Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Цепи Гименея

Автор: Тупак Юпанки
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:Король / рыцарь
Жанр:Action/ Adventure, Angst, Drama
Отказ:
Аннотация:Дерзкий Элай едет на турнир с уверенностью в победе. Привыкнув всегда получать желаемое, он рассчитывает на руку королевы, богатство и славу. Но что случится, когда он сам станет трофеем манипулятора? Какие тайны скрывает замок, в котором ему суждено стать пленником?
Комментарии:1. Политический, социальный, религиозный уклады в описываемом мире являются вымышленными и не пытаются претендовать на историческую достоверность.
2. Написано по заявке "И стал рыцарь королевой"
(https://ficbook.net/requests/33129).
3. Полный список предупреждений: телесные наказания, пытки, сомнительное согласие, пси-садизм, элементы BDSM.
Каталог:нет
Предупреждения:насилие/жестокость, нон-кон/изнасилование, слэш, сомнительное согласие
Статус:Не закончен
Выложен:2018-03-03 09:17:04 (последнее обновление: 2022.11.27 19:57:05)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. В трактире Джорданов

В пышные груди Миртл Джордан можно было целиком зарыться лицом. А если ещё и сжать их покрепче, они сдавливали крылья носа так, что становилось нечем дышать. Местный конюх Кай не врал, горячо шепча: «Такие титьки, аж задохнуться можно!» Элай задышал ртом, и Миртл рассмеялась:

— Щекотно, прекрати!

Он поднял голову, губами прихватил твёрдый сосок и на ощупь полез под юбку.

— Всё-всё, мне пора. Не хочу, чтобы отец ругался.

Элай, не без сожаления разомкнув руки, устроил подбородок на сплетённых пальцах и наблюдал, как она ходит по комнате, собирая одежду. Красивая, пышная, с крепкими полноватыми ногами и сильными натруженными руками. Как раз на его вкус. Пусть Миртл была старше его всего на пять-шесть лет, на ней лежал хорошо заметный отпечаток жизни, которая быстро превращает ребёнка во взрослого, скрадывая волшебные юношеские годы.

— Ну, чего уставился? — Миртл уже ловко застегнула платье и теперь поправляла огромные груди, призывно торчащие из выреза.

— Придёшь сегодня?

— Ещё раз?

— Ну да. Расскажу, как в позапрошлом году мы загнали пятьдесят заячьих шкур по цене шиншиллы.

— Ты мне это ещё в первый вечер рассказывал, красавчик.

— Всё равно приходи, другое вспомню, — пожал он плечами.

Миртл подошла и, нежно глядя на него сверху вниз, провела пальцем по послушно открывшимся губам. Элай любил зрелых женщин не только за опытность — в их прикосновениях и поцелуях всегда чувствовалась надёжность. Он никогда не расслаблялся так, как в объятиях одной из них.

— Хорошенький ты, — улыбнулась Миртл. — Но отец сказал, сегодня народу будет прорва. На тебя сил уже не останется.

Элай мотнул головой, уклоняясь от её руки.

— Обслуживать в зале будешь? Или и наверху тоже? — спросил он зло.

— А не тебе меня судить. Рыцарь! — отойдя, она поставила ногу на табурет и принялась тщательно шнуровать высокие сапожки, не переставая ворчать: — Все вы больно умные. Едете мимо этого богом забытого места. Сегодня пожрали да в койку, а назавтра уехали и лица моего никто не вспомнит. Как охмурять — так вы все герои и отважные рыцари, а как забрать с собой, в отчий дом привезти да матери с отцом на глаза показать — так сразу бездомные сироты.

Элаю стало слегка совестно за свои слова, да и Миртл было жалко. Только он-то что мог сделать, рыцарь без гроша за душой? Лошадь да меч — вот и всё богатство.

— Сам-то за хорошей жизнью едешь, — Миртл повернула голову, не дождавшись ответа, и хищно сощурилась, будто страшную сказку рассказывала: — Ляжешь под какую-нибудь богатую морщинистую старуху, которая льёт духи на воняющее плесенью тело.

— Перестань, — поморщился Элай. — Она вовсе не старуха.

— Кто? Принцесса Кельинская? — Миртл выпрямилась, презрительно ухмыляясь. — Старуха-старуха.

— Да ей всего тридцать два или тридцать три.

— Страшная, как лошадь, и вдобавок нищая.

— У неё целый замок.

— Ветхие развалины, которые вот-вот обвалятся.

— И огромные плантации.

— Высохшие, как щель у неё между ног.

— И пятнадцать скакунов из Савора.

— Ты, я смотрю, уже всё разузнал, — хмыкнула Миртл. — А знаешь, что её муж вовсе не на охоте погиб? Она траванула его за то, что он увязался за молодкой.

— Брось сочинять, — махнул рукой Элай, но что-то всё равно неприятно заныло внутри.

— Ну-ну. Траур у неё уже полгода как кончился. Думаешь, почему толпа поклонников под окнами не стоит? Этот уже третий был. Она и четвёртого на тот свет отправит. Точно хочешь им стать?

— Не болтай! — огрызнулся Элай, которого её усмешка начала раздражать.

— Ох, милый, — подойдя, она по-матерински потрепала его по волосам, — всё не бывает слишком просто. Если что-то выходит легко, значит, жди подвоха.

После её ухода Элай принялся лениво собирать вещи, которых было совсем немного. Трактир Джорданов располагался аккурат на главном тракте, ведущем на Север. Тут подолгу не задерживались, а контингент был соответствующим. Пока Элай решал, куда ехать дальше, успел провести здесь две замечательные недели вместе с Миртл, сняв комнату за полцены — он хорошо умел ладить с людьми, и смог договориться даже с угрюмым хозяином Джорданом. Но пора было отправляться дальше, пока не выпал снег.

Из головы никак не желали выходить слова Миртл, которые могли оказаться как сплетнями скучающей трактирной девицы, так и чистой правдой — кто их тут на Севере разберёт? Ну ладно, если не Кельинская — пусть будет другая принцесса, просто перед Ликштеном, что на юге Этингерского королевства, возьмёт восточнее. А может, стоит нацелиться на графиню или даже баронессу — их обаять проще, а в его положении привередничать не приходится.

Хотя, по правде сказать, ни с какими принцессами и графинями ему связываться не хотелось. Всех их отличала нездоровая бледность, точно в жизни солнца не видели, и отвратительная худоба. Тощие хилые ручки, торчащие из рукавов платьев обглоданными осенними ветками, угловатые мальчишеские плечи, а жёсткий корсет пытается выдавить из выреза совершенно плоскую грудь. Вот королям такие всегда почему-то нравились.

Сам бы он с удовольствием нашёл себе какую-нибудь смуглую пышногрудую Миртл, которая родила бы ему двоих… нет, троих мальчишек-сорванцов. Стояла бы на кухне, помешивая плов из баранины в огромной кастрюле и утирая пот со лба. А он бы подкрадывался и щипал её за пышный круглый зад. А она бы вскрикивала, смеясь…

Но нет. Это дворянские сыновья при деньгах да со своими домами могут позволить себе жениться на Миртл и щипать её зад, когда им вздумается. А тот, у кого денег нет, идёт искать себе тощую с руками-ветками, зато с фамильным поместьем и хотя бы парой сундуков золота. Лишь бы совсем занудой не оказалась. Однако Элай считал себя вполне удачливым для того, чтобы и тут ему свезло.


***

Как Миртл и говорила, трактир вечером оказался битком. Элай с трудом протиснулся к окну за свой обычный стол, который уже успел облюбовать за эти две недели, но тот оказался занят. С одной стороны храпел, уложив голову на руки, местный пьянчужка, с другой сидело трое незнакомых мужчин в дорожных плащах.

Элай подошёл, недолго думая спихнул пьяницу со стула и сдвинул на край стола грязную посуду, обозначая свою территорию. Путники лишь взглянули на него и продолжили беседу между собой.

Миртл и её младшая сестра Анна, щуплая с вечно недовольным лицом, суетились в другом конце зала; дожидаясь, пока кто-нибудь из них подойдёт, Элай принялся украдкой рассматривать случайных соседей. Неприятные типы с грубыми обветренными лицами. Такие бывают либо охотниками, либо торгашами той породы, что никогда не уступят вам лишней монеты — в своё время Элаю много приходилось иметь с ними дело. Но никакого охотничьего оружия у этой троицы при себе не было, а края плащей были пыльными, но не грязными, значит, ехали не верхом.

Наконец к столу подошла Миртл, мельком улыбнулась Элаю, но обратилась вначале к новоприбывшим:

— Чего изволите?

При виде её на лицах всех троих обозначились одинаково мерзкие похотливые улыбки. Элаю стоило бы уже привыкнуть к тому, что большинство местных мужиков смотрят на Миртл именно так, но всё равно стало противно.

— Тащи-ка нам побыстрее, — начал коренастый детина, сидевший по центру, — три цыплёнка табака, три пинты самого дешёвого пива и…

— …и тебя, милочка! — бородач без переднего зуба, оказавшийся ближе всех к Миртл, заржал и смачно шлёпнул её по бедру.

Элай сжал кулаки, но сдержался. В конце концов, она много раз просила его не встревать. Но до какой же степени его бесило наблюдать, как она позволяет им трогать и раздевать себя глазами, с профессиональной кокетливостью заигрывая в ответ.

— Давайте сначала ужин, — неестественно улыбнулась Миртл.

— Да нам можно всё вместе, — сказал бородач и, схватив Миртл за руку, грубо потянул на себя. — Ну-ка давай, присядь-ка к папке на колени!

Элай всё-таки решил, что настоящий рыцарь не сидит сложа руки, если видит даму в беде. И пусть сама дама будет совсем не прочь присесть на колени к этому вонючему животному спустя несколько часов, бездействовать он уже не мог.

— Руки убери! — Элай встал.

Бородач удивлённо повернулся, будто только теперь его заметил.

— А тебе-то что, мальчик?

— Дама не хочет вашей компании.

— Дама? — бородач прыснул от смеха, но всё же отпустил упирающуюся Миртл. — Да где ты даму увидел? Это же местная шлюха!

Стол оказался слишком широким для нормального удара, поэтому удалось лишь мазнуть кончиками пальцев по сальной щетинистой физиономии. Вышла скорее пощёчина.

— Какого дьявола!..

Бородач выглядел больше удивлённым, нежели злым. Он встал, оказавшись на полторы головы выше Элая.

— Давай выйдем на задний двор, — предложил Элай. — Там и объясню.

— Хочешь сдохнуть, кудряшка?

— Вечер добрый, господа, — вдруг прервал их трактирщик Джордан, который уже стоял возле стола, держа двумя руками огромный, с кривой рукояткой, топор. — У вас возникли какие-то неразрешимые разногласия?

С опаской покосившись на топор, который Джордану уже доводилось пускать в ход на прошлой неделе, Элай предпочёл промолчать. Бородач же принялся заверять хозяина, что никаких разногласий в трактире не намечается. Остальные двое активно поддакивали.

Оценив ситуацию, Джордан попросил их вести себя скромнее и обещал прислать на ночь одну из дочерей, если гости смогут заплатить. Потом он посмотрел на Элая и посоветовал пересесть за другой стол, раз нынешние соседи пришлись не по нраву — и этим взбесил Элая окончательно.

Когда они с Миртл ушли, бородач вернул взгляд к Элаю и хмыкнул:

— Ну что, парень, мир?


***

Кровь продолжала вязко стекать по подбородку на рубашку, сколько Элай ни запрокидывал голову. От ледяной тряпки, приложенной к лицу, уже онемели щёки и нос, но помогало слабо.

— Погоди, ещё одну принесу, — Миртл хотела встать с лавки, но он её удержал.

— Нормально. Уже почти всё, — вышло гнусаво; он опустил голову и несколько раз вытер под носом.

Уже смеркалось, и в свете уличных фонарей кровь на сером рукаве была почти не видна.

— Какой дурак, а! Ну какой дурак! Зачем ты это затеял?

— Я же рыцарь, — улыбнулся Элай, но судя по тому, как сморщилась Миртл, улыбка на окровавленном лице вышла не очень.

— Дурак ты, а не рыцарь. Как будто не знал, что честно они драться не станут. Сам тоже хорош.

Она выхватила у него из рук тряпку, намочила в бочке и снова прижала к носу. Элай зашипел от боли.

— А что я?

— Вышел с мечом против тупого мужика с деревенским молотком. Очень много чести! В кулачном бою он бы от тебя мокрого места не оставил.

— А я бы и не стал руки марать, — Элай мотнул головой, откидывая волосы со лба. — Да и меч бы пачкать побрезговал.

Миртл ткнула ему в руки заново смоченную тряпку, посмотрев с отвращением.

— Да как ты можешь, это ведь живой человек. Ты истыкал его мечом, ни капли раскаяния, ещё и улыбаешься.

— Это животное, а не человек!

— Что ты вообще про него знаешь? Может, он сутки напролёт вкалывает, чтобы семью прокормить? А теперь они будут голодать, пока он не поправится.

— Семейные люди девушек за зад не щиплют.

— Знаешь, милый, я тебе не мать, чтоб воспитывать, — Миртл сполоснула руки в бочке, стряхнула воду и встала, — но кто ты такой, чтобы судить других? Ты мне столько историй о себе рассказывал, а ведь во многих из них ты или твои дружки ведёте себя ничуть не лучше этого мужика. Пойду погляжу, как он там. Надеюсь, не умер в нашем доме.

— А если и так, то не жалко, — фыркнул Элай, которого её слова отчего-то задели.

Она со вздохом покачала головой.

— Твоё высокомерие тебя погубит.

Элай взял испачканный меч и принялся оттирать кровь той же тряпкой, не поднимая головы. Миртл молча зашагала к задней двери трактира.

Ему было немного обидно. Он защищал её честь, одолел рослого противника, получил травму — а она, вместо того чтоб хотя бы поблагодарить, обозвала дураком, отругала, ещё и сравнила с этим неудачником. И почему-то Элай при этом ещё должен был мучиться совестью!

Никаким виноватым он себя, конечно же, не чувствовал. Всё было по правилам. Он вызвал хама на дуэль, тот согласился и вышел с кувалдой. Элай легко танцевал вокруг неповоротливого бородача, нанося быстрые мелкие уколы. Тот скорее вымотался, нежели всерьёз начал истекать кровью. Но всё было по-честному. Никто никого не принуждал.

А если бы время потекло вспять и нужно было снова делать выбор, Элай поступил бы точно так же. Даже не ради восторгов и благодарностей Миртл, которых так и не дождался, просто от таких людей его тошнило. Всё их хамство, вся похоть и слепая вера в то, что они могут творить что вздумается, были не более чем топорным проявлением слабости. А Элай ненавидел слабость в людях так же сильно, как ложь, которую тоже считал признаком бессилия.

Элай вдруг услышал, как хлопнула передняя дверь трактира, затем послышалось несколько голосов. Убрав меч в ножны, он встал и выглянул из-за угла. Дружки бородача вынесли его из дома и теперь аккуратно пристраивали в повозке на стопке шкур. Для верности привязав его верёвкой, они расселись, один из них хлестнул лошадь, и повозка тронулась с места.

Теперь можно было вернуться в трактир и спокойно выпить пива. К тому же посетителей после инцидента заметно поубавилось. Остались только местные деревенские завсегдатаи и пьяницы, для которых драка — лучшее развлечение за весь вечер.

Трактирщик Джордан из-за стойки теперь косился на него так, что Элай поневоле чувствовал себя обязанным, по крайней мере, купить самый дорогой ужин из возможных и заказать бочонок вина, пока его не выгнали раньше времени. Но он заказал лишь пинту пива у неприветливой Анны, потом поискал глазами Миртл и не нашёл.

— Эй, друг, я присяду?

Элай устало поднял глаза на щуплого паренька в нелепой шапке с завязками под подбородком. Тот уселся напротив, не дожидаясь разрешения, и радостно поднял кружку.

— Здорово ты его, а?

Элай не ответил.

— Я всё видел через то окно, как раз рядом сидел. Редко когда такой поединок увидишь. Он наступает, ты его — ррраз! — потом поворот, выпад, ещё поворот! А он…

— Слушай, тебе чего? — прервал Элай.

Он слегка устал и был раздражён словами Миртл. Последнее, что ему хотелось, это слушать восторги деревенского дурачка. А он их часто слышал после того, как пускал в ход меч.

— Да ничего! — помотал головой парень. — Так, решил подсесть и спросить, где ты так выучился.

И это Элай слышал раз триста. Потом обычно следовала просьба меч подержать и показать пару приёмов.

— Знаешь что, ты…

— Джим, — с готовностью представился парень.

— Так вот, Джим. Лучше оставь меня в покое.

— Да я ж просто так. Я тоже упражняюсь. Ей богу! Не веришь? Я на кузнице помогаю, там и… ну...

— Отлично. Иди куда шёл.

Обычно Элай вёл себя вежливее, даже с нелепыми типами вроде Джима. Но сегодняшний вечер однозначно не задался.

— Я в мечах-то разбираюсь! — сказал Джим радостно, будто не расслышал его. — По твоему сразу видно, что не из дешёвок. Я знаю, я на кузнице помогаю. А тебя кто драться научил?

Элай не успел ответить грубостью, вертевшейся на языке, потому что к столу подошла Анна с его пивом, а следом за ней её отец. Элай напрягся, предчувствуя худшее.

— Мне жаль, — сухо сказал Джордан, — но вам придётся покинуть моё заведение сегодня же. Допивайте — и в путь. Я уже велел Каю готовить вашу Бажену.

— Но хозяин Джордан, уже вечер. Куда я…

— Не знаю, куда. Наверное, туда, где не боятся вспыльчивого рыцаря с мечом. Мы здесь таких не любим.

Элай досадливо сжал губы. Надо ж тебе…

— Я собирался выехать уже завтра утром. Клянусь. Дайте только переночевать.

— Это уже не первый раз. Я довольно вас терпел. Уезжайте подобру.

— Эй, Джо! — Джим вдруг протянул руку и стал теребить рукав Джордана. — Да брось. Я только сел с ним поговорить. Это ж настоящий рыцарь!

— Ты просто хочешь стрясти с него выпивку, — поморщился Джордан.

Элай вовремя среагировал.

— Я с удовольствием тебя угощу, Джим. И расскажу… что ты там хотел узнать? И, наверное, мы закажем ужин, так? — он поднял глаза на трактирщика. — Мы просто тихо посидим, а завтра утром меня здесь не будет. Слово рыцаря.

Джордан покачал головой, сделав недовольное лицо, но сдался.

— Завтра утром, — повторил он с нажимом. — А ужин сейчас принесу.

Джим хрюкнул от смеха, когда тот ушёл.

— Джо только выглядит суровым, на самом деле он добрый.

— Да, — невпопад ответил Элай, подсчитывая в уме, сколько денег ему теперь придётся здесь оставить.

— Кто тебя учил?

— Дядя, — вздохнул Элай, смирившись, что от компании Джима ему сегодня не отделаться.

— Он был рыцарем?

— Да.

— Это он тебя посвятил?

— Да.

— А твой отец тоже был рыцарем?

Элай залпом выпил почти половину кружки и вытер губы рукавом. Говорить об отце не хотелось, но молчание породило бы ещё больше стрекочущих вопросов.

— Мой отец не был дворянином. Мать вышла замуж по любви. Мой дядя был её братом.

— Они умерли? — поднял брови Джим.

— Да, дядя три года назад. А отец давно.

— Мой отец тоже умер. Оставил мне мясную лавку. Только пришлось отдать её одному бандиту за отцовские долги. В кости втихаря играл!

Элаю было не особенно интересно слушать истории из жизни Джима, которые тот вдобавок рассказывал скучно и не всегда понятно. Но он всё равно поддакивал и даже кое-где задавал вопросы. По крайней мере, это избавляло его от необходимости говорить что-то самому. Да и ужин уже принесли.

Прошло часа полтора, а то и два; Джим быстро пьянел. Он уже был в том состоянии, когда над телом властвует алкоголь, но разум ещё сопротивляется. Джим продолжал говорить, однако его речь становилась бессвязной, вдобавок он не мог сдержать смех. Только принимался что-то невнятно рассказывать, как тут же сам начинал смеяться, искренне, заливисто и до слёз, откидываясь назад и чуть не падая с лавки. Элай, глядя на него, и сам посмеивался.

В какой-то момент Джим резко оборвал смех и стал вспоминать сегодняшний поединок, зацикленно бормоча:

— А ты его — ррраз! — а он тебя..! А ты его — ррраз!

Потом он, гоняя по кругу одни и те же слова, просил подержать меч, на что Элай ответил жёстким отказом. Он никому не давал в руки своё оружие, а уж пьяному деревенскому парню тем более не собирался. Тогда Джим стал упрашивать Элая самого показать несколько «рыцарских трюков», и делал это ещё зануднее и настойчивее.

— Ладно, вот что, — Элай покосился на трактирщика. — Пойдём-ка выйдем на задний двор, я покажу тебе пару приёмов, а потом вернусь сюда, а ты пойдёшь домой в деревню, да?

На улице совсем стемнело, но пары уличных фонарей и света растущей луны вполне хватало. Элай велел Джиму встать на расстоянии, достал меч и прокрутил в правой руке. Сделал резкий выпад одновременно с отскоком, замахнулся, рубя воздух, и завершил финт колким ударом снизу. Джим восторженно рассмеялся и попросил ещё. Элай сделал несколько движений в быстрой сцепке, как любил делать на ежеутренних тренировках. Потом с усмешкой откинул волосы со лба и убрал меч, глядя, как Джим возбужденно приплясывает на месте.

— Какой рыцарь! — Джим захлёбывался словами. — Ей богу рыцарь! Это ж видеть надо было… А ты его — ррраз! — а он тебя… Ты б на Этингерском турнире всех порвал!

— Что за турнир? — спросил Элай.

— Да ты чего!

И тут Джим понёс какую-то чертовщину. Начиналась она с путанного рассказа о некой вдовствующей августейшей особе Кёниг, совсем скоро устраивающей многодневный рыцарский турнир в столице Этингерского королевства — городе Этингере. С победителем турнира якобы будет заключён брак. И всё будет абсолютно по-честному, поскольку гарантом того, что Кёниг сдержит слово, выступает какой-то магический контракт… Тут Элай рассмеялся и поспешил отделаться от Джима.

— Ты подумай! — говорил тот, когда, пошатываясь, выходил на дорогу. — Полкоролевства всего за несколько поединков. Ты бы смог, ты бы смог, ты бы его — ррраз!..

Махнув рукой на прощанье, Элай вернулся в трактир и стал доставать из кармана деньги, которые были при себе, гадая, хватит ли этих или придётся подниматься наверх. Джордан как раз убирал грязную посуду с их стола.

— Что за Этингерский турнир? — спросил его Элай, просто чтобы убедиться, что у Джима слишком богатая фантазия. — Он существует?

— Да, — трактирщик на мгновенье поднял голову от стола.

Элай удивлённо замер.

— И что, победитель правда получит руку Кёниг, полкоролевства и всё такое?

— Правда, — кивнул Джордан, смахивая крошки.

— И про магический контракт правда?

— В прошлый раз они трубили об этом на каждом шагу.

Джордан сложил грязные тарелки стопкой и понёс к стойке. Элай пошёл за ним, как привязанный.

— Это не первый турнир?

— Первый был восемь лет назад. Я на нём был. Правда, в роли зрителя. Грандиозное было зрелище, — Джордан усмехнулся воспоминаниям. — А этот будет через три дня, но я уже не поеду.

— Сколько до Этингера? — Элай неосознанно положил руку на эфес.

— Решили посмотреть на лучших фехтовальщиков Севера? Если выедете завтра поутру, как раз приедете к концу второго дня, в ночь перед турниром.

— Значит, на север по главному тракту?

— Именно так. После Ликштена держитесь левее — там дорога менее ухабистая.

Поблагодарив Джордана и велев приготовить лошадь к рассвету, Элай отправился наверх, чтобы лечь пораньше. Миртл сегодня не пришла, но он уже и не очень-то ждал. Впереди намечалась цель куда более лакомая, чем всякие высохшие графини и толстозадые баронессы. Элай долгое время лежал в кровати с открытыми глазами, думая об этом, а ласки Миртл только отвлекли бы его от приятного волнительного предвкушения.

Королева Кёниг. Королева, выигранная на турнире. Королева, которая не сможет отказаться от своего обещания. Такой шанс выпадает раз в жизни, поэтому за него стоит как следует побороться. И даже если его постигнет неудача и он по какой-то причине не выиграет, во всяком случае, будет, что потом рассказать.


***

К Этингеру Элай подъезжал уже в глубокой ночи, утомлённый дорогой и коротким сном в дешёвых придорожных гостиных домах, по чистоте и уюту сильно уступающих трактиру Джорданов. Он потратил последние деньги на сегодняшнюю ночёвку перед Ликштеном, так что за весь день смог съесть лишь кусок хлеба, отданный ему сердобольной старухой-торговкой.

Огромный город, будто в засаде, прятался за двумя рядами высоких стен с множеством крепостных башен и глубоким рвом. Мост, перекинутый через ров, упирался в пухлый барбакан, недружелюбно выставленный вперёд на манер кулака. А вдали, на самом верху холма, в свете звёзд виднелись долговязые очертания замка, нависшего над городом грозным коршуном.

Элай решил, что если бы случайно ехал мимо, дважды подумал бы, стоит ли искать тут ночлег. Этингер производил впечатление изолированного места, оторванного от прочей жизни, где чужаки не нужны.

Но чтобы попасть на турнир, в город заворачивать надобности не было. Палаточный лагерь развернулся под стенами Этингера и по своим размерам вряд ли уступал ему самому. Элай медленно ехал по слабо освещённой дорожке между палатками, пестрящими гербами и знамёнами, которых он не знал. То и дело под ноги лошади выскакивали мальчишки-знаменосцы, слуги и кухарки, обслуживающие этот палаточный город, но обратиться к ним Элай нужным не счёл.

Метров через сто перед ним вырос высоченный столб с несколькими указателями. На одном была надпись «Регистрация», на остальных значились цифры и буквы, по-видимому, означавшие сектора и номера палаток, чтобы участники не потерялись среди совершенно одинаковых пёстрых рядов.

Повернув вправо, Элай проехал ещё метров триста, пока дорожка не кончилась большим белым шатром, увенчанным тёмным флагом. Изображённую на нём символику в темноте было не разобрать. Спешившись и привязав Бажену, Элай заглянул внутрь.

Посреди шатра стоял массивный деревянный стол, заваленный ворохом бумаг, стопками книг и перьями. Кроме него да нескольких стульев, в шатре ничего не было. Вначале Элай подумал, что уже слишком поздно, чтобы здесь оказалась хоть одна живая душа, но тут кучка бумаг на дальнем конце стола зашевелилась, и из-за неё кто-то высунулся.

— Добрый вечер? — неуверенно сказал Элай, подходя ближе.

— Припозднились, сударь.

Только когда человек вышел из-за стола и встал под свет лампы, висевшей над входом, Элай смог рассмотреть его как следует. Это был старик, облачённый в длинную котту землистого цвета, похожую на рясу, и плащ. По ткани, сдержанному узору и броши на плаще было понятно, что вещи недешёвые, но они не были украшены какими-либо гербами или другими знаками отличия. Походка у старика была немного суетливая — будто сутулые плечи стремятся обогнать ноги, — но при этом не лишённая достоинства.

На вид ему было лет семьдесят; большую лысину окаймляли остатки седых волос. Высокий лоб был испещрён морщинами до самых бровей, густых и взъерошенных. От середины впалых щёк к подбородку спускались две чёткие глубокие морщины; они придавали лицу излишнюю строгость, которой совсем не было в тёмно-серых глазах. Старик смотрел цепко и, возможно, даже немного покровительственно, но и холода вместе с тем Элай не чувствовал.

— Я ехал издалека, — решил объясниться Элай.

— Как и все, — пожал плечами старик.

— Я думал, турнир начнётся только завтра. Или я опоздал?

— Нет, но вам нужно заполнить анкету и подписать контракт. Но все регистраторы уже разошлись, а я… — он озадаченно потёр лоб, водя глазами по многочисленным бумагам на столе.

Элай быстро смекнул, что перед ним не простой слуга, и, шагнув вперёд, протянул руку:

— Я Элай Мэйлиáн. Рыцарь Флиппейи.

— Флиппейя, — задумчиво повторил старик, принимая рукопожатие. — Это на Юге, верно?

— Удивлён, что вы знаете, — Элай почувствовал искреннее уважение. — Обычно когда представляешься, тут же спрашивают, где это или хотя бы в какой части света.

Старик понимающе улыбнулся и кивнул.

— Ну, мне положена некоторая осведомлённость. Я личный королевский советник, мастер Франзен.

Они пожали друг другу руки ещё раз.

— Личный советник, — повторил Элай. — Наверное, много времени проводите с королевской особой?

— Работа такая, — в тон ему ответил мастер Франзен.

— Не поделитесь парой сплетен?

— Да чем там делиться... Как и у всех монархов, характер тяжёлый, а настроение всегда дурное.

Они рассмеялись, потом Элай спросил:

— Так что я должен сделать, чтобы получить руку?..

— Завоевать, — поправил Франзен. — Я сейчас попробую найти для вас…

Он обошёл стол и, скрывшись за стопкой бумаг, принялся шуршать листами. Потом распрямился, держа в руке несколько скреплённых между собой страниц.

— Держите. Это контракт. Перо на том конце стола. Отыщите-ка там под картой. На первой странице анкета: пишите, что сочтёте нужным. А на последней нужно оставить каплю вашей крови. Булавка там же, возле пера.

— Так это не шутка? — спросил Элай, замешкавшись. — Это правда магический контракт?

— А вы как хотели? — Франзен поднял брови. — Это контракт, основанный на настоящей магии крови. Он подписывается с обеих сторон. Таким образом обе стороны гарантируют взятые на себя обязательства по заключению брака. Постойте-ка! Я не дал вам памятку.

Франзен снова засуетился, шаря на столе, и поиски эти затянулись. Элаю страшно хотелось отдохнуть. А желудок сжимался от голода, и он планировал наполнить его хотя бы водой. Его собственная фляга опустела перед въездом в лагерь.

— Может, бог с ней, с памяткой? — спросил он.

Франзен застыл, недовольно морща лоб.

— Давайте вы мне так, на словах, расскажете. Что там в ней, правила?

— Там, в общем-то, сказано, — медленно начал Франзен, — что это турнир на выбывание, где не исключён летальный исход. Соперников подбирает жребий. Вы сражаетесь до тех пор, пока не проиграете или не останетесь единственным победителем. Поединки проходят один на один, оружие выбираете сами из стандартных: меч, копьё, булава и так далее.

Слушая вполуха, Элай проткнул указательный палец булавкой и приложил его к своей подписи. Потом облизал окровавленный палец.

— Поединок считается выигранным, — продолжал Франзен, — если соперник погиб, физически не может продолжать драться или сдаётся. Чтобы сдаться, нужно крикнуть «сдаюсь» или постучать ладонью о землю, если вы не можете говорить.

— Это мне не грозит, — Элай откинул волосы со лба.

— Многие говорили так же, — усмехнувшись, Франзен забрал его контракт и похоронил среди кипы прочих.

— Я думал, что про магию — это всё сказки.

— В чём-то так и есть, — сказал Франзен. — Это очень древние чары. В наше время почти не осталось тех, кто умеет ворожить.

— Но вы нашли способ.

— Мы нашли способ, — кивнул мастер. — Теперь давайте поймём, где вы будете жить. Должно быть, устали с дороги.

Франзен откопал на столе здоровенную регистрационную книгу и изматывающее долго листал страницы и водил по строчкам пальцем. Наконец объявил:

— Одиннадцатый сектор, пятый ряд, палатка двенадцать, — и протянул Элаю выуженную из-под стола деревянную дощечку с вырезанным номером 886.

Элай присвистнул, и Франзен решил пояснить:

— В первые дни поединки идут параллельно и, как правило, заканчиваются мгновенно. Сразу же отсеиваются те, кто неверно оценил свои силы. Так что число участников быстро сократится.

Поблагодарив мастера Франзена и выяснив, что еду среди ночи можно достать в походной кухне в его секторе, Элай отправился искать свою палатку. На это ушло по меньшей мере полчаса, Элай дважды умудрился свернуть не туда и потеряться в неотличимых друг от друга рядах. Так что когда он добрался наконец до своей палатки, его хватило только на то, чтобы разыскать конюха, передать ему Бажену и, ввалившись внутрь, растянуться на узкой кровати.

Кровать была грубо сколоченной и очень жёсткой, но она была. Тот факт, что королева Кёниг не заставляет участников турнира спать на подстилке из сена или на голой земле, уже говорил о том, насколько серьёзно в Этингере относятся к состязанию.

Элай едва успел поймать эту мысль, как мгновенно уснул.





Глава 2. Этингерский турнир

Жизнь палаточного лагеря начиналась спозаранку. Но к тому времени как на рассвете протрубили начало дня, Элай уже встал и успел поупражняться за своей палаткой — как встречал каждый день на протяжении последних лет. Вторым сигналом труб всех пригласили на завтрак, на поляну в глубине лагеря.

Ближе к палаткам установили станции раздачи еды, а вся поляна была забита столами и лавками. Элай долго блуждал между ними с тарелкой еды, пока не отыскал свободный стол — садиться с другими участниками ему почему-то не хотелось.

К завтраку особых претензий не было, хотя он мог быть и посытнее. Пока ел, Элай внимательно рассматривал воинов, которые его окружали. Тут были люди самых разных возрастов и положений; встречались даже женщины в мужских походных костюмах. Никого, конечно, уже не удивляли женщины-воины в это-то время, но непонятно было, действительно ли они рассчитывали, что у них есть хоть малейший шанс?

Некоторые участники — те, что попроще — сбивались в кучи, братались, знакомились, лапали мечи друг друга и хвастались экипировкой. Иные, подобно Элаю, предпочитали сидеть в одиночестве или в компании оруженосца и слуг. Судя по одежде и количеству сопровождающих, все рыцари были из разных классов: от таких же нищих, как Элай, до вполне состоятельных и именитых. Элай, конечно, не знал их имён, но личный герб кому попало не делали. Правда, веселила скудность рыцарской фантазии, которая проявлялась в однообразии гербов: лев, лев, медведь, опять лев, волк, три льва…

Вот герб самого Этингера выгодно отличался на фоне прочих. Теперь, при свете дня, было хорошо видно флаги, развевающиеся над стенами города и шатрами для обслуги. Ярко-алый бык с грозной мордой, вставший на дыбы, на угольно-чёрном фоне.

Последние десять минут завтрака Элай развлекал себя тем, что решал, кого из оппонентов как победит. Вон, например, та гора мускулов. Преимущества — высокий рост и наверняка цепкая хватка. Как пить дать, выберет копьё. Значит, держать дистанцию, совершать резкие манёвры, чтобы подобраться ближе и оказаться прямо перед ним, нанести удар в живот в момент замаха.

Или, скажем, этот толстяк. Ну, здесь всё понятно. Принял уже с утра, по глазам видно. Проделать то же, что с тем мерзким бородачом в трактире — и готово. А вот та знойная штучка поинтереснее. Под накидкой наверняка скрываются мускулы, как у мужика. Интересно, на мечах дерётся? Нет же, вон она, её булава, стоит, прислонённая к лавке. Значит, предпочтение отдать щиту, максимум контакта — и сбить с ног мощным ударом, потом выхватить меч и рубануть по руке с булавой...

Мысленные поединки прервал третий сигнал труб. Персонал турнира — молодые парни и девушки, у которых на рукаве была белая повязка с красным быком Этингера, — быстро и организованно собрали всех участников в небольшие группы, чтобы тянуть жребий. Каждому досталось по два номера. Выходит, быстро прикинул Элай, это жеребьёвка на четыре раунда, после которых, если не учитывать погрешности, останется шестьдесят-семьдесят участников.

Первых соперников попросили пройти в турнирную зону. У Элая в руках оказалось две таблички: с номерами семьдесят три и двести двадцать девять. Не торопясь он пошёл вместе с остальными, чтобы посмотреть на начало сражений.

Арена первого дня выглядела одновременно и внушительно, и нелепо. Размеры её практически совпадали с размерами палаточного лагеря, зато народа на трибунах почти не было. Хотя чему удивляться — мало кто захочет смотреть на неумелые отборочные туры.

По всей арене были рассеяны смотрители в ярко-оранжевой форме. Возле каждого лежал деревянный настил, обозначавший границы сражения, и находилась стойка с самым разнообразным оружием и амуницией, если вдруг у кого-то из участников не окажется своих.

При входе на арену стояло несколько десятков регистраторов с такими же белыми повязками и регистрационными книгами в руках. Они, перекрикивая друг друга, подзывали следующих участников, чтобы сверить имена и номера — и поскорей отправить на бой.

После двадцати минут бюрократической волокиты первые сто человек наконец разошлись по точкам — и поединки начались. По большей части это были совсем короткие стычки, быстро выявляющие, кто из соперников сильней.

Смотрители откровенно скучали, через минуту-полторы останавливали бой, отмечали результаты в книге и ждали следующую пару. Зрелище и впрямь было унылое, поскольку на походы по арене и канцелярские проволочки тратилось времени раз в пять больше, чем на сами сражения.

Наконец Элай услышал номер своего соперника — семьдесят три — и подошёл к регистратору. А назвав своё имя и номер, потащился через всю арену к смотрителю, на которого ему указали при входе. В противники ему достался совсем юный и неумелый мальчишка, с губ которого не сходила дурацкая улыбка. Мальчишка был неуклюж, ронял то шлем, то меч и постоянно извинялся. Элай даже не стал надевать полную экипировку.

Едва смотритель объявил начало боя, мальчишка бестолково рванулся вперёд, размахивая мечом. Элай любезно пропустил его, уклонившись, и со всей силы огрел щитом по спине. Мальчишка заорал и попытался встать, но Элай предупреждающе ткнул его в плечо концом меча:

— Давай на этом всё, согласен?

Тот быстро закивал и отполз подальше, а Элай побрёл с арены прочь.

Часа через полтора состоялся его второй бой, где пришлось выложиться уже посерьёзней. Противником был неплохой мускулистый мечник, но его подвёл шлем, в самый ненужный момент съехавший на глаза. Элай нанёс неглубокую рану в бок, и мечник отступил.

На этом поединки первого дня завершились. После них было много разборок, недовольств, угроз и суеты рыцарей, покидавших лагерь. Всю эту толкотню Элай предпочёл продремать в палатке, набираясь сил перед вторым днём. Лишь ближе к вечеру вылез, чтобы поймать слугу и попросить принести ему ужин в палатку. Страсть как не хотелось сидеть среди всех этих баранов, слушая про их сегодняшние детские подвиги.

На следующий день было ещё два поединка, на этот раз с теми, кто сам вытащил номер Элая. В первом пришлось драться с ловкой девчонкой, размахивающей тяжеленными цепями. Элаю слегка досталось, но когда бой стал полноконтактым, он совершенно негалантно разбил девчонке лицо. Второй бой с очередным мечником растянулся минуты на три, и для победы Элаю пришлось изрядно попотеть.

К концу второго дня участников осталось семьдесят четыре. Палаточный лагерь казался теперь местом, где недавно произошло что-то очень плохое, что заставило всех живых в спешке его покинуть. Расхристанные палатки стояли, бесстыдно демонстрируя пустоту внутри. Повсюду валялся мусор, остатки еды и прочие отходы людской жизни. Персонал пытался ленно прибираться, но было понятно, что им будет проще очистить всю площадку разом, когда турнир завершится.

Оставшимся участникам вновь дали тянуть жребий, на этот раз по одному номеру. Получив номер соперника, Элай, как и в прошлые два вечера, сразу пошёл в свою палатку, по пути, правда, навестив Бажену. В отличие от него, она на еду не жаловалась и теперь выглядела полностью отдохнувшей после долгого перехода.

Элай не понимал многих участников, сидящих группками после состязаний и обсуждающих турнир. Зачем якшаться с теми, кого тебе полагается в итоге убить или серьёзно покалечить? Строго говоря, Элай вообще не был любителем сборищ и компаний, а здесь его нелюбовь к бестолковым братаниям, видимо, достигла своего предела. Ему было абсолютно плевать, как у кого продвигаются дела и кто что думает про турнир и своих конкурентов. Он поставил перед собой принципиальную цель и сейчас просто шёл к ней шаг за шагом. Ему хватало скромности не думать о победе как о совершившимся факте, но в то же время и поражения он не представлял.

Третий день турнира прошёл уже на малой арене, за ночь перемонтированной из большой, и теперь на трибунах было значительно больше зрителей. В первой половине дня сразились двадцать две пары в пять заходов, во второй — остальные пятнадцать. И теперь это были куда более зрелищные поединки.

Каждой паре отвели больше места, имя каждого участника и исход каждого боя глашатаи объявляли на всю арену. Бои длились дольше, оружие выбирали изощрённее. Элай остался верен своему мечу.

В первом поединке его ранили стрелой в бедро, и он был совсем близок к тому, чтобы упасть, но сила воли помогла ему остаться на ногах и в конечном счёте упрямо выгрызть победу. После этого он несколько часов отлёживался в палатке, позволив местному лекарю заниматься раной.

Перед вторым поединком ему указали на рану и предложили сдаться досрочно, но Элай сказал регистратору всё, что об этом думает, и вышел на арену. Чудо, что на этот раз рана не помешала.

