Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Наследники Морлы

Автор: Magnus Kervalen
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:м/м
Жанр:Action/ Adventure
Отказ:
Цикл:Сыновья Морлы [2]
Аннотация:О яростном Вальзире Морле рассказывается здесь, и о верном его побратиме Эадане Фин-Диаде, и об их походе на Золотой Город.
Комментарии:Продолжение "Десяти сыновей Морлы":
http://www.snapetales.com/index.php?fic_id=33640

Обложка: https://yadi.sk/a/7quyjBGI3VdSFY/5dd6af70fee3c33f136a9de1

Все иллюстрации здесь:
https://fotki.yandex.ru/users/magnuskervalen/album/536306/

В многосложных именах и названиях (за редким исключением) ударение падает на первый слог.
Каталог:нет
Предупреждения:Tекст не требует предупреждений
Статус:Не закончен
Выложен:2019-11-17 00:03:59 (последнее обновление: 2019.11.21 21:49:25)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Часть I. Глава 1

Ночью подморозило, и хлябь во дворе схватилась в бурый лед. Эадан подумал, оно и к лучшему: его будущий тесть, поди, не привык волочить драгоценные одежды по грязи. Под утро Эадана разбудил вестник — Хендрекка выслал вперед своего человека предупредить о приезде. «Пучеглазый боится, что в Ангкеиме его не ждут, валяются в одних некрашеных рубахах да в собственной блевотине», — зло сказал Райнар Фин-Солльфин. Он вышел за порог вслед за Эаданом, на ходу застегивая пряжки на кафтане алого бархата, по которому его узнавали издали. Можно подумать, это он здесь правитель, а не Эадан с Вальзиром.

— Ворота, небось, смерзлись за ночь, — пробормотал Эадан. — Пойти, что ли, сказать людям, чтобы плеснули на ворота кипятка…

Он и вправду вбежал обратно в дом и принялся поторапливать домочадцев, радуясь, что сообразил, как оказаться подальше от гурсова Райнара Фин-Солльфина. Ишь ты, возомнил себя первым элайром, расхаживает в этом своем треклятом красном кафтане, словно хозяин. Вот бы и Райнар, как тесть его Йомендир, убрался из Гуорхайля! Так нет же, засел в Ангкеиме и подбивает своих людей на ссоры с рохтанцами.

С тех пор, как Райнар и его родичи возвратились в карнроггскую усадьбу, не проходило и дня, чтобы они не сцепились с южанами. Эадан метался между ними, как уток в руке мастерицы. Райнар и те, кто пришел с ним, кичились, что без них новые господа вовек не воссели бы в Ангкеиме, величественном бражном зале Ниффеля Широкого Шага; что это их трудами карнроггская усадьба вновь отстроилась. Как будто можно назвать усадьбой вкривь и вкось сколоченные постройки, притулившиеся к бражному залу, как голодные дети льнут к матери; да и величественный бражный зал этот — всего лишь почерневший остов с уродливыми заплатами и подпорками. «Каков карнрогг, такова и усадьба», — злословили гуорхайльцы. К приезду знатных гостей по стенам прибили пестрые ткани, столы выскоблили, а пол посыпали чистой соломой; но при мысли о том, каким взглядом окинет Хендрекка это убогое жилище, у Эадана уши прижимались к голове. Хоть бы дождь опять не зарядил — крыша-то как в пастушьей хижине, вся в прорехах. Стараясь не глядеть на обгоревшие стены, Эадан направился к дальней пристройке, где прежде жила хризская жена Морлы.

Пристройка эта и спальный покой уцелели в пожаре. Говорили, именно через эту дверь злодейка Онне покинула подпаленный ею Ангкеим. Эадан велел перетащить сюда карнроггскую постель — подумал, что тут Вальзиру будет привычнее: как-никак он жил в этом покое с матерью. Почерневшие от дыма стены вновь побелили, пол застлали всеми шкурами, коврами и ковриками, какие удалось отыскать, посередине и у кровати поставили жаровни, хотя Вальзир все равно жаловался на холод. Он и сейчас сидел в постели укутавшись до самого носа в медвежью шкуру.

— Замерз, что ли? — Эадан поворошил угли в жаровне, чтобы они занялись ярче. — Ты бы встал, походил — глядишь, и согреешься, — он присел на изножье кровати. — Еще затемно прискакал посланец нашего тестя — слыхал уже, да? Говорит, высокородный Хендрекка вот-вот приедет, а с ним и богоприятный Фона, — Эадан с трудом выговорил эрейское титулование, — и прекрасная Эвойн с прислужницами и рабынями для себя и сестры. Посланец сказал, что наш тесть приготовил для нас богатые свадебные одежды. Говорит, до того тяжелы от шитья и самоцветов, что двое рабов подняли их с трудом. Мы с тобой будем точь-в-точь как роггайн Райнар на свадебном пиру… — потянувшись, Эадан попытался отыскать Вальзирову руку под медвежьей шкурой.

Вальзир еще сильнее вжался в стену.

— Хендрекка думает, придет Фона — свадьба будет иефитро… — он беззвучно пошевелил губами, вспоминая слово, — …настоящая. Но свадьба не будет этот. Это, — он выпростал руку из-под шкуры и указал на дверной проем, — не бога дом. Это хадаров дом. Если не в бога доме — не настоящая.

— Ты же знаешь, нельзя нам покидать Гуорхайль, — вздохнул Эадан. Он все-таки поймал руку Вальзира и прижал к своей щеке. — И на день-то нельзя… Уедем — вмиг потеряем и Ангкеим, и карнроггское кресло. И без того уже гуорхайльцам мы не любы. Чужеземцами, южанами нас называют, я слышал. Точно забыли, что мы родились на этой земле…

Губы Вальзира тронула слабая улыбка.

