждет повышение.

Дедушка по-прежнему не приходил в сознание, и Юрий по-прежнему периодически раскручивал спираль чужой боли, и на несколько дней выпадал из жизни.

Как-то раз Юра открыл глаза, все еще находясь в палате после очередного использования Агапе, и увидел Виктора. Черты его лица были мягче, чем при встречах в офисе, он был расслаблен и держал стакан с кофе так, будто тот был его якорем.

— Федор не должен знать про эту сторону Агапе, — без предисловий сказал Никифоров, как только увидел, что Юрий очнулся. — Ты должен скрывать это от него как можно дольше.

— Но он уже знает, — пробормотал Плисецкий, садясь. — Он, так же как и ты, заявился ко мне когда-то.

Виктор опустил взгляд, поджал губы.

— Тогда дело дрянь.

— Это еще почему? — не до конца понял Плисецкий. Он примерно представлял, что может сделать Достоевский, но настолько пессимистического настроя не понимал.

— Потому что ты не видишь всего потенциала собственной силы, — взглянув ему в глаза, мрачно сказал Виктор. — А Федор видит так же четко, как собственную тень. Он собирается обучать тебя только для того, чтобы вынуть душу после, высосать ее до донышка. Он запустит тебя как конвейер, и не остановится, пока ты сам не сломаешься. А то, что он планирует поручить тебе, сломает тебя слишком быстро.

Виктор выглядел мрачным и отрешенным, но Юрий чувствовал внутри него страх, и он словно электричеством по проводам перешел и к нему.

— Почему ты говоришь мне это? — с трудом отделив чужие эмоции от собственных, выдохнул Плисецкий. — Сейчас, когда до моего совершеннолетия остался месяц и до конца учебного года и экзаменов — четыре.

Никифоров молчал — минуту, две. Покусывал губу, отведя взгляд, и Юра со все возрастающим нетерпением наблюдал за ним.

Страха за собственную жизнь почему-то не было. Стоило бы, но почему-то — нет. И Юрий даже сейчас не мог объяснить себе, в чем именно тогда было дело. Может, он настолько верил в Виктора и его способность защитить его, а может ему просто было все равно, что с ним будет.

— Знаешь, какая у меня способность? — спросил наконец Виктор, и Юра покачал головой. — Это Замкнутая Система. Я собираю тандемы способностей и полностью раскрываю их потенциал. Это может быть симбиоз двух или трех человек. Агапе нужен полярный противовес, потому что способность, которая выводит тебя из строя на несколько дней, делает тебя слишком уязвимым.

Это было не все. Плисецкий ждал, чуть нетерпеливо глядя на вновь замолчавшего Виктора, но первая важная вещь, что он усвоил за прошедший год, — нужно уметь вовремя придержать язык. Никифоров явно подбирал слова, и было непонятно, чего именно он опасался — собственного решения или реакции самого Юрия.

— Я хочу забрать тебя под свое крыло, — подошел к сути своего монолога Никифоров, переведя на Юру твердый взгляд. — Я увидел кое-кого недавно, и если все пройдет как надо, мы вернемся с эспером, который стабилизирует Агапе.

Конечно, ничего не могло пойти по плану, когда в их историю вошел Юри Кацуки.

Плисецкого раздражало в нем буквально все. Слишком самоуверенный на грани высокомерия вид, пренебрежительное отношение и то, как на него реагировал Виктор. Последнее, вероятно, наиболее значимо.

Первое место, куда они пошли с Виктором после прибытия в Хасецу, был местный каток. Юрий хотел раздраженно сказать, что лучше заняться делом, а не резать лед, но мужчина был непреклонен. Потому что точно знал, что тот, кого они ищут, будет там, просто потому что Юри там работал.

Им с Никифоровым пришлось прозябать долго на трибунах, наблюдая, как Юри учил кататься мелких засранцев. И если Юрий практически полностью ушел в соцсети, то Виктор не отрывал глаз от японца.

Когда последний сопливый мальчишка ушел со льда, и они трое остались единственными во всем помещении, Юри подъехал к ограде возле них и спросил на английском:

— Почему вы сидели здесь три часа? Я обучаю только детей до 15 лет, а вы оба выглядите уже слишком потасканными.

Плисецкий непроизвольно открыл рот от подобной наглости.

— А тебе самому как? Крыша не жмет на эго? — тут же ощетинился Юрий, но был остановлен рукой Виктора у себя на плече, хотя тот даже не смотрел на него — все его внимание было отдано японцу.

— Мы здесь, потому что моя способность — Замкнутая Система, — сказал Виктор и подошел ближе к ограде, становясь вровень с Юри, и повторил почти то же, что когда-то говорил Плисецкому: — Я вижу чужие способности, нахожу идеально соотносящиеся, и объединяю их, полностью раскрывая потенциал. Свожу к минимуму отдачу от использования способностей и открываю их с другой стороны. Думаю, ваши с Юрием способности идеально сбалансируют друг друга.

Взгляд японца, что до этого внимательно исследовал лицо Виктора напротив, пренебрежительно одарил вниманием и напряженного застывшего Юрия, а затем снова вернулся к мужчине.

— И что вы можете предложить мне? — хмыкнул Юри. — Моя способность под таким тотальным контролем, что не снилось ни тебе, ни этому мальчишке.

Юри был не настолько старше, чтобы называть Плисецкого мальчишкой, и язвительное замечание уже крутилось на языке, как он почувствовал это — момент, когда Юри стал для него центром вселенной и самым желанным объектом. Его повело настолько, что он осознал себя, только когда был на коленях у ног Юри и прикасался губами к его коньку. Юри настолько резко прекратил действие способности, что Плисецкий от неожиданности хлопнулся задом на лед и с неподдельным ужасом посмотрел на ухмыляющегося Юри. Лицо Виктора, что также сидел на льду рядом, выражало отнюдь не ужас — скорее восторг и азарт. Он держался за ногу Юри повыше колена и смотрел на него так неприкрыто жарко, что стало неловко даже рядом находиться.

— Дай мне шанс, и я докажу, что ты не достиг своих границ, — низко, интимно сказал Виктор, глядя снизу вверх.

Юри склонил голову на бок, на его губах появилась тонкая ухмылка, а потом…

А потом Плисецкий не видел Виктора семь дней. Семь чертовых дней Юрий довольствовался смс-ками, что он в процессе переговоров, и будь Юра чуть более наивным, то мог бы еще поверить в подобное, но — нет.

Плисецкий не хотел знать, что у них там происходило, но мысли об этом все равно маячили где-то на периферии, потому что подростковая любовь не отпускала так просто — она колола, резала и завывала внутри, ревность грызла так ожесточенно, что он обгрыз, будто ей в угоду, ногти едва не под корень и именно тогда пристрастился к странным напиткам. Потому что нужно было на что-то отвлечься, и не думать о брачных игрищах двух кроликов… не думать.

Юра облазил весь город, побывал на каждой достопримечательности, ходил на горячие источники каждый вечер. Каждый вечер пробовал новое блюдо, и даже познакомился с милой девушкой, которая была очарована его нестандартной по местным меркам внешностью. Впрочем, все равно бы ничего из их общения не получилось, потому что она не знала английского, а гугл транслейтер не знал, как перевести исконно русские идиомы.

На седьмой день, когда Юра уже подумывал плюнуть на все и вернуться в Питер один, он забрел куда-то на окраину, к заброшенной стройке. Поддавшись ностальгии по далекому беззаботному детству, он обошел заброшку, поднялся по сохранившимся ступеням на самый верх и уселся на край крыши. Холодное мартовское солнце едва согревало щеки, но он все равно зажмурился от удовольствия. А потом он взглянул вниз, и все внутри сжалось. Там, в зарослях травы, лежало тело, и было непонятно, жив ли еще человек или придется гуглить номер скорой.

Плисецкий торопливо спустился вниз, отыскал человека и перевернул его на спину. Рука была неестественно вывернута, на лице глубокие царапины, рубашка и бинты пропитаны кровью, и, благо, он дышал, но, черт, все-таки придется гуглить номер скорой.

Коряво объяснившись со скорой, Юрий снова перевел взгляд на бессознательного мужчину. Плисецкий не знал причин, а только видел следствие, и снова, как было с дедом, Агапе сподвигло его коснуться оцарапанной ладони, и к тому, что случилось дальше, он явно не был готов.

Вместо ощущения ожидаемой боли в изломанном теле, Юра встретил лишь пустоту — настолько прожорливую и яростную, что она поглощала все на своем пути. Она сжирала мужчину изнутри, и была сравнима лишь с черной дырой, в которой пропадало все без возможности вернуться. Разве подобное может существовать? Юрий чувствовал, как пустота голодно пульсировала, заставляла в агонии биться чужое сознание от внутренней непрекращающейся ломки — ежечасно, ежеминутно. Как продолжать жить, если тебя потрошат изнутри, и все, что ты ощущаешь повсеместно — пустоту и холод.

Казалось, оставь все как есть — и пустота заглотит этого человека целиком, вывернет его наизнанку и свернется вокруг него, сожмется так плотно, что превратится в точку сингулярности, и в какой-то момент произойдет Взрыв.

Но никто не должен так страдать.

Юрий ощущал свою способность, как яркий свет, стремительный поток энергочастиц, что уходили в пустоту и пропадали там вместе с прочим. Но наполнять то, что не имело дна, бессмысленно, так что Юрий зашел с другой стороны — нащупал края этой пустоты, ее границы, и попробовал равномерно распределить свет по периметру, затянуть ее, как затягивали бечевкой мешок. Но только его силы было мало. Юра нащупал чужие воспоминания — редкие счастливые моменты из повседневной жизни этого человека, что не успела поглотить пустота, и заставил их стать частью Агапе, усилить ее, но… у него все равно ничего не получилось. Юрий был еще слишком слаб для подобного, а связать то, что расширялось годами — невозможно с первого раза. Впрочем, они оба чувствовали, что пустота обрела реальные границы, и сквозь них теперь проходила удавка, что ждала своего времени сжаться.

Просыпаться в больничной палате стало чем-то настолько привычным, что было почти ненормальным. У изножья кровати сидел уставший и посеревший Виктор, и Юри, что как раз вошел в палату, внес два стаканчика кофе. Возможно, запах кофе и вывел его из бессознанки.

— Надеюсь, мне ты тоже принес кофе, — пробормотал Юрий, едва ворочая языком.

— Тебе не кофе, а пиздюлей бы завернуть, — прошипел Виктор на русском яростно, но заметно облегченно.

Юри непонимающе захлопал ресницами и на всякий случай вышел.

— Ты вообще о чем думал? — зло спросил мужчина, сверкая глазами. — В чужой стране, в неведомых ебенях, тебя же вообще могли там не найти!

Ни разу Юра не видел Виктора настолько злым. И от вида его переполненных эмоциями глаз и побелевшего лица что-то странно тянуло изнутри.

— А о чем ты думал, когда кинул меня в чужой стране, в неведомых ебенях? — также зло отзеркалил Плисецкий. — Что я буду сидеть в номере, пока ты трахаешь местного идола? Мы приехали сюда работать, так вынь наконец свой член из чужого зада и займись делом!

Может быть, зря он это сказал. Лицо Виктора исказила гримаса, словно кто-то всадил меж ребер нож и провернул. Впрочем, у самого Юрия тоже было достаточно поводов злиться, чтобы обращать внимание на чужие тревожные эмоции.

Он провел в сознании пять минут, и уже невыносимо устал. И Юрий позволил себе уснуть на ближайшие двенадцать часов.

Когда он в следующий раз открыл глаза, рядом сидел незнакомый человек. Точнее, условно незнакомый, потому что он видел его образ в голове суицидника с дырой вместо души. Он выглядел довольно уставшим, под глазами залегли тени, а яркие волосы как будто даже потускнели.

Плисецкий был готов ко многому, кроме следующих слов:

— Спасибо. Спасибо за то, что вытащил Дазая с того света. Он сказал, что благодаря твоей способности он чувствует себя намного лучше сейчас.

Юрий неожиданно для самого себя смутился и отвел взгляд. Никто еще не говорил ему подобных слов. И этот тихий, хриплый голос, искренность слов вкупе с открытым, словно окно в чужой дом, взглядом подействовали как-то слишком остро. Плисецкий чуть дернул плечом, словно желая избавиться от прилипших к нему чужих эмоций.

— Давно он так? — слишком абстрактно спросил Юрий, но мужчина понял, сказал устало:

— Когда мы встретились в 15, он уже ходил в бинтах.

— Он не контролирует это, — поджал губы Юра, мрачно глядя на опустившего голову мужчину. — И я не контролирую свою способность. Если я попытаюсь закрыть собой эту дыру сейчас, она высосет из меня все.

Сейчас, оглядываясь назад, Юрий знал, что Чуя мог принудить его быть батарейкой для Дазая. Знал, что именно это и собирался сделать Достоевский. Но в отличие от Федора, Чуя встал на ноги и пошел к двери.

— Если тебе что-нибудь понадобится — Виктор знает, где меня найти, — сказал напоследок Чуя.

Может быть, Чуя уже тогда знал, что будет дальше, и тогда расчетливо отступил, чтобы выиграть в чужих глазах пару очков. А может, он просто не мог заставить кого-то сознательно отдать жизнь за другого, даже за Дазая. Плисецкому даже сейчас кажется, что первый вариант. Однозначно первый. Впрочем, первое впечатление он оставил о себе именно такое, какое планировал, и Юра сейчас с долей иронии вспоминал чуть сутуляющуюся фигуру и усталый взгляд светлых глаз.

А потом Виктор наконец-то принялся за то, ради чего они и приехали в Японию, — пытался добиться резонанса Агапе и Эроса. Как же хреново это получалось.

Плисецкий просто не мог — не мог успокоиться в присутствии Юри настолько, чтобы войти в нужное состояние необходимое для Агапе, потому что Кацуки оказался настолько ядовитым и безжалостным созданием, что его слова попадали всегда прямо в цель. Он едко высмеивал его неспособность управиться с собственной способностью, его потуги в общении с другими людьми, его тщательно скрытую (до того момента) наивную влюбленность в Виктора, потому что Юри приходилось впускать в собственную голову, и он находил там столько грязи, что иногда это для самого Юры становилось новостью.

Агапе не видело грязи в чужом сознании — оно было как лекарь, которого во тьме вело лишь сострадание и всепоглощающее стремление причинить добро для другого. Потому что сущность Агапе — это жертва, и Юра терял себя каждый раз, когда позволял себе забыться и осветить темные углы сознания Юри, увидеть его ночные кошмары и заставить его страхи исчезнуть. После тех немногих раз, когда Плисецкий делал подобное, Юри долго и молча рассматривал его, а затем выливал на него столько яда, словно это было для него вопросом жизни и смерти.

Юра знал, что это защитная реакция. Знал, но жалил в ответ не менее больно, хоть и без энтузиазма. Потому что невозможно по-настоящему злиться на человека, когда видишь его маленьким счастливым карапузом за игрой с родителями, когда ощущаешь безудержный восторг вместе с ним в его день рождения и с собакой в качестве подарка, когда ощущаешь трепет первого увлечения милой девушкой из школы и чувствуешь, как в чужой душе рождается что-то новое — яркое, остро-прекрасное чувство зрелой любви.

Плисецкий хотел бы чувствовать ненависть к Юри, хотел бы в порошок растереть его ухмыляющееся лицо, хотел бы вырвать язык и сжечь за каждую глумливую фразу, но проблема в том, что Юра не способен на такие эмоции. Холодный расчет — вполне себе, но не на ненависть. Ни к Юри, ни к Виктору, даже к Достоевскому — нет. Агапе накладывало свой отпечаток на его жизнь, и сколько бы Юрий не противился, с каждым ждем их мучительных для них обоих занятий он все больше понимал себя и свою природу.

— Я хотел тебя расшевелить, — сказал когда-то очень после Юри. — Ты был слишком поверхностный (парадоксально, правда?), и противился собственной способности. Как можно чему-то обучить человека, если он того избегает? Так что я пытался сломать неправильно сросшийся перелом, образно говоря, чтобы ты смог чувствовать себя комфортно, пользуясь своей способностью, и не падал каждый раз в обморок, как барышня в корсете. В твоей голове было слишком много мусора.

Юри методы выбирал весьма сомнительные для достижения собственных целей — как тогда, так и сейчас. Плисецкий до сих пор тихо думал, что Юри подходит мафии куда лучше, чем он сам.

Единственное место, где они не грызлись, был лед. Там они удивительно хорошо ладили, кататься синхронно и слаженно получалось действительно отлично, и это давало надежду. И взгляд Виктора, что наблюдал за ними — восхищенный, искрящийся, теплый и ласковый, поровну разделенный на них двоих, рождал внутри такой отклик, что становилось трудно дышать. Вот только он не мог после, как Юри, подъехать вплотную к Виктору, схватить того за галстук и втянуть в откровенный поцелуй.

А потом у них на безымянных пальцах появились одинаковые кольца. Что за чувства нужно было иметь, чтобы обручиться спустя полтора месяца знакомства?
И словно его недостаточно сильно пнули поддых, из больницы сообщили, что его дедушка умер этой ночью. Вот так — сердце остановилось в 23:12, в четверг, и они ничего не смогли сделать, потому что так бывает. Люди умирают, и никакой чудодейственной оживляющей пилюли за любые деньги не существует.

Утром в пятницу Юра увидел письмо, и почувствовал, что сил встать с кровати в этот день у него просто не было. Возможно, больше не появится никогда.

Юрий ощутил как-то отстраненно, как по вискам катились горячие слезы, и они словно щелочь разъедали кожу, веки, роговицу, череп изнутри. Он думал, что его накроет выматывающая, выворачивающая наизнанку истерика, но нет — он тихо, молча рыдал, уставившись пустым стеклянным взглядом в потолок, и ощущал, как со слезами его покидает и тепло, что давало ему силы продолжать жить. Все как-то резко потеряло смысл: и работа с Виктором, и попытки наладить контакт с Юри, и даже их помолвка. Просто потому что — какая разница уже? Если единственный человек, который по-настоящему любил его, умер в 23:12 в далеком Питере — где ему взять ресурс, чтобы продолжать идти вперед? И ради чего?

Ближе к обеду в его номере появился Виктор, у которого был запасной ключ. За его спиной маячил Юри, и они оба были недовольны, что Плисецкий пропускал тренировку, но Юра просто… не мог.

Они нашли его там же — клубок оголенных нервов, безучастно лежащий на постели, с мокрым соленым лицом и отсутствующим взглядом. Стоило увидеть их, Юра отвернулся к стене, накрылся одеялом по самую макушку и постарался задохнуться.

Виктор как-то моментально понял, что дело было в дедушке — не из-за чего другого Юра не стал бы так убиваться.

Плисецкий надеялся, что они уйдут. Уйдут вместе в закат, счастливые и влюбленные, оставят его одного, потому что именно так он и ощущал себя — одиноко, холодно и безнадежно. Но вместо того он ощутил, как кровать прогнулась под чужим весом, и стянул одеяло с головы, тут же едва не столкнулся носом с Виктором, который только чудом поместился между стеной и его телом. Юрий молча, отстраненно смотрел в печальное лицо мужчины, ощущая широкую ладонь в спутанных прядях, а внутри будто рос мыльный пузырь — тяжелый, мешающий дышать, распирающий изнутри. Юра едва слышно всхлипнул и уткнулся холодным носом в чужую ключицу.

Несколько мгновений Юрий безмолвно заливал рубашку мужчины слезами, а потом вторая пара рук опустилась поверх одеяла, чужое тело прижалось со спины и губы прикоснулись к светлой макушке.

С громким несдержанным всхлипом мыльный пузырь в груди лопнул, словно усилиями тех двоих, что сжали его с двух сторон. А вместе с ним спало и безмолвие — Юрий зарыдал в голос, горько и безутешно, тело мелко задрожало, и было так больно и пусто внутри, что в какой-то момент рыдания превратились в глухой вой на одной ноте.

Словно сквозь толстый слой стекловаты, Плисецкий снова ощутил чужое прикосновение к макушке, и как из него по капле стали вытягивать боль. Он будто со стороны наблюдал, как тоска, безнадега и уныние ослабляли свое давление на ребра, больше не выдавливали из него горькие слезы, и мерзкий ком в горле рассосался, давая нормально вздохнуть. Тяжелые и муторные эмоции уходили из него, оставляя вместо себя светлую, чистую память о самом близком человеке.

Юрий остро ощутил, как чужие руки на его поясе ослабели, превратились в безвольно повисшие плети, и снова пошел на поводу у Агапе — кое-как нащупал руку Юри и вцепился в его ладонь. Позволил Агапе выразить свою благодарность, восполнить чужой ресурс, и тогда Система Замкнулась. И именно в тот момент их способности перестали действовать на Виктора. И именно в тот момент Юра понял, ради чего все затевалось.

Слезы больше не душили. Внутри был штиль, какой бывает только после разрушительной бури, Виктор молча перебирал его пряди, оглаживал за ушами и линию челюсти большим пальцем. В его руке была ладонь Юри, что тихо дышал ему в шею. Юрий ощущал себя, будто в колыбели — он был в эпицентре тепла и чужой заботы, с обеих сторон фонило спокойствием и сопричастностью, и он вдруг ощутил себя по-настоящему в безопасности, как будто он снова дома, на дедушкиной кухне и они будут вместе катать тесто.

— Я не хочу возвращаться, — пробормотал Плисецкий на английском.

Потому что — больше незачем. Там его больше никто не ждет: дедушки больше нет, а для вечно занятой матери он всегда был где-то на заднем плане. Забавно и грустно, что его вечно работающая мама так пыталась дать своему сыну все, что в итоге забыла про самое главное — простое внимание и участие. Юра рос, как сорняк в родном доме, и его действительно ничего не держало там. Больше — нет.

— Если мы останемся здесь, то больше никогда не вернемся в Россию, — спокойно сказал Виктор, будто уже сотню раз обдумывал подобное. Плисецкий нащупал кольцо Юри, огладил его пальцем, и понял, что, да, обдумывал, и нет раз. — Уверен, что согласен на это?

Если дом там, где его сжимают с двух сторон и баюкают в концентрированном тепле, то он не хотел возвращаться туда, где этого не будет. Он не хотел возвращаться под начало Достоевского.

— Уверен.

Плисецкий знал, что русская мафия не отпускает ни курьеров, ни генералов. Но он готов был бегать от призрачного дыхания Достоевского настолько долго, насколько это возможно — пока судьба их не сведет в одной точке на карте, откуда сможет уйти только один из них. И Плисецкий костьми ляжет, чтобы именно они ушли, потому что ему снова есть, что терять.

— Тогда нам нужны новые друзья, — сказал Виктор на русском, глядя поверх чужой головы на уснувшего Юри. — И документы.

Жаль было лишь то, что он не сможет прийти на похороны дедушки и проститься с ним. Не сможет приехать на кладбище и принести цветы, потому что как только он сойдет с самолета — Достоевский узнает об этом, и тогда начнутся догонялки. Здесь, в Японии, он пока в относительной безопасности, но и это временно. Так что да, им нужны новые влиятельные друзья.

И на следующий день они встретились с Дазаем и Чуей. Ну кто бы сомневался, действительно.

Их приняли слишком радушно. Даже не пришлось говорить с порога магическую фразу «секретная информация о русской мафии».

Японская мафия разительно отличалась от русской. Ценностями (до сих пор смешно), целями, частично — методами, но больше всего отношением. Может быть, дело было в том, что Чуя с первой секунды вцепился в него и опекал, как давно потерянного и внезапно найденного любимого младшего брата, а потом невзначай подталкивал в сторону Дазая; а может, дело было в том, что вся верхушка Портовой Мафии казалась большой семьей — разномастной, очень неординарной, иногда громкой и спорящей до хрипа, но неизменно единой, цельной. Каждый заботился о другом, временами весьма своеобразно, уважал как стратегическую единицу и доброго приятеля. Даже Чуя, который наверняка изначально согласился на его кандидатуру только с перспективой его использования как вечного двигателя для Дазая, не заставлял его использовать Агапе, пока не уверился, что их с Юри способности вошли в Резонанс и замкнулись друг на друге, превратив другого в источник безболезненного восстановления. На проверку они оказались больше, чем группка разрозненных мафиози, преследующих собственные цели. И с их приходом это стало лишь заметнее.

Их с Юри работа действительно пошла значительно быстрее и эффективнее, как только способность Виктора, Замкнутая Система, активировалась, связав их намертво. Их способности раскрылись полностью, но до сих пор не достигли апогея, и каждый время от времени открывал что-то новое, но теперь это не казалось бременем — скорее, искусством.

Сейчас Плисецкий чувствовал собственную ценность, значимость для других. Он за прошедшие годы стал незаменимой частью Портовой Мафии, и он мог сказать, что вполне доволен своей жизнью. Разве что он до сих пор не понимал до конца, почему Юри после его срыва в день смерти дедушки так резко и круто поменял свое отношение к нему, но это было не так чтобы сильно важно для Плисецкого.

Чужое призрачное дыхание все еще холодило затылок, и Юра знал, что рано или поздно Достоевский объявится в их жизни и нарушит ее ритм, но пока все было хорошо. Даже тоска по давно ушедшему дедушке в этот день не была такой изнуряющей.

Плисецкий отложил пустой стакан к стопке других, и официантка практически мгновенно его унесла. Заказал приторный раф с клубничным сиропом и корицей. Идти в квартиру все еще не хотелось.

— Так и знал, что ты будешь здесь, — неожиданно опускаясь рядом с ним, сказал Виктор.

Юра вздрогнул и перевел на него чуть раздраженный взгляд. С другой стороны привычно опустился Юри, закидывая руку на спинку дивана.

— Как ты? — спросил японец, заглядывая в глаза.

Конечно, они знали, какой сегодня был день. И они достаточно дали Юрию времени, чтобы тот почтил память дедушки сентиментальными воспоминаниями и безобразно сладкими напитками.

— Все в порядке, — дернул плечом Плисецкий, покусывая трубочку в стакане с кофейным напитком.

Юри накрыл его свободную руку своей и переплел их пальцы, привычно вытягивая весь негативный спектр эмоций и нивелируя их внутри себя. Юрий также привычно запустил ток энергии их способностей сквозь сцепленные пальцы, и все стало действительно в порядке.

— Тогда пойдем домой, — сказал Виктор и зевнул. — Я спать хочу.

Сегодня был день памяти Николая Плисецкого, давно покинувшего этот мир. Но Юра продолжал жить, и у него действительно было много причин продолжать это делать. И одна из них крепко держала его ладонь до самой двери в квартиру. А другая мягко коснулась губами виска на прощание.




Глава 6.

Ацуши ненавидел опаздывать. И, конечно, он опоздал в первый же день.

Он буквально вбежал на минусовой этаж в 10:34 и согнулся едва не пополам, уперся ладонями в колени и попытался отдышаться.

— Я уже вижу, что дыхалка твоя ни к черту, — недовольно раздалось над головой, и Ацуши с трудом разогнулся. — Как и чувство времени.

Виктор, одетый в свободную спортивную форму с открытыми руками и спадающими на глаза светлыми прядями смотрел раздраженно, но не зло. Кроме них у дальней стены кто-то незнакомый усиленно пытался выбить из подвешенной груши дух, так что они были почти одни.

— Это все пробки, — вздохнул Ацуши, и принялся прямо там переодеваться, чтобы еще дольше не испытывать чужое ожидание. — Из-за аварии ночью перекрыли часть улиц, и… вот.

— Тогда просто переезжай в пятую башню, — сказал мужчина как что-то само собой разумеющееся. — Большая часть сотрудников там живет. Стоимость аренды вычтем из твоей зарплаты.

Ацуши как-то отстраненно подумал, что это за зарплата такая у него теперь, которая позволит ему снять квартиру в центре Йокогамы, в самом дорогом районе, и вообще — это было даже забавно: преступная организация, которая так заботилась о своих сотрудниках и их комфорте, что предоставляла жилье рядом с работой. Если ему еще предложат скидочную карту в ресторане на первом этаже и оплачиваемый отпуск два раза в год, он расплачется от счастья. И почему-то уже казалось, что больничные можно будет брать прямо-таки в неограниченном количестве.

— О Боже, ты хоть что-то ел последние пару лет? — прозвучало недоуменно-тревожное рядом, и Ацуши почувствовал тычек в голые ребра, когда остался без толстовки. — Где твои мышцы? Как тебя еще ветром не сдувает?

Ацуши сконфуженно терпел, пока чужие пальцы тыкали его в мягкие руки, натянутые лишь кожей ребра и впалый живот, слушал причитания о своей дистрофичности и чувствовал, как невольно начинал краснеть.

— Все будет немного сложнее, чем я надеялся, — вздохнул в конце концов Виктор, и дал, наконец, возможность Ацуши натянуть спортивную форму с кроссовками. — Как тебя еще Акутагава не пришиб в тот вечер?.. Так, ладно. Тебя нельзя выпускать с кем-то в бой, пока твое тело настолько слабое. Так что ближайшее время у тебя будет только два основных задания: хорошо питаться и много заниматься.

— Но ведь Тигру побоку на слабое человеческое тело, — недоуменно сказал Ацуши. — Так зачем столько внимания уделять ему?

— Тигр реагирует на угрозу жизни, — терпеливо объяснял Виктор. — И им руководят чисто животные инстинкты. А в твоей новой работе ты не всегда будешь ходить по краю. И причинять себе намеренно травмы, чтобы вызвать Зверя тоже больше не жизнеспособный вариант, ты меня понял?

Ацуши не выдержал и отвел взгляд. Как так получилось, что его действия и проблемы оказались настолько очевидны, что ему с ходу поставили условия?

— Понял, — выдавил Ацуши, смотря на собственные кроссовки. И с трудом выдавил из себя: — Я не умею управлять Зверем. И ничего не помню, когда обращаюсь после. Умею только когти трансформировать.

— Я знаю, — светло улыбнулся Виктор, и вокруг его глаз показались тонкие лучики морщинок. — Это одна из причин, почему ты здесь, разве нет? Так что твое третье дополнительное задание будет работа обоих Юриев с твоей головой.

Ацуши передернуло. Воспоминания о вчерашнем дне еще были слишком свежими, и он в принципе не знал, как будет смотреть в глаза Юри ближайшее всегда. Да и отношения и способности этих троих казались столь странными и запутанными, что невольно хотелось держаться от них подальше, желательно в другой башне.

Словно увидев в заломе бровей все мысли, что пронеслись в голове Ацуши, Виктор снисходительно усмехнулся и растрепал светлые пряди.

— Тебе нечего бояться. Они просто помогут подружиться с твоим Зверем и завяжут на его шее поводок. — все начало казаться слишком хорошо, так что Виктор сказал: — А теперь давай попробуем найти твои мышцы и размять их.

Примерно через часа три Ацуши просто растянулся на мате, куда его в очередной раз отправил Виктор, и не мог пошевелиться. Каждая клетка его тела пылала огнем, и, казалось, если он снова попробует встать на ноги, те просто откажутся его держать. Болело даже то, что в принципе болеть не могло. Но Виктор с ласковой улыбкой и маниакальным взглядом раз за разом заставлял его преодолевать собственный не такой уж и большой предел, и сейчас он казался сам себе растянутой резиновой куклой с выломанными суставами и абсолютным отсутствием желания шевелиться.

— Завтра будет хуже, — слишком довольно протянул над головой Виктор, и Ацуши подавил в себе желание бессильно застонать. — Завтра ты будешь овощем, так что занимайся переездом, а во второй половине дня Юрий тебя найдет. А сейчас — в душ и на обед.

Ацуши казалось, что Виктор ему мстил. Он не был уверен, за что именно, но ощущение было таким отчетливым, что подавать лишний раз голос он посчитал нецелесообразным. Да и сил не было, что уж.

Виктор, этот безобразно бодрый и полный сил тип, буквально за шкирку его поднял, и повел в душевые. Когда Ацуши нагнулся, чтобы развязать шнурки, ему показалось, что вернуться в исходное состояние он не сможет уже никогда. Где-то рядом смеялся Виктор и беззлобно называл его «слабым новорожденным котенком», на что Ацуши смог только раздраженно махнуть рукой и уползти под душ. Одновременно было стыдно за свою никудышную физическую форму, и очень больно из-за ее фактического отсутствия.