Его соперником вновь оказалась женщина, которая скакала вокруг него, как заведённая, с изогнутой саблей в руках, ему же самому двигаться было без надобности. Противниками они были неудобными: его скорость против её ловкости. Она успела мазнуть саблей ему по плечу, но Элай не отпрянул, вопреки её ожиданиями, а сделал выпад вперёд и успел воткнуть кончик меча ей в грудь до того, как она замахнулась второй раз. Рана оказалась смертельна.

Элай тут же вернулся к себе и опять позвал лекаря для перевязки. Рана на плече, к счастью, оказалась пустяковой, а вот бедро побаливало. До завтрашних боёв он решил вставать только по нужде.

Вместе с ужином Элаю принесли лист бумаги с итогами сегодняшнего тура. Из семидесяти четырёх участников в следующий тур прошло тридцать два. Одиннадцать человек погибло в бою или позже, от полученных травм.

Наутро моросил дождь, но зрителей, для которых организовали навес, лишь прибавилось. В этот день жребий уже никто не тянул, систему поединков сменили. Всех участников разбили на две группы по шестнадцать человек, которые должны были сразиться между собой. Затем — победившие восемь, чтобы в завтрашний финал попали две четвёрки лидеров.

Бои становились всё труднее, Элай чувствовал, что работает на износ, а ведь предстояло ещё сохранить силы для финального рывка. Дождь заливал глаза и нос, ветер бил в лицо, но Элай продолжал методично махать мечом, превозмогая усталость и боль в ранах. В этот день ему удалось избежать травм.

Финальный день турнира пришёлся на первое декабря, но был не по сезону жарким. Солнце слепило глаза, в какую бы сторону ты ни шёл. Воздух с земли поднимался душный и влажный. Рыцари в тяжёлой зимней экипировке вяло ходили по вытянутому шатру для отдыха, у которого было несколько выходов на арену.

Арену ночью сузили, а вот трибуны наоборот расширили. Также появилась наконец и центральная ложа с флагами, как на башнях города. Для зрелищности участникам последних двух боёв разрешили пользоваться лошадьми. Сегодня предстояло продержаться целых три раунда.

Когда Элай выходил на первый, центральная ложа ещё пустовала. Пока он не без труда расправлялся со своим противником, в пятидесяти метрах от него заканчивал битву его будущий оппонент. Элай сделал ставку на мускулистого метиса с булавой и не прогадал.

В перерыве он напился воды, чтобы шустрее двигаться, и снял часть доспехов. Любимый меч пришлось заменить двумя кинжалами: ничего не поделаешь, но с расстояния достать такого противника не выйдет.

В начале боя Элай ушёл в оборону, то отпрыгивая назад, то скользя в сторону и заставляя метиса раз за разом вздёргивать булаву. Тот, впрочем, быстро смекнул, что происходит — и частота холостых ударов снизилась. Элай стал выдыхаться и попробовал сам нанести рану, но метис оказался проворным и с лёгкостью уворачивался. Элаю пришлось долго ждать подходящего момента.

Обманный манёвр заставил соперника в очередной раз поднять булаву. Элай кинулся вниз, выставляя вперёд руки, и всадил оба кинжала ему в голени. Несмотря на скандирование трибун, убивать противника он не стал, лишь отскочил, убеждаясь, что ему ничего не грозит, и ушёл с арены в шатёр, предоставив лекарям и смотрителям разбираться с раненым. Оставался последний поединок.


***

— …Флиппейя — это маленькое королевство на Юге. Я слышал, его окружает густой лес с жуткими дикими чудовищами, которые утаскивают по ночам детей! Чтобы добывать пропитание, охотники Флиппейи мужественно сражаются в лесах и приносят мясо убитых тварей в королевство! Именно оттуда родом наш герой!..

— Когда он уже заткнётся? — хмуро спросил Элай регистратора.

Глашатай всё не унимался, его усиленный голос лился по трибунам, отдаваясь эхом. Толпа синхронно вздыхала на самых захватывающих моментах этого безвкусного вранья, зовущегося «представлением финалистов».

— Да будет вам, — усмехнулся регистратор. — Необходимо поддерживать интерес публики. Или будет лучше, если вас представят как никому не известного рыцаря из богом забытого крошечного королевства?

Элай лишь покачал головой, покосившись на своего соперника. Они сидели в шатре по разным краям длинной лавки; вокруг каждого суетилась команда лекарей, смотрителей и регистраторов. Его финальный противник рыцарь Дерен, по слухам, был в прошлом наёмным убийцей. На этом турнире всем его оппонентам пришлось несладко.

Сам Элай был уже порядком измучен, раны ныли, а доспехи тяжелели с каждой минутой. Он сидел, лихорадочно придумывая, как завершить бой поскорее, потому что на марафон сил уже не оставалось.

Глашатай как раз закончил врать про рыцаря Дерена и пригласил участников на арену. Они появились из разных выходов шатра под бурные овации нескольких тысяч человек и остановились перед центральной ложей. Наконец-то Элай получил возможность как следует рассмотреть, что там творилось.

Королеву он опознал сразу. Статная черноволосая женщина не юных лет с высокой причёской, в которую были вплетены алые розы — цвета совсем как на этингерском гербу. А вот черты её лица отсюда было плохо видно, сколько ни напрягай глаза, но надменную улыбку на тонких губах Элай разглядел. Одета королева была в изящное чёрное платье, которое не было ни вычурным, ни помпезным, как нынче было в моде. Элай решил, что дама как раз на его вкус.

Рядом с ней сидел мужчина, одетый скромнее. Тоже чёрные волосы, забранные назад, но длинные пряди, висящие по щекам, всё равно скрывали половину лица… То ли родственник, то ли любовник; Элай быстро потерял к нему интерес, зато увидел во втором ряду ложи среди прочих приближённых Франзена.

Глашатай в это время заливался соловьём, рассказывая, как два оставшихся героя отправятся сейчас на последнюю смертельную схватку, дабы получить заветный приз, и прочее, и прочее, что Элай старательно не слушал, поскольку был слишком сосредоточен на том, что ему предстоит.

Дождавшись команды разойтись, рыцарь Дерен поклонился в сторону ложи, коротко кивнул Элаю и зашагал влево. Элай же, решив последовать древней традиции, послал королеве воздушный поцелуй. Так делали рыцари во всех книгах, что он читал. В ответ королева натянуто улыбнулась.

Дойдя до противоположной стороны арены, Элай дал смотрителям надеть на себя амуницию и, глядя, как Дерен залезает в седло, отказался от лошади. Смотрители удивились, но спорить не стали. Вместо предложенного копья Элай традиционно выбрал меч, в другую руку взял щит и, получив команду, двинулся к центру арены. Толпа изумлённо загалдела.

Дерен выждал несколько секунд, затем пришпорил лошадь. Элай остановился и, положив щит, взялся за меч двумя руками. Дерен стремительно приближался, ропот толпы нарастал. Когда их разделяло не более трёх десятков метров, Элай размахнулся и запустил меч. Тот, совершив несколько оборотов, мазнул лошади по груди и отлетел в сторону. Лошадь резко затормозила на полной скорости и встала на дыбы.

Пока Дерен пытался удержаться в седле, вцепившись в бесполезное копьё, Элай схватил щит и, подскочив к лошади, воткнул его в землю прямо у неё под животом. Затем бросился к отлетевшему мечу. Лошадь несколько раз лягнула воздух передними ногами и обрушалась всем весом на край щита. Послышалось конское ржание и женские крики с трибун.

Дерен попробовал выскочить из седла, но доли секунды уже всё решили. Когда он встал на ноги и обернулся к Элаю, тот вышиб копьё у него из рук, задев плечо. Дерен попятился, выхватил меч, но от его преимущества не осталось и следа, к тому же рана на ведущей руке не давала полностью ею двигать. Он продержался пару изнурительных для Элая минут, потом пропустил удар в живот, рухнул на колени и больше не пытался подняться.

Прозвучал финальный гонг. Одновременно с ним выстрелили пушки, толпа взорвалась овациями, на арену полетели цветы. Из палатки выбежали смотрители и лекари. Несколько человек, взяв копья, подошли к ещё ржущей лошади, чтобы закончить её страдания. Лекари уносили раненого Дерена, глашатай надрывался, выкрикивая поздравления, кто-то из выбывших ранее рыцарей подошёл, чтобы потрясти Элаю руку.

От всей этой суматохи у него голова шла кругом. Он ещё не успел как следует отдышаться после боя, к тому же было очень жарко, солнце безжалостно пекло, и хотелось побыстрее убраться в тень. Но нужно было потерпеть ещё немного.

Едва всё стихло и зрители угомонились, к Элаю приблизился главный регистратор с медным рупором в руках.

— Мои поздравления! — сказал он в рупор, глядя на трибуны. — Хотите нам что-нибудь сказать, рыцарь Мэйлиан?

— Хочу, — Элай наклонился к предложенному рупору. — Я требую свою награду!

Толпа разразилась новой порцией восторженных рукоплесканий. Королева заинтересованно подалась вперёд, и Элай улыбнулся ей.

— Конечно! — поддержал его регистратор. — Вы в своём праве. Позвольте узнать имя и титул вашей дамы.

— Простите? — нахмурился Элай.

— Кто ваш доверитель?

Регистратор продолжал улыбаться, но Элай видел, как улыбка его становится всё напряжённее.

— Я вас не очень понимаю, — прошептал он.

Регистратор опустил рупор, по трибунам пошли тихие разговоры.

— От чьего имени вы выступаете?

— Ни от чьего. Я сам пришёл драться за руку королевы.

— А при чём тут королева? Наша королева счастлива в браке уже много лет. Этот турнир за руку короля Кёнига, а не королевы.

— Вы шутите? — у Элая появилось очень недоброе предчувствие.

Гул с трибун становился громче, в центральной ложе появилось какое-то движение. Подняв голову, Элай заметил, как королева хмурится, глядя вниз на арену, а вот мужчины рядом с ней уже не было.

— И не думал шутить! — обиделся регистратор. — В турнире участвовали представители дам из знатных родов. Супругой короля должна стать доверительница победителя или победившая титулованная дама, если сражалась сама. Вы-то за кого сражались? — и уже в рупор: — Назовите же нам имя счастливицы, которой суждено стать супругой короля!

Элай потерянно молчал.

— Ну же?..

Элай молчал.

— Говорите!


***

Он не знал, сколько времени прошло, и это томительное ожидание заставляло его нервничать всё сильнее. За крепкой дверью по-прежнему не было слышно ни звука, как он ни прислушивался, и это вдобавок дико раздражало.

Он снова прошёлся туда-сюда перед дверью и снова обратился к похожему на ящерицу морщинистому секретарю:

— Долго ещё?

— Ожидайте, — ответил секретарь то же, что и последние три раза.

Элай торчал в этой проходной уже чёрт знает сколько. Ему никто ничего объяснять не стал. Королевская стража явилась за ним прямо в шатёр, едва он шагнул с арены под навес. Капитан стражи передал ему поводья от его лошади и приказал ехать вместе с ними.

Они проехали насквозь город, недружелюбно пялившийся на него десятками глаз уличных зевак, и въехали в мрачный, вытянутый к небу замок. Там его заставили спешиться и оставить меч внизу, вдобавок ещё и обыскали, словно он украл что. Потом стража долго вела его вверх по бесконечным лестницам и коридорам и привела в эту проходную, где капитан велел ждать, а ветхий секретарь оказался глух к его вопросам, кроме одного.

Элай был возмущён до глубины души. Мало того, что ничего не объяснили и провезли по городу, точно преступника, ещё и заставляют мариноваться в этом крохотном клочке пространства.

Со скуки он принялся ковырять ногтем рыцарские доспехи, украшавшие вход, но под суровым взглядом секретаря перестал и снова зашагал туда-обратно.

Прошла целая вечность, прежде чем створка дверей открылась, выпуская мастера Франзена, и тут же закрылись за его спиной.

— Господин Мэйлиан… — Франзен произнёс это так, словно совсем не ждал увидеть здесь Элая.

Элай настойчиво шагнул ему навстречу.

— Меня привезли сюда под конвоем, как будто я в чём-то виноват! У меня отобрали оружие. Я прождал тут часов пятьдесят! Немедленно объясните, что происходит!

— Да-да-да, тише, — Франзен поднял руки, призывая его успокоиться, и поманил за собой. Когда они достаточно отошли от дверей, он заговорил: — Господин Мэйлиан, я искренне прошу у вас прощения. В том, что случилось, виноват я. Всё дело в той памятке, которую я для вас не нашёл. Уже никого не было, я не знал, где они лежат, я ведь не регистратор…

— Хватит мямлить! — разозлился Элай. — Говорите толком.

— Да, простите. Вот экземпляр памятки. Если бы вы прочли её сразу, вы бы знали, что турнир устраивает король, а не королева. Там написаны все требования к потенциальной невесте и условия, при которых она может стать его супругой.

Элай в замешательстве повертел бумажку в руках и ткнул обратно Франзену.

— Какая, к чёрту, памятка? Почему меня тут держат?!

— Потому что вы подписали магический контракт и не можете его нарушить.

— Я уже ничего не понимаю, — признался Элай, быстро закипая.

— Господин Мэйлиан, ответьте-ка, вы что, вообще не знали, куда едете? Вы были не в курсе, кто правит крупнейшим на Севере королевством? И даже проведя несколько дней на турнире, вы так и не поняли, за чью руку сражаетесь? Как вы вообще узнали про турнир?

— Да сказал один… — Элай зло сжал зубы. — Один дурак сказал, а я всё не так понял. А на турнире я ни с кем не общался, кроме слуг и лекаря.

— Понятно, — вздохнул Франзен.

— Чёрт, неделю потерял, две раны получил. Хорошенькая же путаница вышла. Я думал, та женщина в ложе — это королева.

— Так и есть. Только это Волда, сестра короля.

— Ладно, — Элай тряхнул головой, откидывая волосы со лба. — Ну и что теперь? Могу я наконец уехать? Или мне нужно ещё с кем-то объясниться?

— Боюсь, всё не так просто, господин Мэйлиан, — сказал Франзен виновато. — Как я уже сказал, вы подписали кровью нерушимый магический контракт. А по его условиям, в брак вступает либо доверенное лицо победителя, либо сам победитель. И раз вы сражались от своего имени…

Франзен тактично умолк, давая Элаю возможность додумать мысль самому. Мысль оформилась мгновенно.

— Не говорите глупостей! Я мужчина.

— Формально у нас нет запрета на такие отношения, — пожал плечами Франзен. — Браки между мужчинами, правда, не заключаются, но король имеет право создать прецедент. В данном случае это оправдано, поскольку сила контракта превосходит силу церковных канонов.

— Я больше не хочу это слушать! — рассмеялся Элай очень нервно. — Знаете что? Идите к чёрту! — он попятился назад, к выходу в коридор.

— Господин Мэйлиан…

— Нет! Оставьте меня в покое, старый дурак! Вы не можете меня тут держать! Я немедленно уезжаю и только попробуйте мне помешать!

Элай развернулся и почти бегом бросился по коридору к лестнице, по которой его вели сюда. Спустя всего пару секунд за спиной раздался голос мастера Франзена:

— Стража!

Из-за колонн вышли два стражника, в которых Элай врезался на полном ходу. На плечах сомкнулись стальные пальцы, и Элай в панике задёргался что есть силы.

— Нет! Вы не можете! Пустите! Вы не имеете права меня тут держать! Отпусти, сука, я сказал!

— В темницу, мастер Франзен?

— С ума сошли? В кабинет совещаний.

— Куда ты меня тащишь?! Франзен, ты ублюдок!

— Господин Мэйлиан, ради бога, не лягайтесь, это же личная королевская стража! — напутствовал вслед Франзен, пока извивающегося Элая тащили по коридору. — Я приду к вам совсем скоро, когда вы успокоитесь, и мы обо всём поговорим. Хорошо?


***

Мастер Франзен появился в кабинете спустя час, когда слегка охрипший Элай пил травяной чай, принесённый ему слугой. К этому времени он угомонился, поняв никчёмность своих попыток и наставив себе несколько синяков о доспехи стражников.

Ощущение того, что всё это глупый розыгрыш, понемногу таяло. Он всего лишь безымянный рыцарь с другого края континента, не станут приближённые к королю затевать спектакль такого масштаба ради него одного. И приходило другое ощущение: словно всё это происходит не с ним, не здесь и не сейчас.

Франзен устроился напротив и, осведомившись, готов ли Элай внимательно выслушать всё, что он скажет, негромко начал:

— Наш король Кёниг — фигура эксцентричная. Он не искал брака по любви и не сватался к выгодным партиям. Восемь лет назад он устроил аналогичный турнир. Тогда, правда, желающих сразиться за него было поменьше. Выиграл один рыцарь, его дама — то есть доверитель — стала супругой короля. Совсем недавно она умерла, потому что нарушила контракт.

Элай молча уставился на Франзена.

— Когда я просил стражу остановить вас, я лишь хотел сохранить вам жизнь. Магия крови очень сильна. В вашем контракте всего несколько пунктов, но они должны неукоснительно соблюдаться. Контракт нельзя обмануть, провести, проигнорировать… Он уже подписан, и вам от этого никуда не деться.

— Подождите, ладно… — Элай потряс головой. — Давайте так: я победил нечестно. Я использовал сомнительный приём, поэтому победу стоит засчитать не мне, а рыцарю Дерену и его даме. Как вам такое?

— Мы и такой вариант обсуждали, — ответил Франзен. — То, что вы выкинули на арене, было отчаянно, дерзко и, пожалуй, очень глупо, но правила турнира не запрещают бросаться оружием в противника. Поэтому победа была честной — контракт признал вас победителем. А значит, вам придётся вступить в брак с королём. И сделать это в течение двух недель — таково одно из условий контракта.

— Перестаньте это повторять! — Элай яростно сжал кулаки. — Я не хочу больше слышать об этом извращении! Ни с каким королём я никуда вступать не стану!

— Вам придётся.

— Хватит! — Элай хватил кулаком по столу и вскочил на ноги. — Меня мутит от ваших слов! У нас запрещено не только заниматься такой гадостью, но и говорить вслух! А уж если детям скажешь…

— Да, Юг всегда был менее демократичен, — осторожно заметил Франзен. — Но поверьте, мы несколько часов перебирали все варианты. Обойти контракт не получится. Мне жаль.

— И что, вы хотите сказать, что если я сейчас просто возьму и уеду, то сразу умру?

— Вы умрёте, если нарушите условия. Почитайте-ка. Ваша подпись?

Франзен раскрыл на столе хорошо знакомый Элаю экземпляр контракта, на котором темнела капля его собственной крови возле подписи. Элай упёрся кулаками в стол и принялся читать то, что поленился прочесть той ночью в шатре.

Правил для победителя или его доверителя и впрямь было немного. Во-первых, выйти за короля в течение двух недель. Во-вторых, не покидать короля более чем на тридцать дней — и только с его однозначного согласия. В-третьих, во всём слушаться и подчиняться королю. Формулировки были довольно расплывчатыми, могли трактоваться в пользу обеих сторон и оставляли место как для манёвра, так и для удавки на шею. Элай поднял мрачный взгляд на Франзена.

— Король тоже подписал контракт, — заверил его мастер. — Там говорится, что он должен заключить брак с победителем или его доверителем в течение двух недель и заботиться о его жизни, здоровье и безопасности. И ещё там сказано, что брак не может быть расторгнут.

— Эти условия король сам придумал? — зло спросил Элай. — Он, значит, получает безграничную власть над человеком, а тот — кандалы на всю жизнь. Не слишком-то равный договор получается, а?

— Он и не должен быть равным, — в голосе мастера Франзена проступил холод, — вы имеете дело с королём.

— Ну и как же я якобы умру?

Аккуратно сложив контракт, Франзен убрал его в карман.

— Королева решила навестить своих родственников и уехала на месяц. Только вернуться не успела. Начался шторм, когда она пересекала море Блу́мига, и они сбились с курса. Спустя ровно тридцать дней со дня её отъезда она слегла с сильной слабостью, а к вечеру её уже не стало. Если вы попытаетесь уехать, уже сегодня с вами случится то же самое.

— А знаете что, мастер Франзен? — Элай откинул волосы со лба и усмехнулся, хотя внутри всё сжималось от подступающего страха. — Я, пожалуй, рискну. В конце концов, вам должно быть плевать на мою жизнь. А если из-за моего отъезда что-то случится с королём, он сам виноват. Прощайте!

Элай выскочил за дверь, огляделся и побежал к уже знакомой ему лестнице. Почему-то на этот раз никто не пытался его задержать, а на своём пути он не встретил ни одного стражника. Сбежав по лестнице до нижнего этажа, он немного покрутился, ища выход во двор, и наконец заметил Бажену, всё ещё привязанную ровно там, где ему велели её оставить.

Он подбежал, убедился, что меч висит на рожке и, вскочив в седло, пришпорил лошадь. Элай не особенно думал над тем, как серьёзно покарает его контракт за бегство — просто нёсся вперёд, стремясь как можно скорее покинуть ненавистный город.

Бажена на полном ходу пронеслась через двойные стены и мост, напугав нескольких прохожих. Элай дёрнул поводья вправо, поворачивая обратно на юг, и как следует дал ей по бокам.

Ещё тёплый зимний ветер приятно бил в лицо, не было слышно ничего, кроме тяжёлого лошадиного храпа да стука копыт по земле. Спустя минуту тревога потихоньку начала отступать, Элай даже улыбнулся. Глупая история уже превращалась в воспоминание, которым он непременно поделится в ближайшем гостевом доме. Или нет. Лучше потерпит и донесёт эту историю до трактира Джорданов, чтобы пышногрудая Миртл стала первой, кто её услышит. Уж она-то оценит!

Улыбка вдруг спала, потому что Элай ощутил, как немеют пальцы. Потом пошло выше — на запястья, локти… Он выпрямился в седле, удивлённо глядя на свои руки, разжавшие поводья. Перед глазами замелькали точки, тело против воли всё ниже склонялось к лошадиной холке. Элай не мог пошевелиться и больше не ощущал абсолютно ничего.

— Стой… — прошептал он, уткнувшись лицом в лошадиную шею. — Стой…

Больше не чувствуя, как её подгоняют, Бажена начала замедлять ход. Земля внезапно наклонилась и полетела навстречу. Элай понял, что падает.




Глава 3. Кёниг

Элай не сильно удивился, очнувшись на коротком диванчике в том самом кабинете совещаний под лучи утреннего солнца. Понадобилось не больше пары секунд, чтобы восстановить в памяти все события вплоть до падения с лошади. Элай сел, ощутив отголоски боли справа, с силой потёр лицо и оглядел себя.

Подол блио был надорван, на правом рукаве рубашки и штанине засохли шершавые пятна грязи — он помнил, что падать начал именно вправо. Сапоги были выпачканы до самых колен, и Элай с мстительной колкостью посмотрел на дорогую кремовую обивку дивана, на которой теперь остались землистые следы. Видимо, его как принесли, так и уложили здесь, ни о чём не заботясь.

На столе призывно стоял поднос с завтраком, но из всего многообразия блюд Элай опознал лишь куриные ножки да овощи. Есть, по правде, хотелось, но он лишь рассеянно сжевал огурец. И как раз в этот момент в кабинет вошёл мастер Франзен.

Апатично, но вместе с тем настороженно, Элай отвечал на все расспросы о самочувствии, сам при этом косясь мастеру поверх плеча. Поняв, куда он смотрит, Франзен мгновенно растоптал все мысли о новом побеге, объяснив, что лошадь Элая всё ещё ищут. Самого Элая нашли на мосту через реку почти сразу же, как он потерял сознание, и успели вернуть в замок до того, как контракт вытянул бы из него все силы.

Элай по-прежнему не представлял, как на всё это реагировать. Ему очень хотелось проверить ещё раз. Вскочить на лошадь и поехать для разнообразия в другую сторону, пусть дальше на Север и глубже в Этингерское королевство, зато дальше от проклятого мрачного города. И посмотреть, сколько он продержится в седле.

Но его размышления прервал неожиданный вопрос Франзена:

— Вы готовы встретиться с королём?

Элай не очень понимал, что подразумевалось под готовностью. Хочет ли он? Разумеется, нет. Может ли? А у него есть выбор?

— Мне нечего ему сказать, — Элай хмуро покачал головой.

— Зато он нашёл, что сказать вам, — возразил Франзен. — Должен предупредить: он, как и вы, не в восторге от сложившейся ситуации.

Элай недоверчиво посмотрел на мастера. А ведь он пока не задумывался над тем, что всё это значит для самого короля. Наверняка это сильно ударит по его репутации. И наверняка король сейчас в ужасе. Элай пока не решил, злорадствовать ему или относиться к королю, как к товарищу по несчастью.

— Идёмте, — Франзен мотнул головой, приглашая следовать за собой, и вышел из кабинета.

И начался бесконечный лабиринт из полутёмных коридоров и многоступенчатых лестниц. Коридоры были длинные, изогнутые под неожиданными углами, с грубыми каменными стенами, от которых тянуло холодом. Через каждые пять шагов по обе стороны висели настенные фонари, и их тёплого света с лихвой должно было хватать, чтобы не чувствовать себя в каменной ловушке. Но эти коридоры так редко прерывались площадками с окнами, что, едва потеряв из виду дневной свет, ты тут же забывал, что за пределами замка уже начался новый день и ярко светит зимнее солнце.

А ещё чем дальше они шли, тем чаще появлялась стража. Что необычно, стражники не стояли на виду, подобно блестящим доспехам, которые должны демонстрироваться каждому, кто наведался в замок. Они скрывались за широкими колоннами и поворотами, в нишах, неразличимых в стенах, и за распахнутыми створками дверей. Словно чтобы тихо и незаметно проследить за гостем, вместо того, чтобы сразу схватить.

Всё это страшно давило, заставляло стены сжиматься сильнее, а полоток — опускаться ниже. Элай подумал, что ещё, пожалуй, не бывал в месте, настолько же неуютном и суровом, где по своей воле жили бы другие люди. Если бы ещё и тишина стояла всю дорогу, вообще было бы тоскливо, но Франзен начал говорить, когда они вышли к центру замка и, как понял Элай, перешли в другое крыло.

— К королю следует обращаться «Ваше Величество», — напутствовал он. — Считается неприличным говорить первым, пока не заговорит король. Также неприлично смотреть королю в глаза — это расценивается как знак агрессии. Помните, что в ваших же интересах вести себя благоразумно.

Хотя скорбные интерьеры замка сводили с ума своей одинаковостью, широкая лестница, по которой они поднимались, показалась Элаю знакомой. Закончилась она площадкой с двумя колоннами, а за площадкой тянулся своеобразный мост. Элай понял, что за ним последует коридор, арка и комнатка с секретарём-ящерицей, и сильно удивился.

Они шли сюда едва ли меньше десяти минут, а стража накануне волокла его с этой площадки до кабинета совещаний от силы минуту. Он, правда, был очень занят, пытаясь вырваться, поэтому не заметил бы, если бы они нырнули в какую-то потайную дверь. Сколько же времени, интересно, понадобится, чтобы выучить все лестницы и переходы?

Если самое страшное всё же случится, то времени у него впереди будет очень много, мерзко шепнула ехидная часть Элая.

— Главное, помните, — они с Франзеном наконец остановились у знакомых крепких дверей, перед которыми секретаря на этот раз не оказалось, — с королём нельзя вести себя так, как вы это делали вчера со мной. Он вам этого не простит.

— Я понимаю, — откликнулся Элай.

— Тогда удачи.

Двери распахнулись, приглашая пройти в просторный тронный зал с высокими потолками и галереей окон напротив входа. Зал, вопреки ожиданиям, не тонул в золоте или лепнине. Стены и потолок украшали фрески в приглушённых цветах да поблёскивали витражи на окнах.

Стражники вышли и закрыли за собой двери снаружи. Неуютный скрип мощных петель за спиной заставил Элая приблизится к возвышению, на котором находился трон. Позади трона, облокотившись о спинку, стоял тот самый мужчина, которого Элай видел в ложе рядом с королевой.

Аспидно-чёрные волосы были заплетены в неаккуратную косу, несколько длинных прядей падали на остроскулое лицо, словно стремясь отгородить хозяина от досужих взглядов. Одет он был в тёмно-серый костюм простого кроя, не слишком-то модный.

Рассматривая его, Элай недоумевал, как черты, которые обычно украшают, на этом лице дают совершенно противоположный эффект, делая внешность отталкивающей. Чёткая линия подбородка должна была придавать лицу завершённость, но вместо этого лишь добавляла неприятной резкости. Взгляд мог бы быть выразительным, будь цвет радужки темнее, но холодные зелёные глаза были посажены глубоко, вдобавок ещё и скрыты нависшими чёрными бровями, отчего создавалось неуютное впечатление, что в центре лица зияет пустота.

На вкус Элая, в этом мужчине не было совершенно ничего, за что его можно было бы назвать красивым или хотя бы располагающим к себе. Вот мрачным — пожалуй.

Замерев, Элай нелепо стоял, не зная, куда девать взгляд, магнитом притягивающийся к королю, несмотря на наказ мастера Франзена. Сам король в открытую разглядывал его и, кажется, всё меньше и меньше радовался увиденному. Холодные глаза мельком пробежались по лицу, собрав недовольную складку на лбу, потом спустились ниже, ощупали плечи, грудь и ноги, особенно задержавшись на пятнах грязи на сапогах.

Элай чувствовал себя ужасно неловко, а места, которых касался взглядом король, отчего-то начинали стыдливо пылать. Элай старательно рассматривал фрески на стене за троном, но краем глаза видел абсолютно всё. Король скривил сжатые в линию губы, медленно распрямился и, спустившись вниз, неторопливо обошёл его по кругу, будто музейный экспонат.

Элай думал, что тяжело стоять вот так, в абсолютной тишине, перед королём, который пытливо тебя рассматривает, и не иметь возможности твёрдо встретить его взгляд. Но когда король заговорил, стало ещё хуже.

— Вы набрались наглости влезть куда не следовало, — голос его оказался не очень низким и каким-то тягучим, будто он делал огромное одолжение собеседнику, выдавливая из себя каждое слово. — Словно неотёсанный, не умеющий читать крестьянский сын, который вдобавок в детстве несколько раз падал из своей колыбели и крепко бился головой. Хоть капля мозгов осталась под вашим черепом, не иначе как изуродованном трещинами после многочисленных пьяных трактирных стычек? Вы поняли, что я сказал? Или я сейчас выражался слишком витиевато для вашего ума?

У Элая пересохло во рту, а щёки мгновенно покраснели. Он вскинул голову — и слова застряли в глотке. Вблизи король выглядел куда более пугающе, чем казалось с десяти шагов. Ледяные зелёные глаза, будто крюками, цепляли что-то надёжное и смелое внутри и вытягивали наружу, лишая всякой воли.

— Я понял, — пробормотал Элай глухим голосом и всё же решился: — Но если позволите мне сказать, мастер Франзен…

— Молчите, — король произнёс это негромко, но Элай послушно умолк.

От короля веяло чем-то тяжёлым и опасным, и интуиция подсказывала, что с этим человеком лучше не вступать в спор.

Король тем временем вернулся к трону и опять лениво облокотился о спинку, сцепив пальцы в замок, точно сытый хищник разлёгся в своей пещере. На губах его расцвела на редкость гадкая улыбка, делающая его странное лицо ещё неприятнее.

— Я наслышан о ваших бредовых путаницах с Франзеном. Один не сказал, другой не посмотрел… Знаете, Элай, меня это мало волнует. Так или иначе, раз уж вы влезли в это дело, расхлёбывать тоже придётся вам.

— Могу я наконец сказать? — помимо прочего, Элай начал понемногу закипать. Злость заново впрыснула в вены смелость, выкаченную пустыми зелёными глазами.

— Говорите, — щедро разрешил король.

— Насколько я вижу, Ваше Величество тоже не вполне довольны исходом турнира. К сожалению, мастер Франзен не очень серьёзно отнёсся к моим словам, но, думаю, потому, что он не уполномочен принимать такие решения. В отличие от вас. Если вам всё это так не нравится, нет ли способа сделать так, чтобы я просто уехал? Это всё, чего я хочу.

— А вы действительно глупы, — сказал король, помолчав.

— Слушайте, мастер Франзен мне всё объяснил, но я не думаю, что…

— Тогда ещё глупее. Если хотите услышать это ещё и от меня, то я, так и быть, скажу это один раз. Но не более. Вы подписались под магическим кровным контрактом, не имеющим обратной силы. Попытка нарушить его приведёт к смерти. А значит…

— А вам-то какое дело до моей смерти?! — оборвал Элай, на миг забывшись. — Не похожи вы на человеколюбца, готового пожертвовать репутацией и частью имущества ради какого-то неизвестного рыцаря с Юга! Что случится с вами, если условия контракта будут нарушены?

Едва договорив, Элай пожалел о сказанном. То есть спросить было нужно, но, наверное, с куда бо́льшим почтением. Или хотя бы не с такими интонациями.

Король выпрямился, подошёл к Элаю; походка у него была тяжёлая, а лицо оставалось непроницаемым. Элай ещё успел подумать, что именно так выглядит человек, готовящийся быстро и точно пырнуть кого-то ножом.

Но король всего лишь приблизился вплотную, глядя на него сверху вниз. Он был выше почти на голову, так что Элай вынужденно задрал подбородок и сразу же ощутил тревожную незащищённость горла. Неосознанно захотелось прикрыть кадык ладонью, но Элай стоял смирно.

— Это первый и последний раз, — негромко сказал король, — когда я спускаю вам с рук подобный тон. Если вы ещё раз осмелитесь повысить на меня голос, вы будете наказаны. Это понятно?

Исходивший от него холод быстро остужал. Элай вновь почувствовал себя безвольно скованным.

— Да, Ваше Величество.

— Славно, — король, к счастью, отошёл и заговорил громче: — Тогда слушайте меня очень внимательно, повторять не намерен. Вот как всё будет дальше. На следующей неделе мы с вами заключим брак, юридически равноценный тому, который был бы заключён с женщиной. Ваш статус будет иметь точно такую же законную силу. Вы получите титул графа, а в своё распоряжение — земли, часть замка и весь необходимый обслуживающий персонал. Будете жить здесь, заниматься… чем вы там привыкли заниматься в своей деревне?.. тренировками поутру? Можете читать, гулять, учиться, найти себе ещё какое-нибудь пристойное занятие. Также вы обязаны будете посещать вместе со мной различные светские мероприятия и участвовать в жизни города. И, само собой, вы будете выполнять все условия контракта.

Кёниг склонил голову вбок, ожидая ответа. Или точнее, не ожидая никакого другого ответа, кроме покорного согласия. Но Элая кое-что зацепило в его словах, кое-что обнадёживающее.

— Правильно ли я вас понял?.. — он наморщил лоб. — Вы говорите о фиктивном браке? То есть мы будем… как бы женаты, но при этом у каждого будет своя собственная жизнь?

Король нахмурился.

— Не знаю, что вы имеете в виду, но брак считается действительным и законным только после консуммации.

Внутренности ошпарило, и Элай поспешил отвернуться к синему прямоугольнику окна, через который в зал пыталось ввалиться тёплое зимнее солнце.

— Я… не могу, — через силу выдавил он. — Так нельзя. Я… я никогда не был с мужчиной.

— Я тоже.

Элай обернулся к королю, удивлённый этим признанием, и тот добавил:

— Условия диктует контракт. Придётся ему подчиниться.

— Вы знаете что-то, чего не знаю я.

— Лучше сказать так, — осклабился Кёниг, — для того, чтобы перечислить всё то, что вы знаете, мне понадобится не больше полминуты и вряд ли даже все десять пальцев на руках.

На это Элай уже не среагировал. До этого момента в мыслях он всё ещё пытался поймать за хвост исчезающую надежду выпутаться из этой передряги безболезненно, но теперь только перья в руке остались.

— Вы меня не заставите, — прошептал он в бесполезной попытке избежать неотвратимо надвигающегося кошмара.

— Я предельно ясно изложил вам всё то, что ждёт вас в ближайшие пару недель, — ответил Кёниг спокойно. — Чтобы заставить вас не отступать от намеченного плана, у меня очень много средств. Лучше не проверяйте, каких. На этом всё. Идите.

У Элая было много вопросов и ещё больше — возражений, однако он предпочёл уступить своим инстинктам, которые велели ему молча поклониться и покинуть зал.


***

Не то чтобы Элаю удалось принять то, что его ожидает, и смириться наконец со своей участью. Его не переставало воротить как от факта, что он станет супругом мужчины, так и от мысли, что произойдёт в ночь после церемонии. Всё его естество безмолвно кричало от ужаса, когда один день сменялся другим, неизбежно приближая дату свадьбы.

Теперь он жил в просторных светлых апартаментах с большими окнами, выходящими во внутренний двор замка. Гостиная, спальня, гардеробная и даже ванная комната — всё было выдержано в пастельных тонах. Цвета нейтральные, которые могли бы подойти и женщине, так что пару раз Элай задавался вопросом, ждали ли эти покои появления невесты или их подобрали специально для него.

Помимо апартаментов и слуг, в его распоряжение поступили: личный повар, ежедневно готовящий знакомые с детства блюда родного края; портной, сразу же принявшийся снимать мерки и наполнять гардероб; учитель этикета, ненавязчиво присутствующий за обедом и во время примерок; конюх, каждое утро расчёсывающий гриву его нашедшейся лошади; личная стража, практически не отходящая от него ни на шаг; и даже спарринг-партнёр для регулярных тренировок. Одним словом, в мгновение ока Элай стал обладателем всего того, о чём так мечтал прежде — и в этом чувствовался почерк насмешливой судьбы.

Все эти дары достались ему через мастера Франзена, и Элай вынужден был принимать их, не находя в себе даже малейшего интереса. Он всё глубже погружался в пустое амёбное состояние, в котором уже слабо верится в реальность происходящего.

Элай будто со стороны наблюдал за каким-то другим Элаем, теперь вдруг помолвленным с самым завидным женихом Севера. В то время как настоящий Элай хотел забиться поглубже в себя и спрятаться там от приближающейся грозы, тот другой исправно принимал пищу, махал мечом на тренировках, которые с появлением живого оппонента стали намного интереснее, пробовал читать то, что находил в своём книжном шкафу, и отыскивал ещё массу мелочей, помогающих убить время, пока он обживается на новом месте.

Элай напоминал себе героя дешёвого уличного спектакля, который вот-вот подойдёт к концу, и можно будет ехать домой. Только концовка была заранее известна — и от неё хотелось кричать в голос.

Иногда что-то заставляло Элая очнуться от наваждения, в котором он просто плыл по течению времени, апатично взирая на самого себя. Что-то будило, как острый тычок под рёбра — и тогда он начинал трепыхаться, лихорадочно ища выход из ловушки. Трижды он пытался сбежать, наплевав на контракт и все последствия. Он предпочёл бы сдохнуть посреди пыльной дороги — или как далеко успеет завезти его Бажена, — чем заживо гнить в поганом городе и ледяном замке-склепе. Но ему никак не удавалось выбрать удачный момент, и личная стража, почти сутки напролёт не сводящая с него глаз, каждый раз аккуратно, но жёстко возвращала Элая в его томительное безумие.

Элай настолько глубоко погрузился в себя, что почти ни с кем не разговаривал. Со слугами и спарринг-партнёром он общался лишь по необходимости и воспринимал их скорее как статистов в своём уродливом спектакле. Его одиночество скрашивал мастер Франзен, с которым они виделись пусть коротко, зато почти каждый день: то за завтраком, то перед сном.

Они не говорили ни о чём особенном: так, о городе, светской жизни, подготовке к церемонии… Куда интереснее всех этих тем для Элая был бы ответ на вопрос, зачем королю в принципе понадобился контракт с такими странными условиями. Но Франзен даже не стал разыгрывать неосведомлённость, а сразу же заявил, что с подобными расспросами Элаю надлежит обратиться непосредственно к королю.

Только вот Элай не желал ни видеть короля, ни говорить о нём, ни даже думать. Их знакомство оставило после себя слишком тягостное впечатление, чтобы Элай торопился его обновлять. Вдобавок в самой глубине сознания засела суеверная мысль, что король — нечто вроде фантома, существование которого подпитывают людские пересуды. И если вовсе о нём не упоминать, он поблекнет и однажды растворится в воздухе подобно дыму, точно его и не было.

Элай знал, что всё это по-детски глупо, но перебороть себя не мог. Наверное, какая-то надёжно скрытая, но очень трезвая его часть чересчур хорошо понимала, что всё это не сон и брак неминуемо будет заключён, причём совсем скоро. И если уж Элаю суждено терпеть присутствие короля в свой жизни ещё очень долго, то пусть это случится потом. А пока он ещё может, даже не станет произносить имя Кёнига вслух.

Смирение пришло к Элаю немного позже, когда Франзен объявил, что дата свадьбы назначена — через три дня в ближайшее воскресенье, — и спросил, не желает ли он пригласить кого-то на церемонию. Элай на это лишь горестно усмехнулся. Если бы кто-то из его родной Флиппейи узнал о том, что он заключает брак с мужчиной, они бы его сразу прокляли и поспешили бы забыть. Даже мать. Элай был уверен, что такого позора она бы не вынесла.

Тем же днём за ним зашёл священнослужитель Альберт, чтобы показать собор и объяснить, как всё должно проходить и что ему нужно делать. Во время прогулки под расписными сводами собора Элай узнал, что не будет ни толп гостей, ни пышной церемонии, как обычно бывает на королевских свадьбах. Они просто принесут клятвы в присутствии самых приближённых — пары десятков человек — и на этом всё закончится. Новость хоть и порадовала, но вместе с тем удивила.