— Тоже чужеземец теперь будешь. Как я.

— Вовсе ты не чужеземец! — возмутился Эадан: он слышал это слишком часто. — Ты — одиннадцатый сын Морлы, которого великие боги спасли от верной смерти! Которому Рогатыми было предначертано отомстить неправедному карнроггу, и которому сам Орнар, Отец Правды, вложил в руки меч Гуорхайль. Ты явился и исполнил пророчество, принес справедливость потомкам роггайна. Не пойму, чего ропщут люди. Их беды — не твоя вина. Тьярнфи Морла вверг их в разорение и голод, это ему мстили боги, насылая страдания на всех, кто жил под его рукой. Ты освободил их. Им бы прийти к тебе с поклоном, а не хулить чужеземцем… — Эадан замолчал, прислушиваясь. Стражи на воротах прокричали что-то — Эадан не разобрал, — люди в бражном зале загомонили, затопотали, загремели котлами и застучали ножами еще пуще. Мимо дверного проема, всколыхнув полузадернутый полог, пробежала рабыня с ворохом грязных овчин — видно, торопилась запрятать подальше от глаз высокородных гостей.

Эадан вскочил на ноги. Он вспомнил, что забыл переобуться, бросился к сундуку за нарядными сапогами. Прежде они принадлежали Ульфдангу Морле, лазурные, из тонко выделанной кожи, украшенные серебром и горными хрусталями. Когда южане делили Морлино добро, Эадан едва-едва успел схватить эти сапоги прежде, чем их заприметил Видельге Кег-Мора. Лихорадочно стаскивая с ног старую обувку, Эадан крикнул Вальзиру, чтобы тоже одевался. Вот Эадан уже застегнул пояс и унизал пальцы перстнями, снятыми с Тьярнфи Морлы, а Вальзир еще возился с завязками нижней рубашки. Махнув на него рукой, Эадан выбежал из пристройки, пробежал через опустевший бражный зал и очутился в толпе домочадцев, высыпавших встречать Хендрекку.

Тот уже спускался с повозки, запряженной двумя громадными быками бедарской породы — не быки, а чудовища; верно, таким был бык, с которым девять дней и девять ночей боролся Виату. Кто-то помогал Хендрекке, поддерживая под руку. Эадан за чужими спинами не разглядел лица, но узнал черный бархатный плащ, отороченный серебристым мехом — Видельге. Эадан выругался себе под нос. Стоило ему зазеваться, как Видельге уже тут, обнимает Хендрекку и расцеловывает. Никому не даст забыть, что они с карнроггом — родня. Утащи его гурсы…

Эадан, наконец, протолкался через людей и заступил дорогу Хендрекке. Видельге по-прежнему держал его под руку. Чувствуя на себе ненавидящий взгляд Видельге, Эадан поклонился до земли и промолвил, раскрыв ладони в приветственном жесте:

— Почет тебе, высокородный Хендрекка, щедрый на золото, скупой на трусость! Брага вспенилась в моем доме к твоему приезду. Не утомились ли твои быки, не упрямились ли рабы, не стал ли тяжел тебе твой пояс? Сытым ли был твой путь или скудным?

— Благодарение всемилостивому Господу! В каждом доме я находил приют, у каждого хозяина — пищу, — ответил Хендрекка. Он взял Эадана за плечи и коснулся щекой его левой, правой и опять левой щеки — Эадан уже знал, что вот так, не по правде, принято целоваться у хризов. Эадана обдало густым запахом хризских благовоний.

Отстранившись, Хендрекка оглядел его с ног до головы и сказал удовлетворенно:

— Пригожего хозяина выбрал я для своей дочери, как я погляжу. Где же другой жених? Отчего не выходит приветствовать родственника?

— Вальзир, мой высокородный брат, как узнал, что ты едешь, ни на мгновение себе отдыху не давал, всё готовил приветственный пир для тебя. Он и сейчас, верно, в заботах, — и глазом не моргнув соврал Эадан. А мысленно отругал себя: как знал, надо было остаться, самому одеть Вальзира, силком вывести к гостям… Он взял Хендрекку под другую руку, будто не замечал Видельге, и повел в дом. Рохтанцы расступались и кланялись Хендрекке по-хризски, красивым жестом отводя правую руку в сторону; Райнара же и его людей нигде не было видно. «Вот и пускай не появляются», — подумал Эадан с надеждой. На пороге замешкались: в дверь втроем не втиснуться, а Видельге карнроггскую руку отпускать не желал. В конце концов Хендрекка, рассмеявшись, высвободился и вошел в дом один. Эадан испугался было, что ему не понравилась их с Видельге выходка, но на губах Хендрекки блуждала довольная улыбка — видать, польстило, что отпрыск древнейшего рода и герой Трефуйлнгида борются за его благосклонность.

В бражном зале душно пахло капустой, квашеной рыбой и людским жилищем. Хендрекка, поморщившись, приложил к носу и рту руку в атласной рукавице. Он сделал шаг вперед, и длинный подол его шубы, крытой малиновым шелком, поволочился по соломе. Обезлюдевший Ангкеим казался брошенным. Даже рабы и женщины, которым следовало бы готовить угощение, выбежали на двор поглазеть на невестин поезд. Со свету Эадан почти ничего не видел. Глаза защипало от дыма. Щурясь, он двинулся следом за Хендреккой — и чуть не натолкнулся на него, когда тот неожиданно остановился.