— Не-ет, ты не будешь есть один только рис с чаем, — протянул Виктор, когда Ацуши немного позже озвучил свое пожелание официанту. — Тебе нужно мясо. Много мяса. И чуть меньше — овощи. Тебе нужно набрать массу, а то похож на бледную тень Юрия.

Ацуши скрипнул зубами, но подчинился. Было вообще неожиданно приятно переложить немного ответственности за собственную судьбу на кого-то другого и вздохнуть полной грудью. И вместе с тем до того непривычно, что Ацуши перманентно находился в ожидании подвоха. Но его все не было.

Они снова заняли большой столик в интернациональном ресторане мафии, и Виктор сделал большой заказ еще на пять персон помимо них.

— Расскажи мне про структуру Портовой Мафии, — попросил Ацуши, пытаясь отвлечься от сосущего чувства голода.

— Огай Мори — главный, это тот, у которого мы вчера были, — легко начал Виктор, грызя грассини. — Он руководит и задает направление всей организацией, принимает самые важные решения. Осаму Дазай — его правая рука, приемник, когда-нибудь займет его место. Он этакий посредник между Мори и всеми подразделениями Мафии, принимает кадровые решения, вроде принятия тебя. Чуя больше занимается международными связями — их созданием и поддержанием или полным уничтожением. Он один как целая армия, и раньше они с Дазаем были прямо-таки основной боевой единицей Исполнительного комитета. И источником вечного шума. А сейчас — как есть. Оба Юрия, мм… они в основном работают как штатные психотерапевты. Еще участвуют в допросах. Ну, ты сам вчера видел.

Да, Ацуши видел. Но видеть там было практически нечего: он больше слышал как громко вопила Роза, когда Юри просто коснулся ее. Как он сам пошатнулся и с трудом опустился на подставленный стул. Как Юрий хлопотал над обоими, а потом и над ним самим. Со стороны это выглядело все так непонятно, и это только добавляло волнения перед их новой встречей. Ацуши надеялся, что они умели работать не только через боль. Это вызывало слишком много плохих воспоминаний.

— Я в основном занимаюсь новобранцами и слежу за основным костяком организации. Можешь воспринимать меня как HR-а мафии, — продолжал Виктор, озорно подмигнув. — Но лично занимаюсь не с всеми новобранцами, а только с некоторыми эсперами, которые представляют непосредственный интерес для Мори и Дазая. Так что, да, уже можешь чувствовать себя особенным. А вообще, я стою во главе отдела Адаптации. Через него проходят все новые лица. Еще есть Черные Ящерицы — отдел быстрого реагирования и зачисток. Там заправляет наш общий друг Акутагава. И одной ногой стоит в Исполнительном комитете — одной, потому что там только двойки и тройки, а он слишком... самостоятельный, чтобы с кем-то сработаться. Можешь воспринимать Исполнительный комитет как элитный отдел особого назначения внутри Черных Ящериц. Есть целый отдел Допросов во главе с убийственно милой Кое. Обязательно вас познакомлю, она обожает новеньких, часто берет их под собственную протекцию. Отдел Собирателей занимается разведкой и сбором нужной для того или иного отдела информации. Все дела мафии распределены между этими отделами, и часто кто-то может временно перейти в другой отдел, чтобы чем-то помочь. Есть отдел Снабжения и еще по мелочи.

— И куда же отправят меня? — задал закономерный вопрос Ацуши, когда мужчина замолк после долгого монолога.

Виктор молчал слишком долго, и это только добавляло нервозности. Было очевидно, что он точно знал, куда отправят Ацуши, но почему-то не хотел делиться этой информацией.

— Пока ты настолько слабый, тебя не имеет смысла хоть куда-то отправлять, — все же сказал Виктор, доедая последнюю палочку грассини. — Так что пока просто набирай форму, а там посмотрим, потянешь ли ты то, что мы планируем тебе поручить.

Это абсолютно не избавило от нервозности, вот вообще. Но принесли множество блюд, и, словно у них был какой-то внутренний таймер, в ресторан вошли уже знакомые лица.

— О, Ацуши, ты до сих пор жив, — преувеличенно радостно заголосил Дазай.

— По ощущениям — очень даже мертв, — бледно улыбнулся Ацуши.

— Не волнуйся, завтра будет хуже, — очень сомнительно обнадежил Юри, опускаясь рядом с Виктором. Посмотрев в свою тарелку, лицо его скисло. — Серьезно? Брокколи? Опять? Иногда мне кажется, что Юрио ты любишь больше меня.

Под взглядом ухмыляющегося Плисецкого, помахивающего наколотым на вилку пельменем, Виктор просто чмокнул бубнящего Юри в щеку и занялся своим обедом.

— Я бы за такое получил новый синяк, — недовольно протянул Дазай, искоса поглядывая на невозмутимо жующего Чую.

— Ты получишь синяк и за меньшее, — было ему ответом.

— Где опять Рюноске? — спросил Виктор спустя пять минут тишины.

— Он возвращался в допросную С3, когда я видел его в последний раз, — сказал Плисецкий, накалывая на вилку новый пельмень. — Не факт, что он успеет.

— Отлично, обед снова за его счет, — слишком уж довольно сказал Дазай, но Юри подпортил ему настроение, сказав:

— А вот и нет. Он уже здесь.

Рядом с Ацуши, как на единственно свободное место, опустился Акутагава, не снимая плаща. Он взял стакан остывшего кофе и залпом выпил его. Ацуши как-то запоздало сообразил, что так откровенно пялиться на человека не лучший вариант, но взгляд отвести не успел — чужие темные глаза впились в него с неожиданной злостью и раздражением.

— Почему с нами за одним столом облезлая кошка?

— Ты градус гонора поубавь-то, — определ остальных открывших рот Чуя. — И вообще, Рюноске, руки.

Парень перевел взгляд на собственные руки, и увидел под ногтями чужую засохшую кровь, которую так и не удалось отмыть с первого раза. Он молча встал и ушел в уборную.

— Ничего, ты привыкнешь, — фальшиво улыбнулся Дазай.

А Ацуши в упор не понимал, с какой радости он должен был к подобному привыкнуть.

Акутагава не ел со вчерашнего вечера, а после бессонной ночи в допросной С3, где единственной пищей были чужие кровавые слезы, рамен казался вкуснее всего, что он ел до этого. Только когда он за пару минут съел всю порцию и желудок отлип от позвоночника, Рюноске отодвинул пустую тарелку и тут же встретился с ожидающим взглядом Дазая.

— Что узнал? — терпеливо спросил он, сложив руки домиком. — Только не говори, что это была пустышка.

— Как раз-таки нет, — качнул головой Акутагава и уперся взглядом куда-то поверх плеча Осаму. — Она была крепким орешком. Почти. Сдалась как раз перед обедом. Вот уж спасибо. Так вот, ее отправил сюда отец следить за Тигром. Втереться в доверие, максимально слиться с обстановкой. Роза не знает, в чем заключался смысл ее задания. Просто отдали приказ следить и сообщать обо всем, что касается Тигра. Больше она ничего не сказала. Может быть, блок в ее голове охраняет какую-то информацию и от нее самой, а может она действительно настолько несущественная, что ее не посвящали в детали плана.

— Чуя, подай запрос в отдел Собирателей, — отдал приказ Дазай. — Мы должны узнать, кто ее отец и из-под земли вытащить, если понадобится. Если мы имеем дело с иностранной группировкой, нужно подготовиться. Акутагава, держи Черных Ящериц ближе, не отпускай их на миссии в другой город. Ацуши, переезжай в пятую башню сегодня же, и не высовывайся.

Дазай протянул ему через стол конверт. Вскрыв его, Ацуши на руку выпала карта-ключ и две банковские карты.

— Рюноске, отвезешь его за вещами и привезешь обратно, — продолжил мужчина, и одним жестким взглядом на корню задавил все недовольство подчиненного. После снова перевел взгляд на Ацуши. — На одной карте аванс за, мм, первые дни работы, а вторая — кредитка. Поступай как считаешь нужным, но не высовывайся. Розу не могли отправить одну.

Было немного странно наблюдать, как смешливый и показательно несерьезный Дазай на глазах преображался, становился как будто старше, выше — если не по факту, то в чужих глазах точно. Всякая шелуха слетела с него в серьезный момент, обнажая жесткое нутро заместителя Портовой Мафии, и никто не смел перечить ни словом, ни взглядом. Теперь Ацуши действительно видел в нем лидера, и это заставило непроизвольно вытянуться и расправить плечи.

— Розу нужно восстанавливать? — спросил Юрий.

— Там уже нечего восстанавливать, — пренебрежительно сказал Рюноске, и заказал еще один кофе.

Когда все ушли после обеда, и Рюноске с Ацуши остались один на один, последнему стало слишком уж неуютно. Очень хотелось последовать за остальными — слишком уж неприятным казалось общество друг друга, и Ацуши не мог до конца определить, что же его так раздражало в навязанном компаньоне.

Через пару минут тишины, когда Рюноске допил кофе, он также без слов поднялся и направился к выходу. Он привел Ацуши на подземную парковку и уселся за руль служебной машины. Ацуши уже хотел было сказать адрес, но Акутагава, конечно, его знал. Раздраженный вздох вырвался сам собой, и блондин отвернулся, упершись взглядом в окно.

Можно было порасспрашивать Акутагаву про Розу, про то, что его ждет у Юриев, про то, не мешает ли ему чужая кровь под ногтями спать по ночам, но он выглядел настолько холодным и отстраненным, за всю дорогу не бросив ни единого взгляда на своего пассажира, что первым начинать разговор желание всякое пропадало.

— Ну и дыра, — сказал Акутагава, когда вошел в чужую крошечную квартиру. И Ацуши зло подумал, что лучше бы он продолжал помалкивать.

— Уж не хоромы пятой башни, — кисло отозвался Ацуши, потому что, по правде, это было слишком близко к истине.

— Закрой рот, идиот, — резко и напряженно бросил Рюноске.

Он куда-то пристально смотрел, но для Ацуши это было последней каплей.

— А почему бы тебе не открыть рот, ублюдок? — гневно прорычал блондин и подошел вплотную, схватился за чужое плечо и попытался развернуть Акутагаву к себе лицом. — Мы виделись полтора раза, и все это время ты шипишь на меня не хуже змеи. Не хочешь объясниться? Работа в маф…

Колкое раздражение, почти разочарование отразилось на лице Акутагавы, и он с силой прижал ладонь к чужому рту, затыкая на полуслове. Ацуши вцепился в его запястье, но на секунду замер, наблюдая, как за плечами Рюноске появились две черных ленты Расемона, как обломки сгоревших крыльев. Блондин напрягся, ожидая, что его сейчас разорвут на сотню кусочков, а он даже не сможет сознательно вызвать Тигра, но Расемон будто расслоился, превратился в десятки тонких жгутов, что заполонили все крошечное пространство квартиры. Не решаясь пошевелиться и все еще держа чужое запястье, Ацуши наблюдал, как они, подобно черным склизким змеям, шарили под ногами, в хлипком шкафу с парой вещей, залезли под одеяло и кровать, проникли в ванную, и ощущал неясное, смутное восхищение напополам с ужасом.

— Ну почему ты такой упертый болван? — почти мирно спросил Акутагава, заметивший чужой взгляд.

Ацуши поднял на него глаза и непроизвольно громко выдохнул, когда увидел в лентах Расемона пять черных точек, по форме напоминающих шайбы, что практически сливались со структурой способности. Акутагава наконец опустил руку, машинально вытер ее о плотную ткань штанов и отпустил на шаг. Он вытянул другую ладонь, и на нее опустились неизвестные предметы.

— Это прослушка, — пояснил Рюноске, с особым удовольствием ломая их пальцами. — Так что ты действительно находился под наблюдением круглые сутки.

К горлу резко подступила тошнота. Ацуши сделал неуверенный шаг вперед, словно чтобы лучше увидеть уничтоженные устройства, но вместо того он просто пустым взглядом обвел крошечное пространство квартиры. Прослушка была даже в его ванной, боги. Чего еще ему следует ожидать от сегодняшнего дня, ближайшего будущего? Все как-то стремительно начало приобретать неприятный привкус ирреальности происходящего — будто все происходило не с ним и все было не про него.

— Все еще хочешь брать какие-то вещи? — спросил Рюноске, наблюдая за чужими метаниями.

Пожалуй, ему действительно нечего было забирать отсюда.

Ацуши оставил ключ в почтовом ящике, как и договаривался с хозяйкой квартиры по пути, и снова уселся на пассажирское сиденье. Тишина, что снова окутала салон, уже не была такой раздраженно-нагнетающей, а скорее уныло-тоскливой, словно Ацуши только несколько минут назад осознал, что оставил в той квартире не просто свои вещи, а всю свою старую жизнь, и вверил свое будущее в руки Портовой Мафии, лишь наивно надеясь, что они поступят с ним немного лучше, чем с Розой. Стоило ли на это надеяться? Если там работали люди, которые с чужой кровью под ногтями брались за палочки и принимались за еду, люди, которые обсуждали пытки так легко, словно это привычный досуг. Неужели Ацуши может стать таким же? Неужели они именно этого и ожидали от него?

— Слишком громко думаешь, Тигр, — ровно сказал Акутагава, отрывая блондина от мыслей. — Если будешь вести себя разумно, с тобой ничего не случится.

А потом прозвучал громкий хлопок, и их машина взлетела на воздух. Словно в насмешку.

Ацуши приготовился к боли, к звуку ломающихся в щепку костей, к виду своих внутренностях, размазанных по дороге. Но Рюноске в момент, когда машина взлетела в воздух, выпустил Расемон, за шкирку схватил парня и выкинул его на обочину. Ацуши содрал себе кожу на руках и ногах, но все его внимание было приковано к летящему по автостраде автомобилю, потому что Акутагава все еще был там.

Только боль, слишком резкая и острая, заставила Ацуши отвлечься и зашипеть. В уши проникли звуки оружейных выстрелов, и парень спрятался за ближайшей стеной. Он с каким-то заторможенным удивлением посмотрел на свою руку и увидел сквозное отверстие от пули, что на глазах затянулась, не оставив и шрама.

— Тебе не скрыться, животное, — вдруг заорали с улицы, и снова послышалась оружейная очередь.

А затем звук столкновения трех машин, снова громкий хлопок, и их машина будто взорвалась изнутри. Огонь черными горьким дымом взметнулся вверх, переметнулся на соседние машины. Люди громко завопили, разбежались в стороны. Где-то вдалеке уже слышался звук пожарных сирен.

Ацуши дернулся, когда ему в шею прилетел дротик. Он нащупал его и вырвал, на секунду перед глазами возникла белая пелена, а на тело напала страшная слабость — но лишь на секунду. Нежели они настолько наивны, что хотели провернуть с ним фокус с усыплением без кого-то вроде Юрия? Рычание завибрировало где-то под ребрами, ногти вытянулись в когти, и Ацуши вышел из-за стены.

Их было трое — крупные мужчины в масках и с автоматами наперевес — они шли четко на него, продолжая отстреливаться. И прежде чем еще хоть одна пуля сумела попасть в Ацуши, он настиг их, сходу сбивая одного, раздирая его шею в лохмотья. Бок опалило острым лезвием, что вошло так легко, словно в талое масло. Ацуши оступился, зашипел, и его тут же приложили виском к стене. Мир утратил четкость, стал проваливаться куда-то вбок, или он сам начал заваливаться на бок. Но тут по асфальту скользнула лента Расемона, сбивая обоих противников с ног, и Ацуши успел ухватиться за стену, чтобы не свалиться к ногам подходящего Акутагавы.

— Ну и где ты прохлаждался? — смаргивая туман перед глазами, недовольно спросил Ацуши, чтобы хоть как-то скрыть благодарность.

— Очевидно, снова наблюдал за избиением младенцев.

По виску Рюноске текла кровь, и на щеке был глубокий порез от стекла, но на этом ранения на первый взгляд и заканчивались. В ногу пониже колена блондина ввинтилось лезвие, и лежащий человек подтянулся за него, как за поручень.

— Эй, животное! Старые друзья передают привет.

Это все, что он успел сказать до того как Ацуши с грохочущим рыком откуда-то изнутри схватился за чужую голову и впечатал ее в асфальт — под рукой в обломках асфальта расплылась кроваво-розовая лужа. Ацуши перевел звериный взгляд на другого мужчину и занес когтистую руку над ним, собираясь покончить с нападавшими, но его предплечье обвил Расемон, и парень недоуменно обернулся.

— Оставь одного для допроса, — категорично заявил Рюноске.

Но было уже некого оставлять — неизвестный раскусил капсулу, спрятанную в зубе, и конвульсивно задергался на асфальте, затихнув спустя несколько мгновений.

— Отлично, — выплюнул Рюноске и отвернулся.

К месту аварии уже подъезжали машины полиции, скорой и пожарной. У них было всего пару секунд, чтобы скрыться сейчас и не обеспечивать Порт лишней головной болью. Так что Рюноске обвил Расемоном туловище вздрогнувшего Ацуши и поднял его на ближайшую крышу, сам поднялся туда же, используя способность, как многометровую опору. С высоты пятого этажа они пару минут наблюдали, как подоспевшие службы тушили пожар, пытались вытащить людей из-под обломков и транспортировали мертвых. И Ацуши все пытался понять, хочет ли он спуститься вниз и помочь им. Но когда Акутагава развернулся ко всему спиной и зашагал прочь, Ацуши последовал за ним.

— И что это было, — ни к кому конкретно не обращаясь, пробормотал блондин.

— Случилось то, что кто-то, твой старый друг, обладает такими ресурсами, что может без проблем отправить смертников взорвать машину посреди дня ради того, чтобы передать тебе привет, — безэмоционально произнес Акутагава, глядя точно вперед. — Не хочешь рассказать, что за друзья у тебя такие были?

— Хотел бы я сам знать.

Нет, серьезно, у него в жизни никогда не было ни одного человека, которого не то что другом, приятелем назвать было нельзя.

Рядом послышался раздраженный вздох.

— Ну конечно, разве ты можешь хоть чем-то помочь и сузить круг подозреваемых.

Стоило бы отреагировать на такую откровенно колкую фразу чем-то не менее ядовитым, но Ацуши видел только кровь на чужом виске, что все не сворачивалась и заливала острое лицо, но тому будто было все равно. Но ведь Ацуши знал, что это из-за него, он не мог просто отвести взгляд. Развернуться спиной к погибшим в автокатастрофе из-за него мог, а от разбитого виска — нет. Может, своими сомнительными приоритетами он все же найдет себе место в Портовой Мафии.

Ацуши дождался, пока Акутагава перекинет их Расемоном на следующую высотку, и вместо того чтобы продолжить молча идти рядом, ворошить свое прошлое в поисках друга, он вновь выступившими когтями распорол край футболки, оторвал лоскут, схватил Рюноске за руку и заставил его остановиться. Он недоуменно посмотрел на блондина, приоткрыл рот, собираясь сказать что-то явно мало приятное, но Ацуши приложил ткань к его виску, постарался стереть кровь с раны, и всякие слова так и остались на языке.

— У нас нет на это времени, — все-таки дернулся Рюноске, но Ацуши вцепился в него мертвой хваткой. — Нужно доложить Дазаю.

Блондин недовольно поджал губы, но продолжил стирать кровь, пока не нащупал у кромки волос глубокую рану. Стараясь поменьше думать, он приподнялся на носках и широко провел языком по чужому виску. И пока его не покромсал Расемон, отстраняясь, коротко лизнул царапину на щеке. Зрачки Акутагавы расширились и через секунду превратились в крошечные щелки, а Ацуши отлетел к краю плоской крыши и лишь чудом успел уцепиться за ее край и влезть обратно.

— Ты в своем уме? — смешав злость, раздражение и едва заметное смущение, прорычал Акутагава, и Расемон за его спиной был похож на раскрытый капюшон взбешенной кобры, готовой к броску.

— Это всего лишь поможет ранам затянуться, — оправдывался Ацуши, подняв руки вверх и делая крошечные шаги к разъяренному парню.

Ничуть не веря в сказанное, Рюноске коснулся пальцами виска, и нашел там лишь остатки липкой крови, но не раны. Все еще глядя на блондина прищуренным подозрительным взглядом, он кончиками пальцев прошелся по собственной щеке, но та была без единого изъяна.

— И часто ты так делаешь? — против воли вырвалось у Рюноске.

— Если тебя это утешит, то раньше я облизывал только собственные коленки, — кривовато улыбнулся Ацуши, замечая, как разбушевавшийся Расемон прячется обратно в плащ.

— Никогда больше так не делай, — возвращая былое спокойствие, твердо приказал Акутагава.

— Конечно, в следующий раз обязательно оставлю тебя истекать кровью.

Брюнет бросил на него хмурый взгляд и убрал руки в карманы плаща, но Ацуши все равно заметил, как вспыхнули кончики его ушей красным.

Они прошлись еще по нескольким плоским крышам, после чего спустились вниз, и Акутагава без лишних раздумий взломал первую попавшуюся неприметную машину и заставил Ацуши сесть. Дорога была слишком неблизкая, и они бы потратили еще полдня, возвращаясь обратно пешком.

Когда они вошли в кабинет Дазая, и Акутагава быстро и сухо изложил факты, тот лишь нахмурился. Осмотрел измазанных в своей и чужой крови пришедших, не нашел ранений, которые бы угрожали жизни, и нервно затарабанил пальцами по столу.

Бежать было не за кем. Забирать трупы из морга чревато возможными осложнениями с организацией по надзору за эсперами, да и мало что это могло принести. Они гонялись за призраком, который ловко уходил из пальцев каждый раз, стоило им хоть на шаг приблизиться, и это здорово нервировало. Оставалось надеяться только на Собирателей.

— Ацуши, ты помнишь, что я говорил? — спросил Дазай после минутной тишины. — Не высовывайся. Иди в квартиру, занимайся чем хочешь, но только в пределах башен. И бога ради, смойте эту кровь с себя, не пугайте клининг.

Они уже подходили к лифту, когда Акутагава спросил:

— Сможешь сам дойти до квартиры и не нарваться на новые неприятности? Или мне нужно снова сопроводить тебя?

— Ну что ты, я не хочу, чтобы тебя опять попытались взорвать. Лучше я сам.

Только вовремя закрывшиеся створки лифта спасли болтливый язык Ацуши от Расемона.

На ключ-карте была нанесена необходимая информация, так что Ацуши без проблем нашел нужную квартиру. Пораженный выдох сорвался непроизвольно с его губ, когда он увидел площадь, что была отдана ему. Полностью меблированная, со стеклянной стеной в гостиной и спальне, она была залита солнечным светом, но совершенно безлика. Парень несколько раз обошел ее, прежде чем сел на кровать, присутствие которой немного удивило, и еще раз окинул взглядом квартиру-студию. Что ж, это не могло стоять даже рядом с его старой каморкой на окраине Йокогамы.

Смывая с себя чужую кровь и закидывая порванную одежду в мусорку, Ацуши подумал, что это все было… слишком легко. А еще то, что кроме полотенца на бедрах у него не было никакой одежды.

На кровати, рядом с ключ-картой, лежали две золотых карты, что были отданы ему за обедом. И экран настольного ПК с размером его аванса заставил его второй раз за полчаса присвистнуть. Ацуши сомневался целых две секунды, прежде чем открыл страницу онлайн-магазина и закинул первую шмотку в корзину.

Спустя не меньше часа в его корзине собралось покупок на большую часть аванса, и последний штрих, который добавил парень, была крошечная медная турка и с десяток разных блендов кофе, потому что Ацуши до сих пор не знал, какой ему нравился. Но тонкий нюх позволял ему ощутить едва не в процентном соотношении арабику и робусту, и если бы он немного потренировался, то со временем смог бы, лишь приблизившись к зернам, сказать, из какой страны те приехали. У него никогда не было возможности пить хороший кофе. Работа в неплохом ресторане, откуда его едва не со слезами отпускали на днях, позволила прикоснуться к по-настоящему ароматному и вкусному напитку, так что сейчас это был чистой воды каприз, который Ацуши себе без колебаний позволил. Он не боялся, что деньги не карте так быстро исчезли, потому что если это был аванс — то какая же основная сумма? Да и, в случае чего, трупам все равно на отрицательный баланс по кредитке.

По тройному тарифу курьер приехал через два часа, и Ацуши пришлось его встречать в своих порванных вещах, старательно пряча засохшие пятна крови.

Коробок было так много, что они практически загородили проход в спальню. Раньше он никогда не подозревал в себе любовь к приодеванию, но, впрочем, раньше у него и возможности не было реализовать эту любовь.

Ацуши знал, что на крыше башни было открытое пространство со свободным доступом, так что он сварил себе шикарный кофе, взял сигареты и пошел на поиски. Йокогама с высоты пятидесятого этажа была как на ладони, и парень на несколько мгновений застыл, разглядывая необъятное пространство. И это действительно город, в котором он жил? Город, который его приютил, с людьми в нем, которые оказались по уши во тьме, но улыбались так ярко, что заразили его самого. В тот момент, подставляя лицо легкому вечернему ветру, что трепал светлую челку мягко и ласково, делая глоток пряного кофе и закусывая сигаретным дымом, он влюбился в этот город. На душе было так спокойно, тихо, и это так не вязалось с событиями сегодняшнего дня, но странное ощущение умиротворения все равно захватило его целиком.

Сзади послышался кашель, привлекая внимание Ацуши. Там, между железным столиком и бетонной плитой, на стуле сидел Рюноске, прикрывал рот ладонью и морщился от того, что ветер нес дым в его сторону. В другой руке он держал телефон, совершенно по-человечески втыкая в какую-то игрушку, на столике перед ним стоял пустой стакан из кофейни. И если бы не чертов ветер, он бы так незаметно и просидел, дождавшись пока Ацуши уйдет и снова оставит его в одиночестве. Но тот, кажется, даже не думал теперь уходить.

— Моргай, Тигр, — недовольно буркнул брюнет, слишком странно чувствуя себя под пристальным взглядом.

Но Ацуши просто не мог — все казалось таким мягким в свете уходящего солнца, бледное лицо напротив озарилось золотистым сиянием, и Рюноске выставил перед собой ладонь с раскрытыми пальцами, потому что солнце било ему прямо в глаза. На плечах не было привычного плаща, и белая рубашка с нелепым жабо практически просвечивалась. Рядом с бесконечно длинными ногами, вытянутыми под столом, стояла обувь, и блондин увидел чужие узкие ступни, и он просто… Может быть, свет падал как-то по особенному, может быть, внутри просыпалась весна после долгого зимнего сна, может быть, привычные сигареты слишком ударили в голову, но парень перед ним показался настолько живым, дышащим и живущим, что внутри что-то с силой сдавило, как от спазма. Рюноске в тот момент казался настолько ярким и выразительным — черно-белый, с золотистой пылью и тенями от пальцев на коже, с узкими ступнями и прищуренными темными глазами — что это что-то замкнуло в голове Ацуши. Он совершенно не отдавал себе отчет, что произошло, но смотреть на вещи как раньше уже не получалось, да и не получится никогда.

— Как-нибудь я сварю для тебя настоящий кофе, — неожиданно улыбнулся Ацуши.

Потому что был теплый мартовский вечер, и тепло было внутри, и сердце стучало слишком громко в ушах, и человек напротив оказался живым, и мир с пятидесятого этажа оказался большим, и в этом мире он казался себе больше не один.



Глава 7.

Ацуши хотелось умереть. Прямо там, в постели, в пятне солнечного света, потому что после вчерашней тренировки с Виктором болело буквально все. Даже то, что не могло болеть, самым наглым образом болело и тянуло. И Ацуши гадал, что же нужно было такого вчера делать, чтобы регенерация не справилась с этим сразу же.

Кряхтя и ругаясь себе под нос, Ацуши сделал себе завтрак. Сама мысль о том, что ему придется сейчас спускаться и идти в первую башню на поиски Юрия, вызывала ужас. А то, что он проснулся почти к обеду, только приблизило час собирать свои кости в кучу, упаковывать их в приличную одежду и выбираться из уютного мирка.

Потакая себе, Ацуши после завтрака вернулся в постель, в особенно теплую лужицу солнечного света, устроился поудобнее и пообещал себе, что «только пять минуток». Солнечный свет как-то слишком по-особенному действовал на него, так что уже в следующую минуту он задремал.

Второй раз его разбудил громкий стук в дверь. Ацуши так резко подкинуло на кровати, что он в растерянности заозирался, не сразу сообразив, где вообще находился. Разве что отметил, что все мышцы перестало так нещадно тянуть. Но звук повторился, и парень быстро натянул ближайшие вещи.

На пороге стоял Юрий, и он выглядел не то чтобы очень счастливым.

— Вот жопой чувствовал, что ты проебешь нашу встречу.

Оттолкнув его плечом, Юрий пришел в квартиру, окинул ее взглядом, задержался на развороченной постели и скрестил руки на груди.

— Сделай мне чай, — приказал Плисецкий. — Зеленый, с жасмином.

Ацуши так сконфузился, что безропотно выполнил поручение.

— Мне не говорили, во сколько я должен был прийти, — робко сказал Ацуши, потому что, если честно, Юрий немного пугал его. Даже больше, чем Акутагава — от того знаешь, чего ожидать, а здесь просто минное поле.

— Да, поэтому я сам пришел, — уже вполне мирно сказал гость, как будто кружка зеленого чая действительно могла вернуть ему душевное спокойствие так быстро.

Юрий добавил в чай холодный воды из-под крана, обхватил кружку двумя руками, и уселся за стол, делая крошечные глотки. И Ацуши предстало очень странное зрелище — раздражение, что буквально было написано на лице Плисецкого, когда тот заявился на пороге, медленно, вдох за вдохом и глоток за глотком, буквально скатывалось с его лица, как вода с отвесной скалы. Его лицо теперь казалось открытым, почти беззащитным, очень уязвимым, словно перед Ацуши сидел невинный ребенок, не знавший ничего, кроме родительской любви. Напряжение в уголках глаз пропало, Юрий сделал еще один вдох и будто обмяк на стуле. Ацуши, наблюдающий такую странную метаморфозу, топтался рядом, явно не зная, чем себя занять.

— Пойдем, — негромко сказал Юрий, и первый направился к разворошенной постели. — Там будет удобнее.

Ацуши поспешно привел в порядок кровать, и сел у мягкого изголовья, скрестив ноги. Напротив него опустился Плисецкий, ни капли не изменившись в лице, и сказал:

— Постарайся расслабиться, не сопротивляйся вторжению. Я не сделаю тебе больно.

Агапе не умело делать больно, и Ацуши знал то с чужих слов, однако… Он не знал, чего ожидать в действительности.

В их первую, не особо задавшуюся встречу, Юрий своей способностью поставил его буквально на колени, внушил, что даже смерть от его руки будет благом. И сейчас, в уютной постели, в уютной одежде, он собирался добровольно позволить ему… что-то.

— Что ты собираешься делать? — все же спросил Ацуши.

— Дазай поставил целью приручить Тигра, так что я загляну в твою голову и посмотрю, как это можно сделать. Наиболее безболезненно.

Это все еще не объясняло практически ничего. И Ацуши невольно отстранился, когда ладони Юрия протянулись к его.

— Я не сделаю тебе больно, — ломко, как-то мучительно остро сказал Юрий, и брови его заломились, словно от боли.

Слишком не похожий на себя обычного, выставляющий на обозрение болезненную открытость и потребность помочь — Ацуши не стал больше отстраняться. Или Агапе начало работать за несколько секунд до тактильного контакта.

Ацуши было тепло. Словно он вернулся во вчерашний вечер — и крыша, и закат, и Рюноске — и он подставлял солнцу бледные щеки. Он нежился в этом чувстве абсолютного комфорта, и прочие мысли мягко и ненавязчиво ушли из его головы. Ацуши плыл в потоках невидимого ветра, и за его спиной ощущались крылья, потому что все способны летать в своей голове.

Он летел так долго, что солнце уже собиралась уйти на отдых, окрасив небосвод нежно-розовыми и синими разводами акварели. И тогда Ацуши посмотрел вниз — и там была тьма. Словно мир утратил электричество, словно еще даже не научился разжигать костры — и землю охватывала первобытная темень вместе с уходом солнца.

Ацуши летел дальше и дальше, и скоро непроглядная темень обступила его со всех сторон. Оттуда, снизу, он слышал голоса, их было много, но один всегда был выше, сильнее. Был слышен смех — не потому что смешно, а потому что он казался кому-то смешным. Ведь он, Ацуши, умел летать, а они были вынуждены стоять на земле. Чем Ацуши мог им помочь? Он летел дальше и дальше, но их смех, голоса цеплялись за его ноги, за крылья, выдирали перья и тянули вниз — каждый раз, когда он хотел подняться выше, его лопатки сводило от напряжения, потому что их было слишком много.