— Король не хочет афишировать, что его супругом станет мужчина? — Элай хотел спросить это с вызовом, но вышло почему-то горько.

— О нет, господин Мэйлиан, — возразил священнослужитель, — дело вовсе не в вас. Помпезность неуместна из-за покойной королевы Джули.

— А что с ней?

— Видите ли, король Кёниг, несмотря на… эм… наши советы… — Альберту явно нелегко давались эти слова: — Он решил не объявлять траур и не выжидать положенного года. Это противоречит всем религиозным канонам, да и королеву Джули так любили… А похоронили-то тихо-тихо, без прощальных церемоний, в семейном склепе.

— Постойте-ка, — Элая посетила нехорошая догадка. — Когда она умерла?

Альберт замялся, но потом тихо сказал:

— Около месяца назад. Такое неуважение к бедняжке. Но сколько бы мы…

— Её тело ещё не успело остыть, а король уже устраивает турнир для поиска новой жены?

— Такое вот кощунство, — прошептал Альберт, воровато озираясь. Но личная стража Элая, замершая статуями при входе в собор, даже не шевельнулась. — Давайте лучше вернёмся к церемонии. Итак, вы подходите к ступеням…

Элай хоть и кивал, но в мыслях был очень далёк от церемонии. Королева умерла меньше месяца назад. И по условиям контракта он не может покинуть короля более, чем на месяц. Совпадение это или по какой-то причине король не хочет оставаться холостым дольше тридцати дней?

Элай чуял, что совсем скоро его затянет куда более тёмная и запутанная история, чем могло показаться вначале.


***

— Замечательно выглядите.

Франзен вошёл в спальню и составил на тумбу несколько коробок с ювелирными украшениями. Портной, завязывающий шнурок на жилете, на миг встретился с ним глазами и благодарно кивнул.

Элай стоял перед зеркалом, широко раскинув руки и стараясь не двигаться, чтобы не усложнять мастеру работу.

— Правда?

— Я бы не стал врать, господин Мэйлиан. Я ведь говорил вам, что у нас работают лучшие мастера. Рад, что мы смогли переубедить вас. Коричневый сейчас не в моде, а этот благородный синий вам очень к лицу.

— Оставьте лесть, — отмахнулся Элай, — всё равно настроение не поднимете.

— Я закончил, можете снимать, — портной поднялся с колен. — Подошью здесь и принесу его вам завтра перед церемонией. Осторожней, игла. Давайте помогу.

— Кстати, — Франзен прислонился к стене, сплёл и расплёл пальцы, а потом и вовсе спрятал руки за спину. — Вы больше не виделись с королём?

— Вы же знаете, что нет. Если бы он меня вызвал, вы бы сами меня и провожали. А что? — Элай поднял с кровати рубашку и принялся одеваться.

— До завтра, господин Мэйлиан. Всего доброго, мастер Франзен!

— Спасибо, — кивнув портному, Элай уселся на край кровати. — Так почему вы спросили?

— Вы не просили о его аудиенции.

— Не понимаю, куда вы клоните. Да сядьте же, не нависайте!

— Благодарю, — сказал Франзен, усаживаясь на стул. — Ваша свадьба уже завтра. Уверены, что ни о чём не хотите поговорить перед тем, как навсегда свяжете себя с ним брачными узами?

— Он всё предельно ясно истолковал мне и в прошлый раз. Не хочу снова слушать, какой я тупой.

— Да, король бывает очень груб, — легко согласился Франзен, — а ещё упрям и капризен, как ребёнок. Уж поверьте, тут вам с ним мериться ни к чему — всё равно проиграете. Но и обижаться на него не очень-то дальновидно.

— Поучить меня вздумали?

— Просто хочу помочь. Никому неизвестно, как дальше сложится ваша с ним жизнь, но на вашем месте…

— Я абсолютно точно могу сказать вам, что никак она не сложится! — Элай встал и прошёлся по комнате. — Потому что едва всё уляжется, и ваш проклятый контракт останется доволен хоть на какое-то время, я найду способ всё это закончить. Сдохну — но найду! Перерою все библиотеки мира, достану из-под земли каких-нибудь ветхих мудрецов или колдунов — и заставлю уничтожить этот контракт! Раз ваш ленивый король этим не озаботился, значит, сделаю я!

Франзен вздохнул немного устало:

— Хотя бы на то время, пока вы будете жить с ним и искать решение вашей проблемы, я очень советую вам вести себя осторожней. Отнеситесь к моим словам с вниманием: он опасен. И вряд ли станет идти вам навстречу и помогать. Будет относиться к вам, как к глупому мальчишке, пока вы не докажете обратное.

— Да хватит! — вспыхнул Элай, которого эта очевидная, а оттого бесполезная речь начала злить. — Я для него тупой крестьянский сын, знаю!

— Уверены, что ничего не хотите изменить, пока не поздно? Вам — уж поверьте — не понравится такая жизнь, где вы будете исполнять роль придворного шута, случайно влезшего на соседний трон. Король дорожит своей репутацией, и ему бы хотелось видеть рядом с собой серьёзного сильного человека.

Элай только рукой махнул, чтобы не продолжать этот спор. Всё равно не хотелось объяснять мастеру Франзену, почему он не собирается во всё это вникать. Любой шаг навстречу королю означал бы заинтересованность Элая в их дальнейшей совместной жизни. А он не хотел, чтобы это выглядело так.

Тем не менее, Элай чувствовал себя неуютно, готовясь произнести клятву верности человеку, которого без пяти минут ненавидел, поэтому поразмыслил над словами Франзена. И всё равно пришёл к выводу, что не стоит встречаться с Кёнигом перед церемонией. Во-первых, видеть его лицо лишний раз не хотелось, во-вторых, приличного повода не нашлось. Про церемонию подробно рассказал Альберт, о костюме позаботился портной, о короне и кольце — ювелир. От него требовалось лишь одно — прийти в собор и делать то, что велено, а уж об этом, в случае чего, позаботится личная стража.

Однако по какой-то непонятной причине за час до церемонии король сам появился на пороге его апартаментов, когда Элай, полностью готовый, ждал, пока за ним придут.

Он думал, что король будет одет в какую-нибудь дорогую красивую мантию или что-то другое королевское, но на Кёниге оказался строгий чёрный костюм. Только грудь покрывало множество орденов за доблесть и военные заслуги. Коса на этот раз была аккуратная и тоже какая-то строгая. Элай поднялся навстречу и поклонился.

— Кивок, — сказал Кёниг.

— Простите?

— С сегодняшнего дня для приветствия короля с вас достаточно будет глубокого кивка.

— Я учту, Ваше Величество.

— И ещё это. Супруг может обращаться ко мне «мой король». Однако если вам покажется это слишком фамильярным или интимным, можете пользоваться прежним обращением.

Элай молча кивнул, отмечая, что по-прежнему неприятно и видеть это лицо, и слышать этот гадкий тягучий голос. И конечно, понимать, что на тебя смотрят даже не как на собаку или насекомое, а как на деревянный предмет мебели. А Кёниг именно так и смотрел: взгляд скучающе скользил по комнате, едва ли задерживаясь на самом Элае.

— Нервничаете? — спросил король после долгой неуютной паузы.

— Нет, — соврал Элай, но потом решил исправиться: — Возможно, немного.

— Почему?

— Боюсь сделать что-то не так и выставить себя глупо, — признался Элай, чтобы ничего не выдумывать.

— Об этом можете не переживать, — сказал Кёниг. — То, что вы уже сделали, покроет ваш лимит глупостей на десять лет вперёд. К тому же от вас никто не ждёт безупречности.

Элай сжал зубы, но всё же сумел выдавить:

— Благодарю, теперь мне намного спокойнее.

Кёниг медленно дошёл до окна, выглянул наружу, словно никогда не видел двор собственного замка. Элай поневоле отступил на шаг, чтобы не стоять к нему слишком близко.

Что он должен изменить, пока не поздно, если верить Франзену? Элай всегда умел договариваться с людьми и не стеснялся быть настойчивым. Но с Кёнигом всё было иначе. Элай словно откуда-то заранее знал, что любые попытки превратить ненависть хотя бы в нейтралитет обречены на провал.

Однако задумчивый профиль Кёнига смотрелся не так опасно, как прямой взгляд пустых глаз, поэтому Элай рискнул:

— Ненавидите меня, потому что ждали другого исхода турнира?

Кёниг оторвался от созерцания простой и понятной жизни снующих по двору слуг и посмотрел на него с лёгким удивлением.

— У меня нет к вам ненависти. А ваша победа мне безразлична. Пожалуй, так даже лучше: в случае чего вы сами сможете за себя постоять.

— И при надобности благородно отдать жизнь за короля, — продолжил мысль Элай. — Моя смерть тоже будет вам безразлична.

— Вы правы, — без колебаний согласился король.

— А если я не стану этого делать?

Губы Кёнига изуродовала едкая ухмылка.

— Это будет крайне некрасиво для победителя турнира. Вы же рыцарь.

Чтобы и дальше не смотреть в это ухмыляющееся лицо, Элай отвернулся и отошёл к другой стене, попутно гадая, почему король пришёл за ним сам, вместо того чтобы послать слуг или Франзена.

Спустя несколько минут тягостного молчания Кёниг наконец направился к выходу, поманив его за собой небрежным жестом. Снова потянулись лабиринты прохладных тёмных коридоров, хотя Элай чётко помнил, как Альберт вёл его к собору по улице через двор.

Король шёл на шаг впереди и не мог видеть его лица, но всё равно Элай всем своим видом стремился показать его спине, насколько противна ему эта долгая дорога на эшафот. Вот следующие за ними стражники, незримо шелестящие плащами где-то за колоннами и выступами, наверняка разглядели всё.

Элая страшно бесила походка короля. Она была тяжёлой и ленивой, словно каждая его нога весила как соборный колокол, но в то же время шёл он твёрдо и довольно быстро.

Тряхнув головой, Элай уставился вглубь коридора.

— Кто будет на церемонии? — спросил он, чтобы разбить раздражающую тишину.

— Моя сестра с мужем, несколько советников и несколько важных придворных, — откликнулся Кёниг своим тягучим голосом, не поворачивая головы. — Но ваши шансы оконфузиться мы свели практически к нулю. На пюпитре будет текст вашей клятвы. Крупными буквами.

Элай наконец обнаружил в себе первобытное мужское желание шарахнуть этого ублюдка об стену и долго, с наслаждением, бить кулаками по лицу, пока оно не превратится в кровавое месиво, пока черты лица не сотрутся. Он подавил вспышку глубоким вдохом.

Очередной коридор закончился широкой лестницей, ведущей к уличному переходу. Было довольно прохладно, хоть и солнечно. Но после ледяных стен замка было бы приятно выйти даже на мороз.

По переходу, опоясывающему двор, они дошли до задних дверей собора, из которых полагалось выйти сначала невесте, затем — королю. Но в данных обстоятельствах священнослужители решили, что будущим супругам лучше появиться в соборе вместе.

Огромные часы над дверьми показывали без двадцати. Кёниг прислонился плечом к колонне, отвернувшись. Элай потоптался на месте, поводил носком сапога по трещинам в камнях на полу, огляделся. Стражи он не видел, но чувствовал её профессиональное незримое присутствие.

— Может, у вас остались ещё какие-то вопросы о церемонии? — спросил вдруг Кёниг, не оборачиваясь.

— Нет, я всё запомнил, — неслышно вздохнул Элай. — Войти, не торопясь пройти по прямой сорок шагов и прочесть текст крупными буквами на пюпитре.

— Надеюсь, с этим вы справитесь. И не выкинете никаких сюрпризов.

— Думаете, я попытаюсь сорвать церемонию? — Элай презрительно хмыкнул.

— Думаю, вы можете, — Кёниг наконец оглянулся через плечо.

Отчего-то Элая задело недоверие короля. Вообще-то он и доверия не заслужил, учитывая три бестолковых попытки побега, но войти в собор и просто выполнить то, что от него требуется, было вопросом чести. Неужели Кёниг этого не понимал?

— За кого вы меня принимаете?

— За в достаточной степени инфантильного легкомысленного двадцатилетнего…

— Мне двадцать два!

— Неважно! Под вашим черепом ветра свищут, а установить диалог с вашим разумом возможным не представляется. Вы не осознаёте серьёзности происходящего, для вас это всего лишь обидная лично вам шутка. Именно поэтому никто не знает, что может взбрести в вашу сумасбродную голову. И именно поэтому текст клятвы написан для вас крупными буквами.

— Вот, значит, как? — Элай даже обошёл короля, чтобы бесстрашно заглянуть в ненавистное лицо. — Как вы можете судить? Вы же ничего обо мне не знаете!

— Давайте-ка посмотрим, — гадко оскалился Кёниг. — В двенадцать вы подожгли сарай, потому что обиделись на отца, который вас выпорол. В четырнадцать попортили купеческую дочку, которая была старше вас… на сколько, не напомните?.. на шесть лет? В девятнадцать, возомнив себя рыцарем, вы сбежали из дому, чтобы помахать мечом в заварушке под Кольтом, но получили ножевое ранение в ягодицу в первые же десять минут боя. А в прошлом месяце в трактире вы тяжело ранили почти безоружного пьяницу, который вам нагрубил. И это только то, что я запомнил с первого раза. Второй раз читать вашу шальную биографию неинтересно.

— Какого дьявола... Откуда вы?..

— А вы как хотели? Думаете, советники позволили бы своему королю заключить брак чёрт знает с каким мальчишкой, прискакавшим из далёких диких стран? Целая новелла про вас — пусть не слишком длинная и увлекательная — уже лежала у меня на столе к концу турнира.

— Вот оно как, — вздохнул Элай, немного остыв. — Значит, и на Юге у вас шпионы. Ладно, пускай, — он помолчал и добавил: — А я о вас совершенно ничего не знаю.

Кёниг издал странный звук, который можно было бы расценить как смешок.

— Полагаю, это потому, что вы были настолько зациклены на себе, что не удосужились вызвать в себе должный интерес к своему будущему покровителю.

Элай смутился своего малодушного желания слышать о Кёниге поменьше и сейчас даже немного о нём жалел. Затея всё равно не удалась. Кёниг никуда не исчез и не растворился, а то самое «потом», на которое Элай откладывал признание короля реальным, наконец наступило.

— Мне показалось это невоспитанным, — нашёлся он. — Я не поклонник слухов и сплетен. Хотел спросить обо всём у вас лично.

— О чём же вы хотели спросить? — Кёниг даже развернулся к нему и теперь стоял, подпирая колонну спиной. Насмешливый интерес в его лице неприятно царапал самолюбие.

— Не знаю. Обо всём. Я даже не знаю, сколько вам лет.

Кёниг презрительно поднял бровь.

— Тридцать восемь — и лучшего вопроса не нашлось.

— И давно вы… стали королём?

— Это, Элай, образованные или хотя бы немного умные люди называют коронацией. Я был коронован в тринадцать.

— Так рано?

— Так вышло. Долгая и взрослая история, вам будет скучно, — издевательски поморщился Кёниг.

От ярости задрожали губы, но Элай постарался это скрыть. Подумав немного, он вдруг сообразил:

— Я не знаю, как вас зовут.

— Вас часто мучают такие сильные провалы в памяти? Это от дешёвого алкоголя?

— Нет, я знаю, что вы король Кёниг. Я имею в виду… как вас мама называла?

Элай поднял глаза, когда не получил в ответ ни шпильки, ни оскорбления. Кёниг молчал, разглядывая что-то на стене возле пола. Потом тихо сказал:

— Хаас. Мама называла меня Хаас.

Часы пробили полдень. От громкого звука, залившего внутренний двор, разлетелись задремавшие на башнях голуби. Массивные двери собора медленно отворились.



Глава 4. Первый брачный день

Церемония вышла совсем формальной, мало похожей на настоящую королевскую свадьбу подобно тем, что Элай видел пару раз, пока путешествовал.

Войдя в собор, Кёниг пропустил его вперёд, точно девушку. Чувствуя жар на щеках, Элай неспешно, как они репетировали с Альбертом, зашагал к алтарю. По обе стороны прохода действительно стояло десятка два придворных, но Элай смотрел только вперёд, стыдясь встретиться глазами хоть с кем-то. Боковым зрением, правда, он заметил королеву и неподалёку от неё Франзена, но поворачивать голову не стал.

Пожалуй, это были самые тяжёлые сорок шагов в его жизни. Элай старался не думать о том, что каждый из них приближает его к долгому заточению в стенах Этингера. Отчаянно хотелось развернуться, сбить с ног идущего позади Кёнига и бежать-бежать без оглядки. Или просто сесть упрямым ослом посреди красной ковровой дорожки — и пусть стража ломает голову, как теперь быть. Ни того, ни другого Элай не сделал лишь из гордости, представляя, с каким упоением весь двор потом будет судачить об этой нелепой выходке.

Ещё он опасался перешёптываний или насмешек за спиной, но в соборе стояла пугающая тишина. Лишь приблизившись к алтарю, Элай запоздало сообразил, что сейчас его спина надёжно прикрыта королём, а уж при нём вряд ли кто-то отважится издать лишний звук.

Стоявший на возвышении Альберт сухо улыбнулся им и, раскрыв истрёпанную книгу, принялся зачитывать бесцветный текст, из которого Элай не понимал ни слова, потому что не мог сосредоточиться на голосе священнослужителя. Кёниг стоял справа, но на четверть шага позади, видимо, по привычке желая контролировать ситуацию, поэтому Элай даже краем глаза его не видел, а поворачиваться не хотел.

С правой стороны от Альберта на деревянной подставке лежало два листа, в одном из которых Элай узнал подписанный им контракт. Другой лист очевидно был тем экземпляром, что подписал Кёниг; во всяком случае, на нём значилась размашистая сложная подпись, которую Элай уже видел неделю назад на документе, подтверждавшим, что отныне он — граф Мэйлиан. Контракт был выставлен на всеобщее обозрение, словно чтобы никто не подумал, что они оказались здесь по своей воле.

А слева от Альберта стоял злосчастный пюпитр, на котором действительно закрепили лист с текстом его клятвы. Она была короткой и совсем простой, Элай выучил её за несколько минут и вряд ли бы смог забыть, даже если б захотел. Текст, естественно, писали специально для него, и это была не просто банальная брачная клятва невесты, переделанная под мужчину. Куда больше она напоминала рыцарскую клятву верности, но на момент, когда Элай прочёл её впервые, ему было всё равно.

К сожалению, Альберт закончил свою речь быстрее, чем ожидал Элай, и настало время говорить ему. Лишь теперь он понял, насколько верным было решение оставить текст клятвы на пюпитре. Так он мог просто читать крупные строки без необходимости смотреть на короля. Элай дождался приглашения священнослужителя и неторопливо начал; он старался говорить тихо, но голос всё равно отражался от бесконечно высокого свода и спускался вниз с многократным эхом.

— Я, Элай Мэйлиан, рыцарь Флиппейи, а отныне рыцарь Этингера, перед лицом Господа и стоящими здесь свидетелями настоящей клятвой признаю короля Кёнига Первого своим королём и своим законным супругом. Вопреки страстям моим и не ища выгоды для себя, отдаю свой меч и свою жизнь его воле. Клянусь чтить своего короля, служить ему и защищать. Клянусь выполнять свой долг во имя моего короля и во имя Этингера достойно и преданно. Я буду верен своей клятве до самой смерти, а мои действия никогда не запятнают репутацию Этингера и моего короля… — Элай вдруг запнулся.

Оставалась последняя строка. И именно на ней его покинула отстранённость, с которой он смог ровно прочесть всё остальное, не вдумываясь в смысл слов. А ведь он клянётся своей честью и своим именем. Почему-то только теперь в полной мере пришло осознание, что ему действительно придётся делать всё то, о чём он говорит, какой бы сильной ни была ненависть к Кёнигу.

Пауза затягивалась. Альберт нетерпеливо наклонился вперёд. Кто-то позади переступил с ноги на ногу, а кто-то шумно вдохнул.

Нет, так нельзя, понял Элай. Если он и закончит эту клятву, как начал, трусливо пряча глаза на спасительном листе бумаги, то всё это не имеет смысла, потому что он сам станет в собственных глазах лживым трусом. А что может быть хуже презрения к самому себе?

Элай сделал глубокий вдох и решительно повернулся к Кёнигу. На лице того, к счастью, не нашлось ни ухмылки, ни презрительно выгнутой брови. Он смотрел со спокойным интересом, кажется, даже не удивляясь внезапной заминке. Элай твёрдо посмотрел ему в глаза, обещая себе, что на этот раз сумеет сколько нужно выдержать этот пугающий взгляд.

— Если я нарушу клятву… — голос звучал уже не так ровно и слегка дрожал, — я смиренно приму смерть от руки моего короля. Потому что слово его отныне — мой закон.

Элай сглотнул, но не отвернулся. Кёниг выдержал паузу, водя по его лицу чуть прищуренными от льющегося из окон света глазами. Наконец он заговорил, и слова его клятвы, произнесённые привычно тягучим голосом, зазвучали как будто скучающе:

— Я, Кёниг Первый, единственный законный король Этингерского королевства, принимаю твою клятву и твой меч, Элай Мэйлиан. Настоящим признаю тебя своим законным супругом. С этого момента даю слово заботиться о тебе, покровительствовать тебе и защищать твои честь и достоинство перед другими.

Пока он говорил, Элай был слишком сосредоточен на том, чтобы смотреть ему в глаза, не моргая. Но когда опять послышался голос Альберта, и Элай снова встал прямо, то наконец начал понимать, что сказал король. Это была даже не клятва. Во всяком случае, не брачная. Огрызки фраз, из которых выходило, что Кёниг обещает лишь защищать его перед некими «другими». Для чего королю понадобилась эта оговорка? Чтобы подчеркнуть, что сам он может творить с Элаем что угодно?

На несколько мгновений Элая охватила сумрачная паника, но он тут же подавил её, вспомнив о контракте, который не даст королю покуситься на его жизнь или здоровье. Он ещё раз невольно посмотрел на два экземпляра контракта, скрещенных на подставке, словно убеждаясь, что он реален.

Настала заключительная часть церемонии, но обмена символами супружества не случилось: кольца им обоим надевали соборные служки. Им самим не пришлось даже касаться друг друга. Элай отрешённо смотрел вперёд, пока тонкие пальчики мальчишки ловко нанизывали кольцо, затем скосил глаза на руку Кёнига.

На левом безымянном пальце короля теперь красовалось массивное кольцо с прямоугольным чёрным камнем, из-за острых углов сильно напоминающим гроб. Кольцо Элая было меньше и немного сложнее: такой же чёрный камень, только в форме пятиугольника. Камень был достаточно плоским, чтобы ни за что не цепляться, но всё равно руке стало непривычно тяжело, будто её заковали в цепи.

Альберт без видимой радости объявил брак заключённым, откланялся и ушёл, забрав с собой всех служек. А дальше всё было как на похоронах, потому что вместо человеческих пожеланий любви, счастья и всего, что обычно говорят в таких случаях, придворные еле слышно шелестели: «Поздравляем, Ваше Величество», — и ретировались. И поздравления эти были адресованы одному лишь Кёнигу, Элай как будто стал для них невидимым. Правда, он и стоял ко всем вполоборота, по-прежнему не смея повернуться — возможно, они восприняли это как знак, что его лучше не трогать.

Вдруг среди шёпота раздался единственный отчётливый голос — женский, певучий и низкий:

— Мои поздравления, Хаас, — и следом звук поцелуя.

Королева, понял Элай, и наконец решил хотя бы глянуть вблизи на эту сирену, ради которой он сорвался на турнир, но королева уже развернулась и шла к выходу вместе с невысоким мужчиной, очевидно мужем.

Собор опустел. Элай знал, что не будет торжественного банкета и громких речей, что соборный колокол останется нем, а новость о браке короля распространят глашатаи, но всё равно чувствовал себя неуютно. Будто стал соучастником преступления, о котором полагается стыдливо молчать до конца дней своих.

— Итак, — сказал Кёниг, когда последний человек растаял в свете дверного проёма, — дело сделано. Постарайтесь удержать в голове хотя бы половину того, в чём вы сегодня клялись.

— Да, Ваше Величество, — без выражения откликнулся Элай.

Кёниг нахмурился.

— Нет, мне не нравится. Попробуйте по-новому.

— Да… мой король?

— Нет, так тоже не нравится. Возможно, дело в том, с каким отвращением вы это произносите.

— Возможно, мой король, — сказал Элай, попытавшись сделать голос ядовитым, чем добился лишь раздражённо сведённых бровей в ответ.

— Оставим праздные разговоры, — сказал Кёниг, направляясь к выходу. — Осталось последнее. Законность этого союза мы скрепим в моей спальне через два часа. Не опаздывайте.

Элай явственно ощутил, как скручиваются внутренности от нахлынувшей паники. Ладони мгновенно стали влажными.

— Сейчас только день, — беспомощно возразил он.

Остановившись перед дверьми, Кёниг пожал плечами.

— Не всё ли равно, в какое время суток заниматься соитием? Ночью я предпочитаю спать, что и вам советую, — он сделал ещё два шага вперёд, но тут обернулся: — Да, и вот ещё что. Приведите себя в порядок. Я имею в виду, как следует приведите. Снимите с себя всё это и вымойтесь хорошенько. От вас за метр разит неприязнью и этими новыми щегольскими тряпками.


***

Элай готовился к тому, что всё случится ночью, а не при обличающем свете дня, но теперь не знал, помогла бы ему эта отсрочка или скорее помешала бы. Он привык действовать решительно и не очень долго думая, но всё равно малодушно тянуло отложить визит к королю на пресловутое «потом», имевшее обыкновение наступать слишком рано.

Растянувшись в душистой мятной ванне, которая сумела расслабить даже одеревенелые с начала церемонии мышцы, Элай вяло пытался представить, как всё случится. Не то чтобы появляющиеся перед глазами картинки хоть как-то успокаивали, просто Элай опасался своей реакции, которая могла выйти из-под контроля.

Головой он понимал, что ему нужно ополоснуться, прийти в покои короля в Северной башне и всего лишь сделать это. Думать тут было не над чем. Но тело могло инстинктивно отреагировать по-другому. И тогда что? Набежит стража? Его будут держать лишние свидетели этого унижения? Король вообще способен отдать такой приказ?

Элай тряхнул головой, отгоняя от себя пугающий образ, и как следует умыл лицо. Всего лишь прийти — и сделать. И уже после этого пустить все силы на уничтожение извращённого контракта, пока он совсем не сломал ему жизнь.

Взглянув на часы, Элай решил, что не доставит Кёнигу удовольствия посылать за ним слуг, которые наверняка буду знать, для чего ведут его в королевские покои. Закончив все дела в ванной без посторонней помощи и накинув поверх рубашки незатейливый квезот, Элай велел собственному слуге Яну проводить его в Северную башню. Всю дорогу личная стража бесшумно следовала за ним на почтенном расстоянии, как всегда, то ли охраняя, то ли наоборот следя, чтобы он не сбился с пути.

Перед покоями короля стражники остановились в коридоре, а Ян поклонился и ушёл. Вместо него к Элаю вышел личный слуга короля, представившийся Августом, и проводил в апартаменты. Элай лишь мельком успел оглядеть гостиную, потому что Август провёл его прямиком в расположенную за ней спальню, вышел и наглухо закрыл за собой дверь.

Осматриваясь, Элай отметил, что чего-то такого и ждал: аскетичная, но вполне уютная комната с комодом из красного дерева и простой массивной кроватью. Никакого безвкусного золотого блеска, никаких украшений. На кровати, прямо поверх покрывала, была расстелена плотная простыня, и Элай с отвращением отвернулся.

— Хм, и даже не опоздали.

На Кёниге, вышедшем из гардеробной, был только длинный бордовый халат, полы которого тянулись за ним по ковру; в руках он нёс открытую бутылку вина. Прислонившись к комоду, он выбрал из нескольких стаканов на серебряном подносе самый большой.

— Никто больше?.. Ну…

— О, я вас умоляю, — ухмыльнулся Кёниг, наливая себе выпить, — вашу невинность проверить невозможно, поэтому смотреть тут не на что. У этого акта содомии наблюдателей не будет.

От этих небрежных слов у Элая часто забилось сердце. Он знал, что последует дальше, и всё равно оказался не готов, когда король залпом осушил бокал и повернулся к нему:

— Что ж, пора приступать.

— Сразу?

— Ну… Налейте себе вина, если хотите, — пожал плечами Кёниг. — Или вы ждёте от меня ещё каких-то прелюдий?

— Я не хочу пить, — сказал Элай.

— Тогда раздевайтесь и ложитесь на кровать.

Элай прикрыл глаза. Он знал, что пытаться что-то изменить бесполезно, но не сумел сдержать горестных слов:

— Вы хоть… Вы хоть понимаете, что это для меня значит? Знаете, как поступают во Флиппейе с теми мужчинами, которые делают то, что сейчас собираемся сделать мы? Меня растили совсем по-другому.

— Можете пожаловаться Франзену. Он любит печальные истории меланхоличных нытиков.

— Ваше Величество! — вот теперь на глаза впервые навернулись слёзы бессильного гнева. — Ответьте, вам совсем плевать?!

— Боюсь, что да, — кивнул Кёниг без раздумий. — Будете плакать?

— Нет!

— Тогда раздевайтесь.

Элай зло отвернулся к кровати и только сейчас заметил на тумбочке в изголовье бутылочку с маслом. К горлу подступила тошнота. Это произойдёт взаправду и уже сейчас. Ему и в самом деле придётся это вынести. Тошнота усилилась, а руки отказались двигаться.

— Чего вы ждёте? — раздался мерзкий тягучий голос за спиной. — Что я раздену вас сам? Учтите, я, как и вы, в этом деле совершеннейший девственник, поэтому, чтобы нигде не ошибиться, придётся звать на помощь стражу. Дело-то ответственное. Ну так что?

Страха уже не было, осталась только вязкая, как и этот насмешливый голос, тошнота. Элай скинул квезот, пальцы привычно выковыривали пуговицу за пуговицей, пока рубашка не съехала с плеч. Он мог думать только о дурноте, которая сначала сконцентрировалась в желудке, а теперь понемногу разливалась по всему телу, поэтому сам толком не заметил, как спали расшнурованные штаны.

— Ложитесь на бок, — велел Кёниг.

Элай боялся лечь, чувствуя, что его может вырвать. Наверное, стоило всё же выпить вина? Или уже поздно об этом просить? Лучше закончить всё побыстрее.

Он присел на прохладную простыню, поколебавшись, лёг и отвернулся к окну. От комода послышался звук наливаемой жидкости, несколько больших глотков и стук пустого бокала. Затем — шорох упавшего халата. Ещё пара мгновений — и кровать позади Элая просела.

— Согните ногу.

Он изо всех сил боролся с тошнотой, но, казалось, она потекла уже по груди, плечам и даже рукам. За спиной звякнуло, появился запах розового масла. Почему именно розового?.. Кожей ощутив шевеление совсем рядом, Элай сжал зубы.

Он постарался отрешиться, когда почувствовал влажное у ягодиц. Но секунды тянулись, а больше не происходило ничего.

Вдруг король раздражённо выдохнул ему в затылок и перекатился на спину. Послышался хлюпающий звук, матрац монотонно колебался. Элай осторожно повернул подбородок и скосил глаза. Так и есть. Закусив губу, Кёниг быстро двигал рукой.

Затошнило с новой силой. Это должно закончиться быстрее, пусть закончится как можно быстрее, пусть закончится… Мучительное ожидание стало бесконечным, от него сердце колотилось всё быстрее, а обнажённая кожа покрывалась капельками холодного пота. Хотелось вскочить и убежать или крикнуть на короля, чтобы делал своё дело скорее, но Элай заставлял себя лежать без движений, слепо глядя на редкие облака, проплывающие по видимому в окне кусочку неба.

Наконец по тяжёлому дыханию позади Элай понял, что сейчас всё случится. Кёниг снова придвинулся к нему, судорожным движением сжал бедро свинцовыми пальцами. Потом стало очень больно. Элай что есть силы вцепился в подушку и прихватил угол зубами. Он старался не проронить ни звука, боясь, что у Кёнига снова начнутся проблемы, но вскоре не выдержал и застонал. Не изменилось ничего: всё такое же сбитое дыхание в шею и такая же тяжёлая рука на бедре.

На какое-то время боль немного отвлекла от тошноты, но по мере того, как она стихала, тошнота становилась сильнее. Элай уже понимал, чем всё кончится, и мог лишь просить в мыслях о том, чтобы Кёниг поторопился.

Ждать долго не пришлось. Элай вскрикнул на последних особо яростных секундах, и наконец рука с его бедра исчезла. Король отодвинулся и лёг на спину, шумно дыша. Элай аккуратно сел, потом поднялся, держась за изножье, и, не заботясь об одежде, поспешил в уборную при входе в спальню.

Его рвало так долго, что в конце из желудка поднималась только желчь. После этого он тщательно умывался, стоя голым на мраморном полу, и пил воду крупными глотками. И только когда окончательно совладал с телом, решился выйти наружу.

Кёниг стоял возле двери, держа в руках зелёный шёлковый халат. Элай едва успел среагировать, когда халат бесформенной тряпкой полетел ему в лицо. Он принялся суетливо искать рукава, стараясь не поднимать глаз.

— Одевайтесь и возвращайтесь к себе, — сказал Кёниг. — Жду вас к завтраку в восемь. Предстоит многое обсудить.

Элаю хотелось как можно быстрее завернуться в халат и выскочить из проклятых апартаментов в прохладный коридор. Но нельзя было давать повод судачить о себе всему замку, поэтому он заставил себя вернуться в спальню, подобрать с пола одежду и спокойно одеться. Благо Кёниг сразу же скрылся в гардеробной, и это не пришлось делать у него на глазах.

Медленно бредя к себе под неусыпным взором королевской стражи, Элай пытался вспомнить, каким было лицо короля, когда он вышел из туалетной комнаты. Было ли на нём отвращение, брезгливость?.. Или полное равнодушие? А может, злость? Жаль, что Элай не посмотрел как следует.

В своих покоях он скинул одежду, чтобы вымыться ещё раз. Пока его не было, слуги заботливо принесли обед, вероятно, думая, что он отлучился ненадолго. Тарелки с остывшей едой одиноко стояли на столе, и Элай безразлично прошёл мимо.

Какое-то время он сидел в ванне без движений, сжав бортики и глядя в одну точку, потом завёл руку за спину и осторожно потрогал. Дотрагиваться было больновато, но терпимо. Ничего страшного, ничего. Всё уже закончилось, он сумел через это пройти. Значит, самое время выкинуть из головы, забыть как ночной кошмар, и сосредоточиться на самом главном.

Элай твёрдо кивнул сам себе, а потом вдруг неожиданно для себя заплакал.


***

Утром за ним пришли слуги короля, чтобы проводить в королевскую столовую там же, в Северной башне. Зал был небольшой, стол — не очень длинный и пока пустой. Элаю предложили сесть в торце, налив воду, уже положили на тарелку какую-то закуску, к которой — как он догадывался — нельзя было притрагиваться до прихода короля.

Кёниг появился в столовой ровно в восемь в сопровождении какого-то широкоплечего монголоида, который молча встал у окна, скрестив опущенные руки.

— Доброе утро, — обронил Кёниг, садясь.

Элай собирался сказать что-то в ответ, но не смог. Кёниг, не обратив на это внимание, отдавал короткие распоряжения слугам, и вскоре тарелки оказались наполнены, а на столе появилось несколько горячих блюд. После лёгкой застольной суеты Кёниг отослал всех прочь и молча принялся за завтрак, мимоходом просматривая пачку бумаг, которую принёс с собой.

Элаю до сих пор не хотелось есть и не хотелось говорить. Не хотелось даже головы поднимать, так что он сидел, уставившись на бокал воды, то и дело поднося его к губам. Так прошло минут десять, пока наконец Кёниг не отодвинул тарелку.

— Какое обращение вы предпочитаете?

— Что? — встрепенулся Элай, впервые встречаясь с ним глазами.

— Оказывается, вы не можете быть «Величеством», поскольку вы тоже мужчина. Официально вы теперь «Ваше Сиятельство». Мои советники, — Кёниг постучал пальцем по верхнему листу, — пишут, что вы можете выбрать, как к вам следует обращаться в неформальной обстановке. Или вы желаете официально?

— А. Нет. Наверное, не желаю, — думалось с трудом; вернее, думалось хорошо, но совсем не о том. — Что-то проще.

— Тогда, думаю, «господин Мэйлиан» вас устроит — многие придворные уже привыкли вас так называть.

— Хорошо.

Пару минут Кёниг молча шелестел листами, затем вдруг сказал:

— Приходите завтракать.

— Не надоест вам видеть меня каждый день? — спросил Элай безо всяких эмоций.

— Ну, приходите не каждый.

Когда Кёниг снова ушёл в чтение, Элай стал незаметно разглядывать его исподлобья. Кёниг не выглядел раздосадованным, злым или ещё каким-то недовольным после вчерашнего, хотя Элай был уверен, что и ему всё это пришлось не по душе. Если бы он делал это в удовольствие, а не по велению долга, возможно, всё вышло бы менее отвратительно. Элай в очередной раз пообещал себе перестать думать о случившемся; скоро уже сутки пройдут, а всё из головы не выходит.

Кёниг взял перо, несколько раз черканул что-то на очередном листе и пустил его по гладкой поверхности стола к Элаю.

— Ваше расписание на ближайшую неделю.

Элай, нахмурившись, вчитывался в убористые строки.

— Почти каждый день по несколько визитов или встреч…

— Каждая строка, Элай, — это место, где вы должны оказаться, и время, в которое вы должны это сделать. Всю вашу белиберду вроде тренировок и чтения рассредоточивайте между этими делами. Я и так, как видите, вычеркнул вам половину.

Элай задумчиво сложил лист и убрал в карман.

— У меня почти не останется времени на библиотеку.

— Зачем вам? — Кёниг поднял брови. — Сколько книг вы в своей жизни прочли?

— Достаточно, но мне туда нужно не за дамскими романами. Я хочу найти способ избавиться от контракта. А ваша библиотека огромна. Наверняка там что-то есть.

— Там ничего нет. Не тратьте время.

— Откуда вам знать?

— Я искал.

— А вдруг плохо искали? Может, мне повезёт?

— Слушайте, Элай… — Кёниг устало потёр переносицу. — Не усложняйте всё. Понимаю, ваш юношеский романтизм и наивность заставляют вас думать, что вы внезапно найдёте решение и снимете с себя это ужасное бремя, но в действительности такого никогда не случится. Уж смиритесь. Теперь вы мой законный супруг, попытайтесь размышлять в этом направлении.

— А если не смирюсь? — Элай посмотрел на него в упор.

— Я предлагаю вам больше, чем роль украшения придворных банкетов. Я предлагаю реальное управление королевством. Для начала вы могли бы поучаствовать в общественной жизни Этингера, поскольку на это нет времени у меня. Вскоре начинаются сборы армии — надвигается война. Об этом вы хоть знаете? Чем быстрее вы выкинете из головы несбыточные мечты о мифической свободе и начнёте мыслить в существующих рамках, тем лучше.

— Вы в самом деле хотите убедить меня в том, что я вам нужен для настоящего правления? И что вы доверите мне что-то большее, чем… вот эту ложку подержать?

Выражение лица Кёнига быстро изменилось.

— А знаете, Элай, ни в чём убеждать вас мне не нужно. Не хотите — дело ваше. Значит, будете просто посещать балы и светские рауты, принимать скучных косноязычных послов, в свободное время махать мечом на заднем дворе и, как порядочная жена, еженедельно исполнять супружеский долг. На большее вы не годны.

Элай тут же забыл практически обо всём, что услышал до этого. Сжав подлокотники стула, он подался вперёд, чувствуя, как немеют губы.

— Что вы сказали?

— Это ещё одна вещь, о которой я собирался с вами поговорить. Вчера было воскресенье. Значит, в ближайшее воскресенье вы снова явитесь в мои покои, чтобы разделить со мной ложе. И отныне будете делать это каждую неделю.

— Что вы… как?.. — Элай медленно поднялся со стула. В висках стучало.

— Только давайте без драм, — предупредил Кёниг. — И кричать не нужно.

— Вы сказали… сказали, что брак нужно консуммировать — и на этом всё!

— В первой части фразы вы верно меня процитировали, что же до второй, то такого я не говорил. Возможно, вы сами себе что-то нафантазировали.

Дальше Элай уже плохо отдавал себе отчёт в своих действиях. Задыхаясь от ярости, он тяжело обошёл стол, упираясь в столешницу трясущимися руками. Пальцы слепо шарили по ней, словно ища, что бы схватить.

— Проклятый извращенец… Ты должен сдохнуть, больной ублюдок! Грязный…

Почему-то вдруг он оказался на полу, а лицо горело. Он удивлённо потрогал лопнувшую губу, сплюнул кровь и попытался встать, но в переносицу упёрся острый конец кинжала.

— Нурданбек, спрячь оружие.

Тот узкоглазый, про которого Элай уже и забыл, послушно убрал кинжал в ножны и шагнул назад.

— Я же велел вам не кричать, Элай, — сказал Кёниг.

— Кто…

— Это Нурданбек, мой личный телохранитель. Познакомьтесь. Он человек прямой, поэтому в его присутствии лучше не совершать действий, которые могут быть истолкованы двояко.

Элай всё ещё сидел на полу, изумлённо глядя в смуглое застывшее лицо. Их же разделяло метров шесть, как он успел подскочить так, что Элай даже не заметил?!