Эадан сморгнул слезы. Они стояли в нескольких шагах от карнроггского возвышения. Ради гостя его устлали большим, плешивым от старости весериссийским ковром, добытым Ниффелем Широким Шагом в набеге; деревянные столбы по четырем сторонам кресла смазали жертвенным жиром, отчего угрюмые лица Рогатых заблестели. А на возвышении, положив руку на подлокотник карнроггского кресла, стоял Вальзир — в хризских одеждах, с ярко пышущим золотым Оком Господним на груди. Накануне Эадан вымыл Вальзира в бане, и теперь его волосы, ставшие совсем белыми, словно светились. Он молча глядел на Хендрекку своими странными темными глазами. Хендрекка ждал; из-за карнроггского возвышения даже ему приходилось смотреть на Вальзира снизу вверх.

Эадан услышал, что люди вновь стягиваются в бражный зал. Возбужденные встречей гостей, новыми людьми и старыми знакомцами, они вваливались в дом, замечали Вальзира на карнроггском возвышении и вставали как вкопанные. С тех пор, как Видельге Кег-Мора и его южане привели Вальзира в Ангкеим, никто не видел, чтобы он поднимался к карнроггскому креслу. Казалось, он нарочно его избегал — так, что пошли слухи, будто его не подпускает дух Тьярнфи Морлы. И вот — кто бы мог подумать, Вальзир стоит себе, по-хозяйски положив руку на кресло, уставился на Пучеглазого и не говорит ни слова.

«Наверно, опять забыл эсский обычай», — сокрушенно подумал Эадан. Молчание становилось все тягостнее. Эадан слышал, как люди позади него перешептываются: что задумал этот лайкарлах? Неужто отважился выступить против своего хозяина? Не умысел ли это, позвать Пучеглазого якобы на свадебный пир, а на самом деле показать ему, что не будет более его власти над Гуорхайлем? Что же, давно пора…

Эадан подлетел к Вальзиру, схватил за локоть и подвел к Хендрекке — почти подтащил.

— Садись на почетное место, наш желанный и долгожданный гость, — выпалил он. — Испей знаменитой гуорхайльской браги, пусть она смоет усталость долгого пути и развеселит сердце. Именем Виату приветствуем тебя мы с моим высокородным побратимом.

Усадив Хендрекку за стол хозяев, он махнул людям, чтобы несли угощение: «Да питья побольше!» — добавил он и продолжил уже в мыслях: «Хорошо бы напоить Хендрекку так, чтоб наутро не вспомнил, как Вальзир не желал его приветствовать». Эадан рухнул на стулец справа от карнроггского места и покосился на Вальзира. Тот смотрел прямо перед собой, безучастный, неподвижный; но опустив взгляд, Эадан увидел его руку, сжатую в кулак — она судорожно вздрагивала. Эадан взял ее обеими руками. Приблизив губы к уху Вальзира почти вплотную, он зашептал:

— Вальзир, Вальзир, бесценный мой брат, умоляю, будь приветливей с Моргерехтом, погляди, сколько здесь его воинов, о боги, вся усадьба, все земли вокруг кишат его людьми, они назвали тебя карнроггом, но лишь затем, чтобы самим здесь править, разве не понимаешь, мы же одни, одни перед мощью всего Карна Рохта, Карна Рохта возвысило нас, оно же способно и уничтожить…

Эадан осекся. Райнар Фин-Солльфин, оглушительно ударив ладонью по столу, поднял чашу и возгласил:

— Пью твое здоровье, златоподатель! Знай, высокородный сын Тьярнфи, в самой жестокой сече и в самой кровавой распре я и мой род стоим на твоей земле! — и Райнар залпом осушил чашу.

Эадан с ужасом проследил, как Райнар утирает губы. Вслед за ним и другие гуорхайльские элайры стали выкрикивать Вальзиру слова верности. У южан вытянулись лица. И гадать не надо, о какой кровавой распре толкует Райнар: о распре с ними, людьми Карна Рохта. А ведь прежде ни Райнар, ни его люди не то что златоподателем, а даже просто хозяином Вальзира не называли; а за глаза и подавно прозвали Керхусеовом, Подменышем — не верили, значит, что он истинный Морлинг. Одним Старшим ведомо, почему они всё же пришли под его руку. Засели в Ангкеиме, сидели, выжидали — и вот, как видно, дождались. Обрадовались, что у их Подкидыша достало смелости нанести оскорбление Хендрекке.

Эадан тоже схватил кубок. Вскочив на ноги, он воскликнул срывающимся голосом:

— И я пью твое здоровье, возлюбленный мой брат! Твое здоровье и здоровье нашего тестя! Да будет союз между нашими великими карна столь же нерушим, как узы родства, что мы вскорости скрепим под небом Орнара! — он поднес кубок ко рту, но сделал это чересчур резко, и большая часть браги вылилась ему на подбородок и грудь. После будут говорить, что Эадан и хотел бы выпить за мир между Гуорхайлем и Рохта, да брага ему в горло не полезла — ясно, боги против этого союза.

Хендрекка сделал вид, что ничего не заметил. Величаво он поднялся, повел плечами — шуба соскользнула, открывая парчовые одежды, — откинул длинный рукав кафтана и поднял чашу по-хризски, на ладони, отставив локоть и держа чашу у груди.

— Да узрит наше пиршество единственно истинный Бог и Рогатые Повелители! — произнес он своим красивым звучным голосом. — Тяжко пришлось этой земле под владычеством дурного карнрогга, противного богам, — да возвысится же ныне под владычеством моих дорогих зятьев!