Но Ацуши летел — летел в абсолютной тьме, летел, закрыв глаза, слушал собственное дыхание, старательно вытеснял голоса с землю, потому что — они не его, и он не хотел быть их. Потому что — они пытались вырвать его крылья, так зачем?

Но Ацуши все же сбили — что-то тяжелое и объемное прилетело ему в голову, и он упал вниз — в руки толпы. Она схватила его — десятки невидимых рук, невидимых пальцев, что рвали его кожу, ломали его кости, невидимые лезвия, что отсекли его крылья. Крылья — белые и большие, прекрасные в своей мощи, были вырваны и втоптаны в грязь. И чужой смех и роптания пронзил крик. А затем рев, рычание.

Зверь должен был защитить его. Но он напал на хозяина и разорвал ему горло.

Юрий выскользнул из чужого сознания. Ацуши лежал на спине с закрытыми глазами, и теперь видел сон — светлый, как небо за окном, и приятный, как кружка кофе по утру. Чуть пошатываясь, Плисецкий быстро набрал сообщение, и уже через несколько минут Юри вел его под руку на кухню. Снова вскипел чайник, на столе появилась плитка черного шоколада, и Юра принялся задумчиво грызть ту. Его лицо и образ утратили мягкость, пропала всякая кротость и уязвимость, и он вернулся к своему обычному, всегда немного раздраженному состоянию.

— Ну что? — негромко спросил Юри, разливая по кружкам новую порцию чая.

— История столь банальная, сколь и грустная, — слабо улыбнулся блондин. — Как мы и подозревали: в приюте его наказывали за способности до тех пор, пока не сломали окончательно. А Тигра заткнули и закинули на задворки сознания. И теперь Он зол.

— Так разве он не должен был защитить его? — спросил Юри, потому что это именно то, что следовало бы ожидать.

— В том-то и дело, что Зверь обладает собственным, животным сознанием. И решил, что его сосуд слишком слаб, потому что не мог сопротивляться обидчикам. На какое-то время он ушел так глубоко внутрь, что только попытка убийства Ацуши заставила его вернуться. Помнишь, из его дела? Он убил человека у себя в приюте, и после сбежал.

— Не понимаю, почему Тигр вместо его защиты позволил истязать собственный сосуд, — нахмурился Юри, глядя на спящего парня. — Не говорю, что ему следовало перебить всех обидчиков, но он мог сделать хоть что-то.

— Я тоже не понимаю, — раздраженно выдохнул Юра. — Возможно, сам Ацуши подавлял его. И подавлял до тех пор, пока его жизни не стала угрожать опасность, и Тигр сам вырвался на свободу. Но одно точно ясно: Тигр зол, и он не хочет сотрудничать.

— И что ты предлагаешь?

— Для начала — расспросить Ацуши. И тебе покопаться в его кошмарах.

Юрий не видел чужих воспоминаний. Эта сторона Агапе была способна лишь вызывать воспоминания — приятные по большей части, счастливые, вот только они всегда шли прицепом с дурными, что иронично, но значительно помогало. Потому что вызывая ряд воспоминания, Юрий способен был считывать образы и эмоциональное состояние, которые вызывали те самые воспоминания. Так что он вместе с Ацуши ощущал полет и сломанные кости. Вот только недостаток был в том, что образы — лишь символы, и что точно за ними стояло, до конца мог знать только тот, кому они принадлежали. Следовало послушать самого Ацуши.

Ацуши пришел в себя только через час. Сонно потирая глаза, чувствуя приятную легкость во всем теле, он сел в кровати и увидел тихо переговаривающихся Юриев за своим обеденным столом. На мгновение стало неловко, но это быстро прошло, и парень занял один из стульев.

— Было похоже, будто мне снятся сны, — поделился Ацуши, когда его спросили о самочувствии. — Немного непонятные, как и все сны, но было даже здорово.

— Твой Тигр зол на тебя, — без обиняков заявил Юри, смотря в недоуменно расширившиеся золотистые глаза парня. — И он хочет оторвать тебе бошку. Почему?

Отличный вопрос, ответа на который у Ацуши не было. Он вообще был удивлен подобной новостью. Он прислушался к себе, но не ощутил ровным счетом ничего необычного.

— Ты не оттуда начал, Юри, — покачал головой Плисецкий. — Я хочу услышать историю про твоего Тигра. Давай, красочно, но без метафор. А то хрен поймешь ваши японские метафоры.

И Ацуши рассказал:

Он жил в приюте столько, сколько вообще помнил себя. Всегда в одном, с практически не меняющимся руководством.

У некоторых с довольно раннего возраста появлялись способности, но у Ацуши — нет. Он жил как обычный ребенок, замкнутый, как и все приютские, немного нелюдимый, но — обычный. И это ни у кого не вызывало вопросов. Однако в шесть лет, в драке со старшими ребятами, его ногти превратились в когти, а глаза перестали быть карими. Он превратил в лохмотья одежду одного из мальчишек и долго гнался за ним по окрестностям приюта, потому что не мог остановиться. И только когда он навис над обессиленным противником, у которого по лицу были размазаны слезы и сопли, чьи-то руки с силой сжали его, и все, что видел Ацуши весь следующий день, были сырые стены подвала под приютом.

Так Ацуши усвоил, что Тигр — это плохо. Это всегда плохо, потому что он способен только причинять боль, приносить разрушения и проблемы. И ему об этом регулярно, с завтраком и ужином, повторяли так много раз, что Ацуши запомнил это довольно быстро и крепко.

Если Зверь, что сидел у него внутри, приносил лишь одни страдания, так почему бы не попытаться подавить его? Ацуши должен подавить его, если хочет жить нормальной жизнью — так говорил директор его приюта, закрывая подвал и скрывая солнечный свет. И шестилетний Ацуши искренне не понимал вначале, почему парень, чья сила заставлять других говорить правду, не сидел рядом с ним в подвале, потому что — он ведь тоже причинял людям вокруг себя вред, так почему?

Иногда вечером ложась в постель в общей комнате, он просыпался совсем в другом месте. Слабый, едва держащийся на ногах, обессиленный из-за того, что ночью, когда сознательный контроль ослабевал, Тигр брал над ним верх, и выбирался из-под шкуры. И оставлял он после себя только разруху, страх и новые, более жесткие попытки взять Зверя под контроль.

Он был ощутимо сильнее других приютских, но ему всегда давали меньше еды, потому что вялый от голода ребенок лучше слушался. Его часто отправляли работать в саду, потому что уставший и голодный ребенок лучше поддавался внушению. Его всегда поднимали на два часа раньше и отправляли в постель позже, потому что перманентно уставший, голодный и сонный ребенок уже слишком слаб, чтобы показывать зубы. Все резервы его организма уходили на то, чтобы выжить, и теперь обращение в Зверя уже казалось практически невозможным с чисто физической точки зрения. Впрочем, директор приюта не ограничивался только этим.

Ацуши не хотел рассказывать, что именно делал директор, но его методы принесли эффект — он перестал обращаться в Зверя вплоть до своего побега. Регенерация и когти — единственное, что осталось у него от Тигра, когда того загнали так глубоко в подкорки мозга, что туда даже свет мысли не проникал.
На теле Ацуши не было ни одного шрама, но это совсем не значило, что у него не было открытых переломов, сорванных связок, ожогов… впрочем, не важно.

Раньше, до того как директор вплотную им занялся, Ацуши ощущал Тигра внутри, как нечто очень теплое, почти горячее. Оно казалось ослепительно белым, и чем-то очень родным. Но после на том месте осталась лишь зияющая дыра. Когда Зверя пытаешься загнать в клетку, есть два пути развития событий: тебя либо сожрут и убегут, либо животное подчинится. И увы, Тигр в ослабленном сосуде, который хотел лишь покоя и немного еды, оказался откровенно никудышным пособником, поэтому Зверь оказался заперт. И, бывало, ночью, когда Ацуши вопреки усталости не мог уснуть, под заунывные звуки своего желудка он пытался нащупать внутри снова тот теплый клубок своей способности, но из темноты на него смотрели лишь глаза — огромные, желтые, озлобленные. Зверь не хотел возвращаться к тому, кто однажды помог его посадить в клетку.

И вопреки — Зверь не хотел умирать, поэтому, когда на Ацуши напали в приюте, он спас их обоих. И потом, оказавшись на воле, свободолюбивое животное почему-то не разгромило свою клетку, а добровольно в нее вернулось.

Ацуши, в дикой погоне от самого себя и преследователей, остановился лишь тогда, когда нашел первое жилье и черную работу в доках. Он был не голоден, над его головой была крыша, а завтра был выходной, и он снова потянулся вглубь себя, попытался дотронуться до Тигра, но — клетка была распахнута, на тяжелых лапах лежала огромная белая голова, хвост метался из стороны в сторону, и гулкое рычание эхом разнеслось внутри. Потому что — нет, он больше не доверял Ацуши.

И сколько бы Ацуши не тянулся к нему за последние два года, что был в постоянных бегах, но Тигр выбирался из клетки только тогда, когда сосуду грозила смертельная опасность, и он с особой яростью расправлялся с ней.

Ацуши не знал, почему так, почему он больше не хотел возвращаться, почему так злобно сверкал желтыми глазами в темноте, ведь они оба — единое целое. Да, у них был тяжелый период в жизни, но ведь теперь у него есть удобная кровать, полно еды в холодильнике, и люди, которые хотят помочь ему. Едва ли бескорыстно, но ведь и он остался не от большого выбора.

— Может, ему принести официальные извинения? — полушутя произнес в конце Ацуши.

— Возможно, и придется, — серьезно сказал Юри.

Ацуши покачал головой и встал, чтобы приготовить себе чай, потому что от долгого рассказа во рту было слишком сухо.

— Но я все равно не понимаю, почему он так зол, — растерянно теребя длинную прядку светлых волос, произнес Ацуши, когда вернулся на место. — Ведь сейчас все хорошо. Точнее, все по-прежнему плохо, но никто больше не пытается засадить Тигра в клетку. Скорее, очень даже наоборот.

— Могу предположить, что ты его просто боишься, — медленно проговорил Плисецкий, разворачивая шоколадную конфету. — Боишься того, что может произойти, если Зверь выйдет из-под контроля и пострадают те, кто того не заслуживал.

Ацуши долго смотрел в свою кружку, наблюдал, как чаинки кружились в воде и постепенно оседали, как клубы пара поднимались и растворялись в пространстве. Он вспоминал все те случаи, что люди погибали под его когтями. Даже вчера. Не чувствовать ничего было все сложнее.

— Но ведь Тигр действительно опасен, — не поднимая головы, сказал парень. — Как можно доверить ему свой мир, если он пытается убивать направо и налево?

— Так уж направо и налево? — нахмурился Юрий. — Разве он убил кого-то, кроме нападающих? Кого-то серьезно ранил в приюте? Пытался, конечно, надкусить Акутагаву, но мы сами это спровоцировали. Разве ты не улавливаешь, что Тигр не убивает просто так, а лишь пытается спасти твою шкуру каждый раз? Пойми, Тигр — твой лучший друг. Он будет единственный с тобой, когда ты будешь умирать, так что утри наконец сопли, и возлюби ближнего своего так, как он заслуживает.

— Слишком пессимистично, Юрио, — улыбнулся уголком губ Юри. — Но он прав. Ближе него у тебя никого не будет.

Ацуши смотрел на обоих парней, сидящих с ним за одним столом, так похожих, и так сильно отличающихся друг от друга. Он думал о том, почему же люди, знающие его без году неделю, понимали и принимали его так, как он сам не был способен. Их слова казались чем-то настолько очевидными и вместе с тем такими прозаично-философскими, что это даже как-то отрезвляло.

— Но у Тигра животное сознание, — продолжил говорить Юри. — И для работы в Порту это не подходит. Так что нам нужна только частичная трансформация, и раз ты способен отращивать когти, то и другая трансформация тебе под силу.

— Работа в Порту… — задумчиво проговорила Ацуши, будто сам себе. — Мне так никто и не объяснил толком, в чем она будет состоять.

— Тебя хотят поставить в напарники Акутагавы, который возглавит после этого Исполнительный комитет, — слишком уж довольно произнес Юри. — Виктор считает, что ваши способности должны идеально подойти для миссий, так что можешь уже начинать попытки расположить его к себе. Он сам еще не знает о планах Дазая и Виктора.

— Юри, он еще работать толком не начал, а ты уже даешь ему невыполнимые миссии, — хмыкнул Плисецкий. — А вообще, ты тоже не должен был знать об этом плане, так что помалкивай, а то Виктор сдерет с нас три шкуры. — Рядом послышался смешок Юри, и Плисецкий поправил: — Ладно, он сдерет три шкуры с меня, но ведь это даже не я сказал!

Не то чтобы Ацуши собирался болтать об этом, но в данный период времени ему тоже казалось, что расположить к себе Акутагаву, эту злобную астеничную змею, тяжелее, чем научиться частично трансформироваться.

— Так почему Рюноске не знает о планах Дазая и Виктора?

— Потому что он по-любому психанет, — пренебрежительно махнул рукой Юрий. — А никому это не хочется разгребать. Так что ты, как самый сознательный, сам начни предпринимать какие-то шаги, чтобы от башен остался хотя бы фундамент, а ваша совместная работа не оказалась адом.

— Очаровательная перспектива, правда? — улыбнулся Юри, подпирая щеку ладонью и нежно глядя на Ацуши.

Ацуши поспешил отвести взгляд, потому что ему совсем не хотелось повторения сцены в ресторане. Он вообще не понимал, как способен смотреть тому в глаза после того, но для Юри, похоже, подобное казалось обыденностью, так что он вообще никак не давал понять, что его заботила реакция Ацуши на его способность. Так что Ацуши просто решил плыть по течению, и не забивать себе голову.

— Акутагава тоже здесь живет? — спросил Ацуши.

— В конце коридора, дверь 1123, — ухмыльнулся Юри и глаза его сверкнули чем-то непонятным.

— Если тебе удастся затащить его на семейную терапию, тебе будет благодарен весь Порт, — как бы невзначай сказал Плисецкий.

— Что? — округлив глаза, севшим голосом переспросил Ацуши.

— Психиатр по нему плачет, говорю, — фыркнул Плисецкий под смех Юри. — И ты будешь реветь долгими бессонными ночами, потому что он знатно потрепает тебе нервы, когда вы станете работать вместе.

«Да как бы уже», — хотелось сказать Ацуши, но вместо того он подумал про Акутагаву в домашнем халате и мягких тапках, и постарался скрыть усмешку в кружке чая. Быть может, если он увидит его именно таким, домашним и чуть более расслабленным, чем обычно, идея как с ним сблизиться появится сама собой. Потому что вчера, на крыше, эта идея показалась совсем не бредовой. И сам Рюноске не показался таким уж непонятно раздражающим.

— Ну что, готов ко второму раунду? — с ухмылкой спросил Юри, и улыбаться самому Ацуши как-то перехотелось. — Пойдем в постель?

Ацуши не сдвинулся с места. В мозг, словно острая игла, впился визг Розы, когда Юри коснулся ее. И если с Юрием он лишь испытывал здравое опасение, что было развеяно с его пробуждением, то от Юри и его рук хотелось держаться как можно дальше.

— Ты не понимаешь, как работает моя способность, — кивнул Юри, все мгновенно увидев в побледневшем лице. — Ладно, слушай. Благодаря тому, что Виктор активировал свою способность Замкнутая Система на нас с Юрио, я научился использовать Эрос не только для того, чтобы заставить кого-то испытывать похоть. Ты же понимаешь, что сексуальный инстинкт — лишь один из трех основных социальных инстинктов человека? И он не ограничивается только тем, чтобы заставить другого человека вожделеть тебя. Во время возбуждения повышается кровяное давление, все внутренние органы получают достаточно питательных веществ, чтобы поддерживать тело в порядке. Долгое же отсутствие физического возбуждения или его неразрешение приводит к проблемам с кровообращением, слабости, апатии, раздражительности и злости. Все это я могу контролировать искусственно. Другой инстинкт — самосохранение. Я могу заставить человеческий мозг пылать, если буду копошиться в нем и вытаскивать наружу все самые потаенные страхи, кошмары и заставлять их проживать раз за разом. Представь, что происходит с человеческим сознанием, когда его раз за разом заставляют проживать все самые страшные моменты их жизни и реализуют самые страшные сценарии, которые глубоко запрятаны. Они сходят с ума от страха, если Юрио их не восстановит. Когда я научился этим пользоваться, меня отправили на уровень А1, как исполнителя чистового допроса. Ты ведь все расскажешь, если у тебя на глазах раз за разом будут убивать твою семью? А что не скажешь — я увижу сам из кошмаров. Или другие вытащат грубой силой. Но это имеет и другую сторону: я увижу твои истинные эмоции, воспоминания, пока буду их перебирать, и смогу понять, в чем конкретно твоя проблема. Будет немного больно, но Юрио тебя подлечит.

Ацуши покачал головой. Все это казалось слишком много для одного человека. Парень каким-то новым взглядом посмотрел на Юри, его убранные назад волосы, мягко блестящие темные глаза и растянутые в легкой улыбке влажные губы. Все это начало казаться как будто красивой ширмой, что скрывала за собой настоящий черный сад, полный агонизирующих душ.

— Ты говорил еще что-то про третий инстинкт.

— Да, инстинкт власти. Я им еще не овладел до конца, но это смесь из расширенного инстинкта самосохранения и сексуального инстинкта, и выражается он в желаниях. Когда-нибудь потом я научусь точно вычленять желания из твоего сознания, пойму истинные мотивы поступков, твои стремления и амбиции. Откроется целый новый мир возможностей, не правда ли?

— Как один человек может обладать всем этим? — искренне недоумевая, спросил Ацуши. — Я не могу справиться со своим Тигром, а ты нанизываешь способности, как бусы на леску.

— Это все одна и та же способность — просто переосмысленная. Но не думай, что мне это так легко дается, — с тонкой улыбкой покачал головой Юри. — Это стало возможным только после того как активировалась Замкнутая Система. И я могу использовать без последствий только свою изначальную способность — Эрос. После всего остального я чувствую себя как… наполненный чужим дерьмом мешок мусора.

— И… и как ты справляешься? — неуверенно спросил Ацуши, не до конца понимая, в праве он спрашивать подобное или же нет.

— Я вытягиваю из него всю дрянь, — сказал Плисецкий. — Его способность похожа на выжигающий все на своем пути огонь для остальных, но он каждый раз будто вытягивает все ужасы за собой, когда оставляет чужое сознание, и только я способен все это нейтрализовать.

— Ты, конечно, от скромности не умрешь, — беззлобно усмехнулся Юри. — Но да, такова сущность Замкнутой Системы. Она значительно расширяет наши способности, позволяет нам ими пользоваться без вреда для себя, улавливать настрой другого и помогать — в общем, в некотором роде вас замыкает друг на друге. Так что не знаю, что будет с вашими с Рюноске способностями, но вы станете немного повернутыми друг на друге.

Об этом думать пока совсем не хотелось. Это казалось столь далеким, сколь и практически невероятным — да они не могут и разговор спокойно провести, чтобы не огрызнуться, какая уж там повернутость друг на друге.

Ацуши обернулся к Юрию с просьбой рассказать больше о своей способности, но слова как-то замерли на губах. Плисецкий смотрел на свои сцепленные в кулак руки и с силой кусал собственные губы, словно удерживал сам себя от каких-то слов, спадающие на лицо пшеничные пряди скрывали глаза, и Ацуши так и не решился задать вопрос. Он выглядел… не так, как полагалось выглядеть человеку, вытаскивающего другого человека из пропасти из раза в раз.

— Юра, — вдруг жестко, властно сказал Юри, обращая на себя внимание.

Руки на столе разжались, выпрямились. Плисецкий поднялся на ноги, но губы кусать перестал.

— Напишешь, когда закончите, — бросил парень напоследок и вышел.

Глядя в недовольное, чуть заострившееся лицо Юри, Ацуши чувствовал, что в это определенно не стоило влезать.

— Ну что, готов? — вопреки изменившемуся настроению чуть улыбнулся Юри.

Не то чтобы новая информация успокоила Ацуши, но и не то чтобы у него было много выбора.

— Да.

А еще Ацуши заметил, что Плисецкий стащил его сигареты.



Глава 8.

Следующий месяц был тяжелый. То есть не просто тяжелый, а тяжелый с большой буквы «Т».

Изнуряющим, выматывающим, высасывающим все силы, терпение и хладнокровие, выводящим на такие невиданные ранее эмоции, что Ацуши становилось страшно за себя и свою психику. И главным источником его головной боли стал Виктор.

Тот имел удивительную способность мило улыбаться и заставлять его страдать, обливаясь потом и кровью. Чаще из разбитых костяшек. А еще у Виктора был коронный удар правой прямехонько в носовую перегородку, которая потом кровила еще минут пять, и это с его-то регенерацией.

Больше не было встреч в 10 утра — кто вообще встает в такой поздний час, Ацу? — так что со следующей тренировки Виктор с сияющей улыбкой объявил, что они будут встречать в 6 утра каждый божий день, заниматься до обеда, потом он лично будет сопровождать его на обед (наверно, думал, что Ацуши сбежит где-нибудь досыпать, и он правда был к этому близок!), после обеда его направляли «внедряться в другие структуры» Портовой Мафии под чутким руководством Дазая, потом снова была короткая тренировка, а после — встреча с Юриями. Когда те не были заняты другими делами.
В общем, Ацуши страдал.

Не то чтобы он был против привести себя в отличную форму или побольше узнать о структуре организации, в которой теперь работал, просто все это как-то слишком плотно наложилось друг на друга, и было тяжеловато на фоне собственных переживаний.

— У тебя отличные результаты, — задумчиво говорил Виктор, потирая подбородок. — Я думал, что это займет намного больше времени, но нет, Зверь внутри тебя очень даже расположен к изменениям своего сосуда.

— Это значит, что можно убрать вечернюю тренировку? — утирая пот со лба, со слабой надеждой спросил Ацуши.

— Нет, это значит, что можно добавить вторую тренировку вечером!

Да уж, он больше не выглядел, как приютский заморыш — под чутким руководством Виктора, с составленным им строгим меню и при ежедневных тренировках — его тело просто не могло не измениться. И купленные не так давно рубашки стали уже немного малы в плечах и руках.

Его тело и вправду окрепло, он чувствовал это в каждом движении, это было видно в каждом его движении, и вряд ли бы Ацуши достиг таких результатов так быстро, если бы Тигр не подпитывал свой сосуд.

— Твой Зверь чувствует твоей страх перед ним, и отвечает агрессией, — говорил Юрий в одну из их встреч. — Юри попробует снизить градус этого страха, а я — раскрою чувство благодарности к Тигру. Когда он почувствует себя комфортно, он снова сможет тебе доверять. Как и ты ему.

Все звучало как-то слишком бредово. Ацуши не привык думать про Тигра, как про отдельную личность внутри себя, давать ей право голоса и вообще испытывать благодарность — да за что вообще? Если бы не Тигр, он был бы нормальным человеком!

— Ацуши, пусти, иначе будет больно, — сказал Юри спустя пару минут безрезультатных поисков в сознании парня. — Чем больше ты сопротивляешься, тем глубже мне приходится искать. Давай, вдох-выдох. Нужно сказать Виктору, чтобы добавил тебе утренних медитаций. Будешь вместе с Юрием познавать дзен.

Медитации, как оказалось спустя пару занятий, на которых он едва не уснул, действительно помогли. Не настолько, чтобы чувствовать себя комфортно с Юри в голове, но он по крайней мере перестал устраивать инстинктивные искусственные преграды в своем сознании.

Ацуши действительно не понимал, отказывался понимать, за что он должен быть благодарен Тигру. Но спустя довольно продолжительное время, когда Юрии корпели над его бессознательным, выгребали мусор из его головы едва не лопатами, у них кое-что получилось. Просто в какой-то момент Ацуши проснулся утром, и почувствовал, что такая привычная, почти незамечаемая тяжесть в груди будто рассосалась. Словно с ребер убрали тяжелый груз, и он впервые за много лет смог сделать глубокий вдох — настолько глубокий, что голова закружилась от осознания, что ему было недоступно подобное.

Прикладывая руку к собственной груди, Ацуши слышал не только свое сердце — по костям резонировало глухое, утробное рычание большого Зверя. И взгляд его был насторожен, а уши подрагивали, но он готов был вернуться на прежнее место — Ацуши чувствовал это так же отчетливо, как собственное тело. Тело, изнуряемое ежедневными тренировками, словно наливалось железом — мягким, эластичным, и оно вкраплялось в кости, укрепляло его, совершенствовало. И словно неопытное дитя, в руках Ацуши ломались кружки и палочки от малейшего усилия, дверные ручки принимали очертания его ладоней, а подвесные груши приходили в негодность уже к середине усиленной тренировки.

— Ты съел Ацуши? — как-то в шутку спросил Виктор, когда парень снимал с себя пропитанную потом спортивную форму, чтобы залезть в душ. — Где тот хлюпик, который умирал на моих матах?

А хлюпик и умер на матах — Ацуши ощущал это именно так, потому что он действительно чувствовал себя другим человеком. Может быть, дело было в том, что Тигр наконец получил необходимые ресурсы и начал создавать себе подобающий сосуд, а может, от того, что в голове будто разбили в дребезги клетку, а Зверь это позволил. А может, это был единый процесс.

— Твое сознание удивительно пластично, — говорил Юрий, откусывая голову шоколадной фигурке. — Оно такое податливое, будто глина. Лепи — не хочу.

— Это хорошо? — неуверенно переспросил Ацуши, потому что Юрий не выглядел таким уж довольным, скорее — отрешенным.

— Не сказал бы. Это значит, что ты хорошо поддаешься ментальному воздействию, и это не то чтобы хорошо. Для нас — да, определено, потому что это значительно облегчает нам с Юри задачу. Но тебе следует обходить стороной эсперов с ментальной способностью, потому что в такую благодатную почву можно что угодно посадить. Но, может, дело в том, что ты сам стремишься к изменениям, и оттого все выходит так гладко.

Ацуши стремился. Потому что однажды почувствовав, какого это — дышать полной грудью без груза на ребрах — он не хотел уже соглашаться на меньшее.

Ацуши не мог уловить какие-то разительные изменения в своем мышлении, потому что Юрии действовали последовательно и раскручивали спираль травм, страхов, тревог и опасений с такой ювелирной бережностью, что изменения происходили незаметно — но только для самого Ацуши.

— У тебя взгляд изменился, — как-то сказал Дазай, когда Ацуши вошел в его кабинет. — Не знаю, как объяснить, но как будто исчезла постоянная тревога, что тебя мучила. Даже походка изменилась. И ты как будто стал выше. Как ты себя чувствуешь?

Ацуши посмотрел на свои огрубевшие ладони, острую линию брюк, матово блестящие носки ботинок. В голове царил покой. Все было на своих местах, наконец-то.

— Отлично, — честно ответил он.

С молчаливого одобрения Дазая, Юри намеренно не затирал воспоминания из приюта. Те, что были о директоре, молчаливом персонале. Не приглушал воспоминания о совершенных убийствах — он скорее давал им новое направление. Ацуши больше не чувствовал старой заскорузлой боли и страха, связанных с этим, — теперь это давало ему импульс действовать. Всегда быть настороже, чтобы не попасть в руки садистов, всегда выкладываться на пределе своих возможностей, всегда просчитывать свои шаги, потому что мир не делится на черное и белое, и Ацуши всегда будет стоять на его черте, ведь Тигр охотится, когда голоден, и защищается, когда на него нападают, он охраняет свою территорию, и он никогда ничего не боится, потому что он сам — воплощение ужаса в чужих глазах. Ацуши с готовностью это впитывал. И в золото глаз уже навсегда вплелась фиолетовая рябь.

Конечно, Юри мог затереть болезненные воспоминания настолько, чтобы навсегда стереть их последствия. Но зачем? Человек, забывший ту боль, тот ужас, что ему довелось пережить, превратится лишь в безвольную куклу, вся его воля полетит к чертям, и желание попасть под чужой контроль будет почти что новым смыслом жизни. Потому что — как можно управлять собственной жизнью, если ты не помнишь ее большую часть, если ты не приспособлен к реальной жизни? Выход оставался только один: оказаться под чужим, абсолютным влиянием. Портовой Мафии не нужна марионетка — ей нужен сильный лидер, что спустя время смог бы взвалить на себя часть управления организацией наравне с Виктором и Чуей. И если Дазай и сам Виктор по каким-то своим причинам видели этого человека именно в Ацуши, долг Юри был чрезвычайно прост: дать им то, что три требуют. Так что он, напару с Юрием, создавал идеальную единицу Исполнительного комитета.

Способности этих двоих, такие поверхностные на первый взгляд, ужасали в своей мощи.

Наравне с прочим, Ацуши думал, как подобраться к Рюноске, ведь он действительно не хотел, чтобы их дальнейшая работа превратилась в сплошное, непрекращающееся испытание.

Рано утром он сварил кофе — классический бленд, без всяких дополнений, без сахара и молока. Секунду гипнотизировал кружку взглядом, глубоко вздохнул и направился к двери 1123. Он чувствовал себя ужасно глупо, и еще хуже почувствовал, когда дверь перед ним открылась и на пороге появился Акутагава — сонный, слегка помятый, с лохматой макушкой, в футболке, спадающей с одного плеча. Взглядом, обращенным на Ацуши, можно было заморозить и искромсать его хладный труп.
Тут-то Ацуши вспомнил, что не все встают в 5:30 утра, как он.

С крошечной улыбкой парень протянул кружку с дымящимся кофе Рюноске.

— Доброе утро?

Ацуши не уловил момента, когда Акутагава выхватил у него кружку из рук и с грохотом закрыл двери, так ничего и не сказав. Он вообще удивился, как кофе не оказался у него на лице.

Он попробовал еще раз, когда у Виктора появились другие дела, и он отложил их тренировку на более позднее время. Но Акутагава даже не открыл двери.

И попробовал еще раз, когда ему дали единственный выходной. Но тот снова не открыл дверь.

— Кружку хотя бы верни, мудак, — не выдержал Ацуши и пнул дверь ногой.

Настроение почему-то в тот день было безнадежно испорчено.

Ацуши вообще в первые дни редко кого видел, кроме Виктора и обоих Юриев. С Акутагавой он не пересекался весь день, кроме обеда. И даже там, быстро съев свою еду, неизменно пробурчав парочку ядовитых фраз лично для него, он уходил. А потом и вовсе перестал приходить на общие обеды.

Дазай с Чуей перебрасывались колкими, но беззлобными фразами, словно наслаждаясь каждым словом. А Виктор о чем-то негромко рассказывал Юри, низко склонившись к уху того. Плисецкий, забыв про свой обед, что-то увлеченно печатал в своем смартфоне, закусив губу. И был так увлечен, что не заметил момента, когда Дазай отвлекся от своего разговора и выхватил у него из рук телефон.

— А с кем это ты так страстно переписываешься, что забыл про свои пельмешки? — ухмыльнулся Дазай, вытягивая руку, чтобы мгновенно взбешенный Юрий не смог его достать.

— Видимо, с твоим эго, — прорычал Плисецкий, с силой наступая на ногу ойкнувшего Дазая. — Оно у тебя настолько охреневшее, что завело собственный Твиттер.

— Да тут все на русском, — разочарованно протянул мужчина и вернул Юрию его драгоценность. — Так не интересно.

— Русский? — мгновенно среагировал Виктор. — Юра?

— Что, Юра? — зло выдохнул Плисецкий, переходя на русский. — Мне теперь докладывать о каждом, с кем я общаюсь?

— Эй, эй, на японском! — вставил Дазай, с кряхтеньем из-за отдавленной ноги опускаясь на диван. — Где больше двух, говорят на японском!

— Да, о каждом, если это касается России, — не глядя на Дазая, жестко продолжил Виктор на русском. — Ты же знаешь, что это может быть опасно.

— Да заебали! — уже не на шутку разозлился Плисецкий. Он опрокинул стул, когда резко встал на ноги, но даже не заметил того. Его горящие зеленые глаза были прикованы к Виктору, который на секунду оторопел от такого внезапного взрыва. — Хватит лезть ко мне! Оставь меня в покое хоть на десять ебаных минут! Мне уже тошно от ваших рож! Ты скоро задушишь меня своей опекой!