— Поганая сука! — прошипел он сквозь зубы. — Как легко напасть на безоружного. Только дай мне мой меч — и я раскрою́ твою тупую уродливую башку!

— Наверное, Элай, вы ещё не до конца осознали происходящее. Нурданбек, объясни, только не очень подробно.

Опомнившись, Элай заелозил ногами по полу, стремясь отползти. Но Нурданбек в два широких шага покрыл разделявшее их расстояние, схватил Элая за горло и поднял над головой. Поднял так легко, словно Элай весил не больше пуделя. Ноги оторвались от пола, Элай захрипел и ухватился за державшую его руку. Нурданбек оглянулся на короля.

— Можешь, — кивнул тот.

Удар был коротким, но ощутимым — Нурданбек специально целился в солнечное сплетение. Элай попытался схватить ртом воздух, зажмурился, ноги бестолково болтались.

— Довольно.

Стальная рука разжалась, и Элай рухнул на пол. Нурданбек, снова скрестив руки, отступил назад, а Кёниг поднялся со стула.

— Лучше не вставайте, — предупредил он, подходя. — Слушайте молча и запоминайте. По одному из условий контракта вы должны мне подчиняться. Поэтому я приказываю вам: каждое воскресенье без исключений вы должны быть у меня в спальне. Хотите вы или нет, нравится вам это или не очень, как сильно вы меня за это ненавидите — всё это мне безразлично. Если вы не будете исполнять мои требования сами, вам поможет стража. И ради вашей же репутации я рекомендую до этого не доводить. Вам всё понятно?

Элай смотрел на короля снизу вверх так пристально, словно умел убивать взглядом. Потом отполз подальше, к выходу, поднялся на ноги и бросился вон из столовой.


***

— Решили устроить небольшой беспорядок?

Элай вздрогнул и стиснул зубы, когда вновь услышал за спиной этот едкий голос. Последние десять минут он стоял у распахнутого окна, вдыхая полной грудью и стараясь успокоиться. А до этого, едва ворвавшись в свои апартаменты, он устроил тот самый «небольшой беспорядок», который честнее было бы обозвать погромом. Повсюду валялись осколки посуды, лоскуты порванной ткани и обломки стула. Элай бесился, пока не выдохся, и теперь чувствовал себя слишком опустошённым даже для того, чтобы говорить.

Перешагивая островки мусора, король подошёл ближе, но Элай не обернулся.

— Я не слишком правильно подал вам эту информацию, — негромко заговорил Кёниг, помолчав. — Пожалуй, мне стоило быть тактичней.

Элай не отреагировал.

— Той безобразной сцены в столовой можно было избежать.

Элай молча смотрел в окно.

— Должно быть, это было похоже на демонстрацию моего силового превосходства над вами, но вы должны знать, что я таких целей не ставил.

Элай даже не моргал.

— Элай… — Кёниг осторожно коснулся его плеча. — Посмотрите на меня.

Он резко оглянулся, сбрасывая его руку.

— Зачем? На один вопрос только ответьте: зачем?

— Поясните.

— А то не понимаете! Вам вчера это не понравилось — я же не дурак. Так зачем повторять это снова и снова, если в этом уже нет надобности?

— Я ваш король. Вы же не ждёте всерьёз, что я стану перед вами отчитываться? Просто подчиняйтесь, — сказал Кёниг.

Даже поступкам проклятого самодура должно быть объяснение, но здесь Элай его в упор не видел.

— Почему я? Вам мало ваших фавориток?

— Считается, — криво усмехнулся Кёниг, — что регулярное соитие — это залог здоровых супружеских отношений. У меня никогда не было любовниц. И, если для вас это ещё неочевидно, мне бы не хотелось, чтобы их искали вы.

Не в силах выдержать пронзительный взгляд Кёнига, Элай опустил голову.

Так вот как всё это теперь будет. Конечно, он навоображал себе лишнего! Отдельная жизнь, своя женщина, редкие встречи с королём на балах… и полкоролевства в придачу за один-единственный раз. Как можно быть таким наивным дураком? Что говорила тогда Миртл? «Если всё слишком просто, жди подвоха». Кажется, как-то так.

— Элай? — Король всё ещё стоял возле него, ожидая какой-то реакции. — Вы хорошо поняли всё, что я вам сегодня сказал?

— Да, — тихо ответил он, поморщившись. — Вы будете насиловать меня каждую неделю. Если я буду сопротивляться, меня заставят ваши слуги. Мне нельзя спать с другими женщинами.

— В целом верно, хотя я не так говорил. Насиловать вас я не хочу. Мы супруги, и для нас обоих такой подход будет унизителен. Поэтому постарайтесь быть чуть более сговорчивым.

— Или вы заставите меня таким быть, — кивнул Элай, по-прежнему глядя в пол. — Это и есть насилие.

— Не нужно демонстрировать мне свои семантические познания. Я всего лишь пришёл сказать, что всё не обязательно должно быть так, как за завтраком, — он сделал паузу и добавил уже тише: — Не вынуждайте меня обращаться с вами дурно.

Элай снова отвернулся к окну, ничего не ответив, и спустя несколько секунд за спиной раздались тяжёлые удаляющиеся шаги.



Глава 5. Убийца короля

Пусть король и вычеркнул половину, список дел всё равно оказался перенасыщен, особенно для Элая, не привыкшего жить по расписанию. Дела, правда, были сплошь несущественные, неспособные в случае его провала ни на что повлиять.

За эту неделю Элай съездил в сиротский приют, чтобы рассказать детям, как победил на турнире рыцаря Дерена; потом навестил в городской больнице самого рыцаря Дерена в присутствии каких-то городских шишек; потом поучаствовал в торжественном открытии крупной водяной мельницы; заехал на выставку саворских скакунов… Он не вдумывался в смысл этих визитов — просто садился в карету, выходил, когда она останавливалась, шёл, куда укажут, и говорил там то, что шепчет на ухо мастер Франзен, всюду сопровождавший его в качестве суфлёра.

Иногда Франзен пытался рассказывать что-то забавное или, по его мнению, любопытное о том мероприятии, на которое они ехали, но Элаю было неинтересно его слушать. Он отстранённо удивлялся, для чего нужно заставлять его этим заниматься, если отныне смысл его существования сводится к тому, чтобы быть подстилкой тирана-короля?

Но как бы Элаю ни хотелось взбрыкнуть, показывая характер, и послать Франзена со всеми этими расписаниями, больницами и приютами ко всем чертям, он добросовестно выполнял возложенные на него поручения. Урок, преподанный ему Кёнигом при помощи Нурданбека, не прошёл бесследно. Элаю было гадко признаваться в таком самому себе, но когда он думал о короле, то испытывал не только ненависть и омерзение — в его мысли просачивался страх.

В свои годы Элай успел всякое повидать, побывать в самых разных передрягах и столкнуться со многими противниками, которые были гораздо сильнее. Бояться гибели или увечий всегда было нормально. Но с Кёнигом появлялся страх иного рода: тяжёлый, душащий и в то же время очень чистый. Наверное, это оттого, что прежде Элай не встречал людей, чьё влияние было бы абсолютным. И речь шла вовсе не о короне. Кёниг сам по себе производил впечатление человека, обладающего опасным умением ломать не одно лишь тело.

Поэтому, какой бы бессмыслицей ни выглядели все эти ежедневные расшаркивания и книксены, Элаю хватало ума не саботировать предприятие. К тому же жизнь по другую сторону невидимой стены, всегда отделявшей от знати, вблизи оказалась совсем не такой, как он представлял. А жизнь простых смертных отсюда выглядела не такой, какой он знал её, находясь снаружи. Чужой новый мир жил по своим собственным законам, а многие привычные вещи происходили здесь наоборот.

Если раньше Элай точно знал, что обладает обаятельной улыбкой, не раз помогавшей ему и добыть бесплатную пинту пива, и подняться на второй этаж трактира с самой красивой девицей, то теперь она пугала окружающих и приводила их в замешательство. На слова, которыми прежде он умел подкупить или расположить к себе собеседника, люди реагировали непонимающе, будто он говорил на другом языке. А внимали они, только если он декламировал холодные канцелярские фразы, только что подхваченные у Франзена и едва ли осмысленные им самим.

Вдобавок к этому, всё время находясь на виду, Элай вынужден был тщательно следить, чтобы не обнаружились все его привычки, которые король обозвал бы «крестьянскими». Уже нельзя было ни нос почесать, ни квезот оправить. А Франзен деликатно, но слишком уж часто напоминал, чтобы он стоял прямо, не скрещивал руки на груди и не опускал подбородок. Всё вместе это становилось довольно непросто, поэтому, едва оканчивалась новая церемония, Элай с облегчением спешил укрыться в карете.

Конечно, как ни старался, Элай не мог быть безупречен и всё же допускал промахи. Франзен, однако, успокаивал его тем, что они только добавляют ему очарования в глазах общественности.

Поначалу люди относились к нему настороженно, некоторые — так и вовсе с неприязнью. Сила короны в Этингере была безусловной, поэтому даже самые отъявленные ненавистники страшились швырнуть в карету комок грязи или камень, но когда Элай прибывал к очередному месту назначения, в толпе неизменно мелькали кричащие плакаты.

Франзен настрого запретил ему их читать и даже смотреть в сторону тех, кто их держит, но Элай всё равно замечал едкие лозунги: «Один король у нас уже есть!», «У короля должна быть королева!», «Содомия — это грех!», а ещё много признаний в любви покойной королеве в разных формулировках. Стража быстро разгоняла эти одиночные пикеты, но от мысли, что все встречающие его люди уже прочли эти строки, хотелось сквозь землю провалиться.

После такого Элай даже удивлялся, не находя брезгливости или неприязни в лицах воспитателей, врачей, строителей — всех тех, к кому приезжал. Выступая, он видел осторожную симпатию, ободряющие кивки, чувствовал поддержку, и ему становилось легче. Элаю хотелось надеяться, что это была не просто вынужденная вежливость.

Но когда он возвращался в карету и, проезжая по городу, снова замечал гадкие плакаты, ему становилось больно оттого, что совершенно незнакомые люди, которым он не сделал ничего плохого, ненавидят его без причины, не разобравшись, почему всё так получилось. Тогда он задёргивал шторку на окне и вжимался в сиденье, закрыв глаза, а Франзен понимающе кивал:

— Вы привыкнете.

Элай не желал привыкать ко всему этому, зато он начал понимать, что значит быть королём и насколько трудно это бывает. Раньше он считал, что королевская жизнь — это что-то вроде ленивой дрёмы в роскоши, в то время как всю работу за тебя выполняют слуги, а стража готова исполнить любой твой приказ.

Теперь же он вынужден был признать, насколько проста и беззаботна была его прежняя жизнь. В то время он мог находиться на самом дне и ехать по пыльной дороге без гроша в кармане — и всё же он сам выбирал, как быстро ему ехать и куда.


***

В субботу они с мастером Франзеном по обыкновению устроились в карете друг напротив друга. Дождавшись, пока конная стража займёт свои места, кучер направил лошадей к выезду из города. Элай ещё в среду перестал заглядывать в своё расписание, поскольку за их перемещениями следил мастер Франзен, и теперь скучающе наблюдал за проплывающим пейзажем, даже не представляя, куда они направляются.

— Выглядите уставшим, — сказал Франзен. — Опять сидели в библиотеке до ночи?

— Вам уже доложили?

— Я просто догадался. Это нетрудно: вы проводите там каждую свободную минуту.

— И вы знаете зачем, верно?

Франзен улыбнулся.

— Не мне вас отговаривать или делать замечания. Просто высыпайтесь хоть иногда.

Они немного помолчали, но долго сидеть в тишине Франзен не умел.

— Знаете, куда мы едем? — спросил он.

— Нет.

— Видели когда-нибудь сборы королевской армии?

— Только областной. И то недолго. Под Кольтом.

— Ну тогда вам точно понравится. Традиционно сборы проходят в Дилибской долине в течение двух-трёх месяцев. Великолепный парад, сотни и тысячи воинов под яркими знамёнами, трубы, барабаны…

— Король тоже там будет? — хмуро спросил Элай.

Поскольку Элай не так много в эти дни бывал в замке, а от приглашения на завтраки молчаливо отказался, Кёнига он не видел с понедельника. И вовсе не желал видеть раньше положенного воскресенья.

— Конечно, будет.

— А зачем я там нужен?

— Как супруг короля, вы должны быть в курсе военных событий. По меньшей мере, вы должны знать, армией какой мощи он обладает.

— Чёртова огромная армия, верю и так! — У Франзена сделалось какое-то несчастное лицо, поэтому Элай добавил: — Извините. Не хотел срываться на вас.

— Господин Мэйлиан, вы злитесь на меня?

— Нет, — вздохнул Элай. — Уже нет.

И это была правда. В том, что случилось, в немалой степени был виноват мастер Франзен, но теперь у Элая все запасы ненависти и злости уходили на другого человека.

— Я понимаю… — медленно начал Франзен, — с королём очень нелегко.

— Да откуда?.. — Элай покачал головой. — Как вы это можете понимать?

— Я знаю его куда дольше вашего. Ещё с тех самых пор, когда он носился по замку, размахивая деревянным мечом, и пугал прислугу.

Впервые за все эти поездки у Элая возник хоть какой-то интерес к рассказу Франзена.

— Значит, вы давно при дворе?

— Я состоял в совете у его отца, короля Рихтера. Конечно, тогда я не был личным советником, так, одним из двух десятков, сидевших за столом. Короля Кёнига не готовили на престол, поэтому и в качестве наставника для него выбрали кого-то не слишком молодого, не слишком старого, в меру умного, в меру покладистого… Одним словом, меня.

— Как это его не готовили на престол, если он был наследником?

— Младшим, — сказал Франзен. — У короля Рихтера был старший сын. Следующим королём должен был стать именно он.

— И что же пошло не так? — заинтересовался Элай.

— Король Рихтер скончался. Если точнее, был отравлен кем-то из придворных. Так и не удалось узнать наверняка, кем именно и почему. Хотя он был суровым правителем, и враги у него были. Осталось двое мальчиков. Отто тогда было пятнадцать лет, а Хаасу тринадцать. Конечно, короновать должны были Отто — его с пелёнок к этому готовили. Но в последний момент он испугался и отрёкся от престола.

— Почему?

— Были причины, — пожал плечами Франзен. — Во-первых, смерть короля Рихтера была ужасной и всех потрясла. Отто боялся разделить его участь. Во-вторых, он не рассчитывал взойти на престол так рано. Хотел вначале набраться опыта и военного мастерства, работая вместе с отцом. Отто попросту оказался к этому не готов.

— Что с ним сталось? — спросил Элай.

— Он ушёл во Всеобщий Университет в Ликштене, выучился на мастера инженерии, там и остался.

— А Кёниг, значит, не испугался?

— Выбора не было. Престол могла занять его мать, как королева-регент, но эта особа не отличалась крепким здоровьем. Она вряд ли справилась бы. Поэтому тринадцатилетнего мальчишку усадили на трон. Я же из рядовых советников превратился в личного советника короля, коим, по счастью, являюсь по сей день.

— Как служба ему может сделать счастливым? — не поверил Элай.

— Прошу понять меня правильно, господин Мэйлиан. Тогда, четверть века назад, всё было совсем иначе. Король Кёниг ещё не умел быть королём, а я — личным советником короля. Мы допускали ошибки, — Франзен усмехнулся, глаза его заволокло пеленой воспоминаний. — Можно даже сказать, мы учились друг на друге. Но результат себя оправдал.

— Неужели?

— Без сомнений. Как я уже сказал, правление короля Рихтера было довольно жёстким. Он был хорошим военным, но, к сожалению, не всегда умел обходить острые политические углы. При нём развязались две масштабные войны: одна на нашем фронте, с восточными соседями, другая — на Севере, на территории Кастель-Арка.

Одну у нашего юного короля получилось погасить ещё в самые первые годы правления. Потом нам удалось завоевать и часть земель Кастель-Арка, но война с королём Орсино — как плохо потушенный пожар, то и дело разгорается.

— Почему Кёниг просто не оставит в покое этот Кастель-Арк и не выведет оттуда войска?

— Не задавайте таких странных вопросов, — улыбнулся Франзен. — Земля, за которую мы сражаемся, стратегически важна. Если мы захватим запад Кастель-Арка целиком, то получим выход к Белому морю. А если отступим, то потеряем даже ту крошечную гавань, что есть сейчас.

Элай задумчиво уставился в окно и молчал какое-то время. Тут до слуха начали доноситься ритмичные звуки и ещё какой-то нарастающий шум.

— Младшим братьям обычно уделяют меньше внимания, чем наследникам, — заметил он. — Наверное, вы были ему как отец?

— Я лишь выполнял его волю, — сказал Франзен. — Он хотел достойно править. И я делал всё, чтобы так оно и выходило. Даже если это порою было нелегко или приводило к нашим ссорам.

Карета замедлила ход при подъёме на холм и остановилась. Слуги распахнули дверцу.

— Господин Мэйлиан, — Франзен удержал его за руку, — не сомневайтесь, я понимаю всё лучше, чем вы представляете. Но что бы вы ни думали о короле, поверьте мне, он не плохой человек.


***

Долина разлилась на несколько километров в ширину, а в глубину уходила за горный хребет, слипшийся с линией горизонта, так что о её истинных размерах можно было лишь догадываться. С запада на восток ложе пересекала довольно широкая, но спокойная река. На вершинах гор были установлены сигнальные огни.

Дилибский холм, на котором они стояли, представлял собой плоскую возвышенность вытянутой формы с крутым склоном со стороны долины и пологим подъёмом с запада. Он был значительно ниже опоясывающих долину гор и вдавался в неё полуостровом, поэтому напоминал высунутый язык великана.

На холме было несколько десятков плотно стоящих друг к другу шатров: в каких-то хранили оружие и припасы, в каких-то жили военачальники, какие-то заменяли кухню и прочие помещения быта. Все они образовали кольцо вокруг одного шатра — самого крупного и высокого, с гербом Этингера, — который стоял в центре, но на солидном расстоянии от прочих.

Вид с холма открывался завораживающий. Элай с Франзеном как раз успели к началу шествия, которым открывались сборы королевской армии. С востока на запад, в сторону холма, маршировала многотысячная пехота. Шли они не единым строем, а группами по принадлежности к своим землям, и пока не были облачены в одинаковую форму. Повсюду мелькали пёстрые флаги с самыми разными символами и рисунками, но все без исключения знаменосцы, помимо герба своего сюзерена, обязательно несли герб Этингера в агрессивной ало-чёрной расцветке.

Снизу не прекращаясь лились звуки барабанов и боевые гонги на все лады. Безумная яркая какофония звуков вкупе с цветастой пестротой создавала впечатление, что там проходит карнавал. Следом за пехотой должна была выдвинуться конница, ожидавшая своего выхода с другой стороны реки.

Хоть Элай, как обычно, ни о чём не спрашивал, мастер Франзен наклонился к его уху и, перекрикивая шум, принялся азартно рассказывать об участниках сборов, знатных домах, к которым они относятся, и отношениях между вассалами короля.

Рядом с ними, на краю холма, стояли многочисленные военачальники и прочие командиры, в званиях которых Элай путался, и тоже с жаром обсуждали обновлённое войско.

— А вот и король, — сказал вдруг Франзен, посмотрев через плечо.

Элай напрягся, когда за спиной начали тихо шелестеть приветственное: «Ваше Величество». Он понимал, что они уже не одни в его разгромленной спальне, а значит, на людях он обязан вести себя как полагается, чтобы у Кёнига не возникло потом претензий.

Сопровождаемый четырьмя стражниками и Нурданбеком, Кёниг ехал в их сторону между расступившимися командирами. На нём была короткая военная котта чёрного цвета с длинным рядом пуговиц, а в тугую косу был вплетён красный шнурок — облачение короля полностью поддерживало цветовую гамму этингерского герба.

Элай впервые видел его верхом, но сразу же узнал лошадь. Несомненно саворская чистокровная: статная вороная с удлинённой шеей, шёлковая шерсть на загривке отливает пепельно-серебристым. Элай с лёгкой завистью подумал, может ли теперь рассчитывать на что-то подобное?

Спешившись, Кёниг передал поводья слуге и подошёл к ним.

— Мастер Франзен.

— Ваше Величество, — поклонился Франзен.

— Добрый день, Элай.

— Мой король, — откликнулся Элай старательно ровно, глядя на его пуговицы.

Кёниг приблизился к краю, чтобы лучше видеть марширующих солдат, уже начавших плавный разворот у подножия склона. Элай понадеялся, что на этом их сегодняшнее общение исчерпало себя, и тоже стал смотреть вниз.

Короля, между тем, обступили военачальники, но о чём шла речь, было не слышно из-за шума. Спустя несколько минут барабаны и гонги смолкли: пехота завершила шествие и теперь рассредоточивалась по лагерю на дне долины, чтобы освободить место коннице.

— Ваше Величество, — раздался в наступившей тишине бас тучного главнокомандующего, — что скажете про вашу новую пехоту?

— Выглядит неплохо, — начал Кёниг своим неприятно-тягучим голосом. — Но я бы хотел, чтобы моя армия внушала страх. Кое-чего не хватает.

— Ваше Величество?

Кёниг какое-то время смотрел на разбредающиеся отряды, а потом усмехнулся:

— А давайте спросим победителя турнира, что не хватает этой армии. Вот вы как считаете, Элай?

Все посмотрели на него, ожидая ответа. Элай, понадеявшийся избежать прилюдной порции издёвок, досадливо сжал губы.

— Ну так что? Что вы об этом думаете, Элай?

— Я думаю, — сказал Элай, глядя вниз, — что им не хватает толкового оружия. При сегодняшнем разнообразии уже трудно удивить или испугать противника обычными копьями и мечами, как у них. Вооружите их чем-то более грозным на вид — и тогда вашу армию начнут бояться ещё до того, как она вступит в бой.

Командиры зашептались. Кёниг обвёл их всех долгим взглядом.

— Вы услышали? Требуется перевооружение. Жду ваши проекты в среду на совете. Можете быть свободны.

Поклонившись, они вернулись к своим шатрам. Кёниг подошёл ближе.

— Хорошо. Быстро увидели. Вам тоже глаз резануло?

— Да, — кивнул Элай. — Заметил несоответствие между мощными утяжелёнными доспехами и тем, что они держат в руках.

— Так как? Становится интереснее?

Элай проигнорировал вопрос.

— Во сколько вам обойдётся перевооружение? — спросил он.

— Пока не знаю. В целое состояние. Зависит от того, что они предложат в среду.

— А себе, по-любому, процентов двадцать отмоют, так?

— А вы что, — осклабился Кёниг, — может быть, знаете, как расходы сократить?

Подняв голову, Элай наконец посмотрел ему в глаза.

— Может, знаю, — просто ответил он, развернулся и побрёл вдоль края.

— Вы куда пошли?

— Ложку подержать, — огрызнулся Элай, мгновенно пожалев, и тут же на его запястье сомкнулись тяжёлые пальцы.

— Не делайте так, — тихо сказал Кёниг. — Первый и последний раз бегаю за вами сам, в следующий раз пошлю стражу.

Элай нехотя обернулся, но король всё ещё не отпускал его.

— Вы из моего расписания, — заговорил Элай также тихо, — вычеркнули всё, что хотя бы косвенно могло касаться военного дела и вашей армии. Оставили мне сказки для приютских сирот и лобзания со списанными рыцарями. А теперь вдруг вам стало интересно, что я думаю? Хотели опозорить меня перед всеми командирами, но поняли, что про оружие я два слова всё-таки связать сумею?

Кёниг разжал пальцы.

— Во-первых, своим неадекватным поведением вы сами себя позорите. На ваше же счастье, пока только передо мной, а я уже начинаю привыкать. Во-вторых, я намеренно убрал именно эти пункты из вашего расписания. Вы пока ещё только втягиваетесь в работу, а военное дело требует полной отдачи и внимания. Мне хотелось, чтобы вы приступили к этому позже, когда будете готовы заняться этим всерьёз.

Элай пристально смотрел ему в глаза, силясь отыскать в них ответ на вопрос, который его мучил, но так и не нашёл. Он покачал головой, сдаваясь.

— Что вы от меня хотите?

— Давайте пройдёмся, — предложил вдруг Кёниг. — Я вам кое-что расскажу.

Он неторопливо пошёл вперёд, и Элай, немного помешкав, отправился следом. Краем глаза он видел идущую за ними на отдалении стражу — свою и королевскую — с Нурданбеком во главе.

— По-вашему, сколько им лет? — спросил Кёниг, когда они поровнялись.

— Кому? Этим старикам?

— Вот именно, — кивнул Кёниг. — Когда-то они были мастерами своего дела: великими воинами, храбрыми командирами, искусными фехтовальщиками и далее по слуховым ассоциациям. У кого-то из них я сам учился сражению на мечах и военному делу. Но годы и алчность берут своё. Пусть у них много опыта, но они уже неспособны принимать решения, как раньше. Вы меня понимаете?

Элаю хотелось ответить что-то такое, что показало бы степень его равнодушия ко всему, что говорил сейчас Кёниг, но почему-то именно в эту секунду он вспомнил, что завтра воскресенье.

— Понимаю, — сказал он. — Раньше они были дерзкие и честные, а теперь променяли сталь на монету.

— Да. И я не могу от них избавиться. Других у меня нет. Они пока не воспитали себе достойную смену. Но зато я могу разбавить их застоявшуюся кровь молодой.

Они дошли до поваленного грозой дерева, где Кёниг сделал страже знак остановиться и, присев на ствол, похлопал ладонью рядом. Элай сел на вежливом расстоянии.

— Мне понравилось, как вы выступали на турнире, — заговорил Кёниг. — Несмотря на возраст, вы хороши как в бою, так и в стратегии. Я потом подумал, что вы могли бы в конечном счёте войти в командование моей армии. Мы много лет топчемся на месте, делая одни и те же тактические ходы, как и наши оппоненты из Кастель-Арка. Ваше нестандартное мышление, возможно, помогло бы сдвинуть дело с мёртвой точки.

Элай смотрел прямо перед собой, теряясь от накатившего невнятного чувства: то ли смущения, то ли тревоги.

— Вас дядя учил драться, — сказал Кёниг, не дождавшись ответа. — А кто научил дуэльной стратегии?

— Он же, — ответил Элай. — Он говорил, что вначале соперника нужно победить в голове, а уже потом браться за меч. Нужно тренировать не только тело, но и мозг: взглянув на человека, сразу определить его сильные и слабые стороны и предположить, где он может ошибиться.

— Мудрый был человек. Умер своей смертью?

— От хвори.

Они немного помолчали. Затем Кёниг сказал:

— Я не требую от вас немедленного ответа. Но раз я начал этот разговор ещё в понедельник, хотелось бы наконец услышать от вас, насколько вам импонирует моя идея?

Элай никак не мог отделаться от мысли, что это всего-навсего насмешка. Больницы, мельницы и приюты — и вот теперь ещё командование армией. Для чего весь этот фарс, если завтра он должен будет прийти в королевские покои и спустить штаны — и делать так каждую неделю, что бы ни случилось?

— Зачем вам это? — покачал он головой, услышав в собственном голосе горечь.

Кёниг скривил губы.

— Правда не понимаете или просто хотите беседу поддержать, но не знаете как? Никто не должен думать, что я силой вынудил вас вступить со мной в брак.

— Но это так и есть!

— И сколько человек, по вашему мнению, должны знать об этом? Если всё выяснится, моя репутация пострадает, но выстоит. Вы же навеки прослывёте безвольной жертвой, униженной и обесчещенной. Ваше положение и без того шатко. Видели, что в городе творится? Народ начал роптать, когда узнал, что их король стал содомитом, презревшим церковные заветы. Если они вдобавок выяснят, что вашей воли в этом не было, представляете, какие слухи поползут? Не хочу волнений. Сейчас они особенно не ко времени.

— Я не собирался никому ничего рассказывать, — поспешил сказать Элай.

— Однако все ваши публичные действия отражаются на репутации короны и, как следствие, на моей. Это причина, по которой мне выгодно поднять вас в глазах общественности. Очень грустно, Элай, что приходится вам всё это разжёвывать. И ребёнок бы понял.

Вот оно как… Но отвратительнее неволи может быть только ложь о том, как он в неволе счастлив. Элай знал, что неспособен притворяться.

— А если я не справлюсь? — по чести, он хотел спросить, принудит ли его король и к этому, если он не захочет, но решил завуалировать вопрос. — У меня совсем нет опыта.

— Зато есть все возможности для того, чтобы его набраться. Я подскажу, к кому из командиров с какими вопросами обратиться.

Элай незаметно вздохнул. Дело ведь было интересным. Быть в командовании огромной армии, участвовать в планировании, придумывать тактику и распоряжаться богатейшими ресурсами на Севере… При других обстоятельствах он бы плясал от радости, начисто позабыв, что в этой жизни ему нужно что-то ещё.

— Элай, — протянул Кёниг, когда пауза неприлично затянулась, — наверняка вам ошибочно могло показаться, что я уговариваю вас, потому что от вас многое зависит. На самом деле это не так. У вас есть выбор. Можете сидеть в замке и не выходить из комнаты, видеться будем только для совокупления. Франзен придумает вам какую-нибудь тяжёлую благородную болезнь, чтобы объяснить ваше неучастие в жизни Этингера. Меня всё это устроит, — он перевёл дыхание, потом добавил уже серьёзней: — Но подумайте, на что тогда будет похожа ваша жизнь. Вы очень быстро сойдёте с ума.

Элай посмотрел на Кёнига исподлобья.

— Так вам помощь моя нужна, репутация короны, или вы меня просто жалеете?

— Всего понемногу, — хмыкнул Кёниг. — Сами решайте. А если решитесь, то завтра приходите ко мне и озвучьте вашу идею.

Завтра воскресенье, снова кольнуло Элая. Видимо, Кёниг вспомнил о том же.

— Нет, не завтра, давайте в понедельник. Хотя знаете что? Изложите всё Франзену, так будет проще.

Непонятно было, что король имеет в виду под словом «проще». Что не придётся выкраивать для Элая лишние полчаса в своём плотном графике? Или что самому Элаю будет легче объясняться с Франзеном, чем с ним? Если второе, то Кёниг был прав.

— У меня для вас кое-что есть, чтобы думалось лучше, — добавил Кёниг, вставая. — Идёмте.

Вернувшись к командирскому лагерю, он подал знак слуге; тот скрылся в королевском шатре, а вернулся, неся в вытянутых руках продолговатый деревянный футляр.

— Мне было положено, — начал Кёниг, — подарить вам что-то в знак помолвки. Это приятный ритуал, но, признаться, он поставил меня в тупик, поскольку дарить вам дорогие побрякушки было бы оскорблением. Мне только накануне пришло решение, что бы это могло быть. Откройте.

Элай открыл защёлку и поднял крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежал отполированный до блеска длинный меч, рукоять которого была украшена бычьей головой. Клинок сужался к концу и был чуть длиннее и тоньше тех мечей, которые были у всех, включая самого Элая. А крестовина наоборот выглядела массивнее, видимо, чтобы компенсировать длину клинка. Меч был невероятно красив и изящен. У Элая закралась мысль, что такой могли сделать только баскарцы, но она показалась ему слишком смелой.

— Этот меч выковали когда-то для моего брата — специально к его коронации. Но он так ни разу им не воспользовался. Теперь он ваш.

Элай в полной тишине рассматривал роскошный меч, гадая, как поступить. Услышав тихое покашливание, он скосил глаза и увидел Франзена, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу.

— Этот подарок ни к чему вас не обязывает, — понизил голос Кёниг. — Берите же. Он из баскарской стали.

Элай осторожно, словно тот был хрустальный, вынул меч. Рукоятка удобно легла в ладонь. Он примерился к нему, несколько раз взмахнул в воздухе. Идеальный баланс, идеальная длина. Идеальное оружие. Если б такой был у него на турнире, всё вышло бы значительно проще. Он мгновенно отогнал абсурдную мысль, сам себя ею смутив.

Наверное, пора было убрать меч в футляр и сказать что-то благодарственное королю, хотя бы скупое «спасибо», но Элай не мог выпустить из рук это стальное произведение искусства, как следует не опробовав.

Он взмахнул им снова, ещё раз, другой, сделал выпад.

— Он вам идёт, господин Мэйлиан, — одобрил Франзен.

Элай развернулся, рубанул уже с силой, отскочил назад, пронзая воздух перед собой. Меч откликался на каждое, даже самое лаконичное, движение, словно стал продолжением руки. Элай разгорячался всё сильнее.

Выпад — разворот — взмах — с другой стороны — ещё выпад — разворот — взмах…

Сталь вдруг лязгнула о сталь.

От неожиданности Элай отпрыгнул. Кёниг, ухмыляясь, опустил свой меч.

— Может, хотите проверить его в деле?

— Ваше Величество, — предупреждающе позвал Франзен.

Элай нахмурился, глядя то на него, то на Кёнига.

— Струсили? Неужели победитель турнира… боится скрестить клинки с королём?

Если бы Кёниг сказал это другим тоном, то Элай вполне мог бы решить, что он и впрямь говорит о мечах, но… Щёки обожгло жаром под этим въедливым похабным взглядом зелёных глаз.

— Ваше Величество, это не очень безопасная затея, — всё ещё пытался встрять Франзен.

— Не боится, — процедил сквозь зубы Элай, беря меч наизготовку.

— Господин Мэйлиан, опомнитесь!

Они не сводили друг с друга глаз. Суета Франзена им не мешала.

— Считается хорошей традицией дать мечу имя, — сказал Кёниг, делая несколько шагов вперёд. Элай крепче сжал рукоять. — Вы как его назовёте? Вы вообще… — на губах Кёнига расцвела омерзительная улыбка, — как свой обычно называете?

Словно выпущенная из арбалета стрела, Элай бросился вперёд. Кёниг успел поднять меч и оттолкнуть его, но Элай быстро развернулся и рубанул сбоку, целясь в торс. Клинок опять ударился о сталь. Элай отскочил, тут же сделал второй заход и снова оказался отброшен. Кёниг при этом даже не пытался наступать, а всё с той же гадкой ухмылкой отпихивал, наблюдая за его трепыханиями. И это взбесило Элая окончательно.

Теряя голову от ярости, он набросился на Кёнига, не переставая размахивать мечом. Размах — удар — выпад — ещё удар… Кёниг лишь отражал, отступая назад. Темп ускорился, Элай попытался ударить сбоку, без паузы — по центру, наплевав на равновесие — снова сбоку, ещё выпад и ещё удар… От сталкивающихся клинков летели искры.

Вдруг Кёниг резко ушёл влево; очередным безбашенным ударом Элай резанул воздух, потерял равновесие, в последний момент попытался выровнять баланс разворотом, но на полдвижении внезапно оказался в жёстком захвате. Одной рукой Кёниг крепко обнимал его сзади за плечи, другая прижимала лезвие меча под подбородком. Элай задёргался и бессильно зарычал.

— Ах, Элай… — прошептал Кёниг на ухо. — Приберегите страсть до завтра. И приходите утром — вижу, сил нет терпеть.

Элай со всей силы двинул локтем наугад — и попал: стальные объятия тут же разжались. Отскочив, он оглянулся, часто дыша, снова поднял меч.

— Я назову его Убийца короля!

А потом опять сорвался с места и ринулся в бой. Кёниг, державшийся за ушибленный бок, успел среагировать и снова блокировал удар. Элай бился всё ожесточённее, быстро теряя над собой контроль. И это заставило наконец Кёнига выйти из глухой обороны и атаковать в ответ.

— Ваше… Ваше Величество! — выкрикнул Франзен. — Я прошу вас! Остановите это! Он же всерьёз!

Король оттолкнул Элая на приличное расстояние, давая себе передышку.

— Я тоже не шучу.

Элай снова набросился на него, хаотично работая мечом. Обычно такая тактика сбивала противника с толку и заставляла ошибиться. Но только не короля. Он чувствовал, что превосходит Кёнига в скорости, но у того была особая манера уклоняться и атаковать. Его руки и ноги, казалось, умеют двигаться отдельно от тела, и там, например, где другому бойцу пришлось бы уйти от удара в сторону, поймать равновесие и ударить, потеряв доли секунды, Кёниг мог просто отклониться назад, одновременно замахнувшись, чтобы сохранить баланс. Его гибкое тело при этом напоминало воду, с бешеной скоростью несущуюся в потоке реки и плавно огибающую камни. Элай одновременно и злился, и восхищался его элегантной техникой и пластичными движениями.

В какой-то момент Элай поймал себя на том, что ему — если отбросить в сторону всё лишнее — даже нравится этот поединок. Но долго, разумеется, он длиться не мог. В очередной раз оттолкнув Элая на несколько шагов, Кёниг сам сделал широкий выпад. Элай, не ожидавший мгновенной контратаки, не рассчитал изменившееся расстояние, меч лизнул королевский клинок, вышибая искры, а следующим коротким движением Кёниг выбил меч у него из рук.

Элай досадливо обернулся. Опустив меч, Кёниг тяжело дышал, все его сапоги были вымазаны грязью, а коса совсем растрепалась. Но смотрел он на Элая при этом… Элай сказал бы, что с восторгом, если бы речь шла о ком-то другом. Немного отдышавшись, Кёниг утёр пот со лба и передал меч оруженосцу.

— Увидимся завтра утром, — оскалился он напоследок, прежде чем скрыться в шатре.


***

Самое трудное в тренировках, говорил Элаю дядя, когда только начал его обучать, это прийти на вторую тренировку: тело всё ещё болит, а разум помнит о перенесённых нагрузках. Так и теперь. Идти в спальню к королю во второй раз было намного тяжелее, чем в первый. Элай не представлял, как заставит себя дошагать до Северной башни, помня про то, что случилось там на прошлой неделе.

Кёниг сказал прийти утром, но не уточнил, во сколько. А значит, утро можно растянуть хоть до обеда. Но будет ли толк? Наверное, всё же стоит закончить пораньше, как и любое неприятное дело. Элай сидел в апартаментах, то уговаривая себя, то с собой споря, но всё никак не мог собраться с духом, хотя понимал, что каждая лишняя минута, изобличив его страх и нерешительность, только порадует короля.

Когда ему наконец опостылела собственная трусость, он решительно встал и направился в королевские покои, по пути стараясь ни о чём не думать. Как и тогда, его встретил всё тот же слуга Август и проводил в гостиную. Кёниг сидел на краю письменного стола, просматривая бумаги.

— Доброе утро, — сказал он, едва мазнув по Элаю взглядом.

— Доброе утро, — буркнул Элай.

— Обождите, у меня есть дела.

— Мне что, позже зайти? — зло спросил Элай.

— Нет, я же сказал: ждите. Когда вы научитесь слушать, что вам говорят?

Кёниг ушёл, оставив Элая одного в своих покоях и даже не намекнув, сколько его не будет. Идти в спальню Элай не торопился и от нечего делать принялся разглядывать гостиную. Она была обставлена так же аскетично, как и спальня. Пара диванов и кресел в центре придавали ей домашний уют, но нигде не было ни статуэток, ни украшений интерьера, ни вообще каких-либо предметов, способных подсказать что-то о хозяине. Стены пустовали без картин, на одной из них только зеркало висело — простое, высокое, в грубой деревянной раме. Со стеллажей смотрели ровные переплёты книг, на письменном столе стояли лишь чернильница да какая-то рамка.

Именно рамка и привлекала внимание, так как смотрелась случайной кляксой на фоне безликого интерьера. Элай не собирался ничего трогать в покоях короля и уж тем более вынюхивать, но раз рамка стоит на поверхности, быть может, то, что там изображено, не является тайной?

Элай взял в руки рамку и развернул. Это был портрет светловолосой женщины, которая тепло и немного загадочно улыбалась с холста. В нижнем углу — подпись художника, больше ничего.

— Поставьте на место.

Элай вздрогнул и осторожно вернул рамку ровно туда, откуда взял.

— Это королева Джули?

— Нет. Идите в спальню.

— Так и не ответите? — спросил Элай, медленно бредя к двери. — Это тайна?

— Я не хочу об этом говорить.

Кёниг пропустил его вперёд, зашёл следом и закрыл дверь. Элай смотрел на бутылочку масла, стоявшую, как и в прошлый раз, на тумбочке.

— Не стойте столбом. Вы знаете, что делать, — сказал Кёниг, входя в гардеробную.

Элай медленно снимал одежду, на сей раз аккуратно развешивая её на стуле, чтобы, когда всё закончится, как можно скорее одеться и уйти. Раздевшись, он лёг на постель, вновь покрытую простынёй, взбил подушку и отвернулся к окну.

Через минуту послышались шаги короля. Он постоял немного, что-то решая, потом распорядился:

— Не так. На живот.

Раздражённо стиснув зубы, Элай подчинился. Теперь он мог видеть тумбочку с проклятой бутылкой масла. Элай закрыл глаза.

— Разведите ноги.

Матрац позади колыхнулся. Кёниг склонился ниже, и левую лопатку что-то защекотало. Кончик косы, понял Элай.

Было так же больно, как и тогда. Но, по крайней мере, Элаю уже было знакомо это ощущение внутри и эта боль. Да и у короля на этот раз не возникло осечек. В конце он, как обычно, стал резче и грубее. Элай застонал, вжавшись лицом в подушку. Потом всё закончилось.

Кёниг тут же встал и, накинув халат, снова скрылся в гардеробной. Медленно сев на кровати, Элай вытер выступившие поневоле слёзы, несколько раз глубоко вдохнул, прислушиваясь к желудку, и стал одеваться. Его мутило всё это время, но лишь слегка.