Тут уж все начали пить, громко нахваливая гуорхайльскую брагу, и у Эадана отлегло от сердца. Он привстал и, навалившись животом на стол, пододвинул Хендрекке блюдо с салом, целую рыбину, фаршированную кашей, и свиной окорок. Кроме окорока этого, пожалуй, ни на одном столе не нашлось бы доброго куска мяса. Элайры довольствовались рыбой и просом, кое-кому достались и ржаные лепешки — из-за них за столами вспыхивали перебранки. Женщины наварили густой сытной похлебки из муки, солонины, костей и рыбьих голов, но люди, конечно, роптали. Что это за свадебный пир, если приходится хлебать мучную похлебку, как беднякам в голодную зиму? Больше пили, чем ели. Захмелевшие южане завели песню о походе на Ан Орроде. Эадан ее не знал, а в хоре пьяных голосов было не разобрать слова, но он все равно взялся подпевать — просто потому, что ему нравилось петь вместе со всеми, чувствовать себя частью этого развеселившегося, распаренного множества. Он хлопал по колену и топал, когда хлопали и топали другие, и на душе у него становилось радостно, как в детстве на праздник Брай Мвире, когда все Морлины домочадцы, невзирая на род, возраст и богатство, взявшись за руки танцевали вокруг священного истукана. Эадан словно терял себя, растворялся в чужих лицах и жизнях — и эти жизни напитывали его самого.

* * *


— Поют, — сообщила Майетур со значительным видом, как будто она одна это слышала. — Тьфу-тьфу-тьфу! — она оттопырила ворот платья и поплевала себе за пазуху. Пестрое платье, сшитое из обрезков выходных платьев Вальебург, удивительно ей не шло, но Майетур несмотря ни на что была донельзя горда собой. Она задернула полог, из-за которого подглядывала, вернулась к хозяйской постели и неспеша расселась, расправляя юбку. — Пусть уж лучше поют, чем режут друг друга. Если б на той свадьбе пели бы побольше, глядишь, моя госпожа и не овдовела бы, — огорошила она Вальебург.

Эвойн захихикала.

— Что ты мелешь, глупая рабыня!

— Я, может, и рабыня, да не твоя, — мгновенно нашла ответ Майетур. — Есть тут девки и поглупее меня. Не я же путалась с отцовым воспитанником и через это чуть было постриг не приняла.

Опешив, Эвойн даже перестала жевать. Мачеха Хрискерта дала ей с собою немного вяленой дыни и инжира — угостить сестру, но Эвойн не столько угощала, сколько ела сама.

Несколько мгновений она смотрела на Майетур — и вдруг разревелась.

— Что за злая рабыня у тебя, старшая сестрица! Злая, недобрая! Обижает меня, а ты и ухом не ведешь! — всхлипывая, Эвойн оторвала еще один кусочек дыни. — Все меня только попрекать горазды… А кто бы меня пожалел? Так нет, ни единого доброго слова… ни единого… доброго… — она с расстройства напихала в рот слишком много и чуть не подавилась. Прожевав, Эвойн продолжила, вздрагивая от слез: — До тебя только слухи долетали, сестрица, ты не знаешь, не знаешь, каково мне приходилось… Натерпелась я… И от батюшки, и от Нэахта, и от каждой собаки в Мелинделе… А от мачехи Хрискерты и подавно. Чтоб ее Ддав утопил! Как она меня бранила, ой, как бранила — даже распоследняя волочайка нечасто услышит то, что я каждый день от мачехи слышала. Каждый день, каждый день, сестрица! И батюшка за меня не заступался, как я ни молила, как ни плакала… Даже когда она колотить меня заладила — не заступился… — и Эвойн опять ударилась в слезы.

Вальебург положила ей на колени весь сверток со сластями.

— Бедная, бедная, — прошептала она, гладя сестру по спине. Причитания Эвойн напомнили Вальебург ее последние дни при Тьярнфи Морле: какой раздавленной, беспомощной, обреченной она себя чувствовала, отвергнутая мужем, без защиты отца, одна среди врагов ее рода. А бедняжка Эвойн? Ей пришлось претерпеть не меньшее — и не в дальней стороне, не от чужих людей, а от собственных родственников в отчем доме. — Матушка Сиг добра, — проговорила Вальебург. — Она умолила своего сурового мужа отворотить беду. И даже вновь свела нас вместе… Будем жить-поживать, вдвоем усадьбой править… У наших будущих хозяев ни родственниц нет, ни любовниц — никто не станет соперничать с нами за ключи. Благородный Эадан Фин-Диад — добродушный, незлобивый человек. Он будет тебе хорошим мужем…

Эвойн утерла покрасневший от слез нос.

— Мой-то герой Трефуйлнгида, — улыбнулась она сквозь слезы. — Сокрушитель балайра! А как пригож, скажи же, сестрица? — Эвойн облизала липкие от сластей пальцы и вытянула шею, высматривая на столике, чем бы еще полакомиться. — И все-таки ох и завидую же я тебе, старшая сестра. Одного мужа-карнрогга схоронила — и на тебе, второй карнрогг тут как тут! Любит тебя, видно, проказливый Этли, Ткач Удачи. Это ты от батюшки унаследовала…

Вальебург удивили слова сестры. Ей и в голову не пришло бы считать себя везучей; напротив, мнилось Вальебург, злая судьба Дома Морлы запятнала и ее.

— Нечему тут завидовать, сестричка.

— Что-о-о? Как это нечему? Твой жених — потомок роггайна! Твой жених — родственник тирванионского наместника! И даже, говорят, самого императора! Это ли не везение? Дивлюсь я тебе, старшая сестра. На твоем месте я б… — Эвойн не договорила: новая мысль перехватила ее внимание. — Ага, знаю-знаю, о чем печалишься! Как же я раньше не догадалась! Вильке, а? Видельге Кег-Мора! Тоскуешь, что не твой ненаглядный раскрасавец Вильке поведет тебя за брачный полог? — Эвойн аж зажмурилась в восторге от собственной догадливости.

— Дело не в Видельге, — возразила Вальебург. — Мне кажется, мой будущий хозяин… Он будто… Как и сказать, не знаю. Он будто… с причудами, как та прорицательница, которую приглашала мачеха Хрискерта, помнишь? И гургейли между собой толкуют, я слышала, что новый карнрогг… как же они говорили?.. «глядит балайром».