Виктор казался растерянным. Его недоуменный, обескураженный взгляд исследовал разгневанное лицо напротив, и Виктор все недоумевал, когда что-то пошло не так у них с Юрием.

— Юра, сядь, — сказал Юри на русском с резким акцентом.

Плисецкий перевел взгляд на Юри, и весь его запал как будто потух. Он покачал головой, развернулся, пнул стул, что стоял на пути, и вышел из ресторана. В руках его снова был телефон.

— И какая муха его укусила? — недоуменно спросил Чуя, молчаливо наблюдающий за всей сценой.

— А может…

— Нет, Дазай, ты не станешь просить Собирателей, чтобы те взломали телефон Юрио.

Ацуши, что тихо сидел весь обед и поглядывал на остывающую порцию так и не пришедшего Акутагавы, почувствовал, что они стали свидетелями чего-то слишком личного. Такого, что должно происходить за плотно закрытыми дверями. И, глядя на хмурого Виктора, что не отрывал взгляда от стола оставшееся время, это чувство только усиливалось. А вечером Юрий отменил их встречу.

На следующий день они практически в полном составе сидели за тем же столом и в тот же час. Напряжение, что образовалось вчера, так никуда и не исчезло, а лишь сгустилось.

— Если Рюноске и дальше будет филонить, он разорится, — кивнул Дазай на вновь пустующее место.

— Если сначала не свалится где-нибудь в голодном обмороке, — раздраженно добавил Виктор. — Что он вообще себе думает?

— Может, это из-за меня? — неуверенно произнес Ацуши.

Это было слишком самонадеянное заявление, однако никто не возразил. А Ацуши вдруг разозлился. Неужели Акутагаве настолько невыносимо его общество, что он готов даже от еды отказываться, только чтобы не видеть его?

Ацуши позвал официанта и попросил его сложить еду Акутагавы на вынос. В рабочем телефоне, что протянул ему Дазай в первые дни, были номера всех структур организации. Ацуши знал, что Рюноске не возьмет трубку, если увидит его имя, так что обратился прямиком к Собирателям. Те, услышав запрос о поиске Акутагавы в здании, знатно удивились, но уже через минуту дали обратную связь.

Под удивленно-снисходительными взглядами Ацуши забрал у официанта пакет и направился на один из трех этажей, принадлежавших Собирателям. Там, стоя над душой офисного клерка, Рюноске что-то показывал пальцем на мониторе.

— Эй, Акутагава, — позвал Ацуши, и на секунду ему очень захотелось бросить пакет тому в лицо, но вместо этого он лишь поставил тот на стол, у чужой руки. — Твой обед. И не вздумай выбросить.

Потому что, ну какого черта этот идиот страдает ерундой и пропускает обеды? Не то чтобы Ацуши это так уж сильно волновало, но… он знал, как ноюще болит желудок от того, что долго не ешь, потому что он перманентно болел у него в приюте, и никакая личная неприязнь не являлась достаточным аргументом, чтобы терпеть подобную боль. Может, Ацуши и преувеличивал значение одного обеда, но он ведь должен как-то проявлять участие в жизни своего будущего напарника? Ведь и напарника не будет, если тот умрет голодной смертью еще до оглашения этой замечательной новости.

Снова не дождавшись каких-то слов, Ацуши развернулся и ушел по своим делам, не замечая, каким взглядом его провожал Рюноске и ближайшие к нему клерки.

— На что уставился? Работай! — хмуро приказал Акутагава, подзатыльником направляя взгляд вздрогнувшего клерка обратно к монтиру.

Но он все равно практически не появлялся на общих обедах, а Ацуши не собирался каждый день выполнять роль его официанта, так что он просто ел и молча злился.
Но все-таки еще несколько раз относил брюнету еду.

Чего Ацуши не знал, так это того, что Чуя как-то перехватил Рюноске вечером после рабочего дня и чуть ли не пинком отправил его под дверь Ацуши. И тот выглядел у его двери так, словно его заставили вручную рассортировать мусор в ближайшей помойке. Ацуши с силой сжал зубы, но пропустил его.

Акутагава молча прошел на кухню и сел на стул. Он ничего не говорил, смотря в одну точку на стене напротив, а Ацуши понятия не имел, что с ним делать. Так что он просто поставил турку на огонь. Пришлось ждать в абсолютной тишине четыре минуты и сорок шесть секунд, прежде чем поднялась первая пена. Спустя еще полторы минуты Ацуши поставил перед нежданным гостем кружку крепкого кофе. Тонкий нос забавно дернулся, когда ароматный пар достиг его, руки крепко обхватили кружку, и это почему-то примирило Ацуши с действительностью.

Блондин смотрел, как Рюноске в три глотка выпил чуть остывший кофе и на пробу подсунул ему тарелку супа. Тот взглянул на него исподлобья, словно проверяя на вшивость, а затем быстро все съел, потому что — да, последний раз он ел ранним утром, и это был голый кофе. И вообще, он всегда ел быстро, будто у него могли в любой момент отобрать еду.

Когда Ацуши убрал посуду, возникла еще более неловкая тишина. И Рюноске явно не собирался ему ничем помогать.

— Для чего ты вообще пришел? — все же задал блондин логичный вопрос, хоть и с опозданием.

Акутагава сложил руки столе и в упор посмотрел на него.

— Ты знаешь, что нас хотят поставить в напарники?

Ацуши-то знал, но вот сам Рюноске знать этого не должен был. Парень постарался принять максимально растерянный вид, когда спросил:

— С чего ты взял?

— Это же очевидно, дубина, — раздраженно выдохнул Рюноске, теряя остатки терпения. — Дазай и Накахара теперь возглавляют другие отделы, и в Исполнительном комитете нет главной боевой единицы. И тут появляешься ты. Ближний бой, способный разорвать Расемон. Тебя облизывают со всех сторон — думаешь, со всеми новобранцами так себя ведут? Да ни черта подобного. И к тому же тебя поселили на этаж управленцев. Так что только вопрос времени, когда нас начнут тренировать вместе.

Ацуши неловко переступил с ноги на ногу. Возможно, эта была самая длинная тирада Акутагавы, посвященная лично ему, и от ее содержания ему стало немного не по себе.

— И что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что мне придется каждый раз спасать твою блохастую шкуру, и мне это поперек горла.

— Да что с тобой не так? — не выдержал и рявкнул Ацуши.

— А ты ожидал, что я с радостью приму это? — прошипел Рюноске, сощурив темные глаза и поднимаясь на ноги. — Я прекрасно справлялся и без тебя последние несколько лет, так что ты мне не нужен.

— Видимо, недостаточно хорошо справлялся, раз нас собираются объединить.

— Дазай еще увидит, что ты бесполезная тряпка, — выплюнул Рюноске и направился к двери. — И выкинет тебя обратно на улицу, на которой подобрал.

Как же Ацуши ждал момента, когда сможет вдоволь повалять его на матах.

И если истеричный ребенок, чьи заслуги не желали признавать, бесился и огрызался, проповедуя голодный бунт, то это проблемы только этого глупого и надменного ребенка. Ацуши больше не собирался тратить на него время. Хоть и мысленно часто возвращался к нему.

Действительно интересным событием было, когда он познакомился с Кекой. Впервые он увидел ее, когда та занималась в другом зале, а после и в лифте пятой башни. От молчаливой и всегда чрезмерно серьезной девушки он узнал, что та работала в Исполнительном комитете с незнакомой ему девушкой в паре и жила на нижних этажах башни. И в очередной раз, когда им довелось пересечься, Ацуши успел позвать ее вечером поужинать в один из ресторанов на первых этажах башен. Всегда сосредоточенное лицо на миг выдало удивление, а затем снова разгладилось. Кека согласилась, и только в конце их вечера Ацуши понял, как ему не хватало обычного человеческого времяпрепровождения.

С Кекой было легко: она никогда не лезла в душу, но внимательно слушала, если ей говорили что-то важное, она оказалась словоохотливой спустя еще пару подобных встреч, и у нее получалось интересно рассказывать даже глупые истории. А еще она любила холодное оружие, и ее квартира оказалась увешана им. Не любила кофе, но могла литрами пить зеленый чай. А еще любила ужастики, как будто в жизни ей было мало.

Если бы ему разрешили выйти в город, он бы обязательно позвал ее в парк, потому что на улице начинался май, и из окна открывался удивительный серо-зеленый городской пейзаж. Но им удавалось только иногда ужинать вместе, смотреть ужастики и изредка выбираться на крышу, сгоняя оттуда Акутагаву, как нахохлившегося злобного голубя.

И если бы кто-то спросил у Ацуши, почему он так уцепился за Кеку, он бы сказал, что ему нужно было передохнуть от Виктора, Юриев, Дазая и прочих, поговорить о чем-то отвлеченном, почувствовать себя обычным парнем с обычными проблемами. И, по правде говоря, то, что это оказалась Кека — лишь случайность. На ее месте мог оказаться любой другой, но она отлично справилась со своей задачей заземления, так что Ацуши был ей искренне благодарен.

Впрочем, на этом положительные моменты заканчивались, потому что Дазай все больше давал ему мелких поручений в разных структурах Порта, и Ацуши вынужден был все глубже погружаться в этот мрак.

Он на пару с Собирателем провел несколько часов, исследуя взломанные полицейские отчеты о группе нелегалов, которые пробрались в Йокогаму в одном из их контейнеров, и пытались из их показаний вычленить какую-то информацию, которая навела бы их на того, благодаря кому они оказались в этом контейнере.

Ацуши на пару с Кое, главой отдела Допросов, просматривал часы грязных допросов, и Кое на пальцах рассказывала ему, как расколоть особенно молчаливых так, чтобы к концу они были способны еще говорить. Впервые увидев, как хладнокровно работал Акутагава, делая сотни надрезов Расемоном и доводя пленника до признаний с кровавыми слезами на глазах, Ацуши рвало беспрерывно минут пять. Возможно, к подобному он пока был не готов. И Кое только качала головой, отправляя его бледную тушку на все четыре стороны.

Иногда вечерняя тренировка у него проходила с кем-то из Черных Ящериц. И Гин, неуловимая и чрезвычайно тихая, доставила массу хлопот ему и его самолюбию.

И почему-то самым скучным оказалось перебирать бумаги вместе с Чуей. Он с недоумением смотрел на кипу бумаг, которые нужно было изучить перед предстоящей командировкой Чуи, и не понимал, как тот променял настоящую работу в поле на эту канцелярскую хрень.

— Подготовка — тоже важная часть любого дела, — сказал тогда Чуя, усмехаясь. — Не недооценивай ее. Тщательно спланированная миссия лучше, чем вынужденная импровизация. И лучше составить десять вариантов событий, чем остаться в растерянности в разгар боя. Смотри, если сделать вот так…

Этот месяц был тяжелый. И следующий будет не легче. Но пока под тяжестью всех событий, слишком насыщенных будней и нестабильного эмоционального фона, Ацуши даже забыл, что попал в Портовую Мафию из-за того, что пытался сбежать от своих невидимых преследователей. Он подзабыл, но Дазай — нет.



Глава 9.

— Ацуши, ты мурчишь.

Не то чтобы он и вправду мурчал, но Юрий не знал, как по-другому назвать гулкий тарахтящий звук, доносящийся из горла парня.

Ацуши открыл глаз — неоново-желтые с узким черным зрачком, на его скулах были черные полосы, свободно лежащие руки превратились в лапы Зверя, потому что у них наконец получилось.

— Можешь контролировать свое тело? — спросил Плисецкий, убирая руки от висков блондина. Его тут же замутило, но он постарался сдержаться до прихода Юри, и не свалиться в чужую постель бессознательной тушкой.

Ацуши приподнял правую руку, рот, полный острых зубов, невольно приоткрылся от вида белой массивной лапы с мягкими угольными подушечками вместо собственной кисти. При малейшем мысленном усилии показались десятисантиметровые черные когти и также легко исчезли. Медленно он поднялся на ноги — огромные, покрытые белой плотной шерстью от самого колена, с вытянутыми в трансформации фалангами пальцев. Ацуши на пробу сделал пару шагов, когда уши чувствительно дернулись в направлении внезапного звука — тихого смеха Юрия.

— Отпусти меня, — со смешком сказал он, показывая предплечье, обвитое полосатым хвостом.

Ацуши не знал как. Но опять же, малейшее мысленное усилие, и хвост выпустил из захвата чужую руку и опустился на пол, чуть подрагивая. В тот же момент звук — тарахтящий и глухой — исчез, и до парня дошло, что это он его издавал. Он открыл рот, но слова получились невнятными из-за изменившегося строения челюсти.

Дверь в квартиру открылась, и голова Ацуши тут же обернулась на звук, верхняя губа непроизвольно приподнялась, обнажая выступившие клыки.

— Тише, тише, — поднял руки остановившийся Юри, с интересом поглядывая на неполную трансформацию Ацуши. — Ты осознаешь, что происходит?

Ацуши кивнул. Под зорким, внимательным взглядом, Юри неторопливо прошел вглубь квартиры, сел на кровать возле полуобморочного Плисецкого и взял того за руку.

— Попробуй вернуть первоначальный вид челюсти, — сказал Юри. — Убери лишнее, что тебе не поможет в бою.

Ацуши сел прямо там на пол, вытянул лицо к потолку, и по открытому горлу прошла легкая судорога. С громким щелчком челюсть вернулась к человеческому виду, острые зубы перестали ранить тонкую кожу губ. Парень поморщился от неприятных ощущений, но сосредоточился на торчащих ушах, с усилиями заставил их прижаться к голове и исчезнуть. С хвостом было сложнее — он все мотался по полу, выдавая его нервозность, и никак не хотел исчезать. Он попробовал использовать то же движение, как при втягивании когтей, и у него неожиданно получилось. Только разорванные штаны и остались.

— Потрясающе, — выдохнул Юри, с восторгом глядя на сидящего у изножья кровати блондина. — Ты можешь частично трансформироваться в Тигра.

Ацуши выпрямился, снова сделал на пробу несколько шагов, и все они казались настолько легкими и пружинистыми, столько скрытой, томящейся силы хранилось под шкурой, что это и его самого переполняло восторгом. Тигр наконец-то позволил, простил его.

Парень сияющими желтыми глазами обернулся на наблюдавших за ним, и ему невыносимо захотелось хоть как-то поблагодарить этих двоих, из-за кого все это стало в принципе возможно.

— Расслабься, — увидев, что парень набирает полную грудь воздуха, чтобы разразиться долгой и витиеватой восхваляющей тирадой, небрежно махнул свободной рукой Юрий. — Это только начало. Тебе еще предстоит разобраться с этим телом. А сейчас подойди сюда.

Ацуши повиновался. Медленно, стараясь почувствовать каждую мышцу в трансформировавшихся конечностях, он подошел к изголовью кровати и посмотрел на Плисецкого. Тот без колебаний протянул руку и вплел пальцы в мех на его предплечье.

— Кайф, — выдохнул Юра и усмехнулся. — Всегда хотел кошку. Ацуши, у тебя торчит одно ухо.

Ацуши во все глаза смотрел, как восторженный Юрий водил ладонями по его изменившимся рукам, оттягивал жесткие ворсинки меха и снова зарывался пальцами. Юри наблюдал за ним с полуулыбкой, и Ацуши вдруг подумал, что редко видел, как Плисецкий улыбался. Особенно в последнее время.

Виктор, когда Ацуши при нем обратился, тоже был в восторге. Но трогать не лез.

— Отлично, теперь можно начать настоящие тренировки, — с каким-то особым, садистским наслаждением выдал Виктор, горящими глазами окидывая новую форму парня. — Посмотрим, на сколько тебя хватит.

И неожиданно напал. У Виктора мастерски получалось неожиданно нападать — вот секунду назад он улыбался, сверкая глазами, а в следующую секунду у него в руках оказывались ножи, губы складывались в тонкую линию, и весь он был похож на стремительно настигающую лавину — беспощадную, абсолютную и смертоносную. Первая минута у Ацуши всегда уходила на то, чтобы только защититься, потому что Виктор Никифоров как тренер никогда его не жалел, выбивал весь воздух из легких и утыкал мордой в мат настолько регулярно, что тот скоро примет его страдающее выражение лица. У Виктора не было боевой способности, но это компенсировала практически нереальная скорость реакции, отточенная годами, и мог заткнуть за пояс практически любого. Но не теперь.

Впервые Виктор сам защищался, уворачивался от переполненных силой кулаков с изменившимися предплечьями. Он уходил, словно играючи, но Ацуши видел острым зрением, как капельки пота скатывались с его висков, видел излишне напряженный взгляд и дрожь напряжения в ногах. Потому что Ацуши внезапно стал слишком сильным — вот так, одним прекрасным утром, под волшебными руками ангела-Юрия, и теперь Никифоров почувствовал, что ему будет несладко. Но вместо злости его наполнило упоение. Ведь его никудышный заморыш превратился в свирепого противника, что еще немного — и способен будет опрокинуть своего тренера на лопатки, и не только потому что сумел наконец частично трансформироваться. Ацуши оказался способным учеником, схватывающим не просто на лету, а в момент запуска. Изнуряющие ежедневные тренировки, которые не потянул бы ни один человек, в сочетании с силой обоих Юриев дали прекрасные плоды.
Которые прилетели ему прямо в плечо. Спасибо, что хоть не в лицо.

Ацуши тут же остановился.

— Ты в порядке? — взволновано спросил блондин.

— Если ты не выбил мне сустав, то все хорошо, — Виктор повел рукой, раздался влажный «щелк», и мужчина облегченно выдохнул. — Ну вот, все отлично.

Никифоровой схватил бутылку с водой и сделал несколько долгих глотков.

— Ты еще не контролируешь силу удара, — спустя несколько секунд сказал мужчина. — Твои удары были то похожи на обычные, в твоей человеческой форме, то сильными настолько, что меня откидывало на пару метров.

— Так ты специально пропускал удары? — нахмурился Ацуши.

— Ну конечно, — хмыкнул Виктор, и на губах расползлась обычная озорная улыбка. — Как же я по-другому должен был понять новые вводные? Так что давай-ка ты к груше топай, и сделай так, чтобы к концу часа она лежала на полу. Сегодня будешь работать над силой ударов.

Парень вздохнул, но лишь для виду, и ушел в заданном направлении. Виктор смотрел ему вслед какое-то время, рефлекторно потирая наливающуюся гематому на ребрах, и раздумывал, что пора выводить на маты новых людей. Через пару дней Ацуши будет готов, и следовало предупредить Дазая об этом.

Дазай в тот же день, после полученного сообщения от Никифорова, вызвал Акутагаву. Войдя, тот встал перед ним, чуть наклонив голову.

— Ацуши наконец добился частичной трансформации, — неторопливо начал Дазай, внимательно следя за своим подчиненным.

Мужчина не предложил ему сесть, так что Акутагава смирно стоял меж двух стульев. Руки с перебинтованными запястьями опустились на массивный стол, сложив пальцы домиком. Дазай вглядывался в наполовину скрытое волосами лицо Акутагавы, и считывал все едва заметные эмоции.

— Какое это имеет отношение ко мне? — нейтрально спросил Акутагава, но уголок губ его нервно дернулся.

— Я думаю, ты уже догадался, что мы поставим вас в напарники, — с излишним удовольствием протянул Дазай. — Так что теперь его успехи — твои успехи.

Рюноске с силой сжал зубы, непроизвольно дернул плечом, словно хотел избавиться от навязчивой тяжести произнесенных слов и смыслов.

— Я не нуждаюсь в напарнике, — с усилием ровно проговорил подчиненный, все не поднимая головы. — Я справлялся сам все эти годы, и мне не нужен такой зеленый оборвыш в напарниках.

Дазай усмехнулся — и в том звуке было больше от звона металла, чем от веселья.

— Ты был таким же оборвышем, как и он. Ты помнишь это? Именно я подобрал вас с Гин в трущобах и я дал тебе все, что ты имеешь. Не смей ставить себя выше него только потому, что ты появился здесь раньше.

— Да что в нем такого особенного? — не выдержал Акутагава, приподнимая сверкающие злостью глаза. — Почему вы так о нем печетесь? Взяли его под защиту Порта, хотя сами не знаете, чем это может быть чревато. И теперь пытаетесь продвинуть его в самый эпицентр, закрутить вокруг него механизм, как будто он такая важная деталь. Да он же даже силой своей пользоваться не умел, пока вы не вложили в его голову это знание.

«Так чем я хуже него? Почему вы заботитесь о малознакомом мальчишке так, как не заботились обо мне? Почему я получил шесть пуль, а он только ободряющие похлопывания по плечу? Чем он заслужил такое обращение от тебя, Дазай?» — Рюноске не сказал, но ему и не нужно было. Несправедливость, такая знакомая и старая подруга, снова обожгла все нутро ядом. И захотелось выплюнуть разлагающиеся легкие, только чтобы хоть как-то избавиться от этой мерзкой желчи, расползающейся внутри. Почему снова? После всего, что он прошел здесь, после всего, что его заставили преодолеть, его снова пытались сбросить в самый низ.

Мужчина смотрел с отстраненным интересом, как злоба растекалась красными пятнами по чужим щекам, как яростно загорелись чужие глаза за завесой чернильных волос, как появлялись и исчезали очертания сжимающихся кулаков в карманах плаща.

— Ты боишься, что он займет твое место? — проницательно спросил Дазай, чуть склонив голову набок. — И он займет. Но только после того, как ты поднимешься выше. Ты уже давно не тот сопляк с размазанными слезами и грязью на щеках, которого я нашел. Ты стал сильнее. Но ты все еще недостаточно силен, чтобы идти дальше. Не один. Как показывает практика, идти дальше одному очень трудно. Он ничем не лучше и не хуже тебя, так что просто прими это. Просто он попал сюда тогда, когда у меня хорошее настроение — вот и все.

Озлобленность, так ярко цветущая на лице, вдруг резко, в одночасье, превратилась в растерянность. Признание, такое долгожданное и желанное, на миг затопило его одуряющей эйфорией, но быстро прошла, оставляя после себя гадкое предчувствие.

— Что это значит? — негромко спросил он, полностью открывая лицо.

— Это значит только то, что ты сам вложишь в эти слова.

Похоже, благодушное настроение потрепаться у Дазая прошло, и он снова стал говорить, будто озвучивал ребусы из бульварной газеты. Акутагава знал, что больше ничего дельного не вытянет из Дазая — на лице того была острая улыбка, а в глазах застыли ледяные колья, и смотрел он так, словно Рюноске был лягушкой под его скальпелем — с холодным любопытством и желанием разрезать брюхо и посмотреть, что внутри.

— Я могу идти? — сдержанно спросил подчиненный, вновь опуская голову.

— Да. У тебя есть время до понедельника смириться с этой мыслью. И утром вас обоих будет ждать Виктор. И, Акутагава, я буду очень расстроен, если вам так и не удастся сработаться.

Рюноске пришел утром понедельника. Но не смирился.

Он смотрел на этого нелепого парня с длинной прядью у лица, что так изменился всего за полтора месяца, с этими шерстяными руками и ногами, что стоял напротив него в стойке, и злился. Боги, как же он злился.

На нахальную натуру, что буквально расцветала рядом с ним, напитываясь его собственным ядом. На нелепое, робкое удивление, когда кто-то выражал одобрение в его сторону. На беспричинное, абсолютно лишенное логики особое отношение Дазая и остальных. На то, что ему все так легко дается. На то, что иногда смотрит так уязвлено ему в спину после особенно острых слов. На то, что додумался притащить ему обед на этаж Собирателей и пустить нелепый слух на всех трех этажах отдела. На то, что никогда не говорил в действительности, что думал. На то, что пытался быть милым и задобрить его чертовым кофе в 5:30 утра выходного дня. На то, что постоянно маячил перед глазами и раздражал нелепыми улыбками для Кое и Юрия. На то, что его взгляд больше не мутный от пережитого в прошлом, а фиолетовый оттенок смешался с золотом. На то, что таскался с девчонкой Изуми так, будто та была хоть сколько-нибудь интересной.

Как же он злился.

И с каким же непередаваемым удовольствием он заставлял это тело кровоточить под лентами Расемона. Акутагава с сумасшедшим блеском в глазах гонял Ацуши в полутрансформации по залу тренировок, пытался наживо содрать кожу, просто чтобы Ацуши исчез из его жизни. Но получал лишь не менее яростный раскатистый рык из глотки, все десять сантиметров когтей к своей руке и зияющие чернотой гематомы по всему телу.
Взгляд Ацуши, в первые минуты их боя сначала такой откровенно непонимающий, к концу третьего дня совместных тренировок превратился в абсолютную неоновую бездну, что сожрала остатки хоть какого-то расположения.

Виктор смотрел на них, и это больше напоминало бой насмерть, чем обыденную тренировку. В первую тренировку он позволил им просто спустить пар, рассчитывая, что их раздражение останется на матах и они смогут выкинуть из головы всю мешающую чушь. Но вот была уже третья тренировка, и все, что было на матах, это разводы крови Ацуши. Акутагава в собственное садистское удовольствие использовал регенерацию парня, и глубоко ранил того, раз за разом вырывая глухой утробный рык из неконтролируемо меняющейся глотки. Виктор опасался, что Ацуши не удержит трансформацию в таком распаленном откровенной злобой состоянии, и им придется иметь дело с его полной формой — и тогда Тигр просто пооткусывает им бошки, и будет прав.

Виктору стоило их остановить. Видя, в каком дурном состоянии они сражались, будто от этого зависела что-то намного большее, чем жизнь, как доводили друг друга до изнеможения под конец и проливали лужи крови — конечно, ему стоило их остановить. Но Виктор тянул. Казалось, вот-вот, и они наконец осознают, что делить им нечего и не было никогда, гримасы ярости на их лицах превратятся в холод осознания, что они сами смогут разобраться в том мусоре, что забил их головы, но — нет. Ацуши снова открылся, а Рюноске будто специально подставил шею под когти. Они оба просто круглые идиоты. И действительно убьют друг друга быстрее, чем войдут в резонанс.

— Стоп, — жестко рявкнул Виктор, и те замерли в движении. — Вы что, блять, делаете? Мне нужно было, чтобы вы изучили, как другой двигается и ведет бой, а вы что устроили тут? Бойню! Откуда столько ебаной злости друг на друга? Во время боя вы должны сохранять кристально чистый разум, но вы просто потакаете своей бессмысленной ярости. Вы же перегрызете друг другу глотки, не дожидаясь чьей-то помощи! Как вы собираетесь работать вместе?

Ацуши чувствовал себя тупым школьником, которого за грязную драку в коридоре притащили к директору. Он опустил голову, чувствуя, как мокрые от пота волосы липли ко лбу и щекам.

— У него спросите, — буркнул Ацуши, потому что чувствовал, что проблема была совсем не в нем.

— Акутагава? — выжидающе рыкнул Виктор, скрещивая руки на груди, и его акцент стал более явным от переполняющей его злости.

— Все нормально, — отвернулся тот, искоса злобно глянув на Ацуши.

— Рюноске, реши свои проблемы, — угрожающе прорычал Никифоров, и у Ацуши невольно пробежала нервная дрожь по позвоночнику. — Или ты хочешь, чтобы я приобщил Дазая к вашим тренировкам?

Акутагава сжал губы в тонкую линию, сложив руки на груди, и напряженно оглянулся на разъяренного тренера.

— Не надо.

— Тогда решите свою гребанную проблему! — рявкнул Виктор и отвернулся от них обоих так, словно те его слишком утомили. Сказал уже спокойнее: — Какие же вы все-таки тупые дети. Один дразнится, а другой бесится. Может, еще за волосы друг друга подергаете? Пошли вон с глаз моих, видеть вас не могу. Только попробуйте завтра сорвать тренировку — обоих отконвоирую к Дазаю. Юрий как раз давно с ним не работал, и он прямо-таки жаждет крови. Хочешь вернуться под его крыло и снова тренироваться с ним, а, Рюноске?

Брюнет отрицательно покачал головой и торопливо вышел.

Ацуши было обидно. Он столько сил положил, чтобы набрать физическую форму, столько старался, чтобы нагнать Акутагаву в бою, но тот просто… невозможный. Невыносимый. И ведь Ацуши предупреждали, что так и будет. И он искренне старался сделать хоть что-то, чтобы Рюноске изменил к нему свое предвзятое отношение — но никому не нравилось долбиться в закрытые двери, и у Ацуши есть собственная гордость. Раз он так судорожно цеплялся за свою безосновательную злость, то флаг ему в руки — вернется к Дазаю. И, судя по реакции Акутагавы, тренировки с ним не были легкими и приятными. Может, хоть это убедит его взяться за ум.

Отчаянно хотелось побиться головой о стену. Но еще более отчаянно не хотелось встречаться с Рюноске в душевых, так что он в спортивной форме потопал в свою квартиру. Там, смывая пот и кровь с уже затянувшихся ран от Расемона, Ацуши все равно думал, как он может исправить ситуацию. Что он может сделать? Как заставить другого человека перестать себя ненавидеть, если ты даже не знаешь причин этой ненависти?

Ацуши как раз вытирал полотенцем влажную челку, когда в дверь позвонили. Пожираемый плохими предчувствиями, он открыл дверь. И захлопнуть ее не дала лишь вытянутая в руках его пустая кружка, которую Ацуши несколько недель назад принес Рюноске утром.

— Сваришь мне кофе? — спросил Акутагава, не глядя на него.

Это можно было воспринимать, как капитуляцию — только вместо белого флага белая кружка. Впрочем, Ацуши не был так уж доверчив. И только когда Акутагава снял свой плащ, повесил его на руку и посмотрел ему прямо в лицо выжидающе, будто немного настороженно, Ацуши пустил его на переговоры.

— Проходи.

Ацуши напряженно смотрел на чуть влажный после душа затылок весь путь до кухни, словно Рюноске мог в любой момент развернуться и с ноги заехать ему в челюсть. Но тот просто шел прямо к его обеденному столу.

Ацуши насыпал две ложки кофе в турку, добавил щепотку соли, полил воды до самого горла и поставил на огонь. Он гипнотизировал взглядом мутную жидкость все время, пока та не поднялась первой пеной. Он чувствовал чужой взгляд, направленный ему промеж лопаток, и хотелось нервно дернуть плечом от такого пристального внимания. Но — нет, он лишь добавил щепотку мускатного ореха и поставил чашку перед Акутагавой. Нос того снова забавно дернулся, когда его достиг аромат напитка. Однако, он не притронулся к чашке.

— Ты боишься меня? — неожиданно задал вопрос гость, и хмурое выражение слетело с Ацуши на секунду, сменяясь искренним удивлением, а затем легким изгибом губ.

— Ты же без своих хваталок совсем безобидный, — вполне мирно сказал Ацуши, опираясь поясницей о кухонный гарнитур. — Ты такой тощий, что ветер тебя сдует, если ты не зацепишься Расемоном за ближайшее дерево. Чего мне бояться?

Ацуши смиренно ждал какого-нибудь резкого ответа, хлесткого замечания о своей физической форме, но — нет. Рюноске вел себя странно — только коротко, резко кивнул и поднялся на ноги. Он подошел вплотную, настолько близко, что Ацуши пришлось приподнять голову вверх, чтобы заглянуть в абсолютно непроницаемое лицо напротив. Легкая улыбка пропала с лица, сменившись вызовом, но и он как-то быстро растаял, превратившись в растерянность, когда чужие пальцы прикоснулись к его щеке. Ацуши невольно дернулся от холодного прикосновения, но брюнет опустил вторую руку на тумбу, отрезая все пути отступления. Не то чтобы Ацуши не смог все-таки выбраться из западни, и не то чтобы Рюноске всерьез удерживал его.

— Сейчас самое время для шутки в духе «я решил последовать традициям Портовой Мафии, и сейчас уложу тебя на лопатки», да, Акутагава?

Вот только Акутагава шутить не умел, и его лицо не дрогнуло — он лишь продолжал пристально смотреть на чужие губы так, будто те были виноваты, как минимум, в последнем цунами на Маврикии. От этого тяжелого взгляда хотелось избавиться, как от липкой паутины на лице, но Рюноске чуть вытянулся и на секунду коснулся его губ, напрочь выбивая почву из-под ног. Это было сложно назвать поцелуем — слишком быстро и сухо — но когда Акутагава поднял на него взгляд, что-то очень хрупкое и ломкое отразилось там, в бесконечной вселенной чужих зрачков.