Выпрямившись, он сделал пару шагов и замер. Всё же прилично саднило. Видимо, в тот раз он был слишком занят, оставляя завтрак в королевской уборной, чтобы заметить. К тому же появилось стыдное ощущение, как будто это продолжается и там внутри всё ещё что-то есть. Снова стало по-настоящему дурно.

— Элай, — раздался негромкий голос Кёнига. — Хотите, я пришлю к вам лекаря?

Элай заставил себя встать прямо и убрал руку с изножья кровати, которое случайно прихватил.

— Нет, спасибо, мой король.

Кивнув, он вышел из спальни и поспешил добраться до своих апартаментов, но немного не успел. Его начало рвать ещё при подходе к уборной.


Глава 6. Мышь архивная

— Господин Мэйлиан, ещё одна.

Книга в очень потёртой коричневой обложке легла ему на стол рядом со стопкой остальных. Выщербленное золотом название с трудом угадывалось по стёршимся контурам букв.

— Заклинания… иро… иробонов? — прочёл он.

— Идовонов, — Виталия засмеялась. — Это такие древние племена, которые населяли соседние земли больше тысячи лет назад.

— Вот же всезнайка, — улыбнулся Элай.

Королевская библиотека была даже не залом, а скорее целым городом со своими улочками, перекрёстками и многоэтажными постройками, тянущимися к своду. В ней с лёгкостью уместилось бы три, а то и все четыре трактира, как у Джорданов, с задним двором и конюшней в придачу. Тут вполне можно было зайти за стеллаж, два раза повернуть среди полок, пахнущих пылью благородных фолиантов, — и окончательно заблудиться.

Потолки по высоте не уступали соборному куполу: чтобы рассмотреть потолочную роспись, неожиданно яркую для Этингерского замка, нужно было вооружиться какой-нибудь увеличивающей линзой. Без неё над головой виднелись лишь красно-золотые мазки — то ли цветы, то ли листья, — и фигурки стройных крылатых ангелов, словно с насмешкой взирающих с поднебесья на уткнувшихся в книги людей. Элай даже не представлял, кто и как умудрился расписать высоченные потолки.

Панорамные окна тянулись по стенам библиотеки с обеих сторон, повторяя все перепады уровней и соединяющих их ступеней. Не исключено, что и по ночам тут хватало бы света луны, если бы с наступлением сумерек библиотекари не зажигали настольные лампы, разбросанные по всему залу.

Несмотря на упрёки Франзена, Элай приходил сюда каждый день, не оставляя попыток. Хотя в глубине души давно уже камнем лежало осознание их тщетности, совсем сидеть без дела было выше его сил. Он находил любые книги, в которых могли бы упоминаться магия, колдуны и заклинания, не гнушаясь даже детскими сказками и сомнительными гримуарами, судорожно пролистывал их одну за другой, но пока не находил ничего похожего на контракты, связанные с кровной магией.

Иногда он заставал здесь за работой мастеров наук и аккуратно пытался расспросить их, но толку от стариков оказалось немного. Они охотнее верили в определённый порядок звёзд на небесном полотне, чем в то, что листок бумаги способен забирать жизни. Элай изумлённо возражал им, напоминая о контракте, который перед турниром подписывал сам король, но они были склонны считать, что это не более чем символический жест. Древняя магия давно мертва, говорили они, а сегодняшние колдуны умеют только веселить детей фокусами на воскресных ярмарках.

Словами не передать, как это злило Элая. Он-то помнил о цепях контракта, сдавивших его горло при первой же попытке покинуть Этингер, и сам мог рассказать этим упрямым консерваторам о якобы мёртвой древней магии. Круг людей, которые могли бы помочь в его поисках, быстро сужался. И раз мастера не знали, Франзен боялся, а король не хотел, то пока оставались лишь книги. Поэтому Элай, и не думая сдаваться, с ослиным упрямством продолжал приходить сюда каждый вечер. Особенно после того, как познакомился с Виталией.

Мастера, работавшие в библиотеке, называли её архивной мышкой, то в насмешку, то по-отечески ласково. Это была совсем молодая девчонка невысокого роста с симпатичной мордашкой и проницательными карими глазами. Тёмно-русые локоны спадали на угловатые плечи, когда она наклоняла голову. Голос у неё был высокий и нежный, а ещё она всегда улыбалась.

Жила она прямо здесь, посреди книг: внизу стеллажа с иностранными сказками была оборудована уютная ниша, как раз ей по росту. Туда умещались лишь пара выцветших одеял да подушка, остальные вещи Виталия прятала на других полках. Кормиться она ходила на кухню, где ей никогда не отказывали, а порой слуги, заходившие в библиотеку за какой-нибудь книгой для хозяев, сами приносили то кулёк фруктов или пирожков, то остатки вина с ужина.

Поначалу Элай дивился, но потом привык. Никто не пытался выгнать Виталию из библиотеки: кто-то считал её блаженной, кто-то относился как к хранительнице книг, которая легко помогает найти нужную. Она перемещалась между стеллажей очень быстро, тихо позвякивая браслетиком на ноге да шелестя воздушной юбкой свободного кроя. Элай не сомневался, что она была способна отыскать здесь какую угодно книгу с завязанными глазами.

Виталия сама подошла на третий вечер, распознав в нём завсегдатая, и с любопытством во взгляде предложила свою помощь. Элаю не хотелось выкладывать ей всё, и он сумел ограничиться объяснением, что ищет любые упоминания древней, настоящей магии. С тех пор, когда он приходил в библиотеку и шёл к своему обычному столу, его уже ждала новая стопка книг, которые он пролистывал внимательно, но с постепенно угасающей надеждой.

Обычно посетителей в библиотеке было не более трёх-четырёх, включая самого Элая, а сегодня здесь оказалось совсем пусто. Последний мастер, закончив работу, поставил книгу на место и, шаркая, побрёл к выходу. В наступившей тишине было хорошо слышно копошение ласточек в гнезде, свитом где-то на верхних ярусах стеллажей. Солнечная пыль ребячливо бесилась в лучах, льющихся через окна, подсказывая, что погода на улице слишком хороша, чтобы сидеть в замке.

Элай со вздохом отодвинул от себя очередную книгу и размял шею. Сидит тут, изображая книжного червя, словно от этого есть толк! Вот прежде… Случись с ним такое года три-четыре назад, он бы думал совсем недолго. Ещё в первый же день, узнав, что ему предстоит, схватил бы меч и стал рубить стражу, пока самого бы не закололи. Совсем плохой был. Хотя и теперь не умнее. Тут Элай печально усмехнулся. Дал себя стреножить, потом — с мужчиной окольцевать, позволяет королю делать с собой… такую мерзость. А всё, что может сам, — это вторую неделю в библиотеке штаны протирать. Ну не дурак ли?

— Вам грустно, господин Мэйлиан?

Сложив тонкие руки на столе, Виталия устроила на них подбородок и внимательно на него смотрела. Она всегда очень тонко чувствовала его настроение, хотя нельзя сказать, чтобы оно у Элая часто менялось.

Что бы там король себе ни выдумывал о якобы небогатом уме Элая, сам Элай всё отлично понимал. Он бы тоже дал возможность проявить себя человеку, с которым решил связать свою судьбу. Да и Франзен потом повторил всё то же самое, что помогло отнестись к предложению Кёнига с осторожной верой.

И всё же чем больше Элай думал о словах короля — а думал он о них, пожалуй, даже слишком много, — тем сильнее они наполняли его необъяснимой тревогой.

— Это не грусть, — вздохнул Элай. — Просто я не знаю, что делать.

Виталия задумалась и молчала довольно долго. Элай даже успел открыть следующую книгу и прочесть половину оглавления.

— Знаете, как бывает? — вдруг заговорила она, когда он уже и не ждал. — Нужный ответ всегда находится быстро. А если нет, то и искать — пустое.

— Не согласен, — Элай откинул волосы со лба. — Это отговорки для бездействия. Как же все те преграды, которые люди сами себе выдумывают, и всё такое?

Элай считал, что хуже всего — это вообще ничего не делать. И пусть теперь это было бы проще некуда — особенно в свете идеи Кёнига, нависшей немым знаком вопроса, — он мечтал нащупать хотя бы зыбкую дорожку, которая сможет привести его к расправе над контрактом.

— Но ведь если идёт дождь, ты не летишь на небо, чтобы прогнать тучу, а, смирившись, ищешь навес, — возразила Виталия.

Внезапно Элай понял, почему слова короля вселяли смуту в его душу.

От предложения Кёнига веяло обречённостью, словно Элай оказался зажат между двух вариантов: служить королевской короне и королевскому члену или только члену. И то, и другое требовало от него покорного заточения в Этингере, иных возможностей король для него не рассматривал, словно их и быть не могло.

— А вдруг, — в задумчивости произнёс Элай, — чтобы получить ответ, не нужно искать его специально?

— Я вас уже не очень понимаю, — виновато улыбнулась Виталия, наморщив нос. — Проголодались? У меня есть яблоко.

Рассеянно жуя яблоко, Элай водил глазами по строкам ещё одного оглавления, но слов уже не читал.

Нужные ему ответы носят люди, а не книги, и, в отличие от замусоленных страниц, время от времени роняют крупицы информации. Даже самые закрытые или испуганные люди.

К тому же в одном Кёниг был прав. Если дать себе слабость утонуть в страхе и саможалости, то Элай — при его-то нраве — и впрямь свихнётся совсем скоро.

Элай решительно захлопнул книгу и отодвинул стопку на край стола.

— Закончили на сегодня? — встрепенулась Виталия.

— Совсем закончил.

— Больше не придёте? — огорчилась она.

Элай встал, но, прежде чем уходить, с теплотой коснулся её плеча.

— Ты хорошая девушка, Вита. Я найду, за чем прийти.


***

Суматошный день, по ощущениям растянувшийся в неделю, подходил к концу. Пока они были в городской больнице, успело стемнеть, и на улице зажгли фонари.

Едва они расселись в карете и та покатилась к замку, Элай со вздохом вытянул ноги, не скрывая усталости. Ему даже ужинать не хотелось. Всё равно его ужин теперь представлял собой механическое наполнение желудка в одиночестве, да и во рту всё ещё стоял привкус лекарств и настоек, которыми прогорк весь воздух больницы.

— Вы превосходно держались, — сказал Франзен. — А ваша речь тронула даже меня. Неужели готовили?

— Вот ещё, — улыбнулся Элай и закрыл шторку на окне. Франзен сделал то же самое с другой стороны. — Просто подумал: раз король выделил столько денег этой больнице в свете готовящейся войны, значит, нужно сказать им что-нибудь ободряющее. Ну, чтобы не было похоже, будто мы специально готовим склад для раненых.

— Очень мудро с вашей стороны. Но, должен заметить, и намерения короля вы поняли верно. По моему мнению, у вас неплохие шансы с ним сработаться.

Нетерпеливый тон Франзена действовал на нервы. Поджав губы, Элай попытался отвернуться к окну, но теперь оно было зашторено. Сквозь щель между шторкой и рамой всё равно виднелись пустеющие улицы, стихшие после дневной суеты. Элай снова вздохнул.

— Я подумал над нашим субботним разговором, — начал он не слишком уверенно. — Наверное, будет лучше, если я как следует стану выполнять свой долг перед Этингером, так?

Лицо Франзена мгновенно просветлело, а плечи расслабленно опустились.

— Вы не представляете, господин Мэйлиан, как я рад это слышать. А то начал было страшиться, когда вы решили замуровать себя в библиотеке.

Элай вскользь удивился, как можно было сказать так о единственном месте во всём замке, где не чувствовалось угнетающего давления холодных стен и пристальных взглядов стражи, которой, по счастью, было запрещено заходить внутрь. Но вслух он об этом говорить не стал.

— Король велел мне рассказать вам о том, что можно сделать с оружием.

— Я весь внимание, — кивнул Франзен.

Идея была дерзкой, возникла у него спонтанно, там же, на Дилибском холме, и по правде говоря, даже не ему принадлежала. Но с ресурсами, доступными короне Этингера, она идеально подходила для воплощения в жизнь.

Традиционно все мечи, которыми вооружали армии, изготавливались из окской стали, обладавшей высокими показателями прочности и низкой стоимостью. Но в отличие от благородной баскарской стали, и масса её была солидной; она не позволяла кузнецам ковать мечи длиннее семидесяти сантиметров, поскольку их вес и так приближался к полутора килограммам.

Оружие во всех армиях было одинаковым, поэтому новых технологий не искали, а вооружить всех солдат баскарскими мечами даже не пытались — на это ни у кого из ныне живущих правителей не хватило бы ни денег, ни времени, если вспомнить, что баскарцы создавали один меч порядка восьми недель. Процесс был кропотливым и сложным, под силу только опытным мастерам, а каждая работа была уникальной.

У Элая же имелся навык, как облегчить мечи, тем самым дав возможность кузнецам сделать их длиннее. Кроме преимущества в дистанции, это дало бы сильный психологический эффект: стоит солдатам противника увидеть целую армию, с лёгкостью держащую огромные мечи одной рукой, как это неминуемо скажется на их решимости. Элай уже видел такое и хорошо знал о впечатлении, которое производит на оппонента этот трюк.

— Мечи нужно перековать, — рассказывал Элай Франзену, который слушал, сосредоточенно нахмурившись. — Они делаются не из однородной стали, а с помощью сборки из двух сортов. Стопкой складываются три полосы: верхняя и нижняя, из окской стали, будут поверхностью клинка, а средняя — сердцевиной. Для этого здорово подходит валгайская сталь: она легче, углерода в ней меньше, поэтому она мягче. Так получим мечи метр в длину, а весить они будут не больше тысячи трёхсот грамм.

— А прочность? — сощурился Франзен.

— Лезвие из окской стали по-прежнему останется твёрдым, а мягкая сердцевина загасит внутреннее напряжение материала при ударе. Они будут даже надёжнее, чем было.

— И валгайская сталь не дороже окской, поэтому выйдет не так уж затратно, — тут же прикинул Франзен.

— Только вот… — Элай хмыкнул и покачал головой, — чтобы выковать такие мечи, да ещё и на целую армию, нужен не просто хороший мастер, а настоящий ювелир.

— Думаю, я знаю одного такого, — кивнул старик. — А ваша идея неплоха. Как вы до этого додумались?

Пришлось сознаться, что автор не он — и, естественно, любопытный Франзен, тут же захотел узнать всю историю. Элай решил не отпираться.

— Года два назад, — начал он, — я оказался без единой монеты, без крова и без лошади. И так вышло, что жизнь свела меня с контрабандистами. Я помогал им перевозить… всякое, — Элай дёрнул плечом, и Франзен тактично кивнул, показывая, что не намерен влезать так глубоко. — Там был кузнец, который делал такие мечи. Они у него получались грубыми и толстыми, потому что ку́зница была… не этингерская, одним словом, да и мастер он был посредственный. Но эти мечи были нужны для другого. Сердцевина из валгайской стали была не цельная, они вплавляли в неё такие маленькие полые шарики, в которых был охмельный порошок. Ну и мы перевозили эти мечи. Никакая стража, никакие пограничники ничего не замечали. Никому бы и в голову не пришло.

— Блестяще! — усмехнулся Франзен. — И вам, конечно, доводилось пускать эти мечи в ход.

— Да, и люди просто так разбегались, когда видели, как шайка парней орудует огромными мечами одной рукой. Это до того нас веселило, что потом мы сделали себе такие же специально, только, конечно, без порошка и поострее, — на Элая вдруг накатили воспоминания, и он печально улыбнулся: — Свой мне пришлось бросить, когда я перебирался через озеро пару месяцев спустя. Потом без меча ходил, пока не додумался честно на него заработать у одного мужика. Чуть не женился на его дочке.

Франзен понимающе хмыкнул.

— Сегодня же расскажу королю Кёнигу обо всём, кроме, пожалуй, этой девушки и охмельного порошка.

— Договорились.

Они немного помолчали, пока карета замедляла ход, разъезжаясь с уличным патрулём.

— Не могу скрыть, как я рад, что вы одумались, — сказал наконец Франзен. — Между нами, вы очень поможете королю.

— Сомневаюсь, что ему действительно нужна чья-то помощь, особенно моя.

— Ошибаетесь. Думаю, он уже отвык делать всё в одиночку.

— У него есть вы.

— Нет, я не об этом, — Франзен покачал головой. — Когда была жива королева Джули, все общественные дела лежали на её плечах. Она делала всё то же, что сейчас делаете вы, только больше раза в три. И у неё это отлично получалось.

— Не сомневаюсь, что она была достойной королевой, — сказал Элай с прохладой.

— Я вовсе не пытался вас задеть, господин Мэйлиан. Наоборот, я хотел сказать, что она справлялась намного лучше вас, потому что это была её стихия. Благотворительность, образование, городские мероприятия — всё, что может быть интересно женщине. Вы же можете заняться тем, что будет интересно вам и что сейчас имеет для Этингера первостепенное значение.

— Думаете, король это оценит? — спросил Элай.

Не то чтобы он действительно нуждался в одобрении своего тюремщика, но ему было важно, что ответит Франзен, раз только через призму его понимания Элая узнавал, о чём думает король.

— Он определённо станет ценить вас больше, — серьёзно кивнул Франзен. — Не могу назвать их отношения с королевой Джули излишне тёплыми, но он её очень ценил.

— Поэтому он до сих пор держит её портрет на столе?

— Какой портрет? — нахмурился Франзен. — О, нет, это не Джули.

— А кто же?

— Это королева Мария, предыдущая супруга короля.

— У короля была другая жена? — от удивления Элай даже подался вперёд. — И что с ней случилось?

— Умерла, — коротко ответил Франзен.

— Как?

Помрачнев, Франзен принялся рассматривать свои руки. Видно было, что ему совсем, совсем не хочется об этом говорить.

— Заболела и умерла.

— С ней у него тоже был контракт? — догадался Элай. — И она тоже его нарушила?

— Она ничего не нарушала.

— Выходит, нарушил он?

— Господин Мэйлиан, — мученически поморщился Франзен, — прошу, не пытайте меня. Это история давно минувших лет. Лучше не будить призраков прошлого.

— Вам не кажется, что я имею право знать? — тихо спросил Элай, чувствуя одновременно и обиду, и лёгкую опаску.

— Возможно, — согласился Франзен, — но поймите и вы. Мне не хочется сплетничать о короле и его покойной жене. Не я ношу эту утрату в сердце, не мне о ней и рассказывать. Если вам интересно, попробуйте спросить короля. Простите.

Элай хмуро покачал головой. Да, пробовал он спросить. Будто Франзен сам не понимал, что сказать «спросите короля» — это всё равно что сказать «вы никогда этого не узнаете». И всё же кое-что он мог выяснить сам.

В такой поздний час в библиотеке горели лишь настольные лампы. Их тёплый жёлтый свет был уютным, но выступающие из темноты стеллажи казались пугающе живыми. Оглядевшись, он позвал Виталию, и она тотчас шагнула к нему из мрака книжных полок.

— Быстро вы без меня соскучились, — улыбнулась она. — Принести вам книги по магии?

— Нет, Вита, я за другим.

Элаю было трудно сформулировать, что именно он ищет — он смог лишь обозначить диапазон поисков, и совсем скоро на его стол легли: шестой том «Монархических браков», церковный учёт — кто когда умер, родился и женился, — и ещё пара подобных книг.

Элай успел сжевать два яблока, подсунутых ему Виталией, пока вчитывался, высчитывал и сопоставлял. По записям выходило, что на Джули, дочери восточного маркграфа, Кёниг женился восемь лет назад, восьмого ноября. А королева Мария умерла двенадцатого сентября того же года. Снова никакого траура положенный год: двух месяцев не прошло, а король уже снова при супруге.

Про Марию было написано совсем мало. Они были женаты четыре года, детей так и не родилось. Мария не была ни принцессой, ни графиней — у неё даже титула не было, а её отец оказался простым эдлером из низших дворян. На странице располагался тот самый портрет белокурой девушки, который Элай уже видел на столе у Кёнига.

Элай отодвинул книгу и задумался, а рука сама собой потянулась за третьим яблоком.

Благодаря Франзену стало ясно, что контракт появился на свет ещё до брака с Марией, правда, в то время там ничего не могло говориться о победителе турнира, потому что и турнира-то никакого не было. Но для Марии могли быть другие условия, а после её смерти контракт, видимо, не утратил силу.

Но чего добивался Кёниг, которому зачем-то понадобился контракт, вынуждавший его всё время быть женатым? И если Мария не нарушала условий, то что натворил он?

Из раздумий вырвала Виталия, которая спросила, не нужно ли найти что-то ещё. Элай покачал головой. Если отсеять все мелкие вопросы, то главным оставался один — кто же, чёрт возьми, тот маг, который создал самый первый контракт, по меньшей мере, двенадцать лет назад?


***

За завтраком Элаю принесли записку от мастера Франзена, в которой тот просил его явиться к полудню в тронный зал на заседание Военного совета — и ни в коем случае не опаздывать. Пробежав глазами по листку, Элай поднял брови, поскольку совсем не ждал, что его вчерашний рассказ найдёт мгновенный отклик короля, миновав какие-нибудь долгие бюрократические процедуры и обсуждения с советниками.

Это был тот самый простой светлый зал, где он впервые встретил Кёнига, только в этот раз секретарь оказался на месте, а из распахнутых настежь дверей лился плотный рой голосов. Теперь в центре зала стоял длинный стол из тёмного дерева, опоясанный несколькими десятками безликих стульев, большинство из которых уже было занято.

Элай обвёл глазами командиров, чьи лица были знакомы ему по визиту в Дилибскую долину, и с десяток советников короля, которых можно было отличить по форменным запашным плащам с золотой брошью в виде быка. Ловя на себе его взгляд, кто-то невозмутимо кивал, а чьё-то лицо удивлённо вытягивалось, из чего Элай заключил, что собравшихся не успели предупредить о его появлении.

В торце стола своего хозяина дожидалось тёмное кресло с высокой резной спинкой; слева от него сидел Франзен, который при виде Элая призывно указал подбородком на пустующий стул напротив. Элай в лёгкой растерянности опустился на жёсткий стул, заняв специально оставленное для него место по правую руку короля.

Кёниг задержался всего на пару минут. Оставив Нурданбека у дверей, он сухо поздоровался и без лишних слов уселся в кресло, обронив лишь, что на сегодняшнем совете будет присутствовать его супруг. Но на самого Элая он даже не взглянул.

Элай всегда воображал, что настоящие военные советы — это что-то крайне интересное и захватывающее, когда все командиры столпились над картой с маленькими деревянными фигурками и наперебой спорят, размахивая руками. Но вместо этого один за другим потянулись однообразные доклады, от которых хотелось зевать.

Докладчики говорили абсолютно монотонно, словно декламировали заранее выученную поэму; много было про деньги, звучали десятки цифр, в которых Элай потерялся ещё в самом начале. То, что он всё-таки усваивал, больше напоминало подготовку к ярмарке или открытию рынка, чем к военным действиям.

При этом Элай был совершенно уверен, что король уже видел все эти цифры на бумаге, а теперь словно выполнялся некий ритуал. Однако Кёниг, как ни странно, выглядел человеком, который и впрямь внимательно слушает.

Таким человеком мог бы выглядеть и Франзен, чертящий что-то свинцовым карандашом в записной книжке, но когда Элай пригляделся, то увидел не конспект, как ожидал, а разбросанных по листу единообразных примитивных птичек.

Когда спустя час докладчики всё же добрались до перевооружения, а из их речей перестали на каждом шагу вываливаться сложные термины и длинные цифры, слушать стало интереснее, и все немного оживились.

Как и предсказывал Элай, идеи, принесённые командирами от своих сюзеренов, были либо дорогими, либо долгими, либо чересчур сложными. Было видно, что прежде Северяне не сталкивались с подобной задачей, и неожиданный приказ короля загнал их в угол, откуда они могли лишь боязливо отмахиваться беспомощными выдумками.

Слушая их и незаметно поглядывая на бесстрастный профиль Кёнига, Элай начинал понимать, о чём тот говорил. По всей видимости, король не лукавил: людям, сидящим сегодня за столом, и впрямь недоставало какой-то искры, способной сжать в кулак внушительную мощь этингерской армии. Элай знал, что такое случается с затяжными войнами, когда оппоненты настолько привыкают друг к другу, что ни у кого не находится ни сил, ни азарта, ни мотивации для резких манёвров.

Когда высказался последний представитель всех графств и регионов, настал черёд Франзена. Элай удивился, насколько хорошо подготовился мастер всего за ночь: у него имелись и предварительные расчёты, и схематичные чертежи, которыми он сопроводил свой лаконичный и чёткий рассказ.

Кёниг дал своим командирам достаточно времени на скептичные возражения и полные недоверия вопросы, с которыми мастер Франзен справлялся без особого труда, потом подвёл итог:

— Значит, решено. Действовать нужно быстро. Вызовите из Ликштена мастера Отто.

Элай удивлённо посмотрел на короля.

— Но Ваше Величество, — заговорил один из командиров, — мастер Отто — инженер, а не кузнец.

— Последние три года он работал с холодным оружием. Если знаете кого-то лучше, говорите.

Никто не ответил. Франзен выдержал паузу и встал:

— Немедленно вышлю почтового стрижа.

— Свободны, — распорядился Кёниг.

Царапая пол ножками стульев и не прекращая споров вполголоса, командиры поднимались со своих мест, кланялись королю и Элаю и выходили за дверь. Не совсем понимая, относится ли приказ Кёнига и к нему, Элай на всякий случай остался сидеть на месте.

Подспудно он ждал каких-то комментариев от короля, хотя тот вполне мог счесть, что раз идея Элая утверждена, то и говорить больше не о чем. Элай вдруг вспомнил об отце, который не любил хвалить слишком часто и в такие моменты вынуждал довольствоваться своим молчанием, означавшим, что претензий нет.

— Охмельный порошок, значит? — внезапно спросил Кёниг, подняв бровь.

— А мастер Франзен обещал меня не сдавать, — откликнулся Элай.

— Но он мой личный советник, а не ваш, — возразил Кёниг, вставая, и Элай невольно поднялся следом. — Послушайте внимательно, Элай. В Дилибской долине требуют моего внимания. Я уезжаю и вернусь, когда приедет Отто. Надеюсь, он будет здесь уже в пятницу.

— Речь ведь идёт о вашем брате Отто? — на всякий случай уточнил Элай.

— Теперь он ликштенский мастер инженерии Отто, — поправил Кёниг с нажимом. — Нужно встретить его и разместить в гостевых апартаментах Западного крыла. Франзен едет со мной, а моему бесхребетному зятю я это поручать не хочу, так что придётся вам. Проследите, чтобы у него было всё, что может понадобиться. Это ясно?

— Да, мой король, — кивнул Элай.

Кёниг собрал со стола бумаги, которые приносил с собой, и уже направился к выходу, но на полпути обернулся.

— Вот ещё что, Элай. Надеюсь, у вас хватит ума не говорить ему лишнего?

Неконтролируемая вспышка злости на миг сбила дыхание.

— Думаете, первым делом я побегу жаловаться на вас вашему старшему брату?

— Я не знаю, — ответил Кёниг вполне серьёзно. — Но вы становитесь чересчур любознательны. Пристаёте с расспросами к Франзену, роете что-то в библиотеке. Я не представляю, что вы замышляете, поэтому не знаю, что вы можете наговорить моему брату.

— Я ведь говорил вам, что хочу найти, как избавиться от контракта.

— А я вам говорил не искать, потому что это невозможно.

Элай подумал немного, опустив голову, но потом твёрдо посмотрел на короля.

— Мария умерла, потому что попыталась его уничтожить? Или потому что попытались вы?

Элай всегда думал, что такие вещи должны происходить спонтанно, под влиянием момента. Кёниг, однако, аккуратно положил бумаги на стол, подошёл к нему своей тяжёлой походкой и, почти нежно взяв за горло, прижал спиной к стене. Лишь когда он повернул свадебное кольцо на пальце камнем внутрь, Элай понял, зачем, и успел зажмуриться.

Затрещина вышла такой сильной, что его не просто сбило с ног, а проволочило по гладкому полу до самого стола, где Элай остался лежать на боку, держась за голову. Щека пылала, а в ушах дребезжал противный звон.

— Встаньте, — велел Кёниг.

Неловко повернувшись на живот, Элай упёрся в вытянутые подрагивающие руки и в замешательстве посмотрел на короля. Что-то в лице Кёнига вовремя подсказало, что может стать ещё хуже, поэтому Элай так поспешно вскочил на ноги, что его качнуло.

— Подойдите.

Элай покосился на левую руку короля с повёрнутым остроугольным кольцом. А вдруг сейчас забудется и ударит ладонью? Элай сделал три нетвёрдых шага вперёд.

Кёниг опять схватил его за горло и толкнул к стене. Решив, что будет ещё раз, Элай малодушно отвернулся.

— Посмотрите на меня, — услышал он вместо удара и подчинился.

Лицо Кёнига оказалось пугающе близко, колючие светлые глаза остро впились в его зрачки, пригвождая к стене. Сердце задёргалось.

— Никогда — слышите? — никогда не произносите её имя. Вам понятно? — в голосе звучал гнев, но, вместе с тем, и какая-то усталость.

Элай с трудом разлепил пересохшие губы:

— Понятно.

Кёниг наконец оставил его в покое и отошёл. Элай лишь краем глаза видел, как он берёт бумаги со стола и уходит, забрав с собой Нурданбека. Сам он ещё какое-то время стоял у стены, смятый и растерянный, крепко прижимая вспотевшую ладонь к груди.

Жутко ему было не оттого, что сделал Кёниг — пугало собственное сердце, три удара отбивающее как следует, а на четвёртый срывающееся вниз.



Глава 7. Улыбка мастера Отто

Элай хорошо помнил, что, когда выезжал из Ликштена, выпал первый, ещё совсем нежный, декабрьский снег. Этингер, лежавший в дне езды на север, к настоящему моменту уже должно было завалить белоснежными сугробами, но зима здесь будто бы опасалась наступать.

Из окон его спальни, помимо внутреннего двора и высоких стен, был виден кусочек города с посеревшими, выжженными солнцем крышами. От них поднимался чёрный дым печных труб, сливаясь в мутное сальное облако, зависшее в воздухе. Когда Элай выходил на улицу, под сапогами чавкала земля, размокшая от снега, который падал каждое утро, но никак не мог ни схватиться, ни высохнуть.

Пожалуй, Этингеру даже шло равнодушно впасть в этот пасмурный затянувшийся ноябрь. Элай с силой напрягал фантазию, но не мог представить здесь девственную зелень благоухающей весны или хотя бы сухую пыль солнечного лета. Время в холодных стенах замка шло по-своему, лишь скрадывая часы жизни, но ничего в ней не меняя.

Элай не спал уже две ночи, одну из которых проворочался в душной постели, несмотря на распахнутые настежь створки. Во вторую он даже не пытался лечь спать: сначала сидел в кресле, пробуя читать, но вскоре оставил бесполезную затею, развернул кресло и стал смотреть в окно.

В отличие от Северной башни, где жил король, высота его окон позволяла хорошо видеть в темноте лишь противоположное крыло, в котором каждую ночь горел свет и можно было разглядеть фигурки людей. Элай внимательно всматривался в движущиеся чёрные контуры, пытаясь угадать, кто из придворных чем занят в такой час.

Кажется, кто-то играл на виоле, видимо, не найдя времени днём. Кто-то неподвижно стоял у оконного проёма, причём довольно долго. Элай придумал, что этот человек делает вид, будто любуется ночным небом, а на самом деле прячет от жены бутылку вина и медный кубок где-нибудь на подоконнике. А кто-то наверняка пойдёт сегодня в город, чтобы забыться в трактире или сыграть на деньги и оказаться избитым в какой-нибудь канаве, а под утро приползти домой и успеть замазать синяки и раны, прежде чем начнётся новый день…

Элай готов был поменяться местами с любым побитым на улице пьяницей, лишь бы хоть на час выбраться из проклятого склепа, где разве что иней на стенах не нарастал. Но с королём уехал и мастер Франзен, одного его работать в город не пускали, а стража следила за ним ещё пристальнее, чем обычно. Возможно, в другой раз он бы попытался что-то придумать, но его ошарашивало, с какой бездумной безнаказанностью Кёниг втаптывал его в грязь — и это после разговоров о положении в глазах общественности.

По этой причине Элай с опаской ждал приезда старшего брата короля, пребывая в уверенности, что ничем хорошим этот визит не кончится. И когда в пятницу около шести вечера слуги доложили о том, что карета мастера Отто приближается к воротам Этингера, Элай ощутил явственное волнение. Но вопреки нежеланию встречать мастера, Элай пообещал себе, что не нарушит данное королю слово и сделает всё так, как от него требует совесть.

Уличные сумерки рассекались потоками дождя, не успевающими превратиться в снег. Элай топтался под навесом на ступенях замка, дрожа, как мокрая собака; привычный к сухому южному воздуху, он не мог спастись от въедающейся в тело промозглости даже под шерстяным плащом.

В ворота замка въехала чёрная неприметная карета, какие обычно нанимают по самой низкой цене для дневных переездов, и остановилась у подножья лестницы. Элай напряжённо сощурился, силясь разглядеть пассажира, который отворил дверцу, шагнул на нижнюю ступень, переступив лужу, и сразу же набросил на голову капюшон длинного плаща.

По мере того, как он поднимался — глядя себе под ноги, но легко, — волнение Элая крепло, а чёртова лестница как будто стала бесконечной. Наконец, тоже нырнув под навес, человек остановился двумя ступенями ниже, поклонился и откинул капюшон.

— Ваше Сиятельство. Я мастер Отто.

Вначале Элай увидел глаза: не бездушные зелёные, как боялся, а тёплые карие, с глубокими морщинками по углам, глядящие на него с добрым интересом. Затем — полуулыбку, застывшую на тонких, красиво очерченных губах.

— Рад знакомству, — пробормотал Элай, продолжая жадно всматриваться в его лицо.

Конечно, Отто был похож на Кёнига, за исключением начисто выбритой головы. И всё же черты его лица были плавнее, мягче, будто им недоставало чёткости; это делало его внешность не такой отталкивающе резкой, как у короля. А грубоватая кожа на щеках и старый потемневший ожог на подбородке добавляли лицу человечности.

Велев стоявшим за его спиной слугам забрать вещи из кареты, Элай повёл мастера Отто в приготовленную для него комнату в Западном крыле, чувствуя себя при этом крайне неловко. Трудно было идти рядом с человеком, который, в отличие от Элая, вырос в этом замке и знает все ходы и коридоры как свои пять пальцев. А особенно неловко становилось, когда Элай секунду мешкал у очередной развилки, в то время как Отто привычно шагал в нужную сторону, из-за чего становилось не совсем ясно, кто кого провожает.

Молчание давило и вдобавок казалось очень невежливым, но, скосив глаза, Элай увидел всё ту же тёплую полуулыбку на губах Отто, которого, судя по всему, тишина совсем не волновала. Даже в самых смелых мыслях Элай не рискнул бы предположить, о чём сейчас думает мастер. О чём вообще может думать несостоявшийся король, вернувшись в родные чертоги?

От этой мысли молчать стало совсем невыносимо и, прочистив горло, Элай спросил:

— Вы давно здесь не были?

— Три года, — повернулся к нему Отто. — Меня, как вы понимаете, нечасто зовут на семейные торжества.

— Простите.

— Не переживайте, — Отто улыбнулся его смущению. — Я рад, если снова могу быть полезным короне.

Голоса тоже различались, с некоторым успокоением отметил Элай. Высокий тягучий голос Кёнига ни в какое сравнение не шёл с низким согревающим баритоном Отто, чем-то напомнившим Элаю отцовский. Ему пришло в голову, что если у Отто есть дети, им наверняка доставляет удовольствие слушать вечернюю сказку, рассказанную таким голосом.

В комнате Отто первым делом скинул на стул мокрый, с выпачканным подолом, плащ и огляделся.

— Шторы поменяли. И кресла другие, — улыбнулся он. — Эта комната всегда была для гостей.

— Извините, — вконец смутился Элай. — Было велено поселить вас здесь.

— Нет, что вы, всё хорошо, это я никудышно выразился. Наоборот, я имел в виду, что в этой комнате останавливались самые дорогие гости, которые жили у нас подолгу. И Ваше Сиятельство, прошу, перестаньте извиняться, а то я чувствую себя неудобно.

Элаю поневоле захотелось возразить, что это ему впору чувствовать себя неудобно, но он сдержался. Зато наконец-то понял, что из равновесия его выводило вовсе не то, что он безотчётно воспринимает Отто как хозяина в этом замке — дело было в другом.

Равно как и Кёниг, его брат обладал тяжёлой всепоглощающей аурой, способной сминать окружающее пространство и перестраивать под себя. Элаю же казалось, будто он попал в зону поражения. Правда, Отто отлично умел сглаживать это впечатление открытой улыбкой и добрым взглядом — навыки, которых начисто был лишён Кёниг.

Убедившись, что у Отто есть всё для сна и отдыха, и выяснив, что ужинать он пока не желает, Элай собрался было уходить, но мастер попросил его задержаться, чтобы сразу же рассказать о предстоящем деле.

— Хаас очень скуп на слова даже в письмах. Я мало что понял из его кривых объяснений, — виновато улыбнулся он.

Дождавшись, пока слуги принесут бутылку хорошего вина и наполнят бокалы, Элай с Отто расположились в соседних креслах. Дождь так и не перестал; острый звук падающих капель вреза́лся в мерное потрескивание поленьев в камине, и это уютное сплетение звуков действовало на Элая умиротворяюще.

Он хвалил себя за предусмотрительность: если б не распорядился растопить камин заранее, сейчас бы сидели, сдавленные тяжестью ледяных мрачных стен, и находиться рядом с Отто было бы ещё труднее. Теперь же неловкость, навязавшаяся к ним третьим спутником при входе в замок, понемногу таяла.

Отто выслушал идею Элая, которую тот изложил в стройной версии мастера Франзена, и тут же принялся азартно расписывать, как можно сделать по наружным бокам меча дополнительные полосы среднеуглеродистой стали, как можно добиться зонной закалки меча с помощью покрытия на основе глины и что-то ещё сложное из области алхимии, в которой Элай уже совершенно ничего не смыслил, но слушал с энтузиазмом.

Чем дольше они говорили, тем симпатичнее в глазах Элая становился мастер Отто, чьи лёгкие манеры и искренняя улыбка вызывали всё больше доверия. Даже когда разговор о предстоящей работе исчерпал себя, Элай не ушёл, а, заметив, что Отто выглядит уже порядком отдохнувшим, принялся расспрашивать о его жизни в Ликштене.

Рассказчиком Отто оказался великолепным: он мастерски владел словами, вдобавок был эрудирован, очень многое знал и с удовольствием делился мыслями. Слушать его было невероятно интересно, о чём бы он ни говорил.

Особенно подробно и увлекательно он рассказывал о Всеобщем Университете, о том, чем занимаются его коллеги, и о своих проектах. Как и упоминал Кёниг, последние три года Отто посвятил изучению холодного оружия разных стран и эпох, даже побывав на раскопках в самой восточной точке континента. Обладая обширными познаниями не только в инженерии, но и в алхимии, он стремился создать идеальное оружие, которое превзошло бы даже знаменитые баскарские мечи.

Ставя в пример арбалет, он говорил, что будущее холодного оружия за инженерной мыслью — даже не за качеством стали. Элай с удовольствием возражал, что каким бы хитрым ни был механизм, некачественная сталь попросту не сможет поразить цель, при современном-то уровне экипировки, да и сам механизм может дать сбой. В ответ Отто горячо доказывал, что именно над проблемой механизма он и работает, чтобы исключить малейшую возможность осечки…

Так бутылка вина подошла к концу, для споров закончились аргументы, а отыскивать новые стало ленно да и не хотелось. Вместо этого Отто рассказал несколько смешных историй из городской жизни Ликштена. В одной из них дети спрятались в огромный костюм дракона на праздничной ярмарке, и они с женой не могли найти их до начала спектакля, который чуть не сорвался, когда дети выкатились из костюма прямо на сцену.

— Сколько у вас детей? — спросил Элай.

— Трое. Но они не мои, — ответил Отто и, видя замешательство Элая, пояснил: — Это дети жены от покойного мужа. Я побоялся заводить своих, поскольку это могли расценить как угрозу короне. Мне не хотелось жить в вечном страхе за жизнь своих детей.

Элай незаметно вздохнул. Должно быть, Отто пришлось несладко в своём добровольном изгнании. Но вот что не давало покоя: он не производил впечатление труса, спрятавшегося от ответственности, каким рисовал его Франзен. Всё в нём — манеры, осанка и даже то, как он держал бокал, — хранило слепок былого величия и благородства, присущих людям самого высокого положения. Не верилось, что такой человек мог сбежать в Ликштен из-за страха быть убитым.

— Мастер Отто, — неуверенно позвал Элай, — а можно вас спросить?..

— Почему я отрёкся от престола?

Элай закусил губу.

— Не смущайтесь, Ваше Сиятельство, — сказал Отто, — этот вопрос я слышу от каждого, кто узнаёт обо мне.

Элай рассчитывал, что последует продолжение, но мастер отчего-то вдруг замолчал, всматриваясь в языки огня сквозь грубоватое стекло бокала. Впервые за всё это время по его лицу пробежала тень, но Элай тоже молчал, показывая, что ждёт ответа. Отто отпил вина, прежде чем заговорить.

— Всё просто, Ваше Сиятельство. Каждый человек должен заниматься не тем, чем он хочет, а тем, чем умеет. Я вовремя понял, что не сумею стать королём, который нужен сейчас Этингеру.