Майетур не утерпела.

— Глядит балайром, ну и что с того? На себя бы лучше поглядели, хадары немытые! Не балайр же — а если б и был, то давно бы уже языки всем говорунам повырывал.

— Хорошо, что ты сама не балайр, Майетур! — расхохоталась Эвойн. Она взялась было за маленький круглый хлебец с изюмом, но Майетур шлепнула ее по руке и протянула хлебец Вальебург: нужно наестся впрок, потому как невесте не приличествует есть на свадебном пиру. Вальебург взяла хлебец, — иначе от настырной рабыни не отвязаться — откусила немного и стала жевать, не чувствуя вкуса. Чудную судьбу выткали ей боги. Эвойн уверена, это и есть удача: пережить одного карнрогга и пойти за другого; но Вальебург не покидало чувство, что завершив один ряд, она принимается за второй, повторяя тот же узор. Вновь она залог мира между враждующими карна, и вновь мир этот столь хрупок, что готов обернуться войной от любого неосторожного слова. Вновь позади ее жениха, точно дым от пожарища, поднимается молва о совершенных им злодеяниях — и о тех, что он лишь способен совершить. И вновь, по всему, суждено ей быть нежеланной женой…

Зашуршала занавесь. В спальный покой вошла старшая из свободных женщин, что прислуживали в усадьбе. Она ступала медленно, будто в танце, неся перед собою чашку жирных сливок с маслом и медом — по обычаю невесте надлежало выпить их перед тем, как ее начнут убирать к свадьбе.

— Готовы ли, молодые лебедушки, беззаботные оленихи? — произнесла служанка радостно и одновременно торжественно. — Вострят копья умелые охотники, натягивают тетиву удалые ловцы. Скоро, ой скоро настигнут вас, горемычные!

Погруженная в раздумья, Вальебург вздрогнула от звука чужого голоса. Хлебец выпал у нее из рук, скатился по коленям и упал под ноги.

— Вальбю, ты чего?! — закричала на нее Эвойн. — Живо подбери! Плохой знак!


Глава 2.

Гости еще не успели наестся досыта, как котлы опустели. Полуголодные, помрачневшие люди напивались брагой — единственным, чего в карнроггской усадьбе наварили вдоволь. Спертый воздух полнился недовольством. Валезириан чувствовал, как в зале сгущается угроза — пока невысказанная вслух, неявная, но набирающая силу с каждым смешком, с каждым стуком чаши о стол, с каждым взглядом исподлобья. Валезириан хорошо знал это ощущение. Он жил с ним все детство: научился узнавать по первым же признакам, стоило лишь привычному шуму за занавесью стать чуточку громче, или чьему-нибудь голосу подняться над остальными, или оружию лязгнуть резче, чем обычно. Мать хорошо его обучила — безо всякого учения, лишь тем, как сама она замирала и прислушивалась, больно схватив Валезириана за запястье. Он и сейчас почувствовал ее пальцы. Взгляд Валезириана заметался по бражному залу, выхватывая лица в отсветах пламени, сжатые кулаки, ножи на поясах, недобрые усмешки — и пустота внутри него стала почти невыносимой, болезненной, распирающей изнутри грудную клетку. Валезириан попытался сделать глубокий вдох и не смог. Ему вспомнилось, что рассказывал Эадан: еще недавно усадьба полыхала в пожаре, подожженная одной из невесток Морлы. Как было бы прекрасно спалить это место дотла, вместе со всеми хадарами, чтобы они перестали смотреть на Валезириана так пристально и так… страшно. Материны пальцы сжались крепче. Опустив глаза, Валезириан увидел, что сам вцепился в запястье левой рукой; а когда разжал пальцы, на запястье остались следы от ногтей. Боль не прошла — забилась кровью в затылке, дернула и скрутила мышцы в руках и ногах. Он больше не мог бороться с желанием бежать — или лучше забраться под стол и сидеть там, обняв себя, не издавая ни звука, пока мать не поднимет над ним крышку сундука; повторять имена эрейских предков, изо всех сил стараясь не слышать того, что творится снаружи.

Валезириан обнаружил себя стоящим на ногах. Он не помнил, как вскочил, — запомнил только скрип резного кресла, и после этого звука весь зал, все, кто был в нем, все шумы и голоса, и запахи, и всполохи пламени в очаге обрушились на него оглушающим потоком. Валезириан покачнулся. Кто-то поддержал его — Эадан, это его вечно горячие руки; его голос. Голос Эадана произнес:

— Дозволь нам, отец, подняться из-за пиршественного стола. Сладко было угощение, крепка брага, что мы вкушали с тобою, но пришла нам пора вести новых хозяек Ангкеима к свадебному ложу.

Гам стал еще оглушительнее. Однако вместе с тем Валезириан ощутил, как схлынула угроза. Он больше не чуял ее в задымленном воздухе, в голосах хадаров, во взмахах их рук, в том, как они поднимали чаши или оправляли пояса; и материны пальцы на запястье ослабили хватку.

— Не рановато ли? Куда торопишься, молодой олень? — закричали Эадану из толпы. — Видать, невтерпеж нашему могучему быку, яростному вепрю! За мыслями о свадебном ложе и пировать не в радость? А и невесты, поди, уже заждались. Глядите, женихи, не зевайте, не то мы сами их на ложе поволочем!