— Вот уж не думал, что именно это и являлось твоей проблемой.

И это хрупкое и ломкое вдребезги разбилось у Ацуши на глазах, потому что он буквально кожей почувствовал, что точно ляпнул что-то не то. Чужие глаза напротив покрылись коркой льда, лицо замкнулось, как створки лифта, унося куда-то в глубину то ценное, чем с ним решили поделиться.
В плечах стало очень зябко без плаща. Акутагава убрал руки подальше, взгляд смотрел уже будто сквозь Ацуши, не видя его и не воспринимая.

Ацуши словил его за запястье, когда тот стал отступать.

— Подожди, — торопливо сказал блондин, судорожно бегая глазами по чужому гладкому, как лед, лицу в поисках подходящих слов. — Я же не сказал нет, ладно? Просто… слишком неожиданно. Я ожидал, что ты скорее вырвешь мне кадык, а не… Просто дай мне немного времени, хорошо?

Рюноске больше не смотрел на лепечущего Ацуши. Вместо того — он снова надел извечный плащ и окончательно замкнулся.

Ацуши, видя, что он собирался уходить, предпринял последнюю попытку:

— Хотя бы кофе выпей. Пожалуйста.

Акутагава сжал зубы. Но оказался слишком слаб, чтобы действительно уйти. Он сел обратно, обхватил двумя руками подостывшую кружку. Смотрел в черную, вязкую глубину так, будто надеялся увидеть там свое будущее. Ацуши сел рядом, потому что ноги внезапно оказались ватными и будто лишенными всех костей.

— Я действительно тебе… нравлюсь? — неуверенно спросил Ацуши, все еще не веря, и Акутагава посмотрел на него, как на последнего идиота, еще больше спутав все в голове. — Ты же при каждой встрече готов горло мне перегрызть.

— Нет, ты мне не нравишься, — выплюнул Акутагава так, словно каждое слово было ругательством. — Ты меня бесишь. А я всего лишь выполняю требование Виктора.

— Так ты считаешь, что это нужно было мне? — обескураженно и зло выдохнул Ацуши, потому что он ожидал что угодно, кроме этого. Да лучше бы он сказал, что это была затянувшаяся шутка.

— Я не знаю, — окинув его долгим, прищуренным взглядом, выдал Рюноске и снова уткнулся в кружку.

Ну и зачем все было усложнять? Их взаимоотношения и так не страдали избытком рациональности, а теперь вообще оказались подвешены за ногу над пропастью. И старые проблемы не решили, и новые взвалили, будто мало было.
Под кожей зазудело невыносимое желание закурить.

— Я тебя вообще не понимаю, — разочарованно покачал головой Ацуши. — Час назад ты моей спиной протирал потолок, а сейчас зажимаешь на кухне и пьешь мой кофе.

— Я тебе вообще ничего не обязан объяснять, — угрюмо заявил брюнет, излишне сильно сжимая кружку.

— Нет уж, теперь обязан, — Ацуши неопределенно махнул рукой куда-то себе за спину, — После того, что сделал — обязан.

— Я что, успел дать тебе какие-то обещания? Нет, так что уймись.

— Как же с тобой сложно.

— С тобой не проще.

Ну что за ебаный абсурд.
Так и сидели: Акутагава смотрел в мутный осадок на дне уже пустой чашки и почему-то не уходил, а Ацуши смотрел на него, подперев рукой щеку, и думал, в какой момент его жизнь свернула не туда, раз к навязчивому желанию закурить добавилось не менее навязчивое желание прикоснуться к чужой коже, которое он упорно игнорировал все прошедшее время.

— Можно я к тебе прикоснусь? — все же спросил негромко Ацуши.

— Зачем? — исподлобья глянул на него Рюноске.

— А зачем ты меня трогал?

— У меня есть для этого причины. А у тебя?

— Так может, и у меня они есть.

— И какие же? Жалость?

— А я не обязан тебе ничего объяснять, — вернул любезность Ацуши и ухмыльнулся.

Акутагава замолчал, просто глядя на него пустым взглядом, но Ацуши почему-то не чувствовал себя победителем в их словесном дуэли. Почему-то как раз наоборот — словно именно он раскрылся, и это заметили, но почему-то не ранили.

Ацуши придвинул стул ближе с громким скрипом. Акутагава едва заметно поморщился, но не сдвинулся с места, напряженно наблюдая за действиями блондина.

Горячие, шершавые пальцы коснулись тыльной стороны ладони, прижались плотнее, и на секунду показалось, что от точки соприкосновения тепло хлынуло лавиной по телам обоих. Ацуши поднял взгляд и словно чужие полуприкрытые глаза дали ему карт-бланш. Блондин убрал из чужих рук кружку, отодвинул ее подальше, и обеими ладонями обхватил узкую бледную кисть. Нащупал несколько тонких бесцветных шрамов на узловатых пальцах, огладил округлую ладьевидную кость на запястье. Приглядевшись, он увидел, как стая мурашек убежала куда-то под манжеты любимой старомодной рубашки.

Три крошечных шрама на среднем пальце и один глубокий у большого — столько Ацуши нашел на другой руке. Получив такую неожиданную вседозволенность, он хотел расстегнуть маленькую пуговку на манжетах, чтобы узнать, насколько далеко успели убежать мурашки, но наткнулся на перевязь бинтов — там, где он вчера впился когтями в руку, и решил оставить это как-нибудь на потом.

Ацуши придвинулся еще ближе, коснулся своим коленом чужого и положил широкую ладонь на щеку, ощущая, как та нагревалась буквально под его прикосновением. Глаза, еще секунду назад прикрытые, вдруг широко раскрылись, заполнились целой кучей невысказанных вопросов, тенями опасений, словно Ацуши подобрался к какой-то очень тонкой грани, и Рюноске был готов остановить его в любой момент. Потому что сам видел похожий ворох в глазах напротив — словно Ацуши сам не до конца понимал, что он творил и зачем.

Огладив острую скулу напоследок, Ацуши убрал руку. Слишком много для одного раза, пожалуй.

— Пойдем на крышу? — низко, сипло спросил блондин, и сам удивился своему голосу. — Ужасно хочу курить.

И Рюноске почему-то пошел.

Стоя на крыше, под легким ветром и жарким солнцем, Ацуши судорожно пытался заставить зажигалку работать, но руки казались непослушными. Сделав наконец первый вдох, опалив легкие никотином, он искоса глянул на Акутагаву. Тот стоял рядом так, чтобы до него не доносился дым, опустив руки в карманы и подставив лицо лучам пока еще ласкового солнца. Ацуши закусил губу, рассматривая золотистое марево, окутавшее лицо Рюноске, и вспоминая, как несколько минут назад касался этой кожи.

— Так это все-таки из-за приказа Виктора? — задал Ацуши вопрос, что сидел у него меж ребер неприятным грузом.

— Только если ты собираешься и дальше таскать сюда девчонку Изуми.

Ацуши поспешил отвернуться, чтобы не выдать расползающуюся, абсолютно глупую улыбку. Если такова цена возможности нормально работать вместе, снова пересчитать чужие шрамы на костяшках и когда-нибудь дернуть за светлые кончики прядей у лица без опасности попасть в больницу с переломом хребта — что ж, это не так уж и много.

Оба молчали. Но все же оставались рядом на краю пятидесятого этажа, и вся Йокогама была у их ног — потому что у обоих были причины, которыми они пока не собирались делиться.



Глава 10.

Не то чтобы что-то изменилось. Не то чтобы что-то осталось прежним. Но Ацуши ожидал чего-то… другого. Хоть и было глупо возлагать свои надежды на другого человека.

На следующий день тренировка Ацуши снова началась в шесть утра, а Акутагава по-царски пришел только к десяти. Он в спортивной одежде и кроссовках с извечным плащом на плечах выглядел до того несуразно, что Ацуши поспешил отвернуться, чтобы не спровоцировать его своим смехом. Под чутким взглядом Виктора Рюноске принялся разминаться.

— Отлично, на маты, — сказал Виктор какое-то время спустя. — И сделайте так, чтобы я был доволен.

Ацуши встал напротив Акутагавы, волна трансформации прокатилась по его конечностям горячей волной. Ему было интересно: что сейчас произойдет? Его шкуру опять попытаются пустить в расход от неуемной злости или все-таки что-то поменялось? Оба медлили, никто почему-то не хотел нападать первым.

Лицо Акутагавы не выражало ни-че-го: оно будто было цельным комком льда без малейшего изъяна, и невозможно было догадаться, о чем тот думал. По крайней мере, кожу не собирала складками злоба, и это уже давало какую-то надежду.

— Вы так и собираетесь пялиться друг на друга? Я здесь не молодею вообще-то.

Ацуши напал первым. Убрав когти, он собирался сделать обманный маневр, но Расемон схватил его еще на подлете и откинул к стене. Не в стену, а к стене — что ж, прогресс на лицо.

Акутагава стал думать холодной головой, а не раскаленными эмоциями. Перестал бессмысленно впиваться лезвиями в открытую кожу противника, перестал рычать колкие реплики, вперемешку с градом атак. Его действия стали наконец более выверенными, просчитанными. И практически каждая атака заканчивалась в его пользу. Ацуши наконец-то было чему поучиться у него. Он выкинул мешающую кашу из мыслей, и полностью отдался их бою.

Виктор был доволен. Он, наконец, наблюдал то, к чему они должны были прийти еще в первый день: разумный бой, лишенный никому не нужной экспрессии, изучение противника, собственное совершенствование, которое возможно только в паре с более сильным. И хоть Ацуши раз за разом улетал к стене и у него так ни разу и не получилось добраться до Рюноске, чтобы нанести удар, их тренировка приобрела другое качество, вышла на другой, необходимый уровень. К чему бы они вчера ни пришли, Виктор был доволен.

После боя Виктор вычитывал тяжело дышащего Ацуши с таким удовольствием, словно хвалил. Едва отдышавшись, захотелось провалиться сквозь землю, потому что именно в тот момент Ацуши почувствовал, какая огромная пропасть между ним и Рюноске в плане подготовки, которую он отказывался замечать все их прошлые тренировки из-за марева разделенной на двоих злости.

Никифоров прописал им еще несколько совместных боев в следующие пару дней. И когда Ацуши удалось, наконец, достичь Рюноске и сбить того с ног, Виктор сказал:

— Вы же знаете, что моя способность Замкнутая Система? Я могу достичь слияния подходящих по параметрам способностей двух или трех эсперов. Как способности Юри и Юрио. Я хочу, чтобы вы попробовали прямо сейчас.

Ацуши искоса посмотрел на Рюноске. У того блестела тонкая пленка пота на лице, но это все, что выдавало его состояние. Он вообще перестал различать какие-либо эмоции на лице Акутагавы.

— И как это сделать? — неуверенно спросил Ацуши, потому что вообще не был уверен, что им, ему , это нужно. Расемон не казался ему приятной зверушкой, которую хотелось завести на постоянной основе. Да и испытывать на себе туманные последствия Замкнутой Системы было не очень-то много желания.

— Вы должны сплести ваши способности, — ответил Виктор, хотя сам не был до конца уверен, как именно это должно сработать. — Не думаю, что Тигр или Расемон должны пытаться подавить друг друга. Скорее соприкоснуться с ненасильственными намерениями. Тогда я активирую Замкнутую Систему, а позже и Резонанс.

— Резонанс? — нервно переспросил Ацуши и снова оглянулся на Акутагавы, но тот выглядел так, будто его вообще это не волновало.

— Можешь это воспринимать как второй уровень Замкнутой Системы. Она расширяет изначальные способности, окончательно стабилизирует их, причиняет гармонию в паре. Ты же знаешь, что Юри вышел на третий круг расширения Эроса? Посмотрим, что получится из вас. Может, ты во время боя даже сможешь полностью обращаться в Тигра и сохранять человеческий разум, а ты, Рюноске, вызывать Расемон не только из своей одежды, но и из чужой. Так что давайте, пробуйте.

Такие перспективы звучали очень неплохо. Но Ацуши все равно опасался — он не до конца осознавал, чего именно, но не мог расслабиться, когда Виктор заставил их сесть друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки.

Ацуши стал намного отчетливее чувствовать Тигра внутри после работы с Юриями. Вот и сейчас он ощущал неторопливое сытое после боя шевеление внутри грудины. Тигр терпеливо выжидал, что может произойти, так же, как и его человек.

Акутагава неторопливо выдохнул, на секунду прикрыл глаза. Из его плаща появились две черных ленты, что заструились по полу, напоминания чертовски уродливых и смертельно опасных змей. Ацуши не смог сдержаться и дернулся, когда первая лента, коснулась его согнутой в колене ноги, плотно обхватила лодыжку и принялась оборачиваться вокруг нее, стремясь вверх. Ацуши напрягся, с непонятным чувством страха и восторга глядя, как белизну его кожи скрывали черные ленты. Это не было больно, даже неприятно не было — скорее, очень странно. Словно чужая холодная ладонь поднималась по его ноге, плотно притиралась, целиком обхватывала второй кожей, не оставляя ни миллиметра открытого пространства. Ацуши резко поднял голову, когда обе ленты Расемона встретились на его поясе и заскользили все выше. Его глаза неконтролируемо превращались то в узкие звериные щелки, то в человеческие, окропленные золотом и фиолетом.

Акутагава выглядел бледнее обычного. Он прилагал массу усилий, пытаясь равномерно укрыть Ацуши Расемоном и одновременно следя, чтобы его темная сущность не прорвалась наружу и просто-напросто не раздавила чужое тело, сокрушив плоть и кости. Расемон был живым, он был послушным дрессированным демоном, который делал то, что хочет его хозяин. Рюноске так полагал. Плотно сжав зубы, он смотрел во все глаза, как его способность все выше поднималась по груди Ацуши, видел, как голодный до крови Расемон вспыхивал алыми нитями, словно вывернутыми наизнанку сосудами, глядел в чужие глаза и видел там такой ворох эмоций, что непонятная острая дрожь прокатилась по позвоночнику.

— Стоп, — напряженно сказал Виктор, когда Расемон уже укрыл чужое горло. — Попробуй частично обратиться, Ацуши.

Тигр почему-то упорно не чувствовал угрозы — конечно, теперь он всегда был готов отразить любую атаку на его сосуд, но именно сейчас воспринимал Расемон, что забивался в поры и просачивался внутрь, как старого знакомого, с которым не виделся последнее столетие. Тигру было любопытно.
Как-то слишком сильно сперло дыхание, разом стало жарко, и Ацуши приоткрыл рот, ловя воздух губами. Тело мелко неконтролируемо дрожало, кожа зудела, он чувствовал непонятное томление, скапливающееся в животе. Рюноске напротив смотрел на него так, словно видел что-то потрясающее.

Ацуши попробовал трансформировать конечности, и это произошло даже слишком легко. Мех на его шкуре, поглотивший чернь Расемона, больше не был истинно белым — скорее серым, с алым отливом, черные полосы стали четче, они словно пульсировали в такт его сердцу. Его когти стали тканью Расемона — такой же контролируемой и податливой материей. Мышцы его тела, не подверженные трансформации, проступили четче, их обтянул Расемон, укрепляя до состояния иридия.
Ацуши чувствовал себя так, словно готов взорваться — его словно одновременно сдавливало снаружи и распирало изнутри, его мышцы будто пытались растянуть, едва не разрывая, и каждая, казалось, готова лопнуть от невыносимого давления. Этого было слишком много. Чужая способность грозилась разорвать его в клочья.

Виктор, стоящий над ними, коснулся их голов. Мягкий синий свет на мгновенье обхватил тела сидящих — Замкнутая Система была активирована. Но сил у обоих уже не осталось, и Расемон неохотно вернулся к своему хозяину, а Ацуши свалился лицом едва не на колени Рюноске.

— Он там дышит? — немного нервно усмехнулся Виктор.

Акутагава поднес руку к чужим губам, почувствовал дыхание на пальцах и кивнул.

— Это забирает очень много сил, — негромко сказал Рюноске и не смог удержаться от того, чтобы вплести пальцы в светлые пряди, надеясь, что их обладатель действительно без сознания. — Но это чувство… Как будто в груди начинает биться два сердца в моменты его обращения. И его руки — мои.

— Значит, получилось, — довольно протянул Никифоров и сел рядом с ними, с интересом глядя, как Рюноске бессознательно касался чужих волос, думая о чем-то. — Но нужно укрепить тело Ацуши, чтобы оно могло потянуть две способности, и он не валился каждый раз в обморок.

Рюноске хотел сказать, что он уже очень сильный — теперь он это знал, почувствовал — но ничего не сказал. Словно только осознав свое положение — обессиленное тело Ацуши у его колен, собственная рука в сырых волосах и Виктор, наблюдающий за каждым его движением, — он поспешил встать.

— Растолкаешь его сам, — бросил напоследок Акутагава и ушел. Он же обещал дать Ацуши время. Что ж, сколько понадобится. Им обоим, на самом деле.
Было бы что ждать в итоге.

Через несколько дней и еще несколько изнурительных тренировок и попыток совладать с новыми способностями, они в полном сборе обедали в привычном ресторане.

Теперь Ацуши приходилось есть не то что за двоих, а за троих, потому что примерять на себе Расемон оказалось слишком выматывающим занятием, так что большую часть стола занимали его тарелки, а Виктору снова пришлось пересматривать его рацион, чтобы и Тигр не остался голодным, и Ацуши не оказался с мягкими боками.

— Как проходят ваши тренировки? — спросил Чуя, у которого из-за высокой загруженности так и не получилось ни разу присутствовать на их тренировках, хоть он и знал все актуальные новости.

— Сложно, — усмехнулся Ацуши, отложив палочки. — Пытаться сражаться напару с Расемоном это все равно что взвалить на себя пару контейнеров из порта и пытаться с ними бежать марафон. Замкнутая Система хоть и облегчает задачу, но это все равно пока сложно контролировать.

— Я бы посмотрел, — вставил Плисецкий, не отрываясь от телефона. — Виктор, ты когда нас с Юри выпустишь против них?

— Через пару дней можно будет попробовать.

Виктор и Чуя начали переговариваться насчет методов тренировок новых партнеров, и Ацуши снова принялся за еду, внимательно их слушая. Краем глаза он то и дело наблюдал за рядом сидящим Рюноске. Тот медленно потягивал кофе, да еще и с сахаром, как будто сегодня был какой-то праздник, и был так глубоко погружен в себя, что не обращал ни на кого внимание. Это уже начало не на шутку раздражать за прошедшее время. Сколько уже прошло с момента их неловкого разговора — неделя? — а они все так же кружат вокруг друг друга, как одинаково заряженные частички.

— Как только тренировки с Юриями дадут свои плоды, я отправлю вас на первое задание, — подал голос молчавший до этого Дазай. — Пора вам заняться настоящими делами, а не размазывать сопли по стенам.

Разговор как-то сам собой заглох. Даже Акутагава вернулся в настоящее, словно голос бывшего наставника был для него путеводной нитью.

Дазай был мрачный, он не пытался шутить и вообще не разговаривал ни с кем до этого момента. Он заказал стейк, но вместо того чтобы есть его, просто крутил в руках нож, ловя на острие свет ламп.

— Уже пора, Дазай, да? — бесстрашно спросил Плисецкий, отодвигая от себя пустую тарелку из-под десерта. — Пошли, пока у меня достаточно сахара в крови.

Дазай нахмурился, глянул исподлобья и с силой вогнал нож в столешницу.

— Вот только не указывай мне, что нужно делать, щенок, — презрительно бросил он в лицо невозмутимого Плисецкого. — Мне не нужна твоя помощь.

Юрий встал на ноги, закинул телефон в карман и снисходительно посмотрел на раздраженного мужчину.

— Не заставляй Чую снова тащить тебя в подвешенном состоянии, — хмыкнул, будто издеваясь, Юра. — Это вредит твоему авторитету.

— Сейчас кое-что повредит твоему ангельскому личику, — рыкнул Дазай, но встал на ноги. — И не думай, что кто-то сможет меня остановить.

— Конечно, большой начальник Портовой Мафии, — закатил глаза Плисецкий и зашагал к выходу вместе с Дазаем, аура напряжения которого была едва не материальной. Перед тем как исчезнуть, Юрий сказал: — Жду вас минут через тридцать в кабинете Чуи.

На немного ошарашенный и вопросительный взгляд Ацуши Чуя попробовал улыбнуться, но у него слабо получилось. Не став ничего объяснять, он просто вышел следом. И как-то так получилось, что в итоге они с Акутагавой остались одни сидеть за столом. Ацуши посмотрел на него, не особо надеясь на что-то, но тот внезапно заговорил:

— Способность Дазая, Неполноценный Человек, вынуждают его регулярно использовать Агапе. Завтра он уже будет скакать кузнечиком, так что не забивай себе голову. Это только их дела.

Подобные слова мало что объясняли, но Ацуши принял это как факт.

Он знал, что как только кофе в кружке Рюноске закончится, тот встанет и уйдет. Молча и без лишней суеты. После случившегося у него в квартире Акутагава будто обрел терпение удава и невозмутимость огромной черепахи, и наблюдал за всем почти что с философским выражением лица. Он даже почти не язвил — читай, почти не разговаривал.

«Да что за пиздец вообще с ним происходит? Что за пиздец в моей голове? Вот же он, сидит рядом. Пьет кофе, смотрит в никуда. Протяни руку и схвати!» — думал Ацуши, злясь на самого себя.

— Акутагава, что ты делаешь сегодня вечером? — решительно начал Ацуши, словно бросаясь головой в прорубь.

— У меня задание в порту, — просто сказал Рюноске, и будто вправду ледяной водой окатил Ацуши с головы до ног.

Конечно, задание есть задание, блондин понимал, но глухое раздражение все равно заставило Ацуши встать на ноги и уйти из ресторана.

— Ну что, Тигр? Береги шкуру, а то заберу себе на коврик, — с порога тренировочного зала нахально заявил Юрий.

Они вместе с Юри пришли несколько тренировок спустя, и, судя по кровожадному виду Плисецкого, он давно не чесал о кого-то кулаки.

Позволив Виктору легко поцеловать себя, Юри вместе с Юрием принялись разминаться.

— А мы собираемся танцевать? — не удержался Ацуши, наблюдая за их разминкой.

— Если хочешь, можем и станцевать потом, — ухмыльнулся Плисецкий. — Только не жалуйся после.

Ацуши хотел поинтересоваться, почему он должен жаловаться, но вдруг нога Юрия оказалась выше его головы и практически параллельно позвоночнику, и слова как-то забылись. Рядом Юри садился в продольный шпагат, но Ацуши давно научился не смотреть на того больше нескольких секунд, и уж тем более в лицо. А Юрий… Это было красиво, и парень даже не пытался скрыть своего восхищения.

Ацуши знал, что говорит теневой мир Йокогамы об этих двоих — спасибо Кое за долгие вечера в ее отделе Допросов. Шелуха, что длинными тенями стелилась в злачных районах и сомнительных местах города, говорила о них всегда шепотом. Мало кто видел их в поле, а те, кто встречался с ними лицом к лицу в пыточной А1, уже не могли говорить. Как известно, недостаток информации провоцирует фантазию человека. И все-таки кое-что просочилось — намеренно или нет, но слухи распространялись со скоростью крыс в подворотнях. Проворачивая свои незаконные делишки, отребье Йокогамы надеялось, что если их и поймают, то убьют сразу на месте, а не доставят на нижние уровни башни, что возвышались над городом, как всевидящее око. Среди них считалось, что лучше смерть на улице, чем сойти с ума под руками Демонического Ангела, как они прозвали Юри. И это было правдой: тот, кто попадал в руки Юри, кто представлял хоть какой-то интерес для Порта и слишком уж не угодил ему, отдавались на убой именно ему. После использования способности никто не оставался прежним — их разум агонизировал, сознание было похоже на выжженную пустыню, и все, что оставалось пленным, это вопить — от постоянной, непроходящей боли. Ведь редко когда Юрий тратил на кого-то свой ресурс — разве что человека собирались спустить после к Акутагаве или кому-то другому из отдела Кое.

Люди медленно сходили с ума, брошенные в камерах. Их прошлое было выжженной землей, их настоящее переполнялось едким дымом и сожженным до костей Я — у них не было будущего. Они молили о смерти. Никто не хотел попадать в руки Демонического Ангела.

Для Юрия у них не было никакого имени. Просто потому что его практически никогда не пускали в поле. Агапе, что наложило определенный отпечаток на своего обладателя, было несовместимо с убийствами. После первого раза, когда Юрий окунулся в чужую кровь, он не мог использовать Агапе несколько месяцев. Он просто не мог словить то пограничное состояние, которое требовала активация его способности, а Юри еще не научился работать с воспоминаниями. Впрочем, это не отменяло того факта, что они всегда были в превосходной физической форме.

Впрочем, никому из них уже давно не нужно было доказывать верность Порту, отправляясь на миссии. Желаниям Плисецкого потакал Дазай, а значит и весь Порт, хоть Виктор на пару с Юри и следили за каждым его движением, как коршуны. Сам же Юри действительно мог позволить себе делать что угодно в принципе, по причине, которую Ацуши не знал.

Они не обладали боевыми способностями, поэтому совершенствовали тела. И те были гибкими, невероятно быстрыми и ловкими. Ацуши знал, что у них очень сильные ноги, и они нередко утяжеляли их ботинками с железными вставками. Знал, что те превосходно владели мелкими лезвиями, и ножны были расположены на их щиколотках, за поясом, под рукавами и бог знает где еще, когда их в виде редких исключений отправляли в поле. Но чаще они просто брали пару мощных револьверов, и на этом все заканчивалось для их противников — потому что Виктору не нравилось, когда Юри использовал свою изначальную способность в бою, а Плисецкий не любил играть со смертью. Никто из них не страдал большой любовью к убийствам, но делали они это превосходно.

А еще Плисецкий обожал парные бои, и бывал практически на каждой тренировке Черных Ящериц. Ацуши вовсе не боялся — он предвкушал.

— Неужели нравится то, что видишь? — вкрадчиво спросил Виктор, внезапно вставая за его плечом.

Ацуши перевел взгляд с Плисецкого, который делал какие-то сумасшедшие вещи со своими связками, и оглянулся на мужчину.

— Нравится, — простодушно заявил Ацуши.

— А вот это ты зря, — понизив голос до угрожающего шепота, сказал Никифоров. — Только попробуй руки распустить.

Ацуши вдруг стало смешно. Не потому что он собирался руки распускать, а потому что Виктор был слишком забавным в своем праведном стремлении защитить малыша Юрио от любого чужого влияния.

— А он твоя собственность? — не удержался Ацуши. — Или ты — дракон, охраняющий принцессу?

Потому что — да, они стали с Юрием неплохими друзьями, и Ацуши все прекрасно видел. Невозможно не стать друзьями с тем, кто получил временную прописку в твоем сознании.

— Очень смешно, Ацуши, — вцепившись в плечи парня и развернув их на сто восемьдесят градусов, издевательски протянул Виктор. — Хочешь еще что-нибудь сказать, пока я тебе когти вырываю?

Мужчина излишне сильно подтолкнул Ацуши на маты, и он, все еще посмеиваясь, встал рядом с мрачным Акутагавой. Тот зыркнул на него исподлобья, но промолчал.

Оба Юрия встали наизготовку спустя минуту.

— Разрешаю использовать все способности. Но без крови, ясно? Победитель тот, кто первый обездвижит противника.

В руках Юриев появились тупые тренировочные стилеты. За спиной Акутагавы хищно раскрыл капюшон Расемон. Частичная трансформация Ацуши заняла не больше двух секунд.

Ацуши знал тактику их сражения после наблюдений за их тренировками с Черными Ящерицами: вымотать противника серией обманных точечных выпадов и подсечек, загнать их к стене, окружить и нанести решающий удар. Их тела были невероятно выносливы, они искусно умели ими управлять, но Ацуши не мог позволить себя победить. На лице Юрия появилась предвкушающая ухмылка.

— Начали.

Они действовали быстро, синхронно, точно предугадывая шаги партнера и противника. И действовали так легко, словно дразнились, постепенно оттесняя их к стене. У них определенно было, чему поучиться.

Ацуши успевал только уклоняться, пока Плисецкий словно танцевал вокруг него и пытался загнать тупой нож в брюхо. И стоило Ацуши уцепиться за его руку в выпаде, как тут же получил ногой в скулу. Краем глаза он заметил, как Рюноске использовал Расемон в попытке схватить Юри за ногу, но он ускользал каждый раз, словно был жидкостью. В какой-то момент они оказались практически спиной к спине с Акутагавой, но не стали объединять способности: игра не стоила свеч, ведь Рюноске останется без способности, передав ее Ацуши, а он сам все равно не может использовать трансформацию на все сто, потому что может всерьез поранить Юриев, а это было нужно в последнюю очередь. Так что они отбивались от града атак, ожидая момента, когда противник откроется и того можно будет повалить на лопатки.

Ацуши заметил, как от кожи Юрия отделилась грязно-бордовая дымка и застелилась по полу, стремительно приближаясь к Акутагаве. Ацуши моментально выпустил когти и припал к земле, разрезая чужую способность на корню, за что тут же поплатился сильным ударом в лицо. Расемон прикрыл его от следующей атаки, а затем и вовсе бросил обратно за спину, где тут же напал Юрий. И удерживал его внимание, не давая отвлечься, пока марево способности снова появилось, липко заскользило по ногам Рюноске, заставив его в полудвижении застыть. Его выражение лица на миг стало беспомощным, зрачки сильно расширились, появилась чудовищная слабость в ногах и давление там, где было совсем не обязательно. И он все же совершил фатальную ошибку — запнулся и позволил отправить себя на маты мощным ударом ноги Юри. Но стоило Юри последовать за ним, его на полпути встретил Расемон, обхватив за шею и оттянув назад голову. Впрочем, для них все было кончено: лезвие ножа Юри плотно прижималось к горлу Рюноске, пока горло того сжимали ленты Расемона.

Ацуши следил за ними краем глаза, но все же не успел помочь. И в момент, когда Акутагава открыл его спину и отвлек стремительным движением, Плисецкий скользнул назад, сильным прыжком оказался в воздухе и ударом ноги заставил его полететь на маты грудью вниз. Юрий вполне удобно устроился на его пояснице, заломил руку назад, и навалился на спину, приставив тупое острие в шее.

— Коврику быть, — ухмыльнулся шальной улыбкой Плисецкий, и Ацуши страдальчески застонал, уткнувшись лицом в маты.

Юрий не спешил вставать с чужой спины — вместо того он взял руку Ацуши и принялся наглаживать длинную мягкую шерсть на изменившейся руке, довольно жмурясь.

— Виктор, купи Юрию кота, — пробубнил в маты Ацуши, когда почувствовал, что тренер подошел ближе.

— Нет уж, ты будешь терпеть это каждый раз, пока даешь себя победить, — хмыкнул Виктор, разглядывая открывшуюся картину: Юрия верхом на спине Ацуши, наглаживающим его руку, и вполне себе довольное выражение лица последнего. — Ты слишком осторожничаешь, Ацуши. Не используешь Тигра на должном уровне. Не думай, что они сахарные, и рассыпятся от пары хороших ударов. Давай, возьми себя в руки. Я хочу увидеть нормальное сражение, а не избиение младенца.

К концу их тренировки тело Ацуши приятно гудело. И то, что он все-таки уткнул Юрия, а затем и Юри в маты к концу только согревало душу.

Виктор задержал их с Плисецким на несколько минут, выговаривая за ошибки, а затем махнул рукой, отпуская в душевые.

Рюноске помимо приятного гудения в теле после хорошей тренировки чувствовал очень отчетливо каждый синяк, который оставили оба Юрия на его теле. Он с заметным усилием стягивал с себя насквозь потную футболку, когда Юри спросил:

— Ты с кем-то спишь?

Он даже удивляться не стал — слишком вымотался. Только глянул подозрительно.

— Почему я должен отвечать на этот вопрос?

Юри тоже медленно стягивал с себя влажную одежду, и контуры его тела повторяла грязно-бордовая дымка, что стала ощутимо выделяться после множества раз использования способности.