— Да вы же столько лет к этому готовились.

— Нет, меня столько лет в этом убеждали. Особенно отец. Я первенец, а значит, я буду королём — это то, что он повторял мне неустанно.

— Так хотели вы занять престол или нет? — не понял Элай.

— Я думал, что хочу, потому что не представлял, что у меня может быть другая жизнь. Но после его смерти я смог наконец задуматься о том, чего я жажду на самом деле, — на губы Отто опять вернулась тёплая полуулыбка. — Возможно, не всё вышло так, как мне бы хотелось, но я никогда ни о чём не жалел. Я вполне счастлив.

— Вы не побоялись оставить всё на Кёнига — выходит, были уверены, что он справится лучше вас? — спросил Элай и тут же подумал, как странно прозвучали эти слова.

— Я верил в него, — кивнул Отто без колебаний. — Правда, в этом я был одинок.

— Кёнига не слишком любили в детстве, так? — Элай мог бы и не спрашивать: почему-то у него не было сомнений в том, что именно так всё и было.

— Вы правы, — вздохнул Отто, пригубив вина. — Считается, что младший сын в королевской семье, в отличие от наследника, персона неудобная и даже в чём-то опасная. Уже за одно это Хаасу доставалось намного меньше материнского тепла и отцовского внимания, чем мне. Вдобавок он был не таким, как другие дети, поэтому сверстники держались от него в стороне, а учителя старались видеться с ним пореже.

— Что значит «не таким»? — спросил Элай, неуютно поведя плечами.

Подсознательно он почувствовал, что сейчас все его страхи относительно Кёнига подтвердятся; он ещё не мог сформулировать, какие именно, но открытий не ждал.

Отто молчал довольно долго, будто бы взвешивая, потом вдруг встал и, подойдя к книжному шкафу, безошибочно открыл дверцы нижней полки, на которой оказалось несколько бутылок из мутного зелёного стекла.

— Этот урожай поинтереснее, — сказал Отто, беря в руки одну из них. — Вы не возражаете?

Когда Элай покачал головой, Отто сам откупорил бутылку, наполнил их бокалы и вернулся в кресло.

— Не хочу произносить избитые фразы, — сказал он негромко, — но будет лучше, если Хаас об этом разговоре не узнает. Не то чтобы это была тайна, просто он не любит все эти вещи.

Благоразумно не став уточнять, о каких вещах идёт речь, Элай заверил Отто, что Кёниг останется в неведении. Тогда Отто сделал пару неторопливых смакующих глотков, как поступают настоящие ценители вкуса, кивнул сам себе, довольно сощурив глаза, и начал с конца:

— Конечно, сейчас я знаю многое, что не замечал тогда в силу возраста. В конце концов, я тоже был ребёнком и не мог видеть всей картины целиком. Не забывайте об этом.

Элай пока не понимал, что заставило Отто начать рассказ о детстве Кёнига с оправданий, поэтому лишь коротко кивнул.

— Хаас был странным ребёнком, — продолжал Отто. — Он был замкнут и нелюдим, даже когда был совсем маленьким. Людям он предпочитал книги, игрушкам — уличные камни и палки, а душным кабинетам, где проходили уроки, — лес за северной стеной замка. А характер у него был тяжёлый уже тогда. Это привело к тому, что наши родители решили заботиться только о его физических нуждах и образовании, не думая о том, что ещё может понадобиться ребёнку от своих матери и отца. Понимаете, что я имею в виду, Ваше Сиятельство?

— Они совсем не уделяли ему внимания — и он стал для них чужим, — ответил Элай, очень чётко восстанавливая картину в воображении.

— Да, а отношение короля и королевы всегда передаётся остальному двору. Поэтому его недолюбливали и учителя, и слуги, и даже наша старшая сестра Волда. Между прочим, его советник мастер Франзен тоже поначалу его не любил, а свою работу выполнял как повинность, пока Хаас не оказался на троне. Я был единственным, кто любил Хааса всем сердцем, и люблю его всем сердцем до сих пор.

Элая странным образом царапнуло, как сильно Отто акцентирует на этом внимание, словно любить младшего брата — это что-то исключительное, пусть даже речь идёт о Кёниге. К тому же он и сам знал, что такое любить своего младшего брата со всеми его достоинствами и недостатками.

— А он вас? — спросил Элай.

— Как-то по-своему, но любил, — кивнул Отто. — Я тогда мнил, что это любовь ко мне заставляет его делать то, что он стал делать. Потом, с возрастом, я, конечно, всё понял. Но тогда мне это льстило.

Заметив, что бокал, который Отто устроил на подлокотнике, опустел, Элай взял бутылку и наполнил его. Отто, похоже, этого не заметил, так пристально всматриваясь в тлеющие поленья, словно видел сейчас те события в их обугленных трещинах.

— Для Хааса тогда всё складывалось так, что в лучшем случае его просто не замечали. А в худшем — он вечно в чём-то был неправ. У родителей всегда были к нему завышенные требования, а разбираться в его ошибках они почти не пытались. Проще было сразу признать его виновным и наказать. Но, вопреки их ожиданиям, поведение Хааса делалось всё хуже. Он становился ещё более отчуждённым и угрюмым, перестал кому-либо доверять. И потом однажды он начал меня защищать. Или лучше сказать, выгораживать.

Отто прервался, чтобы промочить горло, а Элай почувствовал, как звучащие слова постепенно наполняют сердце тревожной свинцовой тяжестью: ему одновременно хотелось и с алчностью впитывать каждое из них, и попросить Отто замолчать.

— Так это и началось. Он всё время прикрывал меня перед родителями и учителями. Я проказничал, а сознавался Хаас. Я ошибался, а наказывали его. Я думал, что дело во мне и в уверенности Хааса, что как бы он себя ни вёл, хорошо или плохо, отношение к нему уже не изменится. Это потом я всё понял, — повторил Отто, неожиданно улыбнувшись. — Он всего лишь хотел добиться внимания родителей, а это был единственный способ. К тому же их отношение сильно сказалось на его самооценке. Думаю, он всерьёз считал себя плохим ребёнком, заслуживающим наказания.

Элай катастрофически не понимал, как можно улыбаться, рассказывая подобное. Возможно, теперь, с высоты прожитых лет, это и могло показаться чем-то забавным, но Элай до того хорошо представлял, каково было маленькому Кёнигу, что слушать Отто становилось всё тяжелее. При этом ненависть к Кёнигу взрослому никуда не делась — наоборот, в ней появились ядовитые нотки презрения.

— Как его наказывали? — спросил Элай.

— Да как обычно наказывают детей?.. — ответил Отто немного рассеянно. — Пороли, запирали в комнате, оставляли без еды — в зависимости от тяжести моего проступка.

— И вам было всё равно?

— Ну конечно нет, — сказал Отто неожиданно жёстко. — Я говорил ему перестать, но Хаас всегда всё делал по-своему. Ну а потом я так к этому привык, что стал воспринимать как должное. Только благодарил его после.

— Благодарили, — медленно повторил Элай. — А взрослым рассказывали правду?

— Ни разу. Во-первых, если б я сознавался, в его поступках не было бы смысла, верно? А во-вторых, не забывайте, что сам я тогда был глупым подростком и не мог знать, что на самом деле творится в душе Хааса, который выглядел так, будто ему безразлично, накажут его или нет.

Элай промолчал, задумчиво поднеся бокал к губам. Ему было и горестно, и тоскливо, но в то же время Кёниг сам был виноват, так что где-то внутри Элая откликнулось и злорадство; вдобавок Отто был сразу и неправ, и понятен — и все эти противоречивые эмоции Элай никак не мог собрать воедино.

— О, Ваше Сиятельство, — рассмеялся вдруг Отто, видимо, заметив его настроение, — я прошу вас, не относитесь к моему рассказу слишком уж серьёзно. Поймите же, мы оба вели себя несуразно. Хаас всегда был ужасно упрям, а я настолько не горжусь тем, что молча позволял ему брать мою вину на себя, что даже теперь, будучи взрослым, то и дело прошу у него прощения, когда в разговоре всплывает та или иная история.

Отто широко, обезоруживающе улыбнулся — и Элай сразу ощутил, как тоскливый ком, засевший в горле, наконец растворяется, позволяя вечеру вновь стать душевным и тёплым.

— Наверное, его это злит, — Элай и сам наконец смог улыбнуться.

— Ещё как! — согласился Отто, проведя ладонью по лысине. — Хаас не любит вспоминать прошлое. Но сам же пронёс в себе его тень сквозь четверть века, — негромко добавил он.

Вдруг поймав на себе внимательный серьёзный взгляд Отто, Элай поспешил отвернуться к камину.

— Вы, конечно, ещё недостаточно долго его знаете, — произнёс Отто, не повышая голоса, — и всё же не могли не заметить, что Хаас отличается от прочих.

Элай молчал, крепко сжимая бокал и пока не представляя, что хочет услышать Отто в ответ.

— Ваше Сиятельство, позвольте теперь я вас спрошу: почему вы заключили брак с моим братом?

— Уверен, что вы знаете.

— Конечно, я знаю вашу легенду. Все её знают.

Почему-то совершенно некстати Элаю вспомнились отдельные слова клятвы, которую он давал на брачной церемонии.

— Это не легенда, — Элай поставил бокал на столик, возможно, излишне резко. — Всё, что говорят, правда. Король — это лучшая партия, на которую мог бы рассчитывать безымянный рыцарь вроде меня.

— Хотите сказать, никакой ошибки не было, и вы действительно ехали на турнир, чтобы победить и выйти за Хааса? — Отто даже наклонился к нему через подлокотник. — Правда решили всех обмануть и выдать себя за доверенного рыцаря?

Надеюсь, мне хватит ума не говорить ему лишнего? — спросил себя Элай чужим тягучим голосом.

— Правда, — вздохнул он. — Странно, что мне одному пришла в голову эта идея. Но я слышал о Кёниге как о человеке, который держит слово, поэтому рассчитывал, что всё получится.

Отто изумлённо потряс головой, но ему хватило такта, чтобы не озвучивать свои сомнения.

— Что правда, то правда, — сказал он, помолчав. — Ваше бракосочетание помогло ему обрести безукоризненную репутацию. Народ полностью доверяет королю, который заключил союз с мужчиной, только чтобы выполнить своё обещание. Пусть даже греховный союз.

Элай ощутил, как уголок рта злобно пополз вверх, образуя подобие кривой улыбки. Кёниг, значит, поддерживает репутацию за его счёт, как смиренная жертва обстоятельств, а Элая по всему городу клеймят гнусным содомитом, совратившим короля. Хотя этого стоило ожидать после того, как Кёниг решил подать всему королевству историю их союза именно в таком виде.

— Простите меня, Ваше Сиятельство, — виновато рассмеялся Отто, по-своему истолковав его молчание. — Я ни в коем случае не хотел лезть не в своё дело, не знаю, что на меня нашло. Приношу вам свои глубочайшие извинения, — он низко поклонился в кресле. — Я всего лишь сильно удивился вашему выбору, вот и всё.

— А выбор королевы Джули вас не удивил? — не сдержался Элай.

— Я почти не знал королеву Джули. Вряд ли за все эти годы мы сказали друг другу больше десяти приветственных слов. Мы никогда не говорили с ней вот так, как сегодня с вами.

Элай почувствовал, что сейчас довольно удачный момент для того, чтобы попытаться разузнать и о Марии, в частности об обстоятельствах, при которых она умерла. Но, к сожалению, Отто и о ней знал не больше: они и виделись-то только один раз, на свадьбе. Он отозвался о Марии как о милой девушке с добрым сердцем — это единственное, что он смог сообщить.

На всякий случай Элай попробовал выяснить, не было ли в окружении Кёнига магов или колдунов, но Отто с лёгким изумлением ответил то же, что и местные мастера наук: никаких магов уже не найти, а если и повезёт отыскать, то они окажутся слишком слабы, чтобы быть на что-то годными.

Таким образом, мастер Отто оказался совершенно бесполезен для поисков Элая, но это не сделало его менее ценным собеседником. Когда все разговоры на острые темы миновали, вечер быстро вернулся в прежнее русло уюта и приятной ностальгии. Отто щедро сыпал короткими смешными историями о своей семье и поездках по миру, в ответ вынуждая Элая вспоминать что-то о себе.

Поначалу Элай смущался рассказывать этому благородному, безупречно воспитанному человеку о контрабанде, драках, девушках и выпивке, которые были его постоянными спутниками последние три года странствий. Но без них истории выходили сухими и скучными, а то и вовсе не клеились, поэтому наконец он решился говорить как было — и не прогадал.

Отто смеялся, как мальчишка, откинувшись на спинку кресла и зажав рот кулаком, а потом утирал слёзы и жадно просил продолжения. Элай фыркал, потому что все его истории только со стороны звучали смешно, а в момент, когда они происходили, ему чаще всего было совсем не до смеха, но исправно продолжал говорить, прерываясь только чтобы выпить и услышать от самого Отто что-нибудь ещё.

Но, к сожалению, как и все хорошие вечера, этот подошёл к концу скорее, чем хотелось бы. Элай закончил рассказывать о том, как десятилеткой, оказавшись по ошибке запертым в деревенском пивном погребе, случайно обнаружил, что пиво, приготовленное для завтрашнего праздника сбора урожая, скисло. Отто посмеивался, в красках расписывая, что случилось бы назавтра, не окажись Элай в западне, когда раздался небрежный, но тяжёлый стук в дверь.

Элай прекрасно знал, кто за ней окажется, и ощутил сильную досаду, когда Отто пошёл открывать, поскольку ему вовсе не хотелось видеть ненавистное лицо или слышать противный голос Кёнига в качестве финальной точки такого замечательного вечера.

Вошедший в комнату Кёниг был одет в одну лишь рубашку, видимо, успев скинуть военную котту, но решив не тратить времени на переодевания. В руках у него была очень пыльная пузатая бутыль со старой выцветшей пробкой.

— Здравствуй, братец! — Отто заключил его в неуклюжие, но крепкие объятия, на которые Кёниг не ответил.

— Здравствуй. Как добрался?

— Ужасно, но жаловаться бессмысленно, так? — улыбнулся Отто.

Кёниг остановил грузный взгляд на Элае, когда тот встал, чтобы склонить голову в знак приветствия.

— Что вы тут делаете в такой час?

— Мы просто общались, Хаас, — ответил за него Отто. — Твой супруг очень приятный собеседник. Ты знал, что в детстве он, благодаря курьёзу, спас всю деревню от отравления?

Король стал разливать принесённое им вино по двум бокалам. Бутылку же, которая стояла на столе до этого, он задвинул в самый угол.

— Я нисколько не сомневаюсь, — раздался его вязкий голос, — в феноменальных способностях господина Мэйлиана попадать в курьёзные истории. Но сейчас, Элай, вам пора уходить.

Кёниг протянул Отто один из бокалов и сделал глоток сам. Отто последовал его примеру и довольно крякнул:

— Лируанское?

— Оно самое.

— Потревожил ради меня свои личные запасы? Я тронут.

Решив, что на него уже не обращают внимания, Элай тихо направился к дверям, но вдруг Отто его позвал:

— Ваше Сиятельство, на самом деле было бы лучше, если бы вы остались. Речь пойдёт о делах, а так мы решим всё сегодня же.

Отто вроде бы обращался к Элаю и даже смотрел на него, но Элай хорошо понимал, что его мнение ни на что не влияет, и молча ждал решения короля. Подумав, Кёниг вяло кивнул, и Элай вернулся на место. Однако теперь, когда их стало двое, он вновь почувствовал себя очень скованно, а кресло вмиг перестало быть таким удобным, как прежде.

— Мне всё понравилось, и я за это возьмусь, — заговорил Отто безо всяких вступлений, как только уселся. — Но нужно время, чтобы проверить расчёты мастера Франзена. Так что дай мне два дня и…

— Один, — перебил Кёниг.

— Ладно, послезавтра утром…

— Завтра вечером.

— Хорошо, — сдался Отто. — Раз мой король мне приказывает, я потороплюсь.

— Последнее, что сейчас нужно твоему королю — это ошибка самонадеянного мальчишки.

Элай вскинул голову, и Кёниг в ответ мерзко осклабился:

— Да-да, Элай, не удивляйтесь. Если вы ошиблись, ваш промах обойдётся нам очень дорого. Времени почти не осталось. Король Орсино не станет ждать, пока мы подготовимся.

— Хаас, я уверен, что всё получится, — мягко вставил Отто, и Кёниг одарил его требовательным взглядом.

— Мне нужна не твоя уверенность, а готовое оружие. И все инструкции должны быть предельно понятны, чтобы даже самый тупой Южный кузнец, у которого ума хватит разве что сделать из свечи огарок, смог повторить это и обучить своих криворуких подмастерьев.

— Понял тебя, — кивнул Отто, ничуть не смутившись. — Но я всего лишь исполнитель. Кто будет всем руководить? Граф Шеффер?

— Ни в коем случае, — поморщился Кёниг. — В последний год мой бесхребетный зять уже достаточно нажился на шерсти и тканях из Лируаны, чтобы подпускать его ещё и к Кастель-Арку. Думаю, Элай не откажется помочь тебе с этим делом. Я прав, Элай?

Элай вопросительно посмотрел на него, потом — на Отто, потом снова на него.

— Что мне нужно делать?

— Работать, — ответил Кёниг и встал, чтобы налить себе ещё вина. — Раз идея ваша, сами и будете этим заниматься. Проконтролируете закупку материала и ковку и, само собой, организуете обучение кузнецов моих вассалов. Справитесь — сразу попадёте в командный состав.

Наверное, дело было в лёгкой ухмылке, играющей на губах Кёнига, а быть может, и в том, с каким хмурым напряжением Отто вертел в пальцах свой бокал, будто бесхитростное действие заменяло ему возможность высказать всё, что он думает о словах короля. Элай сел повыше в кресле, сжав подлокотники.

— А если я где-то допущу…

— Отчитываться будете передо мной лично, — перебил Кёниг, и хоть на первый взгляд реплика эта имела мало общего с незаконченным вопросом, Элай слишком хорошо представлял, что она означает.

— Я могу отказаться? — спросил он тихо.

— А вы хотите отказаться?

Элай заставил себя отвести взгляд и глубоко вздохнуть. Как же ясно он видел, к чему всё идёт! Неужели король и впрямь ищет лишний повод, чтобы его унизить?

— Ваше Сиятельство, не вздумайте отказываться, — вдруг с удивлением услышал он голос Отто. — То, что вы предложили — великолепная идея! Просто подумайте о том, что ещё никто никогда прежде не делал подобного до вас. Неужели вам самому неинтересно довести дело до ума и стать первым, кто возьмёт в руки настоящий сборный клинок? Доверите это каким-то иногородним командирам, которым достанутся все лавры? Где ваши амбиции?

— У вас, я погляжу, их на нас двоих хватит? — спросил Элай, которого раздражало, что Отто ни черта не понимает или делает вид, что не понимает.

— Вполне, — улыбнулся тот. — Я бы счёл за честь работать вместе с вами.

Элай со вздохом провёл ладонью по лбу, убирая упавшие на лицо пряди. Как же ему хотелось ответить согласием и уже назавтра оказаться в кузнице вместе с Отто, следить за его умелыми руками, вдыхая раскалённый металлический воздух, с восторгом наблюдать рождение первого на Севере сборного клинка, сопровождаемое сосредоточенной полуулыбкой, услышать ещё сотню-другую историй, рассказанных этим тёплым ласковым голосом, который поможет ему на какое-то время забыться…

Кёниг, конечно, найдёт потом, к чему придраться, и какие-то нарекания из его неиссякаемого списка наверняка закончатся рукоприкладством.

— Вы слишком долго думаете, — протянул Кёниг.

— Простите, — Элай тряхнул головой. — Вы поручаете мне очень ответственное дело. Я благодарю вас за доверие и сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы остались довольны результатом, мой король.

Наверное, вышло бы лучше, если бы Элай, произнося это, смотрел на Кёнига, а не в пол. Но короля, похоже, удовлетворило и это натужное бормотание.

— Хорошо. Начнёте завтра утром. А теперь ступайте, уже поздно.

Встав, Элай вежливо пожелал обоим доброй ночи и вышел из апартаментов. По сумрачному коридору пробежал сквозняк и, лизнув лицо, подхватил тяжёлую входную дверь. К счастью, Элай успел поймать её до того, как она грохнет о косяк, и чертыхнулся, чуть не прищемив себе пальцы. Уже взявшись за ручку, он вдруг услышал голос Отто:

— Славный парень. За что ты с ним так?

— Лучше не лезь.

Щель была совсем крохотной, но из светлой комнаты его, стоящего в тёмном ночном коридоре, было не разглядеть. Элай на всякий случай осмотрелся, но не увидел поблизости ни слуг, ни стражи, и тогда, сам не зная зачем, прильнул к щели. Кёниг снова стоял у стола, наполняя два бокала из пузатой бутыли.

— Воля ваша, мой король, но могу я хотя бы узнать, во что ввязываюсь? Спасибо, — Отто принял из рук Кёнига свой бокал. — Что там у тебя с Шеффером?

— Ничего нового. У него ещё груз из Лируаны не дошёл, а он уже полез в Кастель-Арк занимать себе место на Северном фронте. Не может дождаться, когда мы выступим.

— Какой неугомонный, — усмехнулся Отто.

— Я не стану его больше терпеть. Я сказал Гаспару, чтобы брал на себя все каналы, которыми не занимаюсь я. Его хватило на год, а потом он увидел, как у меня идут дела с лируанской шерстью, и решил влезть на мою территорию. А я ненавижу, когда влезают на мою территорию! — он коротко стукнул кулаком по столешнице, и Отто рассмеялся:

— Ну давай-давай, можешь пожаловаться, пока я здесь.

— Заткнись, Отто, — вздохнул Кёниг, возвращаясь в кресло. — Я и так сейчас буду выглядеть трусом, позвавшим на помощь старшего брата.

— Не выдумывай! — легко отмахнулся Отто. — Я здесь, потому что я лучший, и ты это знаешь. Так что давай поговорим о другом. Уверен, что твой супруг справится? Дело трудное.

Элай почувствовал, как мурашки побежали по загривку, и даже дышать стал тише.

— Разберётся, — поморщился Кёниг.

— А что за история с комсоставом? Ты правда хочешь ввести его в совет?

— Не только. Ему энергию некуда девать, а мне нужно оставить Гаспара дома. Вот пусть вместо него и покрутится.

— Неужели ты собираешься отправить его на фронт? — Отто наклонился к Кёнигу ближе. — Хаас, он же ещё мальчишка!

— Ему двадцать два.

— Не равняй всех по себе. Он же совсем не пуганный, ничего, кроме побед, не знал. Ещё не успел вкусить ни настоящей боли, ни настоящего страха. Ты хоть слышал, что он рассказывает? Все его истории… Да про его похождения книгу можно писать, только война — не место для него.

— Он рыцарь, — невозмутимо возразил Кёниг.

— Нет, Хаас, это здесь ни при чём, — вздохнул Отто. — Такие как он громче всех бахвалятся, но не выдерживают первыми. Если сразу надавишь на него слишком жёстко — он сломается. Будто сам не видишь.

У Элая часто колотилось сердце, а ладони вспотели. Ему бы, наверное, и хотелось оторваться от щели и пойти к себе, но он не мог сдвинуться с места.

Выходит, он всего лишь гнилая пробка, которой Кёниг заткнёт место в командном составе, чтобы оно не досталось скользкому мужу королевы. А перевооружение, доверенное Элаю, — лишь благородный повод, чтобы рокировка не выглядела слишком нарочитой. И конечно, король с лёгкостью готов послать его на фронт, потому что если убьют, то не жалко.

Как же ему хотелось со всей силы шарахнуть тяжеленной дверью о косяк, чтобы кусок потолка свалился Кёнигу на голову и прикончил. Как же он его в этот момент ненавидел!

Справившись с приступом гнева, Элай опять прислушался к тому, что говорят в комнате, но разговор шёл уже совсем о другом: братья обсуждали каких-то людей, чьи имена были Элаю незнакомы и которые не имели никакого отношения к грядущей войне.

Тогда Элай аккуратно отпустил дверную ручку, следя, чтобы та не щёлкнула, попятился, обернулся — и чуть не вскрикнул. В шаге от него стоял Нурданбек.




Глава 8. Фиаско болотных огней

Почти не дыша, Элай наблюдал, как лезвие под молотком мастера Отто понемногу растёт по прямой линии. Отто наносил равномерные, хорошо контролируемые удары разной силы, формируя остриё, боковые стороны и режущую кромку, и быстро вертел заготовку, чтобы та не остывала на холодной наковальне.

Солнце клонилось к закату, и это была уже третья попытка. Первая основа была испорчена во время сковки двух видов стали: когда мягкая валгайская сталь оказалась обёрнута окской, появились трещины, и часть сердцевины вышла на поверхность лезвия. Вторая основа стала скручиваться и изгибаться змеёй при растяжке, и после недолгих усилий, которые привели только к появлению морщин на лезвии, Отто заявил, что мертвецу уже не поможешь, и начал сначала.

Элай нареза́л круги по оружейной кузнице, заглядывая Отто через плечо и боясь даже комментировать то, что видел. Движения мастера были до того точны и безукоризненны, что куда больше им подходил механический фон из шипения пара, стуков молотка по наковальне и лязганья стали, чем из человеческих голосов. Поэтому практически целый день, за исключением обеда, по распоряжению Элая поданного в кузницу, они провели в молчании.

Хоть Элай и верил в Отто, с каждой новой попыткой он нервничал всё сильнее, ведь король дал им не так много времени, а конец дня должен был принести очевидный результат, каким бы он ни вышел. Даже от себя Элай не пытался скрыть, как страстно мечтает о том, чтобы всё получилось.

На протяжении всей своей жизни любую работу, даже вынужденную и самую неприятную, он всегда выполнял добросовестно и тщательно, не пытаясь где-то схалтурить, чтобы облегчить себе задачу. Вначале это привил ему отец, который любил повторять: «Делай хорошо, а плохо само получится». А потом Элай и сам заметил, что никакого удовлетворения неряшливость не приносит — даже похвала не могла угодить самолюбию и послужить достаточной наградой за труд, если Элай наверняка знал, что не заработал её.

Вероятно, именно оттуда родом было его стремление к совершенству, которое каждое утро вот уже одиннадцать лет кряду выгоняло его с мечом на улицу в любую погоду и в любом состоянии. И которое теперь наполняло его искренним желанием взять в руки подлинный сборный клинок, созданный самым искусным мастером из всех, что он когда-либо встречал — пусть даже это уникальное оружие предназначалось ненавистному королю.

И он снова стал думать о Кёниге.

Начиная со вчерашней ночи, эти мысли возвращались к нему снова и снова, требуя немалых усилий, чтобы хоть на несколько минут отогнать их и подумать о чём-то другом. А потом всё повторялось — и так эта ночь стала уже третьей, которую он провёл почти без сна.

К волнению из-за мечей добавилась тревога от вчерашней встречи с Нурданбеком. Конечно, Элай сразу же умчался к себе, даже не обернувшись, поэтому теперь мог только гадать: сказал или не сказал телохранитель своему хозяину о том, что видел.

Разумеется, сказал, нашёптывала испуганная часть Элая, король должен знать обо всём, что творится в замке. Тогда почему, возражал ей Элай, он уехал спозаранку в Дилибскую долину, как ни в чём не бывало? Но в глубине души он уже знал единственный возможный ответ: завтра воскресенье, так к чему скандалить сегодня, если можно отыграться на нём завтра?

— Глядите-ка! — вытянул его из раздумий бодрый голос Отто.

Стальной сплав ещё очень отдалённо напоминал по форме будущее оружие. Отто хмурился, придирчиво осматривая заготовку со всех сторон, долго крутил в руках и наконец вынес вердикт:

— Сцепилось надёжно. Всё получится. Поздравляю, Ваше Сиятельство, — улыбнулся он, почтительно кивнув.

Элай аккуратно взял у него заготовку, оценивая вес. Даже этот эмбрион меча выглядел куда лучше, чем те экземпляры, в которых некогда доводилось провозить порошок.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы выковать один такой меч? — спросил он.

Отто снял перчатки и, ополоснув разрумянившиеся руки в кадке, принялся тщательно вытирать.

— Если потороплюсь, управлюсь недели за три.

— Три недели, — повторил Элай, откладывая заготовку на стол.

— Потом пойдёт быстрее, — пояснил Отто. — Больше всего времени уходит на изготовление стали. Когда в каждой кузнице королевства окажется достаточный стальной запас, то любой хороший мастер закончит ковку за четыре-пять дней.

Отто хоть и выглядел уставшим, проведя весь день на ногах у раскалённого горна, всё равно лучился изнури в предвкушении чего-то грандиозного. Элай в очередной раз подумал, насколько же рад иметь с этим человеком одно общее дело на двоих, и смел надеяться, что чувство это взаимно.

— Ваше Сиятельство!

Обернувшись на голос, Элай с изумлением обнаружил в дверях Августа.

— Что ты здесь делаешь? Король вернулся?

— Нет, Ваше Сиятельство, он всё ещё на Дилибском холме и просит вас прибыть к нему и лично доложить о результатах работы.

— Отвезите ему это, — тут же откликнулся Отто, взял заготовку и, обернув в ткань, с улыбкой протянул Элаю. — Пускай в руках подержит — так он лучше понимает.

Выйдя из кузницы, Элай раздумывал над тем, не приказать ли вывести Бажену — навещая её раз в пару дней, он не мог отделаться от лёгкого чувства вины перед ней за долгий простой, — но выяснилось, что Август приехал за ним в карете.

На Дилибский холм они въехали, уже когда совсем стемнело; карета медленно катилась сквозь группки солдат, возвращающихся в свой лагерь от командиров, и наконец остановилась напротив королевского шатра.

Элай надеялся застать Кёнига в одиночестве и оказался не готов к тому, что шатёр будет битком набит как уже знакомыми ему командирами и советниками, так и теми, которых он не знал. Стараясь не отставать, он шагал вслед за Августом, уверенно прокладывающим путь через толпу, ловя обрывки тихих разговоров.

Здесь царила необычная для военного лагеря атмосфера: люди были заняты друг другом, будто специально явились в королевский шатёр немного пообщаться; все словно чего-то ждали.

Короля Элай заметил в самом дальнем углу в компании Франзена и ещё нескольких советников. Упёршись коленом в табурет, Кёниг так низко склонился над разложенными на столе картами, что кончик косы шуршал по бумаге.

Приблизившись, Август что-то прошептал ему на ухо, Кёниг поднял голову и, заметив Элая, поманил пальцами.

— Мой король, — Элай крепче перехватил то, что держал в руках, — у мастера Отто всё получилось и…

— Потом, — прервал Кёниг. — На стол пока положите.

Удивлённо взглянув на мастера Франзена, Элай аккуратно положил заготовку поверх бумаг. Он-то ждал, что король немедленно учинит допрос, придираясь к каждому заусенцу на стали, и теперь недоумевал, какое важное дело заставило Кёнига отложить осмотр на потом, а несколько десятков человек — томиться ожиданием в небольшом душном шатре.

Свернув карты, Кёниг вышел к центру шатра, больше не удостоив взглядом ни Элая, ни то, ради чего они с мастером Отто провели в жаркой кузнице целый день. У Элая зародилось очень нехорошее предчувствие.

— Приведите его.

Стоило королю произнести это, как острый холодок пробежал по спине, усердно коснувшись каждого позвонка. Элай, как и все остальные, непроизвольно посмотрел на выход.

Секунды спустя двое стражников втащили в шатёр пухлого парня в простой рабочей одежде, на скуле которого расплывался большой синяк, и, проведя сквозь расступившихся людей, бросили под ноги королю. Парень поднял голову, умоляюще глядя на Кёнига, но пока не осмеливался заговорить.

— Боюсь, у меня дурные вести, — медленно начал Кёниг своим тягучим голосом. — Сегодня днём у нас обнаружили крысу. Эта мразь подслушивала, когда мы совещались в вашем шатре, командир Норман. Кажется, ваша охрана зря получает своё жалование.

— Простите, Ваше Величество, — донёсся чей-то смятённый голос из толпы, очевидно упомянутого командира Нормана.

— Ваше Величество… никогда… — парень рьяно замотал головой. — Я не шпион… Клянусь жизнью, Ваше Величество!

Один из притащивших его стражников шагнул вперёд и ударил парня кулаком по лицу; голова того резко мотнулась, из разбитой брови поползла струйка крови. Кто-то из военных насмешливо хмыкнул.

— Молчать, пока к тебе не обратится король! — бросил стражник, отступая.

Парень поднял руку и, неуверенно коснувшись лба, с удивлением посмотрел на окровавленные пальцы. На лице его появилось до того беспомощное выражение, что у Элая сжалось сердце.

— Говори, — разрешил король.

— Ваше Величество, я не шпион, — заговорил он, глядя на Кёнига. — Я Питер, сын кухарки. Я родился и всю жизнь прожил в замке — спросите любого! Я помогаю на кухне и прислуживаю страже за обедом. Умоляю, Ваше Величество…

Питер затих, наткнувшись на равнодушное молчание. Тогда он стал озираться, лихорадочно ища хоть кого-то, кто подтвердил бы его слова, но не нашёл в безразличной толпе ни одного защитника. Люди наблюдали за ним с умеренным интересом, как рассматривали бы редкого, но не слишком забавного зверька, попавшего в ловушку. Словно все они уже знали, что эта сцена закончится плохо, и оставалось лишь узнать, как именно.

— Ваше Величество… — прошептал Питер в отчаянии. — Прошу вас, я не шпион!

— Ты подслушивал, прячась между завесами шатра, — сказал наконец Кёниг.

— Да, я подслушивал! Я очень виноват, простите меня! — Питер уткнулся лбом в землю, плечи его задрожали. — Но я не хотел ничего дурного, клянусь! Мне просто стало любопытно. Простите, Ваше Величество!

Элай с трудом сглотнул слюну, ставшую вмиг горькой и вязкой. Он до стыдного хорошо представлял, что испытывает несчастный дурак Питер, валясь у ног короля в ожидании приговора, поэтому многое отдал бы за то, чтобы никогда не видеть этого унижения.

— Так значит, — протянул Кёниг, — тебе стало любопытно — и ты решил подслушать?

Вдруг он повернул голову — и ледяные зелёные глаза пронзительно впились в Элая. Порывисто глотнув воздух, Элай качнулся назад и упёрся в стол. Внезапно он всё понял.

— Простите, Ваше Величество, умоляю, простите меня, простите меня, простите… — с надрывом шептал Питер, не поднимая головы от земли.

У Элая стало очень сухо во рту, а кисти и ступни быстро немели от сковывающего холода. Светлые волосы бедолаги Питера, елозящие по грязному песку, стали вдруг длиннее и закрутились на концах в знакомые мягкие локоны; плечи стали шире и острее, пухлые руки же наоборот сдулись. Когда Питер вновь осмелился поднять голову, Элай с ужасом увидел собственное мертвенно-бледное лицо, искажённое, вымазанное слезами и кровью, с отупевшими от животного страха глазами.

— Знаете, командир Норман, за что я не люблю крыс? — спросил Кёниг, и его голос заставил Элая вынырнуть из удушливого морока. — Этих дотошных, лезущих не в своё дело тупиц, которые не понимают, как опасно бывает хранить в своём недалёком мозгу даже крупицу лакомой для противника информации. Ну, ничего, — король вновь посмотрел на Питера. — Глупость мы вылечить не можем, зато можем сделать так, чтобы ты никогда больше никого не подслушивал.

С этими словами Кёниг подошёл к столу, вынул что-то из-под разбросанных по поверхности бумаг и вернулся к Питеру. Элай почувствовал, что котта подмышками промокла от пота, когда увидел, что в руке король держит толстое гусиное перо с хорошо заточенным концом.

— Ваше Величество… Ваше Величество… — почти беззвучно шевеля губами, Питер зажмурился, судорожно нашаривая под рубахой грубый деревянный крест, болтающийся на шнурке.

Неосознанно подняв руку к груди, Элай сжал пальцы в кулак, почти ощущая, как острые края креста покалывают влажную ладонь изнутри. В шатре стояла головокружительная духота, дышать было трудно, и сердце бешено стучало о рёбра.

Король запустил руку Питеру в волосы, заставив запрокинуть голову, провёл большим пальцем по лбу, словно лаская.

— Смотри на меня.

Питер мелко трясся, шумно втягивая носом воздух, но до самого конца продолжал смотреть на короля широко распахнутыми глазами — пока заострённый кончик пера не вошёл плавно и легко в его левое ухо.

Вскрикнув, Питер скрючился, зажимая ладонью ухо, из которого между измазанных песком пальцев засочилась кровь. Обойдя его со спины, Кёниг опять потянул за волосы. Окровавленная рука Питера безвольно упала на колени, рот приоткрылся, а вот Элаю инстинктивно захотелось заслонить правое ухо. Он повёл плечами, прогоняя выступившие на шее мурашки, случайно поймал взгляд короля — и оцепенел.

Даже под слегка опущенными веками был хорошо виден возбуждённый больной блеск потемневших глаз. Ноздри едва уловимо раздувались, часто и неровно, а острый кадык тяжело дёргался, будто через силу проталкивая в глотку слюну.

Элаю стало страшно на это смотреть. Он был бы и рад отвернуться, но пальцы Кёнига слишком крепко держали за волосы, не давая даже шелохнуться.

Лицо Питера, отрешённо-пустое, напоминало восковую маску, которая на мгновение раскололась по трещинам, когда Кёниг вонзил перо в правое ухо; потом на лицо вновь вернулось выражение полного смирения. Питер затрясся от плача, заскулил, побелевшими пальцами сжимая свой крест.

— Уберите, — велел король, роняя окровавленное перо на землю. — Все вон.

Лишь когда стражники шагнули к Питеру и люди вокруг зашевелились, Элай вспомнил, что, кроме них троих, в шатре ещё кто-то был. Но никто не выглядел испуганным или удивлённым: жестокая расправа над дураком-Питером вызывала у них скорее отстранённую брезгливость, нежели жалость.

Элаю вдруг сделалось дурно от запаха холодного пота и металлической вони крови, которые зависли в затхлом воздухе шатра. Отвернувшись, он упёрся кулаками в стол и закрыл глаза, ловя за спиной рой голосов и даже смешки расходившихся командиров, сбивчивые оправдания Нормана, шёпот Франзена и отрывистые реплики короля. Наконец всё стихло.

Раздалось несколько тяжёлых широких шагов по земле, потом макушки коснулось неровное горячее дыхание.

— Спустите штаны и наклонитесь.

Голос тоже звучал горячо и нетерпеливо, в нём появилась воспалённая хрипотца, которую Элай раньше не слышал. Но это едва ли можно было назвать похотью.

— Сегодня суббота, — попытался возразить он.

— Уже воскресенье. Подчиняйтесь.

Элай не двигался.

Он чувствовал, что, если выполнит приказ и Кёниг получит от него ту разрядку, которую не мог получить от Питера, это что-то растопчет в нём, навсегда оставив его искалеченным кухаркиным сыном, валяющимся у ног короля.

— Я теряю терпение.

Дёрганым движением Кёниг смёл на дальний край стола ворох бумаг, освобождая место перед Элаем. Ядовитая опасность, сквозящая в каждом его жесте, колола кожу мерзкими острыми мурашками, постепенно лишая воли. Но Элай отказывался участвовать в безумном ритуале, который позволит королю, коснувшись Элая уже по-настоящему, перенести на него все муки и унижение, через которые прошёл Питер.

Элай твёрдо решил, что какими бы ни были последствия, он ни за что не станет той уродливой точкой, в которой сойдутся больные фантазии короля и собственная реальность.

— Как всегда, слишком долго думаете, — выплюнул Кёниг, отходя на несколько шагов. — Нурданбек!

Элай испуганно повернулся к выходу, где сквозь полог просунулось смуглое узкоглазое лицо.

— Позови сюда Клауса и Юргена, быстро!

Вначале Элай не поверил, услышав эти имена, и растерянно посмотрел на короля, думая, что мог ошибиться. Но когда под полог нырнули двое парней из его личной стражи, приехавшие вместе с ним и Августом, Элай похолодел.

— Моего супруга прижмите ничком к столу и держите крепко, — приказал Кёниг, расстёгивая ремень.

Это не взаправду, думал Элай, глядя на приближающихся к нему стражников, это не может быть правдой, король сказал это только для острастки, он бы не стал…

Элай и слова сказать не успел: не замешкавшись ни на секунду, не переспросив, верно ли услышали приказ, Клаус и Юрген схватили его за плечи, развернули и нагнули к столу, чуть не ударив лицом. Зарычав, Элай попытался вырваться, но их пальцы так крепко вгрызлись в плечи, что он вскрикнул от боли и замер.

Сзади послышалось лязганье пряжки.

— Мой король, — голос дрогнул, — умоляю вас, не надо. Прикажите им отпустить, я всё сделаю сам. Пожалуйста, мой король… Я прошу вас.

Стражники не ослабляли хватку, деревянный рисунок перед влажными глазами расплывался. Элай не мог видеть, что творится сзади, ему было нужно хотя бы услышать голос Кёнига — но тот молчал.

— Мой король! — взмолился Элай, едва ли осознавая, что повторяет бесполезную попытку Питера. — Пожалуйста, пожалуйста… Не делайте этого…

Он так часто дышал, что в глотке совсем пересохло. Элай облизал губы, уже понимая, что избежать этого не сможет, но всё равно оказался не готов. Когда Кёниг грубо дёрнул завязки у него под животом и спустил штаны одним рывком, Элай не выдержал и закричал.