Валезириан приказал себе не слушать. Усилием воли он отбросил от себя хадарские голоса, но они накатывали вместе со сгустками горечи, поднимавшейся из горла. Он не заметил, как вышел из-за стола. Должно быть, его вел Эадан: он чувствовал чьи-то руки у себя на плечах. Хадары гоготали и выкрикивали непристойности. Снова запели — не по-негидийски; дребезжащий старческий голос монотонно распевал слоги эрейских слов, но Валезириан не знал этой молитвы и не мог уловить ничего кроме «смилуйся, Вседержитель» в конце каждой фразы. Это напомнило ему короткую молитву, которой его научила мать — Валезириан должен был трижды повторить ее перед сном: «Во мраке и нечистоте грехов моих, Вседержитель, молю тебя, смилуйся». Маленькому Валезириану она не нравилась: ему не хотелось представлять себя во мраке и нечистоте. Но сейчас он явственно увидел, что он до сих пор там — во тьме, немой и бессильный, тщетно молит о спасении. Словно глядит из глубины могильного холма вверх, на слабый дневной свет, проникающий через отверстие в потолке.

Внешний мир ворвался прикосновением чужой руки — не Эадана, а мягкой и прохладной, как плоть тех, на болоте. Один короткий миг Валезириан наслаждался ею. Но остальные мешали, разрывали тишину могильного холма своими громкими голосами, своим смехом, своим бессмысленным весельем; и их взгляды — о, эти их взгляды со всех сторон, не избавишься, повсюду, глядят и глядят, заставляя Валезириана вдавливать ногти себе в шею, чтобы не вонзить их в чьи-нибудь глаза. Перед ним возникло строгое лицо эрейского святого — оно казалось еще темнее из-за нового, светлого золоченного оклада. Икона приблизилась к его губам. Валезириан невольно отшатнулся вместо того, чтобы поцеловать. Он подумал о всех тех хадарах, что прикладывались к окладу губами до него, и его рот вновь наполнила горькая слюна. Тот, кто стоял рядом, потянулся к иконе — вдова Морлы, странно высокая в золотом венце. Когда она подалась вперед, жемчужные височные украшения, несколько рядов самоцветных бус и подвеска со святыми мощами у нее на груди тяжело свесились, точно вот-вот перетянут и она упадет лицом вниз. Только сейчас Валезириан осознал, что это ее руку он держит в своей. Фона Иефилат вновь запел молитву. Валезириана потянули вниз; вместе со вдовой Морлы он опустился на колени, и Фона покрыл его голову полой облачения.

Валезириан очутился в душной темноте, пахнущей домом бога. Нестерпимый ужас вдруг охватил его; он забился, вырвался из удушающей тьмы, вскочил на ноги, судорожно глотая воздух. Вдова Морлы смотрела на него широко открытыми глазами. Кто-то завыл за спиной — Валезириан резко обернулся и увидел другую дочь Хендрекки. Она с плачем цеплялась за одежды отца и, рыдая, все твердила: «Не хочу, ой, батюшка, не хочу, забери меня, батюшка, не хочу, не хочу, не хочу…» Ее плач мучил Валезириана. Он хотел, чтобы она замолчала — чтобы все они замолчали; ему хотелось вырвать из рук Фоны Иефилата икону и бить его до тех пор, пока от лица ничего не останется… Валезириан полоснул себя ногтями по шее. Резкая боль отвлекла; он даже нашел в себе силы вновь запереть слух от внешних звуков. Словно издалека он наблюдал, как Хендрекка высвобождается от виснущей на нем дочери. Та упала коленями на солому, обхватила голову руками и зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону; ее губы шевелились, но Валезириан запретил себе слушать. Хендрекка приблизился к нему, протянул что-то. Валезириан взял. Руки дрогнули под тяжестью — привычной тяжестью. Не задумываясь, Валезириан прижал это к груди; пальцы нащупали знакомый узор. Внешний мир вторгся его темноту голосом Хендрекки:

— …принял в приветственный дар от тебя изгнанника. Ныне же возвращаю в свадебный дар тебе — карнроггу!

— Воистину с твоей щедростью сравнится лишь твоя мудрость, мой высокородный тесть! — донесся голос Эадана.

Валезириан посмотрел на книгу у себя в руках. Священная книга матери по-прежнему слишком тяжела для него. Она тянула вниз — так, что Валезириану казалось, будто он не сможет идти. Хадарские голоса проникали сквозь гул в ушах. Они там, за занавесью; они еще не знают, но скоро войдут и… Надо бежать. Мертвые тела повсюду — забрызгали стены, залили пол своей омерзительной кровью, к чему ни прикоснись — запачкаешься. Всё вокруг грязное, испорченное, неправильное. Он не хочет искать тело матери, потому что и она теперь неправильная… Лучше не смотреть. Лучше запретить себе видеть и слышать, идти прямо вперед, глядя лишь на священную книгу в руках — не на застывшие в боли лица, не на остекленевшие глаза, не на разорванное платье матери… Его сотряс приступ мучительного ужаса. Ноги не слушались; еще мгновение назад Валезириан думал, что бежит, но внезапно понял, что не сдвинулся с места. Все его члены стали будто бы чужие. Священная книга выскальзывала из рук; собрав все силы, он крепко прижал ее к груди, словно книга была последним, что удерживало его от потери рассудка. Его утягивало, влекло куда-то, он чувствовал, что соскальзывает, что вокруг больше нет ничего твердого. Все тонуло в тумане. Он все еще видел хадаров, но их фигуры уплывали дальше и дальше. Что-то плохое должно случиться. Валезириан видел, как оно несется на него, неотвратимое — безумие или смерть. Он закричал — и не услышал себя, попытался вздохнуть — и не смог, будто забыл, как дышать.

Где-то далеко исчезающий Эадан крикнул: «Скорей, бегите отсюда!» Валезириан ухватился за его голос. В последней попытке спастись он протянул руку — и стук упавшей книги загрохотал отовсюду, отпугивая то, что надвигалось. Валезириан судорожно глотнул воздух. Его ужаснул собственный хрип. Сердце стучало в голове, в горле, в плече, а в груди было так больно, что Валезириан боялся вдохнуть глубже. Он сидел на полу, неловко подвернув под себя ногу — она уже начала затекать; рядом лежала книга, раскрывшаяся от падения. Он по-прежнему не мог пошевелиться. Прошло время, прежде чем его обессилевший разум понял, отчего: его крепко обнимал Эадан.