— Просто я заметил одну закономерность: люди, состоящие в сексуальных отношениях, не так сильно подвержены Эросу. А ты, даже когда я заставлял тебя опуститься на колени, продолжал стоять. Ты стал устойчивее к моей способности. Так что ты либо с кем-то спишь, либо это это из-за того, что на вас с Ацуши действует Замкнутая Система. Кстати, интересная теория, ее стоит обсудить с Виктором…

Акутагава раздраженно вздохнул. Было чертовски неудобно сражаться со стояком и перманентным возбуждением на протяжении нескольких часов. И он просто не знал, как ему удалось остаться стоять, когда все, что ему хотелось, это опуститься на колени, подползти к Юри и заставить их обоих кончить. Это давно перестало быть из ряда вон на тренировках с ним. Но то ли он сегодня делал упор на нарушение кровотока в ногах, то ли способность Виктора, что также объединила их с Юрием, помогала противиться способности таких же объединенных. Ведь теперь Виктору не мог причинить боль ни Расемон, ни Тигр.

— Так что? — повторил Юри, потому что Акутагава слишком долго молчал. Посмотрев тому куда-то за спину, он добавил: — Чего встал в дверях, Ацуши?

— Нет, — буркнул Рюноске, потому что Юри все равно не отвязался бы, и все-таки не удержался и оглянулся себе за спину, на застывшего Ацуши и подозрительно глядящего Плисецкого.

— Оу, — выдохнул Юри, наблюдая за всем со стороны. — Оу.

— Что еще за «оу», Юри? — закатил глаза Юра и прошел вглубь раздевалки. — Ты же видел, что мы там стоим. Чего ты добивался?

Юри пожал плечами, стянул наконец штаны и белье, взял полотенце и перекинул его через плечо.

— Просто интересно было, как долго Ацуши будет сниться похабщина без продолжения в реальности, — невозмутимо продолжил Юри, проводя рукой по влажным волосам. — Я ведь проверяю сны Ацуши, и мне надоело это хождение вокруг да около. Так что, нужна лекция о безопасности во время анального секса? Я к тебе обращаюсь, Рюноске.

Под безжалостный смех Плисецкого хотелось хорошенько приложиться головой о стену. Или все-таки приложить головой о стену Юри — оба желания были слишком сильны. Акутагава все-таки обернулся к стремящемуся слиться с белой стеной Ацуши, но у того не получилось — его щеки были слишком красными, и выдавали его с головой. И Рюноске вдруг стало интересно, почему только ему собирались провести лекцию.

— Нет? — выжидающе приподнял бровь Юри. — Ну, вы оба всегда знаете, где меня найти.

Юри ушел в душевую, оставляя Плисецкого рыдать от смеха из-за чужой сгустившейся неловкости.

— Боги, Ацу, лицо попроще, — утирая слезящиеся глаза, ухмыльнулся Юра. — То, что ты не всегда помнишь свои сны, не значит, что мы о них не знаем. Хуже было бы, если бы их главным лицом был Чуя, а так — как там было в твоем сне? — вечер, тренировки, маты. Давай, дерзай. Ну хочешь, я даже Виктора отвлеку? Точнее, не я, а Юри, но он в любом случае согласится.

— Заткнись, Юрий, — злобно буркнул Ацуши, прикладывая холодные руки к огнем горящим щекам. Как же давно он так краснел. — Просто заткнись, предатель.

Смех Плисецкого стал громче, он быстро скинул одежду и направился к душевым.

— Только давайте вы не будете трахаться здесь, пока мы тут, договорились? — напоследок сказал Юрий, и прежде чем Ацуши успел кинуть ему в лицо ком из потного тряпья, скрылся в кабине.

— Ни слова, — шикнул Ацуши на Акутагаву, который только открыл рот. — Ты тоже заткнись.

Со скоростью звука он метнулся к душевым, только чтобы спрятаться от этого удушающего чувства стыда. Как же он ненавидел Юриев в тот момент. И он еще считал Плисецкого своим другом! Хрен там плавал теперь. Такую свинью подложить — как он теперь будет смотреть в лицо этого куска льда, Рюноске? Ацуши казалось, что после такого позора этот лед надломится, и вернется прежняя язвительная натура напарника, который пройдется вдоль и поперек по такой пикантной информации. Жаль, вода даже в душевой Портовой Мафии не бесконечная, и нельзя было утопиться в луже на полу.



Глава 11.

Дазай был тихим. Спокойно сидел в кресле Чуи, безропотно позволил тому снять тонкие бинты с запястий и завязать новые.

— Ты же знаешь, что можно попробовать свести все эти шрамы? — негромко сказал Чуя, едва касаясь чужой израненной кожи. — Лазерная шлифовка, например.

— А зачем?

Чуя не ответил. Он молча обхватил руку у локтя белой лентой бинта и обмотал до самых запястий. Вернул лезвия в тонкие ножны, закрепленные у самой кромки, и взял вторую руку.

Дазай был похож на куклу, из которой вытащили стержень. И только взгляд — теплый, трепетный — напоминал, что это тот самый мужчина, что час назад ушел к Юрию. Он смотрел на Чую так, словно тот в любой момент мог рассыпаться на его глазах, и только сила его взгляда могла сдержать это.

Новых шрамов не появлялось уже около трех лет.

— Ты как? — не выдержал Чуя этого слишком удушливо-внимательного взгляда. Он всегда немного неловко себя чувствовал от той параноидальной любви, что испытывал к нему Дазай. Вот только сил хватало на очередной тычек под ребра, потому что — да, это безумие делилось на них поровну.

— Прекрасно, — бледно улыбнулся сидящий мужчина, перехватывая руки Чуи в свои и целуя костяшки. — Меня снова заштопали, как прохудившийся мешок риса. А Юри откачивает Юрио.

Чуя едва заметно нахмурился, глядя сверху вниз на сжимающего его пальцы Дазая. Он слышал упрек в словах, знал, что его едва не под конвоем нужно сопровождать на очередной сеанс к Юрию, знал, что тот чувствовал себя паршиво настолько, что весь остаток дня проводил обессиленный, сцепившись с Юри, знал, что Дазай не чувствовал, что заслуживал этого, но Чуя… он просто не мог. Как он мог не воспользоваться шансом и не продлить существование Дазая на этой чертовой планете? С ним. Да хоть без него. Если Дазаю снова понадобится два года вдали от Порта, от всех них, от него — хорошо. Тяга к самоубийству не появилась на пустом месте, и просто так не исчезнет, даже если Чуя будет днем и ночью повторять «я люблю тебя, люблю, люблю». Потому что есть вещи, которые сильнее их обоих. И Юрио — их ангел, которого они встретили так вовремя. И Чуя выдержит еще не одну сотню разговоров с Виктором, пообещает им троим что угодно, отдаст им все, что у него есть — только чтобы видеть жизнь, теплящуюся в карих глазах. Чтобы не бояться уехать в очередную командировку и, вернувшись, обнаружить закрытый гроб, потому что Дазай не смог справиться в этот раз, а его опять не было рядом.

— Не начинай, — покачал головой Чуя. — Просто — не надо.

У них было примерно три месяца, прежде чем пустота снова начнет невыносимым давлением ломать его ребра изнутри.

— Нам просто повезло, что Агапе настолько жертвенная сила, что Юрий позволяет раз за разом себя потрошить.

— У него есть Юри, — неожиданно резко сказал Чуя, забирая ладони из чужой хватки, потому что, боже, этот разговор был примерно каждый раз после их сеансов. — У него есть Виктор. Они бы не подпустили его к краю.

«А у меня есть только ты. И я не справляюсь. И ты сам не справляешься. Поэтому заткнись, просто заткнись и будь благодарен», — Чуя не сказал, но Дазай услышал.

Словно потеряв интерес к разговору, Дазай откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и позволил Чуе закончить начатое.

Длинные тонкие пальцы запорхали над его левой рукой, снимая старые бинты, очищая рельефную из-за множества шрамов кожу и заново обматывая новыми лентами. Настоящим достижением было, когда Дазай прекратил перетягивать бинтами все туловище. Но все еще продолжал прятать горло.

— Купи ему килограмм шоколада, когда будешь в Цюрихе, — пробормотал Дазай.

— Думаешь, это хорошая идея — сейчас отправлять меня за границу?

Никакой новой информации про отца Розы они не нашли. Того будто не существовало вовсе. Никаких новых нападений. Ничего нового. Абсолютный штиль. Это нервировало, потому что казалось лишь затишьем перед бурей. Это действительно сильно напрягало, но нельзя было забывать и о других делах Порта.

— Три дня в Цюрихе ничего не изменят.

Чуе не хотелось уезжать. Обычная короткая командировка, которая предстояла в скором времени, почему-то уже казалась слишком выматывающей. Впрочем, действительно, что может произойти за три дня вдали от Йокогамы?


***


Вечером, после той самой злополучной тренировки с Юриями, Дазай вызвал Акутагаву вместе с Ацуши к себе в кабинет.

— Ваше первое дело, — сказал он, протягивая тонкую папку. — Все сделать нужно завтра. Вся информация внутри. Такие дела обычно решает кто-нибудь из низов Черных Ящериц, но вам для первого раза сойдет.

Акутагава взял из рук Дазая папку и вернулся на место.

— Ацуши, на все вопросы тебе ответит Рюноске, понял? — предвосхитил чужой вопрос мужчина. — Воспринимай это как экзамен.

Ацуши отрывисто кивнул, и они вместе с новоявленным напарником покинули кабинет. В кабине лифта блондин упорно не смотрел на Акутагаву, сложив руки на груди и отвернувшись. Лицо его приняло какое-то упрямое, жесткое выражение вызова — и если Рюноске все-таки находил чужой взгляд в зеркальных стенах лифта, Ацуши притворно вопросительно вскидывал бровь, мол, у тебя есть что сказать? У Акутагавы было что сказать. Много. И про сцену в душевых, и про упорные попытки выглядеть невозмутимым, и про вызывающую бесцветную прядку, что вечно прикрывала острую скулу. Но он предпочел выбрать лучшее место.

— К тебе или ко мне? — сказал Рюноске, и прикусил язык — он не хотел, чтобы это звучало так, но, видимо, общение с Юри наложило свой отпечаток.

Ацуши посмотрел долгим тяжелым взглядом, от которого мелкие волоски на шее встали дыбом.

— Решил все-таки поиздеваться? — зло прошипел блондин, сжимая кулаки. — Что-нибудь еще хочешь добавить, прежде чем я перекушу тебе горло?

— Нам нужно изучить дело и составить план, идиот, — не выдержал и закатил глаза Рюноске. — А не то, что ты там подумал.

Ацуши снова отвернулся и буркнул:

— Ко мне.

Ну какой идиот этот Тигр, думал Акутагава. Чего он встал в такую упертую позу? Разве Рюноске не обозначил свое отношение ко всему этому еще неделю назад? Ах да, целую неделю назад. А затем вел себя так, словно разучился говорить и выражать эмоции. Как вообще воспринял его поведение Ацуши? Видимо, неправильно, раз сейчас так скалился. Что ни говори, а «как лучше» получилось с точностью наоборот.

Они в молчании перешли из одной башни в другую, снова зашли в лифт и поднялись на нужный этаж.

Рюноске бросил папку с делом на стол, уселся на облюбованный за несколько визитов стул и принялся наблюдать, как Ацуши без лишних вопросов принялся варить для них кофе. Было в том нечто завораживающее: наблюдать за Ацуши, пока тот сосредоточенно варил для них кофе. Когда спустя семь с половиной минут на стол опустились две маленькие кружки кофе, а Ацуши рядом на стул, пришлось отвести взгляд.

Как же все это было чертовски сложно и тупо. Акутагава не умел выражать свои эмоции вслух. Не умел правильно отображать их на лице — казалось, такое простое и инстинктивно действие, но оно неизменно вызывало сложности. До недавнего времени он даже не подозревал, что для него вообще возможен такой широкий диапазон эмоций, и помимо обычного раздражения и периодически замещающего его равнодушия он был способен перескакивать за пару секунд от абсолютной, ослепляющей ярости на… что-то, названия чему он не знал, и не особо хотел называть, честно говоря. Это было слишком сложно.

Рюноске перевел взгляд на мрачного блондина, что смотрел в свой кофе так, будто желал выплеснуть его кому-то в лицо. То, что он не отрицал, а лишь защищался давало хоть какие-то силы.
Почему-то никто из них не притрагивался к папке.

— Тигр? — негромко позвал Акутагава, дыхание почему-то перехватило и он закашлялся, прикрывая рот лацканом пальто. Такое редко бывало в последнее время, и это только добавило раздражения в общую кучу.

— Что? — поднял на него недовольный взгляд Ацуши и нахмурился. — Ты здоров?

— Почти, — отмахнулся Рюноске, и, подумав, снял пальто, перекинул его через спинку стула. Впрочем, это ни на йоту не смягчило злобно-подозрительное выражение на лице блондина. — Ты долго еще будешь разыгрывать из себя оскорбленную невинность? Хватит ломать драму.

Он не совсем это хотел сказать, вообще не это, но, как было сказано, он не умел выражать свои чувства взрослым языком, скатываясь в инфантилизм.

— Драму ты ломал последнюю неделю, — зло бросил Ацуши, и его зрачки сузились в крошечные точки. — А сейчас я пытаюсь смириться с тем, что мою бессознанку вывернули, как мусорку, перед человеком, который мне не безразличен. Так что я имею основания так себя вести. А что оправдывает твое поведение?

Лицо Акутагавы приняло чуть удивленное выражение.

Почему-то именно сейчас их совместная проблема для Рюноске обрела ясность: Ацуши было всего восемнадцать, и практически всю жизнь он провел в приюте, где вряд ли у него был пример правильных межличностных отношений, а последние два года были постоянной гонкой со своей тенью, где не было особо времени остановиться и завести хоть какие-то отношения. Как он полагал. Не что чтобы у него самого был опыт: собственных отношений у него никогда не было — было лишь невольное наблюдение в течение семи лет за отношениями Дазая, а затем и Виктора. Но ни отношения Дазая, в которых тот попеременно впадал то в мальчишескую влюбленность, то в мрачное желание рвать собственные вены зубами, ни отношения Виктора, где Плисецкий то ли периодически был третьим в койке, то ли их с Юри взрослым ребенком, нельзя было назвать такими уж здоровыми и стоящими примера. Но это было хоть что-то.

И как он должен поступить после всей той херни, что творил, пока пытался примириться с собственными неожиданными и не особо желанными чувствами? Что он мог ответить Ацуши? Что ж, его отрицания затянулись на добрый месяц, пора было уже взглянуть правде в лицо.

А правда была в том, что он просто не мог примириться с мыслью, что мальчишка, что попал в Порт едва не по случайности, с размаху и на пустом месте получил расположение Дазая и вакантное место в Исполнительном Комитете. Да ему пришлось несколько месяцев корпеть над самой грязной работой в Порту, пока Дазай вспомнил о его существовании! А затем взялся за его тренировки и только когда выпустил почти всю обойму ему в лицо, Чуя отдал его в руки только присоединившемуся к ним Виктору. И Дазай снова забыл о его существовании! Вытащив их с сестрой из трущоб, дав им крышу и еду, он стал едва ли не божеством — но на проверку оказался лишь меньшим злом. Это было почти семь лет назад, и он с того момента заработал уважение как коллег, так и снисходительное признание самого Дазая, но сколько же ему пришлось пота и крови положить в погоне за тем, чем он стал сейчас. А этот мальчишка просто пришел и получил все за свою способность, которую даже контролировать не умел вначале! И как же Рюноске зол на это. Впрочем, то, что он теперь занимал достаточно высокое место в Порту, не значило, что он должен понимать всех мотивов Дазая. Чего бы он ни добивался, отдав мальчишку Виктору и поставив ему в напарники Рюноске, нужно было просто принять это как факт, переступить через это и идти дальше. Как он и делал много раз до этого.

И принятие этого факта, может, и не затянулось бы так надолго, если бы на это не наложились собственные чувства. Акутагава чувствовал… восхищение. Абсолютно иррационально относительно вышесказанного, но он болезненно восхищался успехами Ацуши. Тот был в Порту всего около двух месяцев, но он уже научился контролировать Тигра, уже превратился в кого-то отличного от того, кем пришел, уже был достойным соперником, уже жил не по инерции, а потому что действительно хотел жить, а не бежать. Даже в данной ситуации он не прятал голову в песок, не пытался его избегать — он лишь защищался, потому что сам Акутагава вынудил его защищаться. Может быть, эмоционально Ацуши уже более зрелый, чем он сам.

Рюноске видел это в нечеловеческих, желто-фиолетовых глазах: затаенный страх, опасливость на грани паранойи, с коими он пришел в самый первый день, и сейчас, с течением времени и силы в его теле, трансформировалась в нечто такое твердое и непоколебимое, что способно переломить, но не быть сломанным. Акутагава понимал, что это совместный результат работы Юриев, Виктора и самого Ацуши. Видеть такую сталь в глазах, раздавшийся разворот плеч, хищную грацию в каждом движении — все это слишком подкупало. Подкупало настолько, что сам Рюноске не заметил, как крупно попал. И это привело его почти в ужас. Эти изменения, что происходили с другим человеком у него на глазах, теперь хотелось не только наблюдать издалека, но встать рядом, рассмотреть ближе. Коснуться, проверить, по-настоящему ли все это. Потому что каждый раз, когда он попадал под прицел нечеловечески ярких, пронзительных глаз, у него позорно слабело в ногах и коротило мысленный процесс.

Его никогда не интересовали отношения. Никогда не интересовало, что другой человек может дать ему. Он ничего не хотел давать сам. Даже их отношения с Гин были холодно-отстраненными, и они могли не общаться неделями, если не пересекались в башнях. Это не значило, что он бросит Гин, если той нужна будет помощь — это лишь значило, что в его жизни не было настоящей привязанности. Был короткий период слепого обожания человека, который вытащил его из трущоб, но и он быстро прошел под давлением его изменчивой сущности. Сейчас к Дазаю он чувствовал лишь прохладное глубокое уважение, но без лишнего раболепия. Он знал, что последует за ним на другой конец света, если это нужно будет, убьет по его приказу любого и никогда не предаст, но не более.
Как будто этого все еще было мало.

Рюноске все устраивало. Он не хотел и не пытался что-то изменить в своей жизни. Он не хотел учиться доверять, не хотел стать зависимым от кого-то, не хотел, чтобы от него зависел кто-то другой.

Суть в том, что его сердце черствое, как прошлогодний сухарь на подоконнике. И в нем уже завелись черви. Но оказалось, что черви также заводятся и там, где еще оставалась живая плоть.

И, может быть, ничего бы не началось, если бы Ацуши сам не лез под руку — нерешительно улыбался вначале, пытался таскать ему кофе по утрам и обед в башню, не пытался сам заговорить о чем-то пространном и не смотрел так, будто Рюноске был для него чем-то важным. Может, сам Ацуши все это и начал. Запустил огромный нескладный механизм вынужденной, нежеланной перестройки внутри. Заразил его своей неловкой заботой, сам подкармливал червей в его плоти, потому что черви, как оказалось, признак, что он все еще жив. Но если эти черви когда-то решат превратиться в уродливых бабочек, он просто задохнется от их количества в глотке и под ребрами. Он уже чувствовал их копошение внутри.

И Ацуши пришлось самому отрастить зубы, чтобы не быть съеденным заживо Акутагавой. Нерешительные улыбки Ацуши превратились в нахальные, с озорным блеском в глазах, от которых сбоило сердце и отказывали голосовые связки, срывая с языка шипение. Видеть, как человек изменился за неполных два месяца, как он сам тянулся к нему по каким бы то ни было причинам, как жажда жить сочилась из каждой поры его тела — это все было восхитительно. Рядом с ним сам Рюноске чувствовал себя более живым, чем за все прошедшие 22 года жизни. И сколько бы он ни сцеживал яда в протянутую руку, сколько бы ни отказывался понимать решение Дазая, сколько бы ни отталкивал от себя, правда в том, что он увяз в другом человеке намного раньше, чем успел заметить. Он не хотел этого. Но это случилось. И отрицать, отказываться и злиться больше смысла не было. Потому что — зачем? Он давно не спесивый подросток, что с яростным ожесточением будет упорно уничтожать до самого конца то, что ему не нравится или нравится слишком сильно. Ему вполне хватило месяца. Если это вложили ему под кожу, помеж ребер, в голову, и если это резонировало с другим человеком — почему бы не попробовать? Он ничего не потеряет.

Суть в том, что… сейчас от него зависело, будут ли они продолжать кружить вокруг друг друга, так и не сумев приблизиться, и в итоге разойдутся окончательно в космосе жизни из-за неспособности сказать нужные слова в нужное время, или Рюноске возьмет все в свои руки и будет ответственным за собственное потенциальное будущее. Потому что он готов был его принять. Сейчас — да.

— Ацуши? — негромко позвал он, не отвечая на прямой вопрос и задавая свой: — Я могу тебя поцеловать?

Ацуши моргнул — один, второй раз, словно не до конца понимая суть произнесенных слов. Лицо его менялось со скоростью снежной лавины.

— Никогда не спрашивай меня о таком, — улыбнулся кончиками губ блондин.

Ацуши сам встал на ноги, подошел к его стулу, положил горячие ладони на щеки и заглянул в лицо. И, словно увидев там что-то такое необходимое сейчас, наклонился и прижался губами.

Это было немного неудобно из-за задранной вверх головы Рюноске и очень горячо из-за шершавых рук Ацуши на его лице. Его губы оказались слишком умелыми, и Акутагаве пришлось несколько мгновений просто получать незамысловатую ласку прежде чем он сам ответил.

— Да ты же совсем не умеешь целоваться, — выдохнул ему в губы удивленно, но отчего-то очень довольно Ацуши.

Как будто ему нужно было услышать констатацию факта.
Рюноске раздраженно дернул его за длинную прядку у лица, одним слитным движением встал на ноги и утянул в новый поцелуй — не такой медленный, изучающий, как первый, а быстрый, экспрессивно-острый из-за зубов и укусов. Все еще немного неловко, Акутагава выцеловывал чужие губы, касался языком кромки зубов и покусывал до сладкого покалывания. Словно дорвавшись, он обхватил чужие ребра руками, с силой сжал, прижал ближе к себе, потому что вдруг показалось очень мало — и чужой горячей изнанки рта, и твердых дуг ребер под пальцами и сильного тела против своего. Ацуши позволил Рюноске полностью вести и делать, чего хотелось, лишь иногда сладко выдыхая в чужой рот. И Рюноске не удержался — подтолкнул Ацуши к ближайшей стене, прижал к ней и припал к чужой шее.

— Да что ж ты… — невразумительно выдохнул блондин, зажмурившись. — Какой же ты… ох-х.

У Акутагавы было ощущение, что его мозг расплавился, и сейчас в его черепной коробке плескалось лишь растворенное в ничто серое вещество. Потому что иначе он не мог объяснить ни себе, ни другому, почему все тело вдруг объяло жаром до самых кончиков пальцев, почему чужая шея казалась такой вкусной под зубами и языком, почему все сжималось внутри, когда тяжелый свистящий выдох с чужих губ срывался на негромкий стон.

Руки Ацуши скользнули по обхватившим его рукам, с силой провели вверх, к плечам, и внезапно легко отодвинули от себя.

— Что? — недовольно спросил Акутагава, комкая чужую футболку в пальцах.

Зрачки блондина неконтролируемо сжимались, превращаясь то в узкие животные щелки, то обратно в человеческие, на приоткрытых влажных губах блуждала абсолютно дурная улыбка, и весь его вид говорил о том, что останавливаться сейчас — очень плохая идея.

— У меня же голову от тебя сносит просто, — обезоруживающе в своей искренности сказал Ацуши, проводя чуть дрожащей рукой по волосам. — Такое ощущение, что желудок сейчас свернется вовнутрь себя.

Рюноске нахмурился. Губы все еще ныли от желания коснуться кожи, нос забивал чужой тяжелый и влажный запах, во рту скопилась слюна, словно от голода, а внутри что-то невыносимо тонко дрожало, сбивая дыхание.

— Ты остановил меня для того, чтобы поговорить о своем желудке?

Акутагава скользнул руками вниз, к подолу светлой футболки, и поднырнул под него. Кожа под его руками было невероятно горячей, и дрожь проскальзывала при любом его движении. Ацуши вдруг посмотрел на него так, словно забыл, о чем они разговаривали секунду назад, его человеческие зрачки расширились до предела, поглотив всю радужку.

Рюноске воспользовался внезапной слабостью в чужих руках, скользнул ближе, широкими мазками провел по спине вверх и прижался так, что чувствовал рельеф чужого тела своим, чужое дыхание на своих губах.

— Плохая идея, — выдохнул Ацуши и вопреки прижал руками еще ближе.

— Ты правда решил сейчас дать заднюю? — чуть отклонил голову Акутагава и раздраженно нахмурился. — Серьезно? Сейчас?

— Извини, — просто сказал блондин, коснулся чужой скулы в легком поцелуе и без труда отодвинул Рюноске, снова. — В голове сейчас такая каша, что я не уверен, что смогу удержать трансформацию, если она вдруг произойдет. Не хочу сделать тебе больно.

И это говорил именно тот человек, что когтями впивался в его предплечье, оставив шрамы, тот самый человек, что без усталости и жалости гонял его по матам в попытках загрызть. Рюноске вдруг почувствовал себя очень холодно — снаружи и внутри — как будто его попросили не о вынужденной паузе, а том, чтобы прямо сейчас уйти и задыхаться самому в своей квартире от этого нового для него чувства, желания. В плечах снова стало очень зябко без защиты плаща, и он повел ими, отступая на шаг, пряча глаза.

— У тебя снова такой вид, будто я отказал тебе, — чутко уловил смену чужого настроения Ацуши и прикоснулся к чужой щеке, заставил Рюноске поднять на него уязвленный взгляд. — Я прошу тебя просто дать мне немного времени, а ты воспринимаешь это, как попытку оттолкнуть тебя.

— Немного времени? Опять? — недовольно протянул Рюноске, но от прикосновения не ушел. — Я не стеклянный, понял?

— Ну а я не железный, — усмехнулся Ацуши, прижимаясь губами к скуле. — Просто не все сразу, ладно? Ты же знаешь, что я не до конца контролирую трансформацию под сильным эмоциональным давлением.

И он показал свою руку, на которой чернели вытянутые острые ногти — еще не когти, но и получить такие под кожу будет очень болезненно. Это можно было расценивать, как очень показательное признание чужого неравнодушия.
Акутагава медленно выдохнул, выкидывая из головы вязкий туман, отчаянно липнущий к черепной коробке изнутри.

— Отлично, тогда давай займемся делом, — возвращая былую невозмутимость, сказал Рюноске и вернулся за стол.

Ацуши сел рядом, и все снова стало, как пять минут назад, но правда была в том, что уже никогда не станет, как пять минут назад.

— Прекрати так раздражающе улыбаться, — буркнул Акутагава, подталкивая ближе к ним папку.

— Извини, не могу, — продолжая абсолютно глупо и неуместно улыбаться, ответил Ацуши. Придвинулся ближе, почти вплотную и уткнулся в чужую шею носом, провел вверх, оставил легкий поцелуй за ухом и отодвинулся. — Ты знал, что ты пахнешь металлом и чем-то зеленым?

— А ты знаешь, что сделает с нами Дазай, если мы провалим эту ерунду? — возмущенно сказал Рюноске, старательно скрывая дрожь, прокатившуюся от самого затылка до поясницы, потому что — ну зачем говорить так просто о таких вещах?

Ацуши ухмыльнулся, сверкнул глазами, прекрасно разглядев именно ту реакцию, к которой стремился, и все же уткнулся в открытую папку.

Дело было в следующем: мафия владела сетью ночных клубов и разного рода подпольных заведений на территории всей Йокогамы. Разумеется, там был оборот наркотиков, но важное замечание — распространители были жестко отобраны другими членами мафии, потому что зачем терять в деньгах и пускать кого-то левого на свою территорию? Но некто повадился в нескольких клубах продавать разбавленный мет, и этого мафия стерпеть не могла. Некачественный товар подрывал авторитет, появлялись недовольные, а это уводило постоянных клиентов покупать дурь на улицу, к конкурентам. Это было не в интересах мафии. Так что суть задания состояла в том, чтобы найти чужих распространителей и сделать так, чтобы они больше не появлялись в клубах. В папке, помимо общей информации, прилагался список заведений, где был замечен некачественный товар, а также фотографии отобранных распространителей, которые могли работать в клубах мафии.

— Если посмотреть на это с другой стороны, — пробормотал Ацуши, откидываясь на спинку стула, — то это в некотором роде даже забота о клиентах. Клиентский сервис, мм? Продавать только качественный товар и не допускать осечек, чтобы клиенты вернулись.

Рюноске странно глянул на него.

— Ты работаешь уже не в ресторане. И мы говорим о метамфетамине. Так что мысли соответствующими категориями. Мы не причиняем добро. Мы заботимся о своей зарплате. Твоей в том числе.

Ацуши нахмурил светлые брови, закусил губу и отвел взгляд.

— Мне пока… сложно мыслить соответствующими категориями, — признал он. — Сложно принять, что я часть мафии, и от меня требуются соответствующие действия.

Акутагаве ответ не понравился, совершенно. Ацуши стоило принять то, чем он стал, и чем скорее это случится — тем лучше.

— Тигр, мы тут не в песочнице играем, — напряженно сказал брюнет. — Что бы тебе Дазай не сказал в первую встречу — мы занимаемся контрабандой, продаем оружие, кому надо, сбавляем наркотики желающим и мы убиваем. Ты осознаешь, что тебе тоже придется иметь со всем этим дело?

Конечно, Акутагава не открыл ему глаза. Конечно, он знал, чем ему предстоит заниматься, в какой отдел мафии его хотят определить. Но одно дело — знать, а совершенно другое — рационально анализировать факты и предпосылки. Он пока не мог принять тот факт, что совсем скоро он сознательно будет собираться на миссию, где ему с холодной головой придется кого-то убить.

— Я справлюсь с этим, — преувеличенно бодро сказал Ацуши. — Просто нужно с чего-то начинать, верно?

Рюноске был недоволен. Его самого не восторгала мысль о чужих кишках на лентах Расемона, но уже давно ничего не отзывалось при мысли об убийстве. И Акутагава знал, что бывало, когда человек не готов к убийствам — как это потом на нем отражается. Но ведь Ацуши только на его глазах убил двоих — для самозащиты, конечно, но в его взгляде не проскользнуло ни капли сочувствия. Он не кинулся помогать людям, что пострадали в автокатастрофе из-за его преследователей. Он развернулся к ним спиной и ушел вместе с ним. Он улыбался в тот день. Он обещал ему сварить кофе на крыше башни. Разве человек, не осознающий свою сущность, способен на такое? И Рюноске знал, что с головой Ацуши работали Юрии, и он знал, что его рука не дрогнет при самозащите — но при сознательном нападении?

А еще Рюноске знал, что бывало с теми, кто оказывался слишком слаб для работы в мафии — они исчезали бесследно и навсегда. Сможет ли Дазай отказаться от своего нового любимца, если он откажется убивать? Сможет ли сам Рюноске отпустить теперь, когда только получил в руки? Он не хотел это узнать, но и лгать Дазаю в лицо не собирался.
Что ж, стоило разбираться с проблемами по мере их поступления.

— Я хочу услышать, как ты будешь действовать в этом деле, — жестко сказал Акутагава. И на чуть удивленный взгляд добавил: — Не забывай, это экзамен. Твой, а не мой.

Ацуши чуть нервно провел по неровным прядям светлых волос рукой, собрал мысли в кучу и выдал:

— Я думаю, завтра вечером стоит сходить в клуб, где был последний раз замечен некачественный товар. Там, на месте, мы посмотрим, кто работает из распространителей и найдем лишнего. Их же всего двое на весь клуб, верно? Так что найти его будет не сложно. Ну а дальше — убедим его, что воровать деньги мафии чревато для жизни. Если эти распространители связаны, то достаточно одного предупредить, чтобы они исчезли, а если нет — наведаемся в каждый клуб и повторим действие сначала. Либо выйдем на того, кто действительно за ними стоит. Что думаешь?

— Хорошо, — кивнул Рюноске, думая, что Кое и Чуя неплохо постаралась с обучением Ацуши. — Так и поступим.

— Тогда завтра в десять вечера поедем в клуб? — вдруг оживился блондин, словно до него только дошло. — Я наконец-то выйду куда-то за пределы башен!