***

Карета тряслась по широкой грунтовой дороге, изредка подпрыгивая на самых больших кочках. Когда колесо попадало в слякотную лужу, скрытую тонким слоем снега, её немного вело, и тогда кучер сбавлял ход.

Элай забился в самый угол мягкого сиденья, закрыв лицо ладонями. Он опустил обе шторки на окнах, но уши заткнуть не мог: с обеих сторон доносились чавкающие звуки грязи, в которой утопали копыта лошадей Клауса и Юргена. Конечно, помимо них, было ещё двое стражников, но Элаю казалось, что он слышит именно их лошадей.

Всё было сделано очень расчётливо. Элай даже подозревал, что Кёниг позвал не своих, а именно его стражников, чтобы продлить агонию унижения, пока они будут охранять его по пути в замок. Словно недостаточно было боли, напоминающей о случившемся: жалящей — в промежности и тупой — в плечах, покрытых синяками.

Неизвестно, смотрели ли Клаус и Юрген в течение той пары минут или побоялись реакции короля, если тот заметит их интерес, но когда всё кончилось и Кёниг велел его отпустить, они слепо глядели каждый в свою сторону. И даже потом ни жестом, ни словом не дали понять, что стали участниками тошнотворного акта бесчестья.

Когда-то Франзен называл подобное профессиональным равнодушием, хвалясь Элаю, что король лично отбирал стражников для его охраны. Теперь Элай впервые задался вопросом, по каким признакам Кёниг вёл отбор, если выяснилось, что он знает их всех по именам.

Карету вдруг очень сильно повело, Элай ухватился за край сиденья, чтобы не упасть набок, и услышал отборную ругань кучера; затем они остановились.

— Увязнем, Ваше Сиятельство, — громко сказал один из тех стражников, которых Элай пока не ненавидел.

Понимая, что если он ничего не сделает, они так и простоят на дороге до утра, Элай поднял шторку и высунулся по пояс из окна. На лицо падали редкие снежинки, ветра почти не было, а дорога впереди и впрямь представляла собой грязное месиво с глубокими сырыми бороздами.

— Сюда же доехали, — возразил он.

Вначале ему никто не ответил, потом послышался голос Клауса, ехавшего чуть позади:

— Час назад тут проехала конница графа Ланге. Если здесь так, то дальше и вовсе болото.

— Что прикажете, Ваше Сиятельство? — спросил первый стражник.

Вот за что Элай не любил стражников — так это за то, что они умели лишь отупело выполнять приказы человека, которого и близко-то не было. Любая ситуация, требующая раздумий, ставила их в тупик, а все решения они предпочитали перекладывать на Элая. В этом сквозило удивительное двуличие, которое Элай презирал в людях так же сильно, как привычку лгать.

— Другая дорога есть? — спросил он.

— Нам лучше вернуться, Ваше Сиятельство, и выждать до утра. Как только взойдёт солнце…

— Никуда мы не вернёмся! Нужно ехать в замок.

— Есть ещё один путь, Ваше Сиятельство, — снова заговорил Клаус, и Элаю пришлось наконец повернуть голову к нему. — Но это лесная дорога, ехать придётся медленно.

— Значит, поедем медленно, — отрезал Элай, снова прячась в карете и опуская шторку до половины.

Когда карета неповоротливо развернулась, они проехали около километра в обратную сторону, а затем, свернув влево, взобрались на лесную опушку. Какое-то время карета осторожно ехала по неровной кромке и наконец ввалилась в просвет между деревьев.

В лесу лежал самый настоящий белоснежный снег, которого так не хватало в городе: кустарники и ветви деревьев застыли, уютно пригревшись под пушистыми шапками. Стояла удивительная тишина, в которую врезались только скрип колёс, конское фырканье и стрёкот какой-то далёкой ночной птицы.

Ехать и впрямь приходилось совсем медленно: дорога оказалась до того узкой, что на ней едва умещалась карета; ветки царапали шторки на окнах, роняя в прорезь снег. Но во всяком случае, они не стояли на месте и не направлялись обратно на Дилибский холм, а уж во сколько они будут в замке, значения не имело.

Так прошло более получаса, и Элай даже сумел кое-как задремать, убаюканный монотонным покачиванием. Вдруг что-то хрустнуло, карета резко накренилась вправо вперёд и просела. Элай слетел с сиденья и больно приложился плечом о правую дверцу. Дотянувшись до шторки, он зло рванул её в сторону и выглянул в окно.

Кучер распряг лошадей и, чертыхаясь, принялся суетиться над сошедшим с оси колесом, выуживая из-под брюха кареты какие-то подпорки.

— Надолго это? — спросил Элай.

— Простите, Ваше Сиятельство, — откликнулся кучер, — колесо попало на большую кочку. Минут за десять починим.

Рискуя вывалиться в сугроб, Элай всё равно подёргал ручку двери, но ту как назло заклинило. Даже десяти минут он не смог бы провести в почти лежащей на боку карете, поэтому, встав на правую дверь, выпрямился во весь рост, открыл противоположную дверцу и, подтянувшись, стал выбираться наружу. Клаус непроизвольно протянул руку, чтобы ему помочь, но Элай одарил его таким взглядом, что тот сразу отступил.

Встав на карету, Элай упёрся в бока и огляделся. Стражники спешились и неловко топтались поблизости, не зная, что предпринять.

— Помоги лучше ему, — обратился Элай к Клаусу, кивнув на кучера, и посмотрел на Юргена: — Лампу зажгите. Поставьте подпорки. Не хочу тут торчать всю ночь. А вы двое… — он прошёлся по боку кареты. — Осмотритесь. Может, это просто кочка, а может, кто-то специально оставил камень. На карете нет герба, они даже не поймут, кого грабят. Давайте.

Невесело усмехнувшись, Элай наблюдал, как засуетились стражники, подчиняясь приказу собственного узника. Двое торопливо скрылись за деревьями, Юрген держал над колесом зажжённую лампу, а Клаус с кучером, кряхтя, возились с подпорками.

Элай прислушался к далёкому поскрипыванию снега в тишине леса и, спрыгнув на землю, невольно коснулся бедра. Как жаль, что он не догадался взять с собой меч; считалось, что при стражниках в этом нет надобности, а такому мечу лучше оставаться в замке. Элай обошёл карету, внимательно глядя со спины на склонившуюся над колесом троицу, и пару раз глубоко вдохнул.

Дальше всё было очень просто.

Сделав несколько крадущихся шагов, он схватил рукоятку меча, торчавшую над бедром у Клауса, потянул на себя и, приподняв, тут же мягко вдавил обратно. Клаус дёрнулся, поднимая руку к горлу, из которого вышел конец лезвия, захрипел. Юрген удивлённо посмотрел на него, затем отскочил, бросая лампу и выхватывая меч, но на мгновение замешкался, увидев перед собой Элая. Лезвие легко прошло между рёбер, лицо Юргена искривилось страдальческой гримасой, меч выпал из руки. Дождавшись, пока он рухнет в снег, Элай вытер лезвие о его одежду и обернулся.

Кучер не успел даже встать с колен: в ужасе он глядел на Элая, прижимая к груди здоровенное колесо, будто распятие, способное защитить от нечистого. Элай направил лезвие ему в лицо, заставив вздрогнуть, и предупреждающе покачал головой. Тут за деревьями послышались голоса оставшихся стражников.

Элай быстро сорвал ножны у Клауса, подбежал к лошадям и, отвязав всех, вскочил в седло самой рослой. Он так яростно вдарил ей по бокам, что та, заржав, встала на дыбы, а потом опрометью бросилась сквозь чащу; остальные поскакали было следом, но вскоре отстали.

Элай не особенно пытался направлять лошадь, всё равно дорога была одна, к замку. Какое-то время он ехал по лесу, но потом плотные деревья, тянущие к нему свои колючие руки, стали давить — и он свернул влево, чтобы выехать на опушку. Здесь земля была мёрзлая, покрытая тонким слоем снега, и очень хорошо держала вес лошади, которая тут же разогналась, почувствовав твёрдую опору под ногами.

Ослабив поводья, Элай прикрыл глаза и с удовольствием подставил лицо ночному морозному ветру, который, казалось, был способен сдуть с него всю грязь, оставленную Кёнигом и двумя стражниками в королевском шатре на холме. Элай улыбался, не размыкая век. Он не знал, что сделает с ним Кёниг за эту выходку, но в тот момент ощущал приятное пустое равнодушие, наконец-то пришедшее на смену терзавшей его боли.

Когда вдали показались огни Этингера, Элай взял ещё левее, возвращаясь на главную дорогу, где лошадь сбавила ход, обходя самые глубокие борозды и канавы.

Элай с досадой подумал, что поездка вышла слишком короткой, не успев выморозить кожу, всё ещё хранящую отпечатки чужих грубых пальцев, и, сам особо не задумываясь над тем, что творит, проехал мимо поворота к барбакану.

Он миновал равнину, где месяц назад располагался палаточный лагерь, выехал на тракт и вскоре приблизился к тому самому мосту через реку, где выпал из седла в прошлый раз.

Внезапно он услышал, как лошадь под ним тяжело хрипит — так сильно он успел разогнаться. Придорожные кустарники и деревья слились в единое смазанное полотно цвета ночи, копыта часто стучали по мёрзлой грязи, а ветер, бьющий в лицо, стал колючим и острым.

Мост остался позади.

Крепче стиснув поводья, Элай подстегнул лошадь, ещё и ещё, и ещё, и ниже припал к её шее, укрываясь от ветра. В ушах свистело, лошадь хрипло дышала, унося его всё дальше и дальше, а холодный долговязый Этингер, превращаясь в точку, быстро уплывал в ночную мглу.


***

Гостевой дом «Болотные огни» мало напоминал трактир Джорданов. Он был единственным на многие километры местом, где в любое время дня и ночи можно было получить горячий ужин, сидя в тепле, а если повезёт, то и крошечную каморку с кроватью и умывальником. Вдобавок гостевой дом стоял аккурат на западном тракте, поэтому его порог переступал едва ли не каждый, кто ехал мимо.

Хозяева не считали нужным любезничать с гостями, которые не задерживались у них дольше, чем на ночь, зато не задавали вопросов, в отличие от дотошного Джордана. Тем не менее, Элаю всё равно пришлось сорвать с одежды те украшения, которые было можно, а вышивку прикрыть дорожным плащом, перед этим как следует выпачкав его в песке.

Ужинать внизу, в наполненном проходимцами и параноиками зале, он счёл неблагоразумным и, взяв тарелку и бутылку вина, поднялся наверх в снятую им комнатку, до того маленькую, что, стоя на пороге, можно было дотянуться до изголовья кровати.

Заперев дверь и усевшись, одной рукой он взял куриную ножку и жадно впился в неё зубами, а второй стал раскладывать на покрывале все свои богатства, которые, как он рассчитывал, помогут ему уехать от Этингера как можно дальше.

На золотую цепочку он уже взял комнату на сутки и купил лошадь, поскольку прежнюю пришлось отпустить: увидь конюх королевское клеймо на крупе, Элая не миновали бы обвинения в воровстве. На этот раз ему досталась жирноватая кляча, выглядевшая так, будто давно не покидала конюшни, но Элаю была важна её выносливость, а не скорость.

Теперь у него оставались только золотые запонки, добротный кожаный пояс и одна жемчужная пуговица — вторую, скорее всего, он потерял в лесу. Этого вполне хватало, чтобы в ближайшем городе разжиться неприметной одеждой и новым оружием — солдатский меч был слишком узнаваем, чтобы пускать его в ход. А вот как быть дальше, ещё предстояло поломать голову.

Элай планировал покинуть трактир ранним утром и, по-заячьи петляя, потихоньку двигаться на Юг. Уж лучше, вопреки данным матери обещаниям, вернуться нищим, каким и уезжал, — зато вернуться.

Иллюзий он не строил: у короля очень длинные руки и просто так отпускать то, что считает своим, он не станет. Наверняка как только двум стражникам удалось поймать в лесу лошадей и добраться до Дилибской долины, король выслал за Элаем своих людей во всех трёх направлениях: по восточному, южному и западному трактам.

Но Элай прикинул, что раньше следующего дня им до «Болотных огней» не доехать, поэтому, пользуясь форой, не побоялся остаться здесь на ночь. Сейчас ему как никогда требовался отдых — он был страшно измотан, проведя весь день в седле.

Миновав Этингер, он суеверно не сбавлял скорость, опасаясь, что может упасть в любой момент, и под конец совсем загнал лошадь в безумной гонке наперегонки с ветром. А путь до Флиппейи был неблизкий — больше месяца пути, в который предстояло что-то есть и где-то спать, хотя бы изредка.

Тут Элай впервые пожалел, что при нём нет свадебного кольца — он стащил его с пальца сразу после церемонии и, забросив в ящик комода, благополучно о нём забыл.

В отличие от него, Кёниг своё носил, а отсутствие кольца у Элая то ли не замечал, то ли нарочно игнорировал. Теперь оно бы пригодилось; найди Элай ювелира, которому смог бы доверить распил, камня хватило бы почти на весь путь до дома.

Но предаваться сожалениям о том, чего нет, было бесполезно, и уставший Элай рухнул в постель прямо поверх замусоленного покрывала, надеясь хоть немного поспать, но и в эту ночь его постигла неудача.

Только удавалось задремать, как что-то будило его, словно толчок, и он резко садился в узкой кровати, утирая пот со лба и пытаясь припомнить, что ему снилось. Конкретных образов не всплывало, зато охватывало ощущение тоски и полной безысходности, а ещё становилось очень страшно, и мысли о минувшей ночи с новой силой принимались ворочаться в голове.

От встававших перед глазами картинок опять начинало мутить, будто он до сих пор стоял там, вдыхая тревожный запах крови и пота, наполовину раздетый и придавленный к столу, как насекомое. В этот раз король совсем не касался его кожи, словно брезгуя, а упирался в стол, и никакого масла у него, конечно, при себе не оказалось. Подумав об этом, Элай ощутил такую острую тошноту, что вынужден был встать, чтобы умыться и выпить несколько пригоршней воды.

С силой проведя ладонями по лицу, будто этим мог стереть воспоминания, Элай бессмысленно выглянул в маленькое окошко. Отсюда хорошо просматривалась дорога, через несколько сотен метров теряющаяся во мраке предрассветной ночи. Утренние птицы ещё не проснулись, а зимние цикады уже перестали стрекотать, чувствуя скорое приближение дня; было так тихо, что слышался чей-то храп через тонкие стенки нескольких комнат.

Внезапно во тьме раздалось конское ржание, совсем далёкое и призрачное, но Элай всматривался вдаль так пристально, что заболели глаза, и наконец различил на дороге какое-то движение. Решив не проверять, по его ли душу едут, он не мешкая оделся, схватил пожитки и выскочил за дверь.

Пока на фоне ночной дороги постепенно проявлялись силуэты около дюжины всадников, Элай успел вывести свою новую лошадь из денника, забраться в седло и выехать на тракт. Здесь он пришпорил кобылу, и та, строптиво фыркнув, стала с неохотой набирать ход.

Достаточно отъехав, Элай оглянулся: миновав трактир, всадники яростно подстёгивали лошадей, быстро сокращая дистанцию. Он ударил пятками, ещё раз и ещё, но чёртова кляча только тяжело хрипела в ответ, а конский топот позади нарастал. Тогда Элай, зарычав от злости, дёрнул поводья влево, и лошадь, свернув с дороги, устремилась в лес.

В такой темноте ехать на скорости было равносильно самоубийству, но Элай готов был рискнуть. Он хлестал поводьями и пытался направлять, кобыла спотыкалась, фыркала, тёрлась о деревья, царапая ему ноги, и наконец встала на дыбы.

— Сука!

Элай изо всех сил вцепился в гриву, сжал коленями жирные бока и каким-то чудом не слетел, но через несколько шагов лошадь принялась вертеться на месте и лягать воздух задними ногами.

— Да стой же ты!

Невдалеке послышались крики всадников, не побоявшихся свернуть в лес следом. Долго думать времени не было. Пока они тоже пытались усмирить своих лошадей, Элай соскочил на землю и от души стукнул кобылу по крупу. Заржав, та последний раз поднялась на дыбы, обломав несколько веток, и рванула в чащу.

Сам же Элай побежал вправо, вдоль дороги, стараясь не терять направления. Людские голоса и ржание лошадей постепенно стихали.

Элай замер, переводя дыхание, и прислушался: кажется, всадники отправились вслед за кобылой. Тогда он кинулся к дороге, слепо запинаясь о коряги и встречая плечами хлёсткие удары веток, и вскоре между деревьями показался просвет. Элай сделал последний рывок — и, перепрыгнув через овраг, выскочил на ту самую дорогу, с которой свернул.

Впереди было чисто. Элай оглянулся назад и застыл: в двадцати метрах от него дежурили трое всадников. Он попятился, чтобы тихо скрыться в кустах, но было поздно.

— Вот он! Там, впереди!

Кто-то оглушительно засвистел в свисток. Элай ринулся через дорогу, стремясь укрыться в другой части леса, но не успел — путь ему тут же преградили.

Он беспомощно крутился на месте, пока трое всадников наворачивали круги вокруг него. Теперь, вблизи, было видно, что форма на них совсем не этингерская, но Элай не помнил, кому принадлежал этот герб.

На звук свистка из леса выехали и остальные всадники, ведя под уздцы его лошадь; мазнув по ним враждебным взглядом, Элай насчитал шестерых. Понимая, насколько это бесполезно, он всё же вытащил и поднял меч. Кружащая вокруг него тройка наконец остановилась.

— Уберите меч, граф Мэйлиан, — сказал один из всадников, на груди которого болтался серебряный кулон на толстой цепи. — Никто не желает вашей смерти.

— Кто такие? — спросил Элай, напряжённо сжимая рукоятку.

— Специальный отряд герцога Дедрича, на земле которого вы находитесь. Капитан Герарт, к вашим услугам, — он слегка поклонился. — А теперь прошу, уберите меч и садитесь в седло.

— Я никуда с вами не поеду.

— Нам поручено разыскать вас и отвезти к герцогу, который, в свою очередь, доставит вас в Этингер. Если не поедете по-хорошему, мы вас заставим.

— Ну, так слезай и попробуй! — вскинулся Элай, выше поднимая меч.

И тут в затылок врезалось что-то тупое и тяжёлое. Следом наступило забытье.


Глава 9. Испуганный мальчишка

Никакого герцога Дедрича Элай так и не увидел. Он пришёл в себя от тряски, с болезненно ноющей головой, опущенной вниз, которую вдобавок то и дело задевало холодное стремя.

Перед лицом плыла земля да мелькали лошадиные ноги, ритмично поднимавшие вверх брызги грязи — и Элай понял, что его просто перекинули через круп, как покойника. А рухнуть под копыта ему не даёт лишь небрежно обмотанная вокруг пояса верёвка.

Он хотел было привстать и развернуться, чтобы сесть на лошадь как положено, но тут они въехали в ворота бледно-розового в рассветных лучах замка, очевидно принадлежавшего Дедричу.

Здесь, во дворе, назвавшийся Герартом отвязал Элая, помог спуститься и, приткнув на низкую лавку, распорядился принести еды и воды. Всю воду Элай жадно выпил, к еде даже не притронулся, а вопросы капитана о самочувствии оставил без ответа.

Не став допытываться, Герарт ушёл ненадолго, потом вернулся и приказал запрягать карету — видимо, Дедрич велел своему капитану сразу везти добычу в Этингер.

В карету Элай садился уже сам, не дожидаясь новых побоев или унизительных тычков. Карета была меньше этингерских, к которым он привык, а сиденья оказались совсем неудобными. Элай долго ёрзал, выглядывая то в одно окно, то в другое, но за всадниками, сомкнувшими вокруг кареты плотное кольцо, не было толком видно даже обочины.

Положение было незавидным: меч у него отобрали, лошадь осталась в замке герцога, впереди дорога лежала только одна — в ненавистный Этингер. Сбежать от этой стайки шакалов, в отличие от тупых этингерских стражников, было почти невозможно, а значит, уже к вечеру его доставят Кёнигу, который сотворит с ним бог знает что — уж Элай-то не сомневался, что в этот раз король как следует отведёт на нём душу.

Устав суетиться на жёстком сиденье, Элай наконец успокоился, провёл ладонью по лицу, убирая разбросанные по щекам грязные пряди, и только теперь почувствовал, что, вдобавок к затылку, болит ещё и скула. То ли ударился, когда падал, то ли кто-то из подлых людей капитана Герарта решил оставить на нём свою метку.

Какой дурак, подумал Элай, безжизненно уронив руку на колено. Как можно было хоть на секунду поверить в то, что ему удалось так легко освободиться от деспота-Кёнига? Ну точно дурак.

Тощие колёса тесной каретки не особенно подходили для такой дороги, поэтому путь занял больше времени, чем прикидывал Элай, и в Этингер они въезжали уже практически ночью. Но Элаю это было только на руку: одинокая карета с чужими гербами, окружённая всадниками, наверняка привлекла бы внимание, и рано или поздно горожане прознали бы, кого именно доставили в столицу под конвоем.

На ступенях замка их встречал мастер Франзен, и в первое мгновенье Элай поневоле порадовался, завидев его. Однако когда вышел из кареты и поднялся по лестнице, Франзен одарил его таким недовольным, если не сказать злым, взглядом, что Элаю моментально захотелось спуститься обратно к людям Герарта, которые спешились и, передав поводья слугам, стали разминать ноги и осматриваться.

— Что у вас с лицом? — придирчиво спросил Франзен вместо приветствия.

— Упал, — бросил Элай и хотел пройти мимо, но Франзен удержал его за локоть. — Могу я хотя бы переодеться?

— Сначала к королю.

Элай догадывался, что всё будет именно так — и Кёниг не даст ему даже минуты, чтобы перевести дух. Однако что бы его ни ждало, Элай не хотел встречать это в котте, воняющей лошадиным и его собственным потом, в замаранном драном плаще и с комьями земли в волосах, свисающих на лицо сальными нитями. И всё же какая-то очень глубоко скрытая его часть извращённо порадовалась, что королю придётся наблюдать его именно в таком виде.

Фыркнув, Элай сунул руки в карманы, вдруг что-то нащупал в одном из них и достал под свет фонарей. Маленькая жемчужная пуговица, которая должна была помочь ему вернуться в родную Флиппейю, куда он теперь, скорее всего, уже никогда не попадёт. Он сжал пуговицу в ладони, чувствуя, как храбрость, вспыхнувшая в нём мимолётным огоньком, быстро гаснет.

Франзен тем временем поприветствовал капитана Герарта и пригласил всех девятерых следовать за собой в замок. Чтобы не плестись в конце, Элай пошёл рядом с ним, отметив, как недовольно поджаты губы мастера, словно Элай нанёс тяжелейшее оскорбление лично ему.

Поначалу гости тихо и весело перешёптывались за спиной, однако вскоре и они ощутили гнетущее давление стен этингерского замка — и притихли. Несколько минут они шли молча и даже шаги их звучали теперь как будто скромнее. Затем капитан Герарт, прочистив горло, обратился к Франзену:

— Герцог Дедрич сказал, что король обещал триста золотых метрик.

Элай мысленно присвистнул.

— Король Кёниг всегда держит слово, — оглянулся мастер через плечо. — Вы получите всё, что вам причитается.

Элай незаметно вздохнул, глядя перед собой в полумрак пустынного коридора и нервно катая в пальцах жемчужную пуговицу.

На Кёниге, ждавшем их в тронном зале, был тёплый квезот с меховой оторочкой, очень простой и почти домашний, совершенно не подходивший для приёма гостей, а лежавшая на плече коса была заплетена впопыхах. Хмурое недовольство на лице лишь подтверждало, что короля только подняли с постели.

Элай поспешил отвести глаза, словно это могло сделать его невидимым для тяжёлого взгляда Кёнига, которым тот его встретил.

Когда Франзен представил вошедших, Герарт и его люди опустились на одно колено, склонив головы, пока король жестом не велел им встать.

— Быстро среагировали, капитан, — похвалил Кёниг.

— Мы выехали сразу же, как только герцог Дедрич получил вашего стрижа, Ваше Величество.

Интересно, подумал Элай, что заставило герцога так выслуживаться перед королём: преданность или страх? Дело ведь явно не в деньгах, которые в итоге достанутся Герарту и его шайке. А что заставило Клауса и Юргена?..

Вдруг он услышал приближающуюся тяжёлую поступь Кёнига и крепче стиснул в кармане пуговицу, будто оберег. Как бы противно ему ни было от собственного малодушия, Элай не осмеливался смотреть королю в лицо, поэтому его взгляд упёрся в серебристую вышивку на чёрной рубашке.

Кёниг бесцеремонно поддел его подбородок, вынудив поднять голову, и сразу разжал пальцы.

— Это что? — спросил он, обернувшись к Герарту.

— Простите, Ваше Величество, — сказал капитан, — это вышло случайно. Герцог Дедрич предупредил, что граф Мэйлиан может быть опасен, когда вооружён. Мои люди были недостаточно почтительны. Приношу свои искренние извинения вам и графу.

Король подумал несколько секунд, потом вернулся к возвышению и присел на трон.

— Нурданбек, дай этим людям всё, что они заслужили, — распорядился он. — Смотри, ничего не забудь.

Нурданбек подошёл к ним, прижимая к груди увесистый сундук, украшенный камнями, но когда капитан уже алчно протянул руки, чтобы его взять, почему-то ткнул сундук стоявшему рядом солдату и отступил на шаг. Герарт в замешательстве уставился на Нурданбека, должно быть, хотел что-то сказать, но не успел.

Первый удар был неожиданный, кулаком снизу вверх прицельно по носу. Элай отчётливо услышал, как что-то хрустнуло. Потом коленом в лицо, с размаху, придержав за голову. Снова кулаком, уже в центр туловища, ещё раз, ещё и ещё. В горле у капитана забулькало, на пол полетели плевки крови; дальше Элай уже не смотрел.

Остальные с растерянным испугом наблюдали, как их капитана жестоко избивают, но ни один не шелохнулся. Элай знал, что в эту минуту каждый пугливо гадает: дойдёт ли очередь и до него?

Наконец Герарт упал на колени, из его окровавленной глотки вырывалось только свистящее натужное шипение и ещё какой-то клёкот. Элаю не хотелось думать, что повредил ему королевский телохранитель.

Нурданбек вопросительно оглянулся на Кёнига, который наблюдал за экзекуцией, подперев кулаком подбородок.

— Хватит. Берите своего капитана, деньги и убирайтесь отсюда. Живее!

Король ещё даже не договорил, а двое солдат уже подхватили капитана под руки и поволокли из зала прочь. Вслед за ними потянулась тонкая красная полоска, которую рисовал носок сапога Герарта. Суетливо поклонившись, остальные выбежали следом, и после их ухода повисла мёртвая тоскливая тишина.

— Теперь вы, — сказал Кёниг. — Подойдите.

Пуговица вдруг выскочила из скользких пальцев и затерялась где-то в складках кармана. Опустив руки, Элай приблизился к возвышению и остановился, не дойдя пары шагов, ровно в том месте, где начиналась кровавая линия на полу.

Король выдержал долгую тягостную паузу, будто ещё не до конца успев насытиться напряжением Элая.

— С вами завтра разберусь, — произнёс он наконец. — Если вздумаете заблудиться по пути в свою комнату, пеняйте на себя. А теперь убирайтесь с глаз моих!

Элай развернулся и быстро вышел из зала, стараясь не наступать на сопровождавший его кровавый след, который оборвался только на середине лестницы, где люди Герарта, видно, поняли, что придётся нести капитана на себе.

Ян встретил его с таким испуганным лицом, точно Элая похоронили намедни. Раздражённо отпихнув замершего в дверях слугу, он принялся стаскивать грязную вонючую одежду прямо в гостиной, пока Ян без лишних подсказок убежал готовить ванну.

Сегодня он не пожалел трав, и ванная комната живо наполнилась влажными запахами мяты, мелиссы, можжевельника и ещё какого-то хвойного дерева. Наверное, одно это уже должно быть успокоить Элая или хоть немного расслабить, однако он сидел прямо, вцепившись в бортики ванны так, словно боялся утонуть. Под кожей у него зудело, и вовсе не из-за грязи, которую он уже успел оттереть жёсткой мочалкой.

Нервное ожидание измучило его крепче, чем дорога до Этингера, удар по голове и несколько бессонных ночей, что им предшествовали, поэтому Элай не заметил, когда вода в ванне совсем остыла. Он бы, наверное, так и просидел в холодной воде до рассвета, если бы не появившийся Ян.

Обычно Элай отсылал его перед тем, как выйти из ванны — ему всё ещё было в дикость, что другой парень должен вытирать его, совсем голого, будто он не умеет сам, — но в этот раз Элай даже не обратил внимания, как оказался у себя на постели, завёрнутый в тёплый халат.

Так он просидел довольно долго — разум его был слишком истощён, чтобы пришёл сон. Элаю казалось, что чем-то он разгневал время, и именно в эту ночь оно решило его покарать. Когда ему хотелось, чтобы утро наступило как можно скорее — и Кёниг уже сделал бы с ним то, что приготовил, стрелки часов подолгу висели на одном месте наподобие грустно опущенных усов. Но едва в животе начинал ворочаться страх и Элай пытался выпросить у времени ещё хоть немного, стрелки, точно бешеные, принимались вертеться на циферблате, скрадывая последние часы передышки.

Он почему-то вдруг вспомнил об одинокой жемчужной пуговице, оставшейся в кармане, хотел сходить за ней в гостиную, но тут сообразил, что грязную одежду Ян, конечно же, унёс с собой.

Вздохнув, Элай бессмысленно выглянул во двор, но не увидел света ни в одном окне напротив; а ещё было так тихо, словно именно сегодня весь замок притаился, боясь спугнуть беспокойную ночь звуками человеческой жизни.

Неожиданно в дверь постучали. Стук был негромким и как будто задумчивым, но в тишине прозвучал так, что Элай вздрогнул. Он знал наверняка, что время ещё не пришло — ведь король сказал, утром, — но всё равно открывал с лёгкой опаской.

За дверью оказался Франзен, из чьего взгляда ушли раздражительность и недовольство, с которыми он встретил Элая вначале. Теперь от него веяло миролюбивым спокойствием, но именно это и заставило нервничать ещё сильнее.

— Простите, что потревожил так поздно, господин Мэйлиан, — сказал Франзен, когда Элай закрыл за ним дверь. — Не мог уснуть и решил, что вы тоже не спите.

Элай ждал продолжения, но его почему-то не последовало. Мастер глядел на свои руки, сцепленные в рукавах ночного халата, и молчал. Потом покачал головой, будто удивляясь самому себе, и через силу усмехнулся:

— Даже не знаю, почему пришёл. Мне показалось, что я должен быть у вас. Не сердитесь. Только вы… Зря вы это сделали.

— Вот оно что, — начал закипать Элай. — Пришли нотации посреди ночи читать? Что, до утра, как король, выждать не смогли?

— Король не нотации собирается вам читать!

От испуганных интонаций, которые неожиданно прорезались в обычно хладнокровном голосе, Элаю вдруг и самому стало по-настоящему страшно.

— А что он собирается?

Франзен упрямо сжал губы, видимо, жалея, что позволил вырваться неосторожной фразе.

— Что он со мной сделает? — шагнув к Франзену, Элай рассерженно встряхнул его за плечи. — Чёрт, отвечайте, раз пришли!

— Не знаю, — старик твёрдо смотрел ему в глаза, будто не замечая впившихся в кожу пальцев. — Но он убеждён… что это навсегда выбьет у вас из головы мысли о побеге.

На Элая внезапно навалилась вся усталость последних дней. Отпустив Франзена, он попятился и, нащупав позади подлокотники, обессиленно опустился в кресло. Наконец он позволил чувству абсолютного смирения целиком завладеть собой.

— Вы не знаете, почему контракт в этот раз не сработал? — Элай слабо улыбнулся: — Может, гадкая бумажка наконец поняла, что я не тот, кто ей нужен, а?

— Контракт? — поднял брови Франзен. — А я думал, для вас дело не в контракте, а в клятве, которую вы дали в присутствии свидетелей и бога, когда становились супругом короля Кёнига.

— Это тут при чём?

— Притом, что вы мне напомнили меня самого в молодости, господин Мэйлиан.

Поймав недоумённый взгляд Элая, Франзен улыбнулся немного печальной, но тёплой улыбкой, подошёл к окну и присел на подоконник вполоборота. Теперь Элай мог видеть только профиль ссутулившегося старика, рассматривающего беззвёздное небо над угольно-чёрным городом.

— В отношениях с королём я прошёл тот же путь, что и вы. Я тоже давал клятву верности, ещё когда он был совсем ребёнком, и тоже не сразу научился ей следовать, — тихий голос Франзена растворялся в безмолвии спящего замка, превращаясь в призрачный шёпот, но Элай отчётливо слышал каждое слово. — Вы вправе назвать меня плохим человеком, господин Мэйлиан, но когда король Рихтер объявил, что отныне моя забота — его младший сын, а не собрания Военного совета и совета по управлению казной, членством в которых я так гордился… я его возненавидел. Как вы понимаете, не короля Рихтера, а своего нового подопечного, словно это ребёнок был виноват в том, что моя карьера, которая только пошла в гору, закончится участью сиделки бесполезного принца.

Меня мало заботили его проблемы. Я оставил за собой труд следить лишь за тем, чтобы его ежедневно посещали учителя, чтобы он вовремя ел и ложился спать и ходил в чистом. Я считал, что делаю достаточно, и убедил себя в том, что сверх этого он во мне и не нуждается. Мы и говорили-то совсем редко. Я его не любил и злился на него за то, что он мне достался. О, вот если бы мне доверили наследника Отто!.. Но тому в наставники назначили мастера Брунса. Вы наверняка встречали его в библиотеке, такой длиннобородый старик.

— Который на пальцы плюёт, чтобы перевернуть страницу?

— Он самый, — кивнул Франзен, на миг отвернувшись от окна. — Всё поменялось в ту ночь, когда Хаас слёг с пневмонией. Ему тогда было девять. Он болел очень тяжело, жар никак не спадал, всё тело горело, лекарь даже сказал, что нельзя исключать самое худшее. Он метался на мокрых простынях и в полубреду звал мать, у которой, конечно же, были другие заботы. Уйти я не мог и вынужден был сидеть у его спальни, как привязанный, и слушать все эти стоны и плач. Я пытался читать, но из-за этих раздражающих звуков никак не мог сосредоточиться на книге.

Когда мне надоело, я отложил книгу и встал — лишь для того, чтобы закрыть дверь поплотнее, — и тут услышал, что он зовёт меня. По его голосу я понял, что он уже пришёл в себя, хотя раньше он никогда меня не звал, даже не заговаривал без причины. Но меня это только разозлило. Я подумал, что если сейчас откликнусь, придётся идти в спальню и тратить на беспомощного мальчишку время, которое я мог бы провести с пользой — поэтому первым моим порывом было захлопнуть дверь и сделать вид, что я ничего не слышал.

И как только я об этом подумал, я возненавидел себя за то, как обыденно эта мысль проскочила у меня в голове. Каким омерзительным и чёрствым должен быть человек, способный равнодушно отвернуться от мучений испуганного мальчишки! Это я-то такой? Который поклялся заботиться о нём до конца жизни…

Я тогда несколько дней, не отходя, провёл у его постели. И это был последний вечер, когда я пытался отмахнуться от него в какой-то безумный по счёту раз. Держать своё слово оказалось легче, чем я боялся. Поэтому всё, что я делал на протяжении этих тридцати лет, я делал ради интересов короля Кёнига.

Элай долго и напряжённо ждал, что он скажет что-то ещё, но, замолчав, старик словно окаменел. Он сидел до того неподвижно, что его строгий профиль, прячущийся в тени оконного проёма, сливался с густой чернотой неба.

Элаю и прежде трудно было определиться со своими чувствами к мастеру, по вине которого он застрял в Этингере, но теперь его вконец смутила появившаяся в душе смесь сочувствия и брезгливости. Причём второго было больше, и Элай опять начал заводиться из-за того, как легко мастер Франзен попытался уравнять их положения этой странной историей.

— Ну и зачем вы заставили меня это слушать? Что я должен был понять из рассказа про вашу чёрствость и некомпетентность?

Франзен слез наконец с подоконника и одарил его взглядом, судя по которому Элай в его глазах стал слушателем не только не самым благодарным, но вдобавок ещё и бестолковым.

— Я отдал этому человеку всю свою жизнь и едва ли пожалел об этом хоть раз. Он из тех, кто даёт больше, чем берёт, хотя поначалу это трудно увидеть.

— Да нет, я-то всё хорошо видел, — фыркнул Элай, вставая. — А вы видели, что он сделал с сыном кухарки? Есть у вас какая-нибудь история про такую жестокость?

— Это его понимание справедливости, — парировал Франзен. — Подобное искупается подобным.

— Ах, вот зачем вы пришли! Сказать, что за побег он мне наутро ноги переломает — и это будет справедливо?

Огорчённо вздохнув, Франзен подошёл к двери.

— Нет, не за этим. Я пришёл, потому что не смог отвернуться от другого напуганного мальчишки. Но кажется, на этот раз я ошибся. Спокойной ночи, господин Мэйлиан.

После его ухода Элай ещё долго не мог успокоиться. Оттого было гадко, что Франзен решил, будто история вроде этой способна тронуть его сердце. Да и в бескорыстную доброту старика не верилось: в конце концов, тот сам — и уже не в первый раз, — говорил, что интересы короля для него на первом месте.

Скорее так ведут себя люди, которые чувствуют свою вину, но уже не могут ничего исправить. Элай подумал, что в чём бы мастер перед ним ни провинился, вскоре он об этом непременно узнает.

Наконец усталость взяла своё; Элай, как бы взвинчен ни был, улёгся в кровать и очень быстро уснул.

Разбудил его Ян, когда солнце стояло уже достаточно высоко, а во дворе вовсю звенели громкие голоса слуг. Доложив, что король немедленно требует его к себе, Ян прибрал постель и принялся раскладывать на покрывале чистую одежду. Он вёл себя тише обычного и, взглянув на его руки, расправлявшие рубашку, Элай заметил, как подрагивают узловатые пальцы. Не желая этого видеть, он поспешил спровадить слугу.

Раз король требовал его прямо сейчас, Элай и не рассчитывал на завтрак, однако на столе в гостиной обнаружил блюдо со спелыми ярко-зелёными яблоками. Подумав вначале, что о нём похлопотал Ян, Элай надкусил одно и сразу же узнал особый вкус тех яблок, которыми всегда угощала Виталия. Должно быть, передала, пока он спал.

Элай сумел улыбнуться, пообещав себе зайти к ней, когда всё закончится, и поблагодарить. А начатое яблоко вернул обратно на блюдо, решив, что даже в желудке не понесёт к Кёнигу ничего, что имело бы отношение к заботливой архивной мыши.

С открытой галереи третьего этажа хорошо просматривался весь Северный двор, который по праву считался территорией стражи. Им принадлежали выстроенные по периметру бараки, склады с оружием и припасами и несколько огороженных площадок для тренировок в фехтовании и стрельбе из лука. Здесь же располагалась одна из конюшен замка, в которой Элай навещал Бажену.

Кёниг стоял в центре галереи, как всегда, лениво облокотившись на перила. Элай так привык видеть подле него Нурданбека, что отсутствие телохранителя сразу бросилось в глаза.

— Доброе утро, Элай, — сказал Кёниг, не прекращая наблюдать за тем, что творится внизу.

Элай подошёл ближе, чтобы тоже видеть двор. Возле бараков на помосте, сооружённом из нескольких досок, находился стол, за которым сидел командир стражи и писал в длинном свитке. Здесь же стоял объёмный видавший виды сундук с воткнутым в замок ключом.

Перед помостом мялась молодая женщина с мальчишкой на руках. Тот с любопытством осматривал двор поверх её плеча и, вообще-то, казался уже слишком взрослым, чтобы сидеть на руках у матери, но она покачивала его, точно младенца, нервно глядя на командира.

Закончив писать, тот подвинул к ней свиток и протянул перо. Когда женщина, наконец поставив мальчишку на грязную землю, вывела пару линий там, где указали, он свернул пергамент в трубку, достал из сундука два маленьких тугих мешочка и передал ей. Женщина спрятала мешочки в складки юбки, взяла мальчишку за руку и побрела к выходу со двора.

Ребёнок высоко и смешно переставлял ноги, утопающие в слякоти, и это, похоже, его только веселило. Женщина медленно шла, совсем не замечая, что мальчишка заляпался уже до колена, и вдруг заплакала, не сдержавшись.

Элай осторожно взглянул на короля.

— Знаете, кто она? — спросил тот.

— Нет.

— Каждый, кого я нанимаю в личную стражу, получает гарантию, что если с ним что-то случится на службе, я позабочусь о его семье. Поэтому ежемесячно я выплачиваю по пятьдесят серебряных метрик вдовам, детям и престарелым родителям.

Внимательнее присмотревшись к мальчишке, который теперь не шагал, а прыгал, чтобы поднять ещё больше слякотных брызг, Элай заметил то, на что не обратил внимание вначале: чуть завитые, с рыжиной, волосы.

— Это жена и сын Клауса.

— Верно.

Настала очередь другой женщины, которая ждала неподалёку, сидя на лавке. Та была намного старше первой, сутулая, с растрёпанными волосами и впалыми щеками. Глядя на неё, можно было предположить, что ещё несколько дней назад это осунувшееся серое лицо лучилось здоровьем и красотой, но что-то будто разом вытянуло из неё все жизненные силы.

Подойдя к командиру, она безучастно ждала, пока он заполнит все поля на пергаменте и даст подписать ей.

— Мать Юргена? — догадался Элай. — А матери Питера тут нет?

Он вскинул голову и тут же получил широкую пощёчину, от которой качнулся на каблуках.

— Уясните наконец, Элай, что каждый — абсолютно каждый — поступок имеет свои последствия. Отвечать придётся за всё.

— Они тоже за всё ответили, — процедил Элай сквозь зубы, чувствуя, как щека немеет. — Так трусливо, бесчестно…

— Не смейте говорить мне о чести! Что вы вообще о ней знаете?

— Да побольше вашего! Я рыцарь!

— Рыцарь, значит? — оскалился Кёниг. — Вы бездумно и хладнокровно убили двоих людей, которые готовы были отдать за вас жизнь. Вы поклялись служить Этингеру и мне, но при первой же возможности сбежали, как последний трус! — он давил, наступая, и Элай попятился. — Вы дали слово подчиняться мне, но держите его, лишь когда вам удобно. Вы признали себя моим супругом, но посмотрите-ка сюда! — Кёниг схватил его за запястье и, больно вывернув, поднял на уровень глаз. — Сколько кольцо пробыло у вас на пальце? Минут двадцать, пока вы шли к себе из церкви?

Элай невольно посмотрел на их сплётшиеся пальцы: свои, свободные, лишь исцарапанные кое-где лесными дикими ветками, и Кёнига, один из которых плотно стискивало свадебное кольцо с прямоугольным чёрным камнем.

Элай зашипел от боли, и Кёниг с неприязнью его оттолкнул.

— Честь — это преданность и готовность быть верным своему слову до конца, что бы ни случилось, — сказал он уже другим тоном. — А вы об этом только в своих дамских романах читали. Вы не рыцарь, а задира с мечом. Идите за мной.

Поначалу Элай без боязни шагнул вслед за королём в бесконечно закручивающиеся коридоры, увлекающие всё ниже и ниже. Прошло не менее десяти минут; Кёниг по обыкновению шёл быстро, точно спешил на важное дело, и Элай, у которого не было желания идти вровень с ним, держал приличную дистанцию.

Он сердился на короля за эти обидные слова, которые, после всего, что было, его же самого и делали виноватым, поэтому не сразу почувствовал то, что так успешно маскировал справедливый гнев. Лишь когда очередной коридор взял круто вниз, превратившись в опасную лестницу с низким каменным бортиком вместо перил, Элай осознал, что они подходят к подземельям, и его охватил страх.

Панически зажглась мысль попробовать как-то объясниться с Кёнигом и выразить сожаление по поводу вспыльчиво убитых им стражников, хотя король наверняка не это считал главным проступком Элая.

Пока дрожь растрясала и без того хаотичные мысли, лестница закончилась крепкой полукруглой дверью с мощным засовом и несколькими петлями для замков. Сейчас дверь была приоткрыта, являя взору уходящий во мрак коридор, в самом начале которого их ждал Нурданбек с факелом в руке. При виде его у Элая часто забилось сердце.

Коридор оказался прямым, невероятно длинным и таким узким, что даже двое не смогли бы идти рядом, не толкаясь плечами. Элая уже порядком потряхивало, но он заставил себя ускорить шаг и догнать Кёнига, чтобы тот не подумал снова назвать его трусом.

Нурданбек шагал впереди, освещая путь. Глядя в его широкую спину, Элай начал раскаиваться, что не заговорил с королём наверху, пока они были одни, но тогда ему помешала злость, а теперь момент был упущен.

Вскоре под высоким потолком начали появляться редкие масляные фонари. В их тусклом свете стало видно, что стены коридора покрыты плесенью, кладка кое-где разрушена, словно они шли по этажу прежнего замка, на руинах которого возвели нынешний.

По обеим сторонам потянулись частые двери: какие-то наглухо запечатанные, на каких-то висели свежие замки, а какие-то и вовсе были открыты. Элай силился разглядеть, что там внутри, но почти все они оказались пусты, лишь в нескольких стояли остатки сгнивших стеллажей, на каких хранят бочонки с вином. Элай сообразил, что раньше в подземельях был винный погреб.

Впереди показалась распахнутая дверь, из которой лился яркий свет и даже доносились какие-то звуки — и волнение Элая возросло. Он сжал руки в кулаки, вспомнив о подрагивающих пальцах Яна, и постарался дышать ровнее.

Нурданбек остановился напротив двери и закрепил уже ненужный факел на стене, а король, пропустив Элая вперёд, кивком велел войти внутрь. Элай ещё сам не знал, что страшится увидеть там больше всего, но когда переступил порог, никакие из его опасений не подтвердились.

Комната была такая же маленькая, как другие, с низким потолком и, на первый взгляд, абсолютно пустая, если не считать единственного человека, стоявшего у дальней стены. Он был сухощавый и невысокого роста, с огненно-рыжими волосами, короткой бородой такого же цвета и проникновенными синими глазами; из-за горбатого носа, явно ломанного не раз, лицо его казалось суровым.

Элаю хватило беглого взгляда на его бледную, болезненного вида кожу с редкими веснушками, чтобы понять, что этот человек бо́льшую часть жизни проводит там, где солнце не светит.

— Это мой палач Пастор, — подтвердил Кёниг его догадку.

Всего одного слова — короткого и хлёсткого — оказалось достаточно, чтобы Элай ощутил внутри ледяной трепет. Он, конечно, готовился к тому, что на этот раз всё будет очень серьёзно — даже серьёзнее того, что сотворил с ним Кёниг в шатре, — но если король решил прибегнуть к услугам палача, то Элай уверился, что сейчас его как минимум покалечат.

— Эта комната зовётся «молельней», — Кёниг прошёлся мимо Элая, сложив руки на груди. — Здесь у человека появляется редкая возможность по-настоящему побыть наедине с собой и с богом и как следует подумать. Я решил, что вам это будет полезно. Открой.

Пастор шагнул к стене и взялся за нелепо торчащую из неё деревянную ручку, которую Элай, сосредоточенный на палаче, до этого момента не замечал. Пастор сделал несколько оборотов — что-то зловеще заскрипело, и вдруг одна из каменных плит в полу начала медленно подниматься вверх.

Элай отшатнулся, с ужасом глядя, как из-под пола плавно и уверенно вырастает огромный железный ящик. В удушливой тишине ритмично пощёлкивал скрытый от глаз механизм, всё выше и выше выдавливая его на поверхность.

Элай почувствовал, как кровь стынет в жилах. Неверящим одичалым взглядом он водил по железному засову на двери, петлям для замков и семи круглым грубым отверстиям чуть выше середины, пока не отважился назвать этот ящик про себя как положено.

Это был железный гроб.

— Что это? — прошептал он, не в силах отвести глаз от нависшего над ним чудовища.

— Расскажи моему супругу, — сказал Кёниг. — А лучше — покажи.

Пастор поддел сбоку защёлку и отворил тяжёлую, визгливо скрипнувшую крышку. Внутри ящик оказался пуст; под самым верхом виднелись крошечные отверстия, а в нижнем торце было несколько больших прорезей.

— Он сделан из чугуна, господин граф, — заговорил Пастор немного хриплым бесцветным голосом. — Хорошо хранит тепло и не пропускает звуки. Нижний уровень подземелий имеет собственную вентиляционную систему, а этих отверстий вполне достаточно для воздуха. Вон те — для отходов. Некоторым особо малодушным, — он хмыкнул, — хватает всего одной ночи, чтобы я стал для них самым желанным на свете гостем, которому они готовы поведать все свои тайны.

Внезапно Элай поймал уже знакомое ему ощущение неверия, которое на блаженные несколько секунд захватило его тогда, в шатре, едва он увидел Клауса и Юргена. Зная, до чего оно обманчиво, он в смятении попятился назад и наткнулся на ладонь Кёнига, подтолкнувшую его в спину.

— Ну же, не трусьте, — ухмыльнулся король. — Вы же рыцарь.

— Мой король… — прошептал Элай, затравленно оглянувшись на него.

Подгоняемые отчаянием, мысли с бешеной скоростью завертелись в голове, пока разум, лихорадочно ищущий спасения, не выхватил всего одну картинку-воспоминание, чётко вставшую перед глазами: два листа бумаги, скрещенные на подставке.

— Контракт... — осенило Элая. — Вы не можете… Там сказано, что вы не можете причинить вред моей жизни или здоровью!

— Элай… — король лишь разочарованно покачал головой. — Да полно вам. Нет никакого контракта и никогда не было.

Повисла тишина.

Несколько секунд Элай осмысливал услышанное. А потом захотел вцепиться зубами Кёнигу в глотку.

— Что вы хлопаете глазами? Обрадовались, наверное, выехав на западный тракт? Понеслись на волю! Так что никакая магия вас в Этингере не держит. И в тот раз вас удержала вовсе не она, а паралитик, который я велел всыпать вам в чай. Не сорвались бы с места — получили бы противоядие вовремя. Но хоть ненадолго это вас усмирило. О, Элай, не пытайтесь убить меня взглядом — это вам не поможет.

У Элая всё клокотало внутри от бешенства. Он до боли впился в ладони ногтями и чувствовал каждую вену на шее, вздувшуюся от напряжения.

— Не вздумайте, — предупредил король уже серьёзно. — Нурданбек не даст вам даже замахнуться.

— Я ненавижу тебя, — процедил Элай дрожащим от ярости голосом.

— Знаю, — кивнул Кёниг.

— Хочу, чтоб ты сдох!

— Я это учту.

Король кивнул Пастору, и тот, крепко схватив Элая сзади за локти, потащил к ящику. Ярость парализовала; Элай даже не мог сопротивляться, подошвы ботинок скребли по шершавому каменному полу, словно палач двигал статую.

Когда Пастору удалось наконец грубо втолкнуть его в ящик, Элай ударился затылком и невольно потянулся к ушибу.

— Руки опустите, — велел палач и с грохотом, отдавшимся в спине, захлопнул крышку.

Послышалось лязганье засова, потом ящик с такими же бесстрастно монотонными щелчками пополз вниз. Если вначале света из круглых отверстий у груди хватало, чтобы Элай мог видеть очертания своих рук, то совсем скоро его окутала непроницаемая мгла. Последний раз щёлкнув, ящик замер; сверху донеслись глухие и неразборчивые голоса, словно Элай слушал их со дна реки, и наконец все звуки стихли намертво.

Вначале Элай попробовал часто моргать, чтобы глаза скорее привыкли к темноте, но ничего не вышло. Темнота была абсолютной. Верхний торец ящика стоял стык в стык с каменными плитами пола — невозможно было разглядеть даже отверстия для воздуха размером с монету.

Стараясь не нервничать, Элай хотел убрать волосы с липкого лба — и чуть не заорал. Руку он поднять не смог.

Он застыл, несколько секунд слушая своё частое взволнованное дыхание, казавшееся в темноте оглушительно громким. А потом в панике стал дёргаться, стукаясь локтями и коленями о непроницаемые чугунные стенки.

Только сейчас Элай в полной мере осознал весь ужас: тут было до того тесно, что он не мог ни поднять руку к лицу, ни даже упереться ладонью в крышку, как бы ни изворачивался.

Понадобилось около минуты бесплодных стараний, чтобы совсем выбиться из сил и смириться наконец с мыслью, что он оказался не просто заточён, но и практически обездвижен.

— Господи, — прошептал Элай, прислонившись лбом к прохладной крышке железного гроба. — Господи…


Глава 10. Долгая молитва

Первые минуты были устрашающими, но самыми лёгкими.

Крепко зажмурившись, Элай усердно дышал через нос, сдерживая себя, чтобы снова не начать в смятении колотиться о стены. Стараясь сохранять с трудом завоёванное самообладание, он рассуждал так.

Человек может прожить без воды не больше трёх дней, но Кёниг так рисковать не станет. Значит, сколько он продержит здесь Элая? Сутки? Ну ведь не дольше тридцати шести часов, правда? Это наказание, а не казнь.

Тридцать шесть часов — это две тысячи сто шестьдесят минут. А секунд сколько? Больше ста тысяч? Элай уже не мог сообразить сходу. Пусть будет сто. Значит, нужно просто досчитать до ста тысяч — и всё закончится.

И он принялся считать. Вначале вслух, чтобы тишина не лезла в уши, щекоча барабанные перепонки, потом про себя, когда пересохло в горле. Элай сбивался и начинал с ближайшего десятка и успел дойти аж до четырёх тысяч двухсот пяти, когда почувствовал влагу на правом плече.

Он вытянул шею вправо, насколько мог, и ткнулся носом в холодный чугун, оказавшийся вдруг мокрым из-за слабо сочащейся сверху воды. Тогда он нащупал стенку ящика губами и жадно присосался к ней, стремясь втянуть в себя как можно больше; на языке сразу появился привкус железа. Это длилось недолго, и вскоре вода перестала течь.

Облизнув влажные губы, Элай задумался. Выходит, помимо вентиляции, здесь была налажена и подача воды, как раз через те крошечные отверстия в верхнем торце ящика. Всё продумано до мелочей, чтобы пленника можно было безбоязненно держать здесь не три дня, а… а вообще сколько угодно.

Секундную радость от ощущения влаги во рту начисто смёл новый приступ паники. Элай знал, что это бесполезно, но всё равно забился, точно в припадке: колотил по крышке коленями, стукался лопатками и ладонями, толкался плечами в душных объятиях гроба, которые от этого будто становились только крепче.

Выбившись из сил, он замер, тяжело дыша и чувствуя, как с опозданием назревает боль в коленях и запястьях, а потом не вытерпел — и закричал в непроглядную тьму. Собственный крик оглушил, отразившись от тесных стенок, и Элай испуганно всхлипнул.

Он не помнил, чтобы ещё хоть когда-то в жизни ему было так страшно, и в ту минуту был уверен, что хуже быть не может. И жестоко ошибся.

Слепая беззвучная чернота в разы обострила другие ощущения скованного тела. Неподвижные мускулы болезненно зудели, и с каждой минутой находиться в одном положении становилось всё труднее.

Опущенные книзу запястья постепенно наливались кровью и тяжелели. Так и эдак Элай пытался согнуть руки в локтях, вжимаясь в заднюю стенку, но изнутри крышка гроба была не плоская, а с плавным выступом чуть ниже груди, поэтому, как бы он ни втягивал живот, никак не выходило протащить руки хоть чуть-чуть повыше, и Элай наконец понял, что этими бестолковыми попытками лишь дразнит сам себя.

Ноги тоже ныли, требуя сменить позу: расставить пошире или хотя бы поднять колено. Но между носками ботинок и крышкой зазор оставался совсем крохотный, едва ли больше пары сантиметров, поэтому всё, что мог Элай, — это поднимать то и дело пятки и коротко покачиваться взад-вперёд, создавая хоть какую-то иллюзию движения.

Вскоре он не мог уже думать ни о чём другом.

Сколько времени прошло? Он снова пробовал считать секунды, но мучительный зуд во всех мышцах сводил с ума, и отвлечься никак не получалось. Элай встряхивал немеющие кисти, ёрзал и нелепо тёрся о стенки ящика, пока опять не пошла вода.

Даже по этой чёртовой воде невозможно было отследить время, поскольку она приходила, когда вздумается. То по ощущениям могло миновать больше часа, а то и вовсе минут двадцать.

Элай догадался, что это было сделано нарочно, чтобы усугубить мучения томящегося взаперти пленника, теряющего рассудок в полной темноте и безмолвии. Чья-то расчётливая садистская фантазия предусмотрела всё…

Чтобы хоть чем-то себя занять, Элай решил наконец подумать о том, что услышал от Кёнига.

Контракта нет и никогда не было, сказал тот. В первые секунды Элай испытал шок и ярость, но теперь до него дошёл наконец весь смысл сказанного, а вернее, полное бессмыслие.

Гадать про Марию было сейчас бесполезно, но тогда как умерла королева Джули? Что на самом деле случилось на том корабле? Да к чёрту Джули, решил Элай, её всё равно уже нет в живых. А что он сам?

Контракт — фарс, турнир — фарс, все эти нелепые правила, запрещающие покидать Этингер, — тоже фарс. Что тогда правда?

Зачем Кёнигу прикладывать столько усилий, чтобы насильно удерживать при себе какого-то нищего рыцаря, вопреки недовольству консервативно настроенных этингерцев и церкви? Зачем эти еженедельные случки, которые не доставляют королю особой радости? Какую роль, которая могла достаться любой другой женщине, на самом деле выполняет Элай?

Он упёрся затылком в стенку и тяжело вздохнул. Вот и закончились отвлекающие его размышления. Больше думать было не о чем.

Несмотря на ноющую ломоту во всём теле, вскоре стал накатывать сон, которому Элай готов был отдаться, чтобы проспать хотя бы часть этой пытки. Он закрыл глаза и попытался осесть ниже, насколько мог, но колени, внезапно принявшие на себя весь его вес, слишком больно воткнулись в крышку.

Горло стиснула обида. Элай часто задышал, сдерживая слёзы, засуетился, пытаясь как-то устроиться, и ещё явственнее ощутил тесноту гроба. Наконец он просто расслабил мышцы ног, решив, что скорее стерпит острую боль в коленях, чем сводящий с ума зуд в напряжённых, но неподвижных мускулах. Когда кожа на коленных чашечках достаточно онемела от нажима, Элай действительно начал засыпать.

Сколько длилась эта дрёма, он не представлял, но едва ли мог назвать её сном; во всяком случае, ему казалось, что отрывки мыслей продолжают копошиться в голове.

Почувствовав вдруг, что правому плечу опять стало мокро, Элай встрепенулся, попробовал выпрямиться, чтобы попить, но тут же застонал от боли — так отозвалось затёкшее тело. Сжав зубы, он с трудом встал во весь рост, потянулся ртом к правой стенке, но не успел слизнуть и капли, прежде чем вода кончилась.

Через какое-то время захотелось по нужде. Элай принялся было уговаривать себя немного потерпеть, когда осознал, насколько это бессмысленно. Тогда он кое-как изловчился развязать штаны и достать, но всё равно намочил и одежду, и крышку, о которую тёрся ногами.

Интересно, подумал Элай, ну двенадцать-то часов хотя бы прошло? Может, нужно было не спать, а всё время считать, не переставая? Да он, похоже, так и не уснул; в этой темноте не разберёшь. Повезло ещё, что он не боится темноты, а вот маленьким, конечно, боялся, как все дети. Но отец быстро от этого отучил, как умел отучать от всего, что, по его мнению, недостойно мужчины. Хныкать недостойно — получи пять розг, ябедничать недостойно — вот тебе ещё семь, браниться недостойно — держи десять… Ну куда шестилетке десять розг? А ведь он даже не знал, что слово бранное, услышал в лавке молочника от покупателя с переполненной кадкой сметаны. Молочник-то как лучше старался, положил побольше, а мужик давай рычать… И Элай потом за ужином хотел сказать матери: «Зачем же ты мне столько положила?», но там другое слово на конце вышло, отец аж ложку до рта не донёс, сразу поднял из-за стола и повёл в сарай. Какой уж там ужин… Смешно теперь вспоминать. Отец был строгим, но справедливым, Элай никогда не боялся вверяться в его руки. Конечно, до того момента, как всё началось. Потом уже нет, а вот тогда, раньше, у Элая и мысли не возникало оспаривать его решения или сопротивляться. Если отец говорил, десять розг, значит, ровно на десять розг он и набедовал, как же иначе. Отец… У отца был красивый низкий голос, почти как у Отто. Да, верно, их голоса близки́, поэтому Элаю так понравился брат короля. Чем-то они оба неуловимо похожи, хотя у отца черты лица были проще. Дядя про него говорил, крестьянское лицо. Хорошо, что Элай пошёл в мать, не то было бы и у него крестьянское лицо. Господи, ну хоть тринадцать-то часов прошло?..

После того, как снова пришла вода и удалось наконец попить, Элай пел песню. Вспомнил лишь одну хорошую — ту, что пела мама его сестрёнке на ночь, — остальные, приходившие на ум, все были сплошь похабными, подцепленными им от трактирных пьяниц.

Вначале Элай пел со словами по кругу, раз за разом, потом устал и принялся мычать, постукивая носками ботинок, а затем стал похлопывать и ладонями по бёдрам. Он затеял отстучать ритм так, чтобы вышло красиво и песня узнавалась бы без музыки, а потом, когда вернётся домой, показать Алийе — она такое любила, — и потратил на это немало времени.

Как же тоскливо без Алийи, думал Элай, как же он по ней соскучился… Ей было всего семь, когда он уезжал, семь лет его любимой хорошей девочке. Она уже тогда была самой красивой: светловолосая, с серо-голубыми глазами, стройная, в отличие от многих других девочек её возраста. Как и Элай, вся в мать пошла. Жаль, что она отца не помнит, ей и года не было, когда тот умер. Сейчас-то ей десять уже? Наверное, ещё больше похорошела и уже сейчас отбоя от мальчишек не знает. Элай много бы отдал за возможность ещё хоть раз прижать её нежную головку к груди, вдыхая запах крапивного отвара, которым мама всегда ополаскивала ей волосы, или вместе порисовать на звёздах, лёжа на стоге сена за домом… Уехал от своей любимой девочки, бросил, как последний мерзавец, ради приключений. И на кого оставил? На пятнадцатилетнего брата? Ильйон наверняка справляется — должен справляться, он, в отличие от Элая, настоящий мужчина, безо всякого там ветра в голове. А сам он… Ну вот они, твои приключения, радуйся, дурак. Зачем только уехал? Зачем их оставил? Ну не дурак ли? Возвращаться нужно, пора возвращаться домой любой ценой. Нужно маме написать… Нужно ехать домой… Как хочется домой…

Мысли путались, соображать становилось всё труднее — разум его сдавал быстрее тела, подводил, оказавшись ненадёжным соратником. Элай начал говорить сам с собой, но речь выходила спутанной, он забывал слова, замолкал со страха, а через мгновенье уже не мог вспомнить, с чего начинал фразу. Иногда ему казалось, что говорит не он, а кто-то другой, прямо над ухом — тогда он слабо дёргал плечом, чтобы прогнать того, кто там уселся и нашёптывает в ушную раковину на разные лады: то низким добрым голосом, то холодным тягучим, то испуганно и несвязно бормочет что-то — и в этом третьем Элай узнавал собственный голос, хотя был уверен, что молчит…

Потом в кромешном мраке стали проступать цветные пятна, и ярко вспыхивало наподобие фейерверков. Элай дивился их красоте, удивлённо спрашивал сам себя, что за праздник сегодня, перебирал в уме разные и заключал, что, видно, знает ещё не все Северные, но всё-таки не мог с точностью сказать, какой сейчас месяц, помнил только, что зима, ну а какие праздники могут быть на Севере зимой?.. И кому может понадобиться пускать зимой фейерверки? Он протягивал руку к завораживающе прекрасным мелькающим огням, но пальцы упирались в шершавый чугун, Элай жмурился, тряс головой — и всё проходило, а потом начиналось опять.

Он стал часто терять сознание, а тело совсем одеревенело и почти не слушалось. В какой-то момент Элай обнаружил, что штаны спереди мокрые, видимо, это произошло, когда он был в беспамятстве.

Силы его были на исходе и он ничего не мог поделать ни с горящими ступнями, на которые слишком долго приходилась нагрузка, ни со штанами, протёршимися на коленях и на копчике, где незащищённая кожа царапалась теперь о грубые железные стенки.

Элай был уже не в состоянии ни шевелиться, ни думать — он лишь беззвучно молился, чтобы всё это закончилось поскорее. Плевать, как именно: было так тяжело, что он бы, наверное, и умереть согласился, лишь бы только быстро.

Наконец Элай не выдержал и начал тихо плакать; слёзы лились из глаз, щекоча щёки и нос, а он даже не мог поднять руку, чтобы их вытереть, и от собственного бессилия плакал ещё горше.

Склонив голову, он долго и безнадёжно шептал молитвы, какие знал: сначала Господу, а потом вообще всем известным ему богам, пусть даже по сказкам, прочитанным в детстве.

Когда Элай понял, что избавления это не приносит, он взмолился Кёнигу.

В тот момент это не казалось ему глупым — ему вообще уже ничего тогда не казалось. Пересохшими губами Элай шептал заветное имя в темноту, умоляя прийти и вытащить его из этого гроба, прося прощения за своё поведение, начиная с самого первого дня, если он хоть чем-то, господи, умудрился задеть Кёнига ещё и тогда, за каждую вспышку злости, каждое грубое слово в его адрес, каждую дурную мысль. Он клялся быть послушным и учтивым, делать всё, что велит Кёниг, ровно так, как тот велит, никогда не артачиться и до конца дней своих быть верным ему, как и обещал в брачном обете… Он готов был сделать всё, что угодно — всё, что угодно, — только пусть Кёниг освободит его, пусть это закончится, господи, пусть это скорее закончится, пусть это закончится, пусть это закончится…

Вдруг, словно в ответ на его молитву, что-то рядом с ухом механически щёлкнуло — и ящик, всхрапнув, плавно поехал вверх. Элай жадно распахнул глаза, с детским восхищением наблюдая, как в круглые отверстия у груди сначала робко, а потом всё смелее заглядывает жёлтоватый свет, казавшийся теперь волшебно-красивым, и окутывает запястья, ноги и всё нутро ящика.

Ящик вздрогнул последний раз и замер, лязгнула крышка — и Элай вывалился кому-то под ноги, обтянутые чёрной кожей высоких сапог. Приподнявшись на ослабевших руках, Элай запрокинул голову и с ненормальным сплетением радости и ужаса обнаружил, что над ним стоит король, точно как он и молил, причём кроме него, в комнате больше никого не было.

Однако в лице Кёнига он нашёл нечто такое, что заставило его отпрянуть и быстро отползти назад, пока спина не упёрлась в крышку ящика. Двигаться почему-то оказалось очень легко, хотя до этого Элай с трудом мог пошевелить кончиками пальцев.

Кёниг тяжело смотрел на него сверху вниз и молчал, словно дожидаясь чего-то, и Элай сумел наконец сообразить, чего.

— Простите меня, — спешно пробормотал он. — Пожалуйста, простите.

— Простить, — повторил Кёниг насмешливо-тягучим голосом. — Вы же смерти моей хотели.

— Я не думал, что несу, всё это чушь, я вообще не думал… я не хотел, я совсем не хотел и не думал…

Элай почувствовал на своих беспомощно лепечущих губах бесноватую улыбку, которая сейчас была особенно некстати, потому что Кёниг свёл брови.

— Я вот думаю, Элай, не оставить ли вас там на неделю за такие извинения?

— Нет, нет… Не надо на неделю, — Элай замотал головой. — Не надо, пожалуйста… Всё, что угодно. Делайте всё, что угодно, только не надо туда…

— Всё, что угодно?

Глаза Кёнига вдруг опасно потемнели, и Элай вспомнил, что уже видел их такими однажды, в шатре, когда у ног короля валялся скулящий Питер.

— Всё, что угодно… — голос Кёнига стал вкрадчивым. — Так покажите мне это, Элай.

Элай озадаченно глядел в ответ, наполняясь страхом из-за своей непонятливости, которая в любую секунду могла прогневить короля.

— Как следует, — подсказал Кёниг.

Не будучи уверенным, делает ли всё правильно, Элай встал на колени, уперев ладони в пол, и низко опустил голову, подметая волосами белёсую пыль.

— Пожалуйста, простите меня, — старательно выговорил он, чтобы Кёнигу не нашлось, к чему придраться.

Тут он увидел совсем близко перед лицом начищенные сапоги, пахнущие дорогой кожей, и в этом породистом запахе Элаю почудилась опасность.

Правый носок приподнялся, издевательски поддев его подбородок, замер на мгновение, а потом пнул так, что Элай повалился на бок, схватившись за лицо. Получив пинок в плечо, он перекатился на спину, и вдруг сапог тяжело опустился на горло.

Элай захрипел и, ухватившись за голень, стиснул гладкую дублёную кожу сапога. Король со страшной улыбкой склонился над ним, и давление усилилось. Зажмурившись, Элай пытался протолкнуть в пережатую гортань хоть каплю воздуха, крепче сжимал пальцы, но не пытался оттолкнуть Кёнига или вывернуться.

— Ладно, Элай, — выпрямившись, Кёниг убрал ногу. — На сей раз прощаю.

Но Элай не вставал, потому что не мог пошевелить одеревенелыми руками и ногами. А ещё он не узнал голос короля — голос был знакомым, но принадлежал кому-то другому, не Кёнигу.

Элай вздрогнул и ударился головой о заднюю стенку ящика.

Первые мгновенья он непонимающе вглядывался в беспросветную мглу, мелко дыша и всё ещё как будто чувствуя запах дорогой, педантично начищенной кожи. Но потом онемевшее тело заставило его снова осознать себя в холоде душащего чугунного гроба.

В отчаянном ужасе Элай затрепыхался что было духу, но руки уже почти не двигались, а ноги не разгибались до конца, поэтому выходили только конвульсивные подёргивания. Элай обречённо завыл, глаза вновь защипало от слёз.

Надо же было выползти из воспалённого рассудка этому гадкому виде́нию — именно виде́нию, сны ему в Этингере не снились. Это ведь голос отца он слышал; да, это был именно его голос, Элай бы не спутал ни с чьим другим. Это ведь отец так говорил: «На сей раз прощаю». Наказания у него были суровыми, но иногда он щадил, если видел, что раскаяние с прощением принесут больше пользы, чем порка. Отец всегда знал, что нужно сделать, чтобы сыновья хорошенько осознали свой проступок, поэтому Элай привык ему доверять. Он его любил. Он очень явственно помнил и ту фразу, и интонации, с которыми отец её произносил, и большую тёплую ладонь, которая грузно ложилась на голову следом. И тогда в груди начинало трепетать, сердце колотилось очень часто, а по шее бежали восторженно-испуганные мурашки. И хотелось, так хотелось, крепче прильнуть к этой властной руке, задыхаясь от волнения и блаженства. Но ни в коем случае нельзя было показывать своего облегчения, иначе отец сказал бы, что это недостойно мужчины, — и тогда вот они, твои пять розг, получи.

Почему именно теперь, удивлялся Элай, он столько думает об отце? Да, он очень любил его, но для Элая отец умер гораздо раньше, чем это произошло взаправду. К чему теперь всё это вспоминается?..

Справа опять потекла вода. Элай уже не очень хотел пить, но всё равно вытянул губы, чтобы промочить горло; он всё пил и пил, а вода почему-то не переставала. Ногам стало мокро, и Элай, как сумел, пошевелил ими, с изумлением поняв, что стоит уже по щиколотку в воде.

Она текла всё сильнее и поднималась выше и выше; сначала миновала колени, доползла до пояса, скрыв запястья, подобралась наконец к локтям и груди. Холодно почему-то не было, было просто мокро.

Куда же делись те отверстия внизу, для отходов, с подкатывающим страхом думал Элай, поневоле выпрямляясь, когда вода щекотно коснулась подбородка, а затем — губ. Вначале он запрокинул голову, стараясь встать на цыпочки, но вдруг с холодным спокойствием понял, что сейчас просто утонет — и всё это закончится, как ему и хотелось. Главное, не задерживать дыхание, а сразу позволить воде заполнить лёгкие — так будет проще.

Решившись, он опустил лицо в воду и уже собирался вдохнуть, но тут ящик жалобно заскрипел, и Элай насторожился. Дно наконец не выдержало веса, что-то треснуло — и Элай провалился вниз, на жёсткий камень, вместе с вылетевшим торцом ящика и толщей ледяной воды.

Он прерывисто дышал и отфыркивался, озираясь. Нижний уровень подземелий оказался широким каменным мешком, растянувшимся на десятки метров. Над головой мерно, будто маятник, покачивался ящик с дырой вместо дна. Из верхней комнаты сквозь щели в полу лились отголоски света, но глазам, столько времени проведшим в слепоте, хватило и этого, чтобы разглядеть что-то мелкое и живое, копошащееся в углу.

Не доверяя своим силам, Элай побоялся вставать и медленно пополз в тот угол на карачках. Чем ближе он подползал, тем яснее вырисовывались острая морда, круглые уши и длинный беспокойный хвост. Элай ещё ни разу в жизни так не радовался крысе.

— Ты откуда? — спросил он, наклонившись. — Ты такая толстая… Ты не голодаешь. Где берёшь еду? Ты ведь должна знать, где выход, правда? Покажи мне.

Элай ткнул крысу пальцем в мягкий бок и на всякий случай отодвинул лицо, когда она недовольно поднялась на задние лапы.

— Не обижайся, подруга, но если ты не покажешь мне, где выход, то, когда немного отдохну, я поймаю тебя и сожру живьём.

Словно поняв угрозу, крыса опустилась на все четыре лапы и юрко понеслась куда-то во мрак. Элай вскочил на ноги, пошатнулся, но смело пустился следом за хаотично бегущим в темноте белым пятном, пытаясь не отстать.

Он начал задевать потолок волосами и пригнулся, но вскоре и этого перестало хватать — проход сужался. Тогда Элай опять встал на четвереньки и торопливо пополз, стараясь не замечать, как сильно саднит колени, на которых он до крови стёр кожу, сидя в ящике.

Проход делался всё у́же и у́же, а потом и вовсе стал круглым туннелем, в котором Элаю пришлось вытянуться во весь рост и ползти на животе, обдирая локти о колючие стены. Он не сводил глаз с крысы, но как бы ни торопился, она постепенно превращалась в маленькую белую точку, пока совсем скоро не скрылась из виду.

Остановившись, Элай кисло вздохнул, но потом решил, что ему и не нужен проводник, чтобы ползти по прямому лазу, который наверняка рано или поздно приведёт его в какой-нибудь погреб или одну из комнат подземелий, откуда он сможет докричаться до живого человека, пусть даже до палача Пастора.

Элай с новой, неясно где взявшейся силой заработал руками и ногами, отталкиваясь от шероховатого камня, но туннель становился теснее. Сделав ещё несколько отчаянных движений, Элай понял, что дальше не пройдёт, и выругался. Потом попытался было отползти назад, но почувствовал, что не может ни вдохнуть полной грудью, ни даже шелохнуться — он намертво застрял.

Несколько секунд Элай лежал, выпучив глаза от ужаса и шумно дыша, а потом истошно завопил. Элай вздрогнул от резкого отрезвляющего звука и снова ударился затылком о твёрдый чугун.

Он обречённо засмеялся, глотая редкие солёные слёзы с привкусом безумия, звонко постучал лбом о железную крышку и что-то начал говорить сам себе, не разбирая своих же слов. А затем вдруг резко согнал улыбку и, зарычав как бешеный зверь, принялся царапать заднюю стенку ногтями, словно собирался раскопать зарытое где-то там избавление.

Элай так и не понял, когда сознание покинуло его насовсем.


***

Он тотчас узнал зарянку.

С момента, как Элай впервые въехал в ворота Этингера, он ни разу не слышал, чтобы здесь пели птицы, даже те, что оставались в городе на зиму. Даже тогда, у гостевого дома «Болотные огни» на западном тракте, под утро стрекотали какие-то беспокойные полуночные птички. В Этингере же — никогда. И вот теперь он явственно слышал тоненький мелодичный голосок зарянки.

Элай улыбнулся, заслушавшись, но губы немного защипало, точно они были стянуты высохшей коркой. Он попробовал облизать их, но язык тоже оказался шершавым и сухим.

В подбородок вдруг ткнулось что-то холодное; Элай инстинктивно приоткрыл рот, давая воде проскользнуть в горло, и закашлялся.

— Простите, господин Мэйлиан, — услышал он встревоженный голос рядом. — Сами пить можете?

Неохотно приоткрыв глаза, Элай фыркнул. Ну конечно, опять его спальня, другого он теперь и не ждал. Мог бы уже для разнообразия очнуться где-нибудь в лесу, в трактире Джорданов или даже дома во Флиппейе, чтобы сразу раскусить проделки спятившего рассудка, а то всё спальня да спальня… Сколько он уже попадался на эту удочку, раз семь-восемь?..

Элай твёрдо решил, что обдурить себя больше не даст — возвращаться в сминающий тело ящик после очередного фантомного освобождения было всё больнее. Он боялся, что однажды ему просто не хватит духу изобличить подделку, и он останется в безмятежном мороке навсегда.

Правда, в этот раз комната выглядела немного иначе: окна были плотно зашторены, сквозь крохотные щели между занавесками проглядывало красное закатное солнце — Элай сразу почему-то понял, что это закат, наверное, дело было в зарянке, певшей не по-утреннему бодро, а так, словно прощалась с уходящим днём.

Он повернул голову и немало удивился, обнаружив у постели Яна, которого прежде в его виде́ниях не было. Потянувшись, он крепко схватил Яна за запястье, в котором тот зажимал стакан воды, и брызги осязаемо расплескались по его руке.

— Что? — испуганно прошептал Ян.

Элай и сам глядел на него с тревожным испугом, стискивал пальцы всё сильнее, в любой момент готовясь, что они сомкнутся, поймав воздух. Но рука Яна оставалась всё такой же твёрдой, реальной, только начала подрагивать слегка. Элай понял, что делает больно, и разжал пальцы.

— Что произошло? — хрипло спросил он, укладываясь обратно на подушки.

— Вас принёс Нурданбек рано утром, — Ян потупился. — Я знаю, где вы были.

— Сколько я там пробыл? Какой сегодня день?

— Суббота. Он сказал, шестьдесят шесть часов. Ещё сказал быть рядом, когда вы очнётесь.

Элай прикрыл глаза. Трое суток без малого. Безумный ублюдок.

— Приходил мастер Отто, — оживился Ян, хлопоча у тумбочки, на которой стоял поднос с несколькими плотно закрытыми глиняными горшочками. — Он велел приготовить вам это.

Ян приподнял одну из крышек, и по комнате пополз душистый жирный запах мясного бульона, от которого одновременно и рот наполнился слюной, и желудок скрутило спазмом.

— Убери, — поморщился Элай.

— Он сказал, что вы должны есть, чтобы скорее встать на ноги.

— Не хочу я есть.

— Но мастер Отто…

— С каких пор ты стал посыльным мастера Отто?! — разозлился Элай, но видя, какое у Яна сделалось несчастное лицо, смягчился: — Ладно, съем я это, только потом. А пока укрой как было и можешь идти.

— Вам ещё что-нибудь нужно?

— Да, чтобы ты поскорее ушёл.

Элай снова закрыл глаза и, слушая последние суетливые шорохи уходящего Яна, удивлялся сам себе. В первые часы в «молельне» он думал, что, выбравшись оттуда, затеет сидеть где-нибудь на уличной лавке, запрокинув голову к синему небу с высокими свободными облаками, жадно вдыхать чистый воздух и с упоением слушать живые голоса проходящих мимо слуг.

Но в действительности всё вышло иначе.

Стены опустевшей после Яна комнаты вдруг протяжно изогнулись к потолку и стали расширяться, волоча следом резной плинтус, отчего потолок прогнулся и люстра угрожающе приблизилась. Кровать росла, удлинялась, изножье потянулось вперёд, искривляясь и дрожа; мягкий матрац всасывал, точно трясина.

Чувствуя, как опасно стучит сердце, а нервы скачут от накрывшего его беспокойства, Элай натянул одеяло на голову, оставив лишь маленькую дырку для воздуха, и свернулся калачиком, подтянув ноги к груди.

Порыв его был совершенно иррационален, Элай сам не понимал, откуда взялось в нём бешеное желание вернуть себя в тесный мрак и снова погасить вокруг звуки, но когда он закрыл глаза, дыхание стало ровнее, а тревога понемногу начала отступать.

Полежав так недолго, Элай заметил, что покалывает затекающую ступню, и улыбнулся, когда теперь уже смог вытянуть ноги и просторно ими пошевелить. А ещё он наслаждался приятно окутавшей его свежестью.

Ян позаботился о нём как следует. Тело и волосы его были начисто вымыты и высушены, кожа благоухала и была очень нежной на ощупь, видно, от какого-то лосьона. Вдобавок, зная презрение Элая к ночным сорочкам, которые тот звал бабскими распашонками, Ян ухитрился одеть его в привычный ночной костюм из льна, хотя тощему парню вроде Яна это наверняка далось нелегко.

Вертясь под одеялом, Элай поочерёдно задирал штанины и рукава, оттягивал ворот и поднимал подол, чтобы себя осмотреть и ощупать, но никаких сюрпризов не обнаружил: колени стёрты в клочья, на лопатках и копчике корки запёкшейся крови, локти и тыльная сторона ладоней разбиты. В остальном же ничего серьёзного, только рядовые синяки да ссадины кое-где, ломит суставы и что-то внутри мышц отзывается слабой болью на движение.

Повозившись, он снова уютно устроился под одеялом и даже начал было расслабленно дремать, когда Ян, осторожно просунув голову в дверь, доложил, что пришёл мастер Франзен. Вначале Элай собирался сказать Яну, что не желает никого видеть, но настырность старика вызывала смутное любопытство, и через несколько секунд Франзен уже стоял у его кровати.

Первым делом он по-хозяйски и как-то придирчиво осмотрел то, что прислал Элаю Отто, сунув нос чуть ли не под каждую крышку, и пообещал прислать лекаря с какими-то мазями. А затем принялся долго просить прощения, бормоча слова, которые уже ничего не меняли.

Наверное, его было даже жаль. По голосу было слышно, что Франзен говорит искренне, но его извинения звучали