Почувствовав, что он затих, Эадан чуть ослабил хватку.

— Вальзир, — позвал он нетвердым голосом. — Вальзир, это… кончилось?

— Кончилось, — медленно повторил Валезириан, удивляясь, что вновь способен говорить.

— Сможешь подняться? — не дожидаясь ответа, Эадан сам поднял Валезириана на ноги и принялся раздевать. Он избегал смотреть Вальзиру в лицо — боялся, что вновь увидит ту искаженную яростью гримасу, которая так напугала и его, и еще пуще — гостей из Карна Рохта, непривычных к балайрам. Руки у Эадана дрожали. Он долго не мог распутать завязки штанов, и Вальзир, похоже, начал терять терпение.

— Что… ты… — прошелестел он. Эадан торопливо ответил:

— Не гневайся, мой возлюбленный брат: надо сменить на сухое. Не выйдешь же ты к гостям обмочившись-то…

Только сейчас Валезириан заметил, что к ногам липнет мокрая ткань. Он содрогнулся от омерзения. Эадану наконец удалось снять с него штаны, но тошнота уже подкатила к горлу — Валезириан подавился, закашлялся, упал на четвереньки, оттолкнув от себя Эадана. Он думал, его вывернет прямо на весерессийский ковер, но ничего не вышло, кроме жгучей слюны. Ноги и руки вконец ослабели. Валезириан завалился набок. Так стало легче; он закрыл глаза и замер, стараясь не прислушиваться к жжению в горле, измученном рвотными позывами. Валезириан не хотел, чтобы его трогали. «Уйди», — просипел он Эадану, но тот, не слушая, поднял его на руки и отнес на кровать.

— Ты полежи, — сказал Эадан, накрывая Вальзира медвежьей шкурой. — О людях не тревожься. Прогуляются по морозцу, ничего с ними не станется. А я с тобой побуду, — он прилег рядом, подперев голову ладонью. — Ну и перепугались же мы, — продолжил он с неловким смешком. — Могу поклясться, у Пучеглазого лицо было, точно саму Безглазую Женщину увидал. Он ведь стоял к тебе ближе всех… И как он додумался принести в свадебный дар твою же собственную книгу, наследство твоей высокородной матери! Да еще и с таким видом, будто небывалой честью тебя жалует, тьфу! Ты, верно, из-за того и взъярился, да, любимый мой брат? Эти южане… Их спесь и самого смирного раба сделает балайром… Достойно ты поступил, когда встретил Хендрекку на карнроггском возвышении. Пускай знает, кто законный правитель Карна Гуорхайль.

Продолжая болтать о наглецах-южанах и о том, какого страху нагнал на них Вальзир, Эадан вглядывался в его лицо. На нем все еще лежала тень безумия, чудилось Эадану. Вальзир осунулся, губы его посинели, глаза запали; он вновь стал похож на могильного жителя, каким Эадан встретил его впервые. С той поры чего только с ними ни приключилось… Думал ли Эадан, покидая Ангкеим изгнанником, без надежды даже увидеть рассвет после долгой тьмы Дунн Скарйады, что боги приведут его к славе героя Трефуйлнгида и карнроггской власти? И пусть настоящей власти пока у него не больше, чем прежде, пусть Пучеглазый, а под ним и этот самонадеянный полукровка Видельге Кег-Мора мнят себя хозяевами Гуорхайля, придет день, и Эадан заполучит то, что положили ему боги. Уж с балайром-то в побратимах… Эадан заулыбался своим мыслям. Страшно, конечно: был миг, когда в почерневших глазах Вальзира Эадан узрел свою погибель. Но вместе с тем его распирало от восторга. Его побратим, одиннадцатый сын Морлы, и в самом деле унаследовал балайрову кровь от своего предка Аостейна Отцеубийцы, как Эадан и подозревал; и подобно Аостейну, станет он править Гуорхайлем, внушая ужас своим врагам. А Эадан всегда будет рядом, чтобы защищать его в мгновения бессилия и удерживать от несправедливых убийств — вот как сегодня, когда он сумел успокоить в Вальзире балайрское буйство. Эадан гордился собой. Разумеется, ему сразу же вспомнился Ингедьюр Датзинге, который, говорят, утихомиривал побратима-балайра своей беззаветной любовью. Видать, любовь Эадана к Вальзиру столь же велика, как у героев, прославленных в песнях!

Вальзир пошевелился — едва заметно, лишь чуть повернул голову, но Эадан непроизвольно отпрянул. Он вновь взглянул в лицо Вальзиру, высматривая в нем признаки балайрского безумия. В глазах Вальзира больше не плескалась смерть — лишь его обычная усталость. Взгляд погас, потускнел; лицо в теплых отсветах уже не походило на погребальную маску. Эадан перевел дух.

И все же он спросил на всякий случай:

— Дорогой брат, ты не… не слышишь зов богов, так ведь? Они дали тебе отдых?

Вальзир нахмурился, не понимая. Эадан попытался опять, тщательно подбирая слова — боялся, что любое слово способно вновь вызвать в Вальзире приступ ярости:

— Тебе… больше не хочется… убивать?