Акутагава снова кивнул, вспомнив, что Ацуши все это время безвылазно сидел под стражей пяти башен Портовой Мафии. Что ж, его энтузиазм можно было понять.

Раздался стук в дверь. На пороге стояла Кека.

— Ты готов? — стоило Ацуши открыть дверь, спросила она. — Ты не отвечал на сообщения, так что я сама поднялась за тобой.

Парень на секунду замялся. Мертвый телефон лежал в кармане штанов, а Акутагава безэмоционально смотрел ему в спину. Ацуши обернулся на своего гостя, открытая обзор и девушке, спросил у того:

— Хочешь с нами поужинать?

Рюноске перевел взгляд со слишком довольного Ацуши на свою подчиненную, что мастерски скрывала свое удивление за ровной маской.

— Нет, — ответил Акутагава, сжав зубы, быстро надел пальто и прошел мимо обоих в коридор башни. Сказал напоследок: — Чтобы завтра был готов в девять тридцать.

Не оборачиваясь, он зашел в свою квартиру, что была в конце коридора, напрочь игнорируя направленные в его спину взгляды.

— Ты выглядишь слишком довольным, — заметила Кека, пока ждала, когда Ацуши найдет ключ-карту от квартиры.

— Потому что я слишком довольный, — расплылся в улыбке парень, потому что он действительно был в безобразно приподнятом настроении.

— Учитывая то, с кем ты только что был, это странно, — задумчиво сказала девушка. — Что-то произошло?

— Да. Я завтра иду в клуб!



Глава 12.

В полдесятого вечера следующего дня первое, что спросил Ацуши, когда Рюноске появился на его пороге, было:

— Мне казалось, мы идем в ночной клуб, а не на обед с французской интеллигенцией шестнадцатого века. Ты серьезно собираешься идти так?

Потому что — да, Акутагава выглядел как обычно: зауженные черные брюки, очаровательная только иногда рубашка с рюшами (спасибо, что без жабо) и единственный, похоже, плащ с лакированными туфлями на низком каблуке.

— Не вижу проблемы, — безразлично ответил Рюноске и оглядел с ног до головы Ацуши. — А ты не перестарался, Тигр?

Ацуши так не считал: в закромах шкафа он нашел рубашку глубоко зеленого цвета с длинным рукавом, серые узкие брюки с темно-коричневым ремнем и кожаные броги. И одежда была как раз того размера, когда еще чуть-чуть — и мала. Ацуши знал, что выглядел великолепно.

— Тебе не нравится? — простодушно спросил блондин, щерясь в нахальной улыбке.

— Мы идем в первую очередь ради дела, а не для того, чтобы провести время в клубе, — невозмутимо ответил Рюноске, но, конечно, Ацуши снова видел именно ту реакцию, на которую рассчитывал.

— Какой же ты зануда, — хмыкнул блондин и, не удержавшись, придвинулся ближе, скользнул рукой по чужому бедру вверх — и тут же был остановлен крепкой хваткой Расемона.

— Мы в коридоре, дурень, — раздраженно бросил Рюноске и зашагал к лифту.

Впрочем, это не могло испортить настроения Ацуши. Вряд ли хоть что-то могло.

Они взяли одну из служебных непримечательных машин и двинулись по вечерней Йокогаме.

— Мы же сможем остаться после того как все сделаем? — спросил Ацуши, заглядывая в лицо сосредоточенно ведущего машину Акутагавы.

Брюнет мельком оглянулся на заискивающе глядящего на него напарника, что буквально на месте усидеть не мог, постоянно вертясь, и свистяще выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Ты правда этого хочешь? — как-то обреченно спросил Рюноске.

Ацуши расплылся в улыбке, привстал на сиденье и снова придвинулся слишком близко к своему напарнику.

— Очень хочу, — выдохнул блондин, и невесомо коснулся чужой скулы. — Ты же купишь мне выпить?

Рюноске невольно задержал дыхание, чувствуя чужие губы, легко касающиеся его скулы, щеки, зубы мягко кусающие за острый угол подбородка. Дрожь проскальзывала от каждого касания по костям, взгляд начал расплываться, и Акутагава позволил этому происходить еще целую секунду, прежде чем снова оттолкнул Ацуши Расемоном.
Боги, он даже не знал, что был способен на такие откровенные реакции.

Брюнет оглянулся на Ацуши, пригвозденного черными лентами к дверце автомобиля, и увидел искрящиеся весельем глаза. Да он же его просто провоцировал. Сам вчера все сваливал на неспособность контролировать трансформацию, а сегодня сам же самым наглым образом провоцировал.

— Мне кажется, ты и без алкоголя уже совсем дурной, — раздраженно бросил Рюноске, не убирая, впрочем, Расемон.

— Да брось, — усмехнулся Ацуши, выпустил когти и сам освободил себя. — Тебе же это нравится. Я чувствую.

— И каким же образом ты это чувствуешь? — язвительно спросил брюнет, нахмурившись. Ему совершенно не нравилось не контролировать ситуацию и быть посмешищем.

— Твой запах немного изменился. Ты пахнешь возбуждением, — сладко протянул блондин, медленно придвигаясь к своему напарнику, словно тот был опасной змеей, готовой в любой момент к броску. — Мне нравится, как ты отзываешься на любое мое действие. Ты такой…

Какой он такой Рюноске так и не узнал, потому что просто залепил его рот Расемоном. Он бы с радостью выбросил его вообще из машины — только чтобы не чувствовать, как собственные скулы набирали цвет и, вопреки, напряжение от всех этих слов еще интенсивнее скапливалось внизу живота.

— Держи свой рот закрытым, — рыкнул злой Акутагава. — Иначе я просто выдеру твой поганый язык и выброшу в окно. И посмотрим, насколько хороша твоя регенерация.

Этот идиот его совсем не боялся — даже с залепленным черной материей ртом его глаза искрились смехом, а тело беззвучно потряхивало. Как же он бесил в тот момент своей неуемной жаждой… поиздеваться над ним. Уж лучше бы сидел злым нахохлившимся воробьем, как вчера, чем творил всю эту хрень.

Ацуши снова освободился от Расемона, но больше не лез и даже ничего не говорил — уставился яркими неоновыми глазами на проносящийся мимо городской пейзаж города, отбивал пальцами у себя на колене непонятный ритм и чему-то легко улыбался, словно они действительно ехали развлекаться, а не искать барыгу амфетамина в клубе мафии.

Чтобы не привлекать лишнего внимания и не спугнуть нужного человека, решено было выстоять длинную очередь в клуб в толпе взбудораженной молодежи Йокогамы. Когда спустя двадцать минут они попали внутрь, обзаведясь красными браслетами на запястьях, по голове тут же ударил громкий бит музыки. Это даже на мгновенье заставило Рюноске замереть, пытаясь совладать с отчетливым чувством вибрации собственных костей от мощных басов. Придя в себя, брюнет осмотрелся.

Огромный танцпол, где уже было не протолкнуться от количества разгоряченных извивающихся тел, по бокам две декоративные клетки, где на шестах танцевали девушки в максимально минимальном количестве одежды, столики, расположенные у стены с немногочисленными гостями, и второй этаж, что чуть нависал над общим залом и был предназначен для вип-гостей. Где мог быть распространитель?

За рукав дернул Ацуши, указал куда-то в направлении уборных. Присмотревшись сквозь постоянно движущуюся массу тел, Рюноске увидел парня, что обменивал крошечные пакетики на купюры, практически не таясь. Подойдя ближе, он узнал одного из допущенных распространителей. Он уже приготовился схватить его и уволочь в самый неосвещенный угол, чтобы узнать информацию, как Ацуши опередил его. Расслабленно подошел к парню в кепке, улыбнулся почти легко, чуть опустив голову, а затем впился в него тяжелым, предостерегающим взглядом. Дождавшись, когда парень почувствует его настрой и в его глазах появится осознание, Ацуши наклонился к самому уху и спросил что-то. Получил ответ, похлопал парня по плечу, практически ненарочно придав этому чуть больше силы, чем требовалось. Обернувшись к Рюноске, блондин махнул рукой, чтобы он шел за ним.

Что ж, похоже, Ацуши очень буквально воспринял слово «экзамен» — впрочем, это к лучшему. Акутагава сложил руки в карманы и пошел за своим напарником, невольно скользя взглядом по его ровной спине, голым предплечьям с закатанными на локтях рукавами, стройным ногам, что брюки облегали именно так, чтобы не напрягать воображение. И цветные блики делали его фигуру почти нереальной, слишком притягательно контрастной. И вел он себя так, словно вернулся домой — шел прямо расслабленной походкой, вложив ладони в передние карманы штанов, глядя точно вперед, чуть задрав подбородок. Словно почувствовав лопатками чужой пристальный взгляд, Ацуши обернулся и одарил его ухмылкой уголком рта.
Может быть, Ацуши действительно угадал с одеждой на сегодняшний вечер. Может быть, Рюноске даже готов был то признать.

Блондин привел их к черному выходу, где стоял парень в капюшоне с двумя компаньонами. Но люди, увидев, что кто-то присоединился к их тесной компании, спешно покинули место, оставив парня в капюшоне одного. Ацуши снова взял все в свои руки, и Акутагава позволил ему то.

Здесь музыка была все еще достаточно громкой, так что он скорее по губам блондина увидел, как он спрашивал, есть ли, чем поживиться. Парень приподнял голову, открывая лицо, и брюнет быстро понял, что того не было в одобренных распространителях. На худощавом лице выпуклые рыбьи глаза окинули Ацуши взглядом, но увидели в нем лишь холеного парня в дорогой обуви. На Рюноске он даже не посмотрел. Торопливо кивнул.

— Выйдем на улицу? — прочитал по губам брюнет слова напарника.

Распространитель снова кивнул и открыл дверь, выходя первым. Там, в прохладе майской ночи, среди мусорных баков и зловония разлагающихся продуктов, Ацуши, вышедший следом, с силой толкнул парня, отправив его на землю. Внезапно испытав приступ брезгливости, он все же занес ногу и с силой ударил парня по лицу. Послышался стон, хруст сломанной носовой перегородки. Не дав человеку подняться, Ацуши вжал его лицом в асфальт, глядя в выпученные от страха глаза.

— Ты же знаешь, чем чревато воровать деньги у мафии? — почти нежно сказал блондин, словно глупому ребенку, даже не вынимая рук из карманов. — Ты правда настолько туп, что решил наебать нас?

Парень что-то попробовал сказать, схватился руками за удерживающий ботинок.

— Не смей трогать! — вдруг рявкнул Ацуши, коротко размахнулся и заехал острым носком по ребрам. Добавил, скривившись: — Итак уже кровью заляпал.

Рюноске, стоящий у самой двери и безмолвно наблюдающий на за всем, вдруг подумал, что ему не стоит больше переживать за дальнейшее пребывание Ацуши в мафии. Он уже отхватил себе все самое яркое, что характеризовало Портовую Мафию: брезгливое равнодушие к самым низам, уверенность в собственной власти, что сквозила даже в развороте плеч, любовь к дорогим шмоткам больше, чем к живым людям. Наблюдая, как Ацуши снова вдарил по чужим ребрам, сквозь сжатые зубы выговаривая что-то пытающемуся сжаться в комок парню, Акутагава не понимал, куда делся тот, вчерашний, парень, который все еще испытывал неуверенность в собственных силах справиться с первым делом.

— Ты связан с распространителями в других клубах? — спросил Ацуши и убрал ногу с кровящего лица.

— Не совсем, — невнятно проскулил парень, пытаясь одновременно зажать нос и обхватить сломанные ребра. — Черный глаз послал нас в эти клубы, сказал, что нас никто не тронет.

— Как видишь, он ошибся, — опасно промурлыкал блондин, присел на корточки возле сжавшегося парня и посмотрел в дикие от страха глаза. — Кто такой Черный глаз?

— Не знаю, — панические нотки проскользнули в голосе парня, он попытался отползти от приблизившегося блондина, но лишь потревожил сломанные ребра и застонал от боли. — Он просто нашел меня на улице, когда я толкал дурь. Сказал, что заплатит в два раза больше, если я буду продавать его мет в этом клубе. Мы встречались в районе порта, он там отдавал товар.

Ацуши улыбнулся улыбкой, полной острых зубов, его нечеловеческие глаза ярко горели в темноте, еще больше загоняя раненого человека в панику. Подняв руку, блондин похлопал по чужой влажной от крови щеке.

— Ты же передашь Черному глазу привет от меня? — спросил Ацуши, вытирая испачканную ладонь о чужую толстовку. — Скажи ему, что каждого из его распространителей я лично разберу на запчасти и отправлю ему в мусорных пакетах. И их будет так много, что запах мертвечины будет с ним до последнего его вздоха. Ты меня услышал?

Парень кивнул, нервно сглотнув, испытывая животный, панический ужас, но он даже не мог пошевелиться, пока два неоновых желтых зрачка с узкими щелками гипнотизировали его взглядом.

— Отлично, можешь идти, — стремительно поднялся на ноги Ацуши, мгновенно потеряв к парню интерес, и обернулся к Акутагаве.

Медленным, хищным шагом Ацуши двинулся к нему, на губах расплылась жесткая ухмылка, а глаза сверкали ярче, чем мутная луна в небе. Рюноске смотрел на него сверху вниз из-за единственной ступени, и его взгляд был такой темный, что смог бы поглотить весь свет в округе. Глядя на своего напарника снизу, Ацуши непроизвольно облизал нижнюю губу, положил руки с чернеющими ногтями на чужие бедра и приблизился вплотную.

— Ты знал, что кровь пахнет так же одуряюще, как и твое возбуждение?

Острая игла желания буквально проткнула Рюноске насквозь. Не отдавая себе отчет, он опустил руки на чужие скулы и заставил Ацуши приподняться на носках, чтобы коснуться губами. Ему казалось, он может задохнуться от того концентрированного, пьянящего чувства возбуждения, что затопило каждую его клетку и никак не давало сделать вздох.
Уже даже не было слышно тихого поскуливания парня в толстовке.

— Отлично, Ацуши! — вдруг раздалось от резко открывшейся двери. — Ты справился со своим первым заданием!

Оба парня дернулись от неожиданности, и им потребовалась секунда, чтобы осознать, что кто-то прервал их так и не случившийся поцелуй, и этим кем-то оказался донельзя довольный Дазай. Рычание, что так и рвалось из груди, Ацуши затолкнул поглубже, отступил на шаг от Рюноске и спросил:

— Что ты вообще здесь делаешь?

Звучало грубовато из-за сжавшегося спазмом горла, но Дазай не обратил внимания — любопытным взглядом окинул открывшуюся картину и ухмыльнулся.

— Это мой клуб, Ацуши. И здесь есть камера, прямо над твоей головой.

— Ты следил за нами, — без вопросительной интонации констатировал Ацуши и вдруг хмыкнул, провел чуть дрожащей рукой по волосам и его глаза вернулись к человеческому виду после долгого выдоха.

— Конечно, — без тени неловкости сказал мужчина и посмотрел на Рюноске. — Акутагава скомпрометирован с поличным, так что его словам относительно тебя больше нет веры.

Рюноске нахмурился, поглубже пряча сжатые в кулаки руки в карманы пальто, давя вспышку острого раздражения.

— Он в любом случае справился, — безэмоционально выдал Акутагава, и выдерживать сухой тон казалось в тот момент очень сложно — губы все еще фантомно покалывало от так и не состоявшегося поцелуя. — А ты все слышал. Так что мы пошли.

Ацуши уже поравнялся с напарником, собираясь войти в дверь, когда услышал то, что заставило его заинтересованно остановиться:

— Все наши сейчас на втором этаже, можете подняться туда, если, конечно, у вас нет других важных дел.

Дазай бессовестно насмехался, но Ацуши уже было все равно — он дернул Рюноске за рукав, заглянул тому в лицо горящим взглядом и сказал:

— Ты обещал, что мы сможем остаться, если закончим быстро. Вот, мы уже закончили.

— Я тебе ничего не обещал, — раздраженно буркнул напарник, но, глянув на Дазая, понял, что этот бой был проигран, еще даже не начавшись.

Так они и оказались на втором этаже ночного клуба. Там, под сводом потолка, отгороженная от прочих, сидела привычная компания в непривычных образах.

Чуя, облаченный в белоснежную рубашку с мягкими лентами портупей, лежащих на ключицах, и полоску чокера вокруг тонкой шеи, лениво держал бокал красного вина рукой, обтянутой тонкой кожей черных перчаток. Даже сейчас он не расставался с любимой шляпой на уложенных на одно плечо ярких рыжих волосах. Он оглянулся на прибывших и закатил глаза, не удержавшись.

— Ты все-таки затащил их сюда, — сказал он, с насмешкой глядя на угрюмого Рюноске.

— Я был совсем не против, — выдал Ацуши, опускаясь под бок Чуи. — Мне же можно заказать алкоголь?

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы решить это сам, — усмехнулся Виктор в расстегнутой на две пуговицы черной приталенной рубашке, обнимая одной рукой Юри, сидящего на подлокотнике дивана.

— Ты, главное, меру знай, — не удержался Юри в застегнутом под горло пиджаке, у которого один борт мягко, практически незаметно мерцал, а второй был выкроен со сложным узором параллельных и продольных линий, с крупными камнями, ловящими блеск софитов драгоценными гранями. Глухо застегнутый пиджак без единой видимой пуговицы перетекал в высоко сидящие узкие брюки, начало которых скрывал широкий тканевый пояс все с теми же камнями, создавая единый образ вместе с жестким каркасом туфлей и убранными назад волосами.

— Кто бы говорил, — хмыкнул Плисецкий, которого Ацуши даже не узнал сначала — тот выглядел слишком непривычно, выбиваясь из сдержанной черно-белой компании: в лиловом пиджаке с темно-синими лацканами и мерцающей каймой поверх свободной майки глубоко, почти черного синего и принтом тигра на груди, в узких кожаных штанах, что делало его ноги поистине бесконечными, густо подведенными глазами и убранными с висков на затылок светлыми волосами — все это превращало его в кого-то абсолютно незнакомого, от которого было сложно отвести взгляд. — Ты сейчас выпьешь еще два бокала шампанского, и пойдешь сгонять девушек с шеста.

— А ты хочешь составить мне конкуренцию? — довольно хмыкнул Юри, уже блестящими пьяными глазами рассматривая Плисецкого.

— Да в любое время, — фыркнул Юрий, с вызовом взглянув на ухмыляющегося Юри.

Подошла официантка, и Ацуши сказал ей свое пожелание, плюс, два бокала того, что уже пили оба Юрия, потому что он уже простил обоих — авансом. Может, даже поблагодарит словами когда-нибудь позже.

Через три минуты, наполненных ритмичным битом и полупьяными разговорами, официантка принесла заказ для Юриев, а для Ацуши — литровую бутылку виски, ведерко льда и граненый стакан. Даже лицо Рюноске вытянулось от увиденного.

— А тебе мало не будет? — первый нашелся Юрий. — Делись давай.

— Я не пьянею, — будто даже извиняясь, сказал Ацуши, откупорив бутылку. — Чтобы почувствовать опьянение мне нужно каждые пару минут делать здоровые глотки чего-то высокоградусного. Издержки тигриного метаболизма.

Никто не знал, позавидовать или посочувствовать, так что после того, как Ацуши налил себе и Юрию виски, недовольно глянул на категорически отказавшегося Рюноске, Дазай встал на ноги и поднял свой стакан.

— Сегодня пятница, — улыбаясь хмельной улыбкой, сказал Дазай в простой белой рубашке и черных скинни. Обратился к Ацуши и Рюноске: — Вы справились с заданием, так что теперь носите гордое название Новый двойной черный и можете встать во главе Исполнительного Комитета. Точнее, Рюноске может встать, потому что Ацуши дорос только до литровой бутылки виски, да-а… Так что ура!

— Да ты просто хотел напиться, — закатил глаза Плисецкий, впрочем, выпив, как и остальные. — А сейчас подмазываешься к повышению.

— Сегодня все еще пятница! — преувеличенно бодро сказал Дазай и добавил: — А вообще, просто Чуя начал ныть, что я давно его не выгуливал, так что…

— Эй! — шикнул на него Чуя. — У тебя есть знакомый хирург, а не зубной.

— Ты такой очаровательный, когда злишься, Чиби, — проворковал Дазай, буквально перелезая через колени Ацуши и Акутагавы, чтобы оказаться рядом с недовольным Чуей. — Эй, не хмурься, а то морщинки будут, в наши-то годы.

— Спасибо, Дазай, — отсалютировал ему Виктор стаканом под смех обоих Юриев.

— Вот ты знал, что если целовать каждую морщинку, то они скоро исчезнут? — продолжил лепетать Дазай, закинув руку на шею рыжего мужчины.

— Ты уже совсем напился? — жалостливо заломил брови Чуя, на автомате кладя одну руку на колено мужчины.

— Только морем моей любви к тебе, — то ли дурачась, то ли серьезно произнес Дазай, на что Чуя только мученически закатил глаза.

— Юри, пошли, — тоном, не терпящем возражения, сказал Плисецкий, поднимаясь на ноги. — Иначе и ты окончательно опьянеешь и будешь нести ахинею, за которую всем будет стыдно потом.

— Стыдно будет только тебе и твоим сладким от шоколадок щечкам, — хмыкнул Юри, выпутываясь из рук Виктора, ощущая приятное головокружение от выпитого.

— Ну хоть кто-то же из нас должен быть сознательным, и почему-то это каждый раз я, когда вы решаете прибухнуть, — пробурчал Юрий, выходя из-за стола.

— Не переживай, в этот раз у нас есть непьющий Рюноске, — сказал Юри, от чего сам Рюноске, словно проснувшись, чуть удивленно захлопал глазами. — Он дотащит твою пьяную тушку домой.

Ацуши, наливающий сам себе новый стакан, рассмеялся, смотря на недовольно вытянувшееся лицо своего напарника, у которого вдруг появились новые обязанности с легкой руки Юри.

— О-о, — протянул Юрий, сверкнув зелеными глазами под густыми тенями. — Отлично.

Сдерживающий фактор исчез, Плисецкий выхватил из рук Ацуши недопитый виски, одним глотком осушил треть стакана и вместе с Юри пошел вниз.

Ацуши, выпивший уже четвертый стакан почти залпом, перебрался по ногам Рюноске и подошел к поручню второго этажа, откуда был замечательный вид на танцпол снизу.

Оба Юрия на какое-то мгновение потерялись в толпе, но цепкий взгляд Ацуши быстро нашел их. Юри, с его плавными линиями и движениями завораживал с первой секунды и удерживал взгляд до последнего, кружил вокруг блондина так, словно пытался соблазнить. Или приручить дикого зверя. Плисецкий был резким, порывистым, отвечал короткими движениями, останавливал руки в сантиметре от чужого тела, словно боясь обжечься. На лице Юрия застыло упрямое, непреклонное выражение в противовес легкой дразнящей улыбке Юри, что смотрел проницательным, знающим взглядом, тянул руки к обнаженным ключицам, но всегда оставлял шанс сдать назад — и Юрий пользовался им каждый раз. Почему-то это было похоже на игру кошки-мышки, где Плисецкий был злобной мышкой, что страдала стокгольмским синдромом.

Ацуши, наблюдающий за всем, испытал жуткую потребность спуститься вниз. И он уже собирался это сделать, когда рядом встал Виктор, коротко глянул сначала вниз, а потом на блондина.

— Опять глазеешь, — наклонившись ближе, на ухо сказал мужчина. — Тебе одного мало?

— А тебе? — ни секунды не подумав, брякнул Ацуши, и в следующее мгновенье с опаской обернулся к Виктору, но алкоголь сгладил острые грани, так что он просто и слишком честно выдал:

— Мне — да.

Они улыбнулись друг другу предостерегающими улыбками. Ацуши обернулся к Рюноске, но тот выдал такой взгляд, что парень просто пожал плечами и спустился вниз вместе с Виктором. А сам Акутагава вдруг понял, что остался совершенно один, потому что Дазая и Чуи уже след простыл. Окинув взглядом батарею ополовиненных стаканов и бутылок на столе, Рюноске подошел к поручню, где минутой раньше стоял Ацуши.

Где-то там внизу, намного дальше от центра, где было чуть меньше людей, Дазай и Чуя танцевали так, словно от этого зависело их завтра. Чуя, что обычно рычал за малейшее проявление особого к нему расположения, позволял Дазаю кружить себя, легко приподнимать и оставлять короткие поцелуи на смеющемся лице. И Дазай, чье лицо выражало неприкрытое обожание, просто не мог оторвать взгляд от абсолютно открытого, расслабившегося из-за выпитого и искренне счастливого Чуи. Казалось, если бы рядом прозвучал взрыв, а Чуя стоял противоположно ему — Дазай бы даже не заметил. Потому что весь он и все его — для Чуи. И тот вторил ему.
И это было удивительно — из-за вечного адреналина и ментальных проблем, постоянного хождения по краю они, даже спустя десяток лет, смогли сохранить горячую, обжигающую, словно тысяча солнц, любовь. Все это словно сделало их чувства намного глубже, абсолютно не оставив места чему-то наносному и фальшивому.

Впрочем, Акутагава их не видел, потому что искал глазами другого человека, но все равно первыми увидел Виктора с Юри.

Для Рюноске они всегда были чем-то слишком непонятным и диким. Они вечно ходили по тонкому лезвию благоразумия, и оба получали от того истинное удовольствие — каждый раз доводить друг друга до той грани, когда стиралось все человеческое, и всеми действиями руководили одни лишь голые инстинкты. Их танец похож был на долгую, изощренную, удушливо-горячую прелюдию, в которую оба ушли с головой. Юри, застегнутый на все пуговицы под самое горло, мог толкнуть их обоих за край лишь одним-единственным взглядом — и Виктор с готовностью последовал бы, как долго бы ни пришлось лететь вниз. В лице Виктора не было обожания — там был лишь голод, абсолютный голод человека, готового сожрать другого до последней косточки. И то, как Юри, играючи, позволял себя касаться, лишь добавляя огня в кровь, как сам касался именно там, где надо, как смотрел сквозь ресницы с тонкой, порочной улыбкой на губах — он знал этот сценарий и знал, как действует на Виктора, даже не используя способность, и он собирался растянуть этот вечер настолько, пока обоим не станет больно от невозможности дышать.

Может быть, в этом и была разница между ними: если Дазай спустится в самое пекло за Чуей, и тот поступит также, то Юри сам столкнет туда Виктора и будет торжествовать, потому что они оба, наконец, окажутся дома.

Рюноске по-правде было все равно, потому что он, наконец, нашел глазами Ацуши и Юрия, но, честно, лучше бы он этого не делал.

Ацуши касался его — его рука мелькала под краями рваной футболки Юрия, когда тот скинул пиджак, его руки были на голых плечах и шее, и смотрел он так, словно Плисецкий был долгожданным обедом. Ацуши, словно сменив Юри, продолжил игру в кошки-мышки, но теперь Плисецкий вдруг стал податливым, словно подтаявшее масло — позволял вести себя в диком бите музыки, охотно отвечал на каждое касание, чутко улавливая чужие шаги и подстраивался. И взгляд Юрия был совсем хмельной от количества алкоголя и жара, расползающегося под кожей. Вот он что-то сказал Ацуши, прижавшись губами к уху, и тот рассмеялся, запрокинув голову — так искренне и открыто, что Рюноске стало не по себе.

Периодически рядом с ними оказывались Виктор с Юри, словно Никифорову действительно было мало, но Ацуши ловко уводил Плисецкого в сторону, теряясь в толпе, и ухмылялся так, словно смог достать лучший приз из игрового автомата.

Акутагава вернулся на диван. Что ж, ему хватило впечатлений. Посмотрел на свои руки так, словно те были чужими. Он не ожидал, что это будет именно так — словно его с размаху ударили в диафрагму. Так — словно он действительно должен был быть готов к этому с самого начала, а он почему-то — нет. Почему-то надеялся.

Стало очень мерзко — от себя и от ситуации.
Он вдруг почувствовал себя обманутым. Может быть, все-таки плохая идея была пытаться построить какие-то отношения с другим человеком. Может быть, это все-таки не для него — ведь почему-то даже удивления не было. Словно он с самого начала ждал, пока Ацуши, наигравшись, взмахнет рукой на прощанье. Ждал, но все-таки надеялся. Но почему так быстро? А может быть, стоило обсудить хоть какие-то условия, прежде чем бросаться в этот омут.

Может быть, все это действительно не для него и не про него. Зачем кто-то вроде него такому, как Ацуши? Который даже не может выразить то, что скребется внутри, в черепе и под ребрами.

Какой же он жалкий.

Рюноске даже не заметил, как ноги сами вынесли его из душного нутра клуба. Вдыхая прохладный майский воздух, он окинул взглядом все не редеющую очередь и засунул руки поглубже в карманы. Что он вообще собирался делать? Просто проветрить голову или уехать домой, не дожидаясь никого?

Он не знал, сколько так простоял, так ничего и не решив.

— Ты куда собрался? — послышался голос Дазая сбоку, который за сегодняшний вечер уже не раз заставил его вздрогнуть от неожиданности.

— Не знаю, — слишком честно сказал Акутагава.

Дазай посмотрел на него жалостливым взглядом, чему-то усмехнулся и сказал:

— Ты не можешь сейчас уйти. Виктор с Юри уже куда-то укатили, так что пьяная тушка Юрия на тебе. Плюс, Ацуши. — Словив недовольный взгляд своего подчиненного, Дазай добавил, уже без улыбки: — Если с Плисецким что-то случится, то сначала Виктор сдерет с меня шкуру, а потом и Чуя. А я — с тебя. Понимаешь?

Рюноске раздраженно вздохнул, дернул плечом. Как же ему все это осточертело.
Но кивнул.

Дазай снова расплылся в полупьяной улыбке, легким движением забрался на мотоцикл ожидающего его Чуи, обхватил руками так сильно, что тот чуть не подавился вздохом. Наблюдая, как мотоцикл уносился куда-то вглубь Йокогамы, Рюноске думал, что это исчезала его последняя надежда спокойно провести вечер.

Акутагава позволил себе еще пару минут постоять на улице, слушая хохот и визг от толпы рядом, и уже собирался зайти обратно, когда прямо перед ним в дверях появились Ацуши с Юрием.

— Отлично, — буркнул он мрачно и добавил тоном, не терпящего возражений: — Вы оба, мы едем домой. Прямо сейчас.

В одной руке Ацуши была ополовиненная бутылка виски, а на второй вис Плисецкий. Уловив настроение Рюноске, Ацуши просто пожал плечами, обхватив Юрия за талию и потащил того едва не на буксире.

— Но я не хочу, — чуть невнятно, с отчетливым акцентом сказал Юра. — Еще слишком рано возвращаться.

— Мы можем продолжить дома, — вполне довольный жизнью, сказал Ацуши, открывая заднюю дверцу машины. — Как тебе идея?

Зеленые глаза, подернутые мутноватой пленкой опьянения, загорелись. Плисецкий кивнул и позволил себя усадить на заднее сиденье, схватил Ацуши за предплечье, заставив остаться рядом. А Рюноске, наблюдающий за всей этой возней с водительского сидения, думал, откуда у него вообще столько терпения и тупого альтруизма.

Акутагава ехал быстро, может быть, даже слишком быстро, но у него в висках пульсировало от громкого голоса Юрия, чей мозг уже не выдерживал количества алкоголя и скидывал его с вершин японского языка на родной русский. Рюноске уже даже не всегда понимал, что тот говорил, но Ацуши кивал, поминутно прикладываясь к бутылке, напрочь забыв и про стакан, и про лед.

На их этаже, одном на всех, когда Рюноске уже подумал, что его миссия выполнена, и можно было с чистой совестью уйти к себе, все обернулось как-то совсем не так — он вдруг оказался в квартире Ацуши, за столом, с несколькими полными бутылками виски и рома из закромов Плисецкого, пока тот шарился по холодильнику хозяина квартиры.

— Колбаса, колбаса — есть, — приговаривал Юрий, практически наполовину уйдя в холодильник. — Сыр. Опять мягкий. Уф, снова рыба. И хлеб… хлеб… Ацуши, у тебя есть хлеб? Обычный, не рисовый, не из водорослей, не из левого глаза морской жабы, а просто пшеничный, мать его, хлеб.

Лицо Ацуши на секунду приняло задумчивое выражение, а потом из глубины кухонного ящика он достал упаковку тостового хлеба.

Еще через пару минут перед ними на столе лежало огромное блюдо с бутербродами («Какие нахрен сэндвичи, Ацуши? Бу-тер-брод, повторяй за мной»), которые Юрий единственный и уплетал за обе щеки, запивая ромом.

— Знаешь, что я ненавижу в Японии больше всего? — спросил Плисецкий, мутным взглядом смотря на Ацуши. — Палочки. Ебаные палочки. Проще уже руками есть, чем этими деревяшками. У вас мозолей не бывает? У меня вот были поначалу.

Ацуши ничего не сказал, потому что иногда на вопросы пьяных людей можно не отвечать. Вместо того он откинулся на спинку стула, не выпуская бутылку из рук, посмотрел на Рюноске сквозь ресницы. Но тот смотрел только в какую-то точку на стене, сложив руки на груди, и выглядел так, будто пытался найти хоть одну причину, почему он все еще с ними.

— Ты почему снова такой хмурый? — спросил Ацуши, поддевая ногу брюнета своей. — Может, все-таки выпьешь?

Акутагава посмотрел так, словно хотел видеть его распятым на Расемоне. Ацуши даже отодвинулся, напоровшись на этот взгляд, словно на лезвие.

— Что не так? — снова спросил Ацуши, нахмурившись.

— Все так, — выплюнул Акутагава.

Плисецкий, не обращая на них ни малейшего внимания, включил музыку — настолько заунывную, что под нее хотелось вскрыться и повеситься. Даром что была на русском, и только он мог бормотать слова песни. Алкогольное опьянение дошло до той фазы, когда хотелось включить что-то грустное и пожаловаться кому-то на жизнь.

— Как же меня это заебало, — очень издалека начал Плисецкий, придвигая бутылку ближе. — Чувствую себя так, словно все вокруг живут, кроме меня.

— Так сделай что-нибудь со своей жизнью, — пожал плечами Ацуши, напрочь игнорируя стакан и продолжая пить с горла. — Других учишь, а сам не делаешь.

— Вот представь, что тебе 22, и ты до сих пор живешь со своими предками, которые контролируют каждый твой чертов шаг. Куда ты ходишь, с кем ты общаешься, что ты ешь и сколько часов в день ты должен держать телефон в руках. Да меня мать родная так не контролировала, как эти двое! — И вдруг, увидев тень, что набежала на лицо Ацуши и утонула в следующую секунду в долгом глотке виски, Юрий добавил: — Прости.

— Семья это здорово, — задумчиво сказал Ацуши, заглядывая куда-то слишком глубоко в себя. — Я бы тоже хотел, чтобы кто-то также обо мне заботился.

— Знаешь, что сделал Виктор для нас с Юри? — вдруг улыбнулся Плисецкий — по-пьяному беззаботно и легко. — На -1 этаже третьей башни есть каток. Я понятия не имею, как Виктор умудрился это провернуть, но!.. Даже знать не хочу, во сколько обходится его содержание.

— Так ты кататься любишь…

— Да, очень, — совершенно искренне улыбнулся Плисецкий, запихивая очередной бутерброд в себя.

Минутная тишина была заполнена звуками работающей челюсти Юрия, бесшумной и абсолютно игнорируемой злобы Акутагавы и скрипом мыслей в голове Ацуши.

— Я в первые пару дней вообще думал, что вы того, втроем, — вдруг выдал Ацуши, на которого алкоголь действовал как зелье искренности, не меньше.

— Втроем того — это чего? — медленно хлопнул ресницами Плисецкий.

— Спите, — простодушно сказал Ацуши, и Рюноске захотелось слиться с тенью на стене.

Юрий вдруг засмеялся — скорее заржал, абсолютно не сдерживаясь и утирая слезящиеся уголки глаз. Посмотрел мутным, остекленевшим взглядом.

— Мы втроем делаем что угодно, кроме как спим, — сквозь смех сказал Плисецкий.

— И что, никогда не хотелось? — меланхолично продолжил Ацуши, не испытывая ни капли смущения.

— А у тебя часто появляется желание делиться с кем-то тем, кого ты любишь? Хотя знаешь… да нет, ничего, — вдруг перестал улыбаться Плисецкий, и ему даже на секунду показалось, что он начал трезветь, поэтому он схватил стакан и влил в себя половину содержимого. Мир снова перестал казаться сложным.

— А как же, не знаю… просто интересно? — продолжил рассуждать сам с собой Ацуши, но почему-то вслух.

— Ацуши, ты такой тупо-ой, — протянул Юра со смешком, растекшись по стулу, как бесформенная светловолосая лужица. И добавил уж совсем непонятно: — Тяжко тебе придется с твоим «интересно». Особенно завтра. Извини, Рюноске, ничего личного.

Плисецкий продолжил еще что-то бормотать, но количество алкоголя снова коротнуло его серое вещество, так что его речь стала абсолютно непонятной из-за полного перехода на примитивный русский. Ацуши продолжал кивать, прикладываясь к бутылке, но понимал только имена, да и то — далеко не всегда. В голове было пусто и прохладно, картинка по краям размылась и утратила четкость. Все в мире казалось таким мягким и приветливым — даже Рюноске, что, кажется, уже дремал на своем стуле, сложив руки на груди. Или просто решил прикрыть глаза, чтобы не видеть их обоих. Ацуши как-то слишком завис, разглядывая бледное лицо с глубокой складкой меж бровей, так что услышал только со второго раза слова Юрия:

— Ацуши, ты уснул? Где сигареты, я спрашиваю. Идем на крышу.

Душа требовала ночного ветра в лицо и никотина в легкие, но от Акутагавы, мгновенно открывшего глаза, требовали сохранить их напрочь проспиртованные душонки в целости и сохранности, так что он с рычанием отправил их к открытому окну в квартире. И в последний момент успел зацепить Юрия Расемоном, что наполовину высунулся из окна, потому что «Посмотри, что это там? Кошка?».

— Нет, это куст, — слишком тяжело вздохнул Акутагава и приложил холодную ладонь ко лбу. Когда же все это закончится?

На всякий случай обхватил и Ацуши за туловище черными лентами, потому что тот слишком активно пытался рассмотреть чертову несуществующую кошку.

— Ух, тентакли, — пробормотал Плисецкий, руками дергая жесткие черные ленты на своей талии. — Всегда думал, что это штука дико сексуальная. Когда не пытается меня убить. Что думаешь, Ацу?

— Думаю, что я слишком трезв для оценки сексуальности Расемона, — рассмеялся Ацуши, заканчивая с сигаретой и закрывая окно.

— Ну так исправь это. Ты же видишь, какой грустный Рюноске сегодня весь вечер. Ему явно не хватает внимания.

А Акутагава испытал дикое желание снова открыть окно и попросить их еще поискать кошек на улице, но уже без страховки.

Они снова вернулись за стол. Юрий сделал большой глоток, схватил свой телефон и что-то быстро принялся писать. Чему-то улыбнулся, сделал свою заунывную музыку погромче и вдруг стал говорить — быстро, захлебываясь в словах и звуках, с пьяно блестящими глазами и улыбкой на губах, но на русском. И там даже не было знакомых имен, за которые можно было уцепиться. Разве что изредка мелькал неистребимый русский мат, который уже хорошо изучили все, благодаря Плисецкому. Ацуши вдруг подумал, что Юрию просто хотелось рассказать все — что бы это ни было — вслух, не зависимо от того, поймут ли его, так что просто мысленно пожал плечами, наслаждаясь абсолютным ничто в голове.

Через какое-то время Юрий выдохся. Опустил голову на сложенные на столе руки и просто отключился. И выглядел таким умиротворенным, словно его последний монолог и был целью всего вечера.

Юрий на проверку оказался легким, хоть и был чуть выше Ацуши. Но стоило ему оказаться в воздухе, он вцепился в рубашку Ацуши и отказался отпускать ее. Пришлось аккуратно сгрузить его на кровать и усесться рядом. Почувствовав снова твердую поверхность под телом, Юрий, не открывая глаз, обхватил поперек груди Ацуши и для верности закинул ногу на чужое бедро. Абсолютно очаровательно засопел.

Ацуши поднял глаза на Рюноске, что с абсолютно непроницаемым видом наблюдал за этой картиной.

Боже, храни его нервную систему, если этот день еще не закончился.



Глава 13.

Ацуши проснулся резко, как будто от толчка. Открыл глаза и осознал себя в полусидячем положении у изголовья кровати, а причина его пробуждения — Юрий, что обхватил его мертвой хваткой перед сном, а теперь наконец отпустил и перевернулся на другой бок, зарывшись лицом в подушки. Сна, как и опьянения, не было ни в одном глазу, так что Ацуши медленно поднялся, накрыл сжавшегося в комочек Юрия одеялом, и пошел в ванную. За окном даже не светло, но света с улицы хватало, так что все было видно практически идеально.

Выпутавшись из вчерашних вещей, он встал под душ. Липкий дух ночного клуба стекал под ноги вместе с водой и уходил в канализацию, как и легкая головная боль. Когда он избавился от привкуса прогнившей полыни во рту — стало совсем хорошо. Натянув мягкие пижамные штаны и футболку, что хранились в ванной, он вышел и только тогда заметил — Акутагава.

Тот лежал на его диване, завернувшись в свой плащ, словно летучая мышь в крылья, уткнувшись лицом в мягкую спинку дивана и поджав босые ноги. Он лежал слишком идеально, чтобы этим не воспользоваться.

Ацуши абсолютно бездумно подобрался ближе к дивану, присел на самый край, а затем и лег, перекинул через чужую — предположительно — талию руку и уткнулся носом куда-то в чернильные волосы. Тело под рукой мгновенно напряглось. А в следующую секунду Ацуши полетел на пол, но — не один. Блондин успел удержаться за Рюноске, и в итоге он оказался прижатым к полу телом брюнета с занесенным над его шеей лезвием Расемона. Чуть сонный, но абсолютно точно злой Рюноске смотрел на него так, словно только дай ему повод — и мир лишится Накаджимы Ацуши. И не потеряет от этого ничего.

— Тише ты, Юрия разбудишь, — шикнул Ацуши, потому что их падение было действительно громким.

Но Юрий даже не шелохнулся. В отличие от Акутагавы — тот попытался встать, но чужие руки только сильнее сжали его, прижимая ближе.

— Руки, Тигр, — прошипел Рюноске, понизив голос.

— Как раз там, где они и должны быть.

Брюнет на это только сжал зубы, посмотрел колко, зло, и снова попытался встать, болезненно опираясь пальцами в чужую грудь.

— Я тебе сейчас руки отрублю, идиот. Отпусти!

Ацуши совершенно не испугался угрозы, но было что-то такое непонятное в лице Рюноске, что руки будто разжались сами собой. Брюнет тут же поднялся, не забыв проехаться острыми костями, и сел на диван. Коротко закашлялся, прикрыв рот лацканом пальто, и устало откинулся на спинку дивана, словно их маленькая потасовка забрала у него последние силы.

Ацуши не спешил подниматься — подогнул ноги под себя, придвинулся ближе и опустил голову на чужое острое колено, обеспокоенно посмотрел снизу вверх.

— Ты все-таки болен? — спросил блондин.

— Тебя это не касается, — безразлично бросил Рюноске, даже не глянув на него.

Ацуши нахмурился, обхватил чужую голень руками, и стал похож на грустного щенка лабрадора, но никак не на Тигра.

— Почему это не касается? Мне казалось, теперь все, что связано с тобой, касается и меня.

— А я не хочу, чтобы ты касался меня после всего, чего успел коснуться вчера.

Блондин непонимающе уставился на Рюноске. Тот снова смотрел куда угодно, кроме него.

Ацуши попытался вспомнить все, что происходило вчера. Его память была великолепной, и даже ударная доза алкоголя не смогла стереть все воспоминания, сделав их лишь чуть мягче по краям.
Вчера днем у него были тренировки — с Акутагавой и Черными Ящерицами. Потом практически вся вторая половина дня на этажах Собирателей. А потом они пошли в клуб, где Ацуши успешно решил их первое дело и получил для них обоих повышение. Разве не повод для небольшого праздника? И его наконец куда-то выпустили из башен. Тем более у него вчера был день рождения. Так что он позволил себе вчера расслабиться, как того хотелось — бутылкой виски и потрясающими танцами. И вчера все закончилось не совсем так, как он то планировал, но все же — вчера был замечательный день. Что именно заставило Рюноске снова выпустить иголки?

Послышался шорох — это Юрий заворачивался в одеяло, как в гнездо. Ацуши вдруг прострелило прямо в висок осознанием. Его губы приняли округлую форму, а глаза вдруг стали совсем большими. Акутагава, заметив изменения, перевел на него пустой взгляд.

— Блять, — с чувством выдохнул Ацуши, упираясь в чужое колено лбом. Он вдруг посмотрел на все с другой стороны — со стороны самого Рюноске, который весь вечер наблюдал, как ему было весело в хмельном угаре танцевать с другим человеком, как его вынудили потом доставить напрочь пьяную тушку этого человека домой и следить, чтобы он не убился до следующего утра. Ацуши представил, что он сам мог бы чувствовать, если бы оказался на месте Акутагавы. А что бы он почувствовал? Все внутренности сжались в болезненном спазме только от попытки представить.
Но ведь ничего такого не произошло, верно? С Плисецким просто здорово танцевать. Не его вина, что сам Рюноске отказался.

— Это ведь просто Юрий, — глухо пробормотал Ацуши в чужое колено, будто это его оправдывало.

Колено дернулось, и блондину пришлось встретиться с темным и вязким, как деготь, взглядом Акутагавы.

— Да какая разница кто? — жестко спросил брюнет, впиваясь в побелевшее лицо напротив. — Что ты в следующий раз скажешь? Это был просто поцелуй? Это был просто секс? Мне такое не подходит, ты понял? И если тебе просто интересно, то реализуй свой интерес где-нибудь не здесь. И не трогай Юрия, бога ради. Он заслуживает чего-то большего, чем удовлетворять твое «интересно». И встань наконец. Выглядишь жалко.

Как мило, Рюноске вернул вчерашние слова Ацуши ему же. Вот только Юрий еще вчера извинился, узрев намечающуюся проблему еще в зародыше, а Ацуши на проверку оказался той еще блядью. Что бы там Акутагава ни чувствовал, Юрия он знал намного дольше Ацуши, и тот был ему по-своему дорог.

Ацуши поднялся, сел на диван, коснулся кончиками пальцев чужого бедра — просто потому что не мог не касаться — и спросил бесцветно:

— Почему ты еще вчера ничего не сказал мне? Я же просто… не думал, как это выглядело со стороны.

Акутагава поморщился, словно от зудящей зубной боли. Посмотрел на не поднимающего голову блондина, и вдруг почувствовал, что смертельно устал. Зачем он вообще все это заварил?

— А с какой стати мне тебе что-то говорить? — тускло спросил брюнет, потому что никаких сил не осталось на то, чтобы злиться, рычать или гневно сверкать глазами. Зачем поливать водой то, что уже сгорело? — Мне казалось, ты взрослый человек, который сам умеет отвечать за свои поступки. Хочешь сказать, я ошибся?

Ацуши вдруг почувствовал себя идиотом — круглым, беспросветным и отчаянным идиотом. Ну как можно было сломать собственными руками то, что так кропотливо пытался создать? Если бы он только знал, как правильно создавать. Если бы кто-то показал ему, как правильно создавать. Но вот, ему попытались показать, но он взял в руки и у первого же поворота выронил эту хрупкую вещь. И она разбилась вдребезги. И как ему все склеить? Да никак. Только пробовать заново вылепить.

Ацуши схватил за руку брюнета, но тот на это даже не отреагировал — просто перевел пустой взгляд с его лица на сжимающие ладони и обратно. И Ацуши вдруг сделалось очень больно где-то внутри.

— Давай… давай попробуем еще раз, ладно? — торопливо заговорил Ацуши, с ломкой надеждой вглядываясь в лицо напротив. — Я обещаю, что такого больше не повторится. Ты мне нравишься, правда нравишься. И я хочу с тобой всего того, что тебе подойдет. Просто дай мне еще шанс, хорошо?

Акутагава молчал. Долго молчал, чем нервировал Ацуши еще больше. И постепенно его пустой взгляд стал приобретать какие-то оттенки.
Рюноске смотрел на него, как голодный бедняк на последнюю иену — и расстаться слишком страшно, и оставить — значит умереть от голода.

— И зачем мне это? — едва слышно спросил брюнет, словно у самого себя.

— Если бы тебе было незачем, ты бы проткнул меня Расемоном еще на полу, — чуть улыбнулся Ацуши, ощущая, как нечто внутри буквально дрожит от напряжения.

— Слишком самоуверен для того, кто просит о втором шансе, — фыркнул Рюноске, и в этом звуке было больше жизни, чем смысла на дне всех бутылок на его обеденном столе.

Ацуши сжал чужую ладонь, ослабил хватку, на секунду испугавшись, что просто сломает хрупкую кисть. Подобрался ближе, еще ближе, присмотрелся — нет, не показалось, Рюноске решил оставить последнюю иену себе. Совсем осмелев, Ацуши перебрался на чужие колени, сцепил лодыжки на пояснице, обвил руками плечи и уткнулся в шею. Дышать стало легче — будто все это время он был под водой, а сейчас наконец смог вздохнуть полной грудью.

— Ты понимаешь, что я не буду подобное терпеть? — прихватив его за подбородок и заставив отодвинуться, сказал Акутагава — предостерегающе, жестко. — Если мы продолжим все это и ты сделаешь нечто подобное еще раз — я тебя просто наизнанку выверну, и твои торчащие ребра станут тебе же букетом на могиле. Либо так, либо никак. Я не собираюсь повторять это дважды, ты понял?

Ацуши кивнул — медленно, завороженно глядя в чужие мерцающие глаза, ощущая, что у него снова какая-то беда с дыханием. Почему-то легкое чувство, что родилось практически в самом начале их знакомства, там, на крыше, что он так неосознанно лелеял все это время, взращивал, как капризное растение в самых неблагоприятных условиях — оно вдруг как-то резко набрало массу, вес, расширилось до пределов плоти, заполнило каждую клетку тела, а потом снова сжалось в крошечную точку, что казалась горячее солнца в его животе. И оно плавилось, плавилось, заставляя сердце вдруг заработать на износ, а мысли превратиться в желеобразный сгусток. Человек перед ним — слегка помятый и хмурый, в ужасно старомодной рубашке и несмываемым запахом чужой крови на коже — Ацуши вдруг показалось, что молния ударила второй раз в одно и то же место. И просто убила его об этого человека.

Ацуши ничего не ответил — горло сжало настолько от внезапных чувств, что он и дышал с трудом. Вместо того коснулся чужой щеки, скулы, бесцветных бровей, гладкого лба, чуть спутанных волос.

— Ты же понимаешь, что я поступлю также? — справившись наконец, практически спокойно сказал Ацуши. — Если так продолжится и дальше, ты уже никуда не денешься от меня. Я найду тебя, где бы ты ни был, и на цепь тебя посажу, потому что твое место будет только рядом со мной. Ты понимаешь?

Рука, удерживающая его подбородок, переместилась — пальцы огладили нижнюю губу, коснулись крыльев носа, широким движением прошлись по скуле и скользнули в волосы, сжали пряди на затылке. Рюноске смотрел так, словно молния, что ударила Ацуши, отрекошетила в него, и они столкнулись, сцепились, превратились во что-то большее, чем два.

— Мне это подходит, — сказал Акутагава и утянул в поцелуй.

Было сладко, остро-сладко, словно остатки крови на губах и солнце в животе превратилось в красного гиганта. И если бы человека можно было поглотить через поцелуй, выпить из него всю душу и суть — Ацуши бы это делал. Смешал бы со своим и разделил на двоих. Потому что вдруг и как-то резко это все перестало быть ребячеством, утратило несерьезность, всякую робость и неуверенность. Как ты можешь быть не уверен в человеке, часть которого — ты сам?

Рюноске сам не заметил, как Расемон отделился от его плаща, две плоские ленты обвились вокруг лодыжек Ацуши, забрались под кромку пижамных штанов и заскользили вверх. Ацуши крупно вздрогнул, от загривка до самого копчика прокатилась горячая волна, зрачки вытянулись, а ногти почернели, удлинились, почти утратили человеческую форму.
Ацуши затрясло, словно в лихорадке, он уткнулся в чужую вкусную шею, чтобы сдержать рвущийся стон. Свистяще выдохнул сквозь сжатые зубы, провел носом по коже до самого уха и несильно прикусил.

— Это что за хрень, Рюноске? — спросил Ацуши, глядя на свои покрытые черной материей ноги. Он чувствовал, что Расемон добрался примерно до середины бедра, прежде чем его хозяин заметил это и остановил.

— Это не я, — ответил брюнет, пытаясь привести собственное дыхание в норму, и все продолжая прижимать к себе за поясницу. — Я не контролировал это.

— Он очень странно на меня действует, — задумчиво протянул Ацуши, когда Рюноске вернул свою собственность обратно. — Как будто подстраивается. Когда у нас тренировки — усиливает Тигра. Сейчас — как будто усиливает возбуждение. Интересно, это тоже часть Замкнутой Системы или у Расемона сбились настройки? Какие еще сюрпризы будут?

Ацуши нетерпеливо поерзал на чужих коленях, выбивая рваный выдох из брюнета, чуть приподнялся, взглянув на кровать, где безмятежным хмельным сном спал Юрий. Тяжело вздохнул.

— Хочешь рассказать об этом Виктору? — спросил Рюноске почти ровно, потому что Ацуши наконец прекратил елозить по коленям и затих, уткнувшись в его ключицы.

— Придется, — пробормотал Ацуши, потому что был слишком занят, оставляя алые пятна засосов под воротом рубашки. — Он должен быть в курсе. Это же его способность.

Остановиться было трудно. Слишком. Но еще труднее было бы смотреть в глаза Плисецкого, если тот проснется. Так что Ацуши со вздохом отстранился, немного оттолкнулся от спинки дивана и оказался сверху лежащего на спине Рюноске, а затем перекатился на бок. Подпер голову рукой и снова тяжко вздохнул.

— Кажется, пришло время говорить про важные вещи, — сказал Ацуши в нахмуренное лицо Рюноске. — Говорить, потому что не говорить — слишком хочется. Вот что ты, например, любишь больше всего? Из, мм… еды.

Рюноске, мгновенно оценив ситуацию и приняв правила игры, ответил:

— Инжир. И кофе.

— Правда? А я отядзукэ. А еще у меня вчера был день рождения…

Они говорили до тех пор, пока на улице совсем не рассвело и квартиру не залил солнечный свет. Говорили до тех пор, пока их желудки не издали синхронный зов о помощи, и только его они посчитали сигналом, что пора отправиться на кухню. Точнее, Ацуши, потому что Акутагава слился в ванную.

Мысленно сказав спасибо Виктору, что он отменил все тренировки на сегодня, и оценив обстановку в холодильнике, Ацуши вытащил всю дюжину яиц, прикрытую кастрюльку с бульоном и соевый соус. Заложил рис в рисоварку. Нашел в закромах кукурузное масло, и принялся взбивать яйца. Поставил сразу две сковородки и, чуть слышно насвистывая вчерашний мотивчик, принялся жарить омлеты.

Запах еды разбудил Плисецкого. Со стороны кровати послышался жалкий, полный боли и горя стон. Ацуши, на секунду оторвавшись от плиты, посмотрел в сторону кровати и присвистнул.

— Ты всегда такой очаровательный с утра?

Очаровательным там было разве что ничего: помятое лицо, словно ткань синтетики после стирки на высоких температурах, с размазанными по векам, щекам и даже лбу фиолетовыми тенями, сухая корка на губах, торчащие во все стороны волосы и слезящиеся воспаленные глаза — его хотелось умыть и уложить обратно спать.

Юрий пару раз моргнул слипшимися ресницами, оглядел пустым взглядом обстановку и выбрался из кровати. Пошатнулся, но устоял на ногах. Даже на его шее были разводы теней — Ацуши просто не знал как. Прошлепав босыми ногами на кухню, придерживаясь за стенку и жмурясь от накатывающей тошноты, Плисецкий встал у раковины, схватил стакан и принялся жадно пить воду.

— Почему ты такой отвратительно бодрый? — со стоном, в котором смешались облегчение и боль, пробормотал Юрий, приложив холодный стакан ко лбу.

Ацуши негромко рассмеялся, вызвав новую волну ноющей боли в висках Плисецкого, и ответил:

— Издержки метаболизма. — Добавил: — А тебе не помешает умыться.

Юрий снова медленно моргнул, будто пытаясь осознать сказанное, тяжко вздохнул и направился в ванную. Прямо перед его носом дверь открылась и его глазам с лопнувшими капиллярами предстал не менее бодрый Акутагава.

— Ты, — обозначил свою способность говорить Плисецкий, хотел что-то еще сказать, но поморщился, махнул рукой и оттеснил Рюноске, скрывшись в ванной.

Брюнет перевел взгляд с закрывшейся двери на смеющегося Ацуши и мысленно пожал плечами. Жив, и слава богу.

Из ванной послышался звук льющейся воды, а Акутагава принялся убирать со стола последствия вчерашней пьянки. Поминутно кривя губы, он все же убрал всю батарею бутылок, без жалости вылил содержимое многих в раковину и закинул в мусорку, убрал большое блюдо с надкусанными бутербродами в холодильник. А затем снова подумал, и поставил обратно на стол. Убрал стаканы в посудомойку с видом глубоко оскорбленного человека, вернул столу девственную чистоту и сел на стул.

Ацуши, наблюдающий за всеми молчаливыми манипуляциями брюнета краем глаз, не удержался, сказал:

— Рюноске, иди сюда.

Выглядя все еще крайне недовольным, он подчинился, встал сбоку от проворно орудующего палочками Ацуши и вопросительно глянул. И тут же получил быстрый поцелуй куда-то в щеку. Рюноске закатил глаза, но взгляд его смягчился, он провел по чужим светлым волосам ладонью и заставил Ацуши снова отвлечься, утянув в поверхностный поцелуй. Почувствовав локоть у себя под ребрами и чужую ухмылку на губах, он отстранился.

— У нас на завтрак будут угольки, если ты продолжишь в том же духе, — сказал блондин, ухватывая край омлета палочками как раз тогда, когда он всего лишь хорошо зарумянился, а не сгорел к чертям. — И вообще, займись рисом.

Акутагава так и сделал.
Когда на столе появился омлет, отядзукэ, рис, три кружки кофе, тосты рядом со вчерашними бутербродами, джем и прочее, за что Виктор обязательно бы похлопал Ацуши по плечу, из ванной вышел Плисецкий в одном белье с тигровым принтом. Прошел к шкафу хозяина квартиры, вытащил штаны и футболку с таким видом, будто каждый день так делал, натянул явно большую ему одежду и уселся за стол. Выглядел он явно лучше после душа, но все еще никак. Обхватив явно слишком маленькую для такого случая кружку кофе двумя руками, Юрий мутным взглядом оглядел стол, почувствовал спазм тошноты от одного вида еды и болезненно поморщился.

— Все, больше не пью, — прохрипел Юрий, даже сам на секунду поверив в свои слова.

Ацуши посмотрел на него сочувственно и подтолкнул шоколадные конфеты, хранящиеся тут специально для него. Но Плисецкий был настолько плох, что отказался даже от них.

— Я же вчера не сделал ничего, о чем сегодня могу пожалеть? — пробормотал Плисецкий.

— Ты вел себя почти адекватно, — пожал плечами Ацуши. — Правда, петь ты совсем не умеешь.

Дверь в квартиру внезапно открылась — они вчера так и не удосужились ее закрыть. Рюноске, в кои-то веки медленно и меланхолично продолжая есть, перевел взгляд на источник шума. Брови Юрия страдальчески заломились от резкой боли, пронзившей череп.

— Доброе утро, Юри, — слишком бодро сказал Ацуши, лишь на секунду оторвавшись от еды.

Юри, застегнутый в рубашку под самое горло, окинул их прищуренным взглядом и остановился на Плисецком.

— Вот ты где, — удовлетворенно произнес Юри, проходя вглубь квартиры. — Не хочешь мне объяснить, что это были за сообщения в три утра? Если ты так меня любишь, мог бы зайти в соседнюю квартиру и сам сказать это.

Белизна лица Юрия ушла в синий спектр. Он выглядел почти испуганным, когда отвечал:

— Я номером ошибся.

— Я догадался, — хмыкнул Юри и сел за стол, подцепил кусочек омлета и отправил в рот. — Потому что писал ты на русском. На русском, Юрий. Кому ты признавался в любви вчера?

Плисецкий выглядел жалко. К общему полуобморочному состоянию добавилась усиленная тахикардия и тошнота, и он был бы рад сейчас немного потерять сознание, если бы это помогло ему избежать этого позорного разговора.
Почему-то никого из них даже не задевало, что все это происходило на глазах мерно жующих Ацуши и Акутагавы.

Входная дверь снова открылась, совершенно по-хозяйски вошел Виктор с Дазаем, в коридоре остался бледный, как простыня, Чуя. У Ацуши вдруг появилось чувство, что он оказался в общаге какого-то университета, где твоя комната только формально твоя. Впрочем, он не имел ничего против.

— Отлично, все живы! — слишком громко и радостно сказал Дазай, осматривая всех присутствующих. — Некоторые частично, но живы!

Виктор, которому пришлось обойти квартиру по широкой дуге, чтобы встать за спиной Юри, зацепился взглядом за разворошенную постель.

— Вы что, пытались задушить Юру? — с комичным ужасом спросил Никифоров, рассматривая измазанные в фиолетовых тенях наволочки. — А ты не верил, когда я говорил тебе, что ты храпишь!

Юри кинул многозначительный взгляд на Плисецкого, обещая, что их разговор не закончится так просто, и стащил шоколадную конфету, пока Виктор принялся трепать за щеки позеленевшего Юрия.

— Дазай, заканчивай быстрее, — окликнул Чуя с коридора, на бледном лице которого веснушки выделялись ярче, чем глаза. — У меня мало времени до самолета в Цюрих, пошли в аптеку.

— Чуя, если вы и мне возьмете что-то от головы, я куплю тебе новую шляпу, — отбиваясь от рук Виктора, жалобно протянул Юрий.

— Разве что ушанку, — как-то слишком мстительно сказал Юри, наблюдая за чужими страданиями. — Обойдешься без таблеток. Мучайся, страдай. Будешь знать, как напиваться до невменяемости и засыпать в чужих квартирах.

Дазай вдруг кинул принесенную с собой папку на стол, между пустой кружкой из-под кофе и тарелкой с тостами. Обратился к Ацуши и Акутагаве, прерывая разговоры остальных:

— Сегодня утром принесли это. Ацуши, помнишь, вы вчера слышали про Черного глаза? Собиратели уже достали всю нужную информацию и нашли его базу. Помимо того, что он пытался продавать мет в наших клубах, он еще подрезал наших бегунков на улицах, его парни провоцировали стычки, было пару смертей среди наших. И раз ни у кого из вас не болит голова, судя по цветущему виду Ацуши и засосам на шее Рюноске, займитесь этим прямо сейчас. Уничтожите весь его товар и его самого. Сегодня ночью никого из его парней не должно быть на наших улицах. Ацуши, ты уже способен сломать кости любому, кто на тебя нападает, так что уже можешь покидать башни, но все равно будь бдительным. Все ясно? Тогда мы с крошкой Чу в аптеку, бывайте.

— Ты же в курсе, что крошке Чу скоро будет тридцатник? — мстительно сказал Юрий, потому что всем должно быть больно, а не только ему.

— Мой крошка Чу навсегда останется для меня пятнадцатилетним злобным коротышкой, — мечтательно протянул Дазай, и, стоило ему поравняться с Чуей, он тут же получил острым локтем по печени.

— Ты сейчас рискуешь не дожить до своего тридцатилетия, — злобно проворчал Чуя без особого запала. — А ты, Юрий, остаться без таблеток.

— Мы с тобой проживем еще о-очень долго, — сказал Дазай, потирая бок и закрывая дверь, отрезая их от остальных. Наклонился ближе, на секунду прижался к чужому виску губами, добавил: — Тем более вчера ты наконец сам согласился прожить со мной всю оставшуюся жизнь.

— Ну так не укорачивай ее своим длинным языком, — буркнул Чуя и вызвал лифт. — Хотя вряд ли теперь от тебя получится избавиться так просто.

В квартире Ацуши закончил с завтраком и потянулся за папкой с новым делом.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"