Валезириан приподнялся на локте, чтобы рассмотреть Эадана получше. Огонь в жаровне ярко пылал позади, и лицо Эадана тонуло в тенях, но Валезириан увидел — не глазами, а скорее ощутил, как ощущал тревогу в матери и угрозу в темных умах негидийцев, — ощутил необычайно ясно, что Эадан боится. Боится его! Валезириан сел в постели. Не веря себе, он попробовал: склонился над Эаданом и дотронулся до его шеи — и почувствовал, как того бросило в дрожь. Зрачки Эадана расширились. Он смотрел Валезириану в лицо остановившимся взглядом. Валезириан хорошо знал этот взгляд: они все так смотрели, когда прекращали бороться и последние вспышки жизни гасли в их глазах. На смену боли и ненависти приходила покорность — это ее тихий свет делал их такими прекрасными. И сейчас тот же свет озарял лицо Эадана.

— Тебя мне нет нужды убивать, — сказал ему Валезириан.

Эадана почему-то обрадовали его слова. Он потянулся к нему, попытался обнять, осклабившись этой своей глупой широкой улыбкой, из-за которой Валезириан всегда начинал испытывать отвращение и стыд. Валезириан перехватил его руки и с силой положил обратно.

— Нет, — сказал он.

Эадан подчинился.

— Я не хотел тебя прогневать, неистовый Вальзир, — произнес он каким-то жалким просящим голосом. — Отчего не позволяешь к тебе прикоснуться?

Горло Валезириана опять сжал стыд.

— Не говори, — приказал он. Он взял руки Эадана, безвольные, как у мертвого, сложил их у него на груди и прижал для верности. — Так лежи, — сказал он. — Не говори. Не двигай. Не смотри.

Эадан тут же зажмурился. Валезириану не понравилось, как выглядит его лицо — опять так глупо, что невозможно взглянуть без стыда.

— Нет, открой, — сказал он — Эадан не на шутку струхнул, услышав злобу в его голосе. — Открой глаза. Смотри туда, — Валезириан указал наверх.

Эадан проследил за его рукой и уперся взглядом в недавно разукрашенные балки: бычьи рога перемежались щитами и раскрытыми ладонями. Он медленно выдохнул. Валезириан сел на него сверху и замер так надолго, ничего не говоря — Эадан даже дыхания его не слышал. Отблески пламени скакали на балке, отчего рога словно покачивались. Эадан чувствовал на себе внимательный взгляд; на краю зрения он улавливал размытые очертания Вальзира — тот рассматривал его, склонив голову к плечу. Эадана не покидало нехорошее предчувствие. «Он сказал, что не убьет», — напомнил он себе, но ему самому не очень-то верилось. И подбил же его Ку-Крух остаться! Надо было сбежать вместе с остальными, а не понадеяться на побратимскую любовь… Эадан едва не подскочил от прикосновения. Он втянул носом воздух, заставляя себя лежать неподвижно, как того желал Вальзир, и опять уставился на рога, ладони и щиты над собой. Вальзир раздевал его — теперь Эадан не сомневался. Странно чувствовать его холодные пальцы на своем теле, когда не можешь пошевелиться — совсем как прежде, в могильном холме. Великие боги, ведь и тогда Вальзир хотел его убить… «Но не убил же», — возразил себе Эадан. Вальзир стаскивал с него одежду на удивление проворно. «Видать, наловчился раздевать мертвых», — подумал Эадан — и у него зашевелились волоски на загривке. Теперь, когда Вальзир снял с него пояс, он лишился даже ножа — Эадан слышал, как ножны стукнулись об пол. Хотя что может нож против балайра?

Сердце Эадана колотилось так громко, что он всерьез боялся разозлить этим Вальзира. Тот стянул с него нижнюю рубаху и лег сверху, прижимаясь всем телом. Его дыхание было ровным, спокойным. Эадан подумал, не заснул ли он. Но стоило Эадану лишь на миг отвести глаза от балки, как Вальзир чуть отстранился и поцеловал его в шею, под ухом. Эадану стало щекотно; он укусил себя за кончик языка, чтобы не издать ни звука. Вальзир провел губами от уха до ключицы — Эадан слышал, как он вдыхает его запах, а холодные пальцы заскользили ниже, по животу, по внутренней стороне бедра, царапая кожу ногтями.

Эадан так долго смотрел на рога и ладони, что они горели перед его внутренним взором, даже когда он моргал. Стараясь отвлечься от касаний Вальзира, он принялся считать щиты. «Один щит, рога, ладонь, — проговаривал он про себя, — второй щит… рога… ладонь… тре… третий щит… рога… ладонь… третий… щит…» Вальзир развел ему ноги. Эадан застыл, не осмеливаясь даже дышать. Сердце гулко ударилось в ребра. Он понял, что тот задумал; в голове промелькнуло опасение: не этого желают от них Рогатые Повелители в первую свадебную ночь… И Вальзир вошел в него. Эадан впился зубами в нижнюю губу, всеми силами заставляя себя смотреть на треклятую балку. Щиты сыпались на него со звоном и грохотом, рога падали на пол, трескались и раскалывались, ладони зажимали рот. Пламя вырвалось из жаровен и с гудением перекинулось на Эадана, опаляя его с головы до пят. За багровыми вспышками он уже не видел ни щитов, ни рогов, но по-прежнему смотрел вверх, как хотел Вальзир — боялся, что стоит ему отвести взгляд, и наваждение рассеется. С каждым движением Вальзира словно раскаленное копье пронзало Эадана насквозь. Ему нестерпимо хотелось потянуться к нему, обхватить его руками и ногами, ощутить его всего на себе, в себе, поделиться этим жаром, этим ликованием, всей своей жизнью, которую Эадан никогда еще не чувствовал так ярко… Но вдруг все прекратилось.

Набравшись храбрости, Эадан перевел взгляд с балки на Вальзира — и успел увидеть, как тот отстраняется. Мелко вздрагивая, Вальзир опустил полы рубахи и хризского кафтана, заполз под медвежью шкуру и накрылся ею с головой. Эадану показалось, что он плачет.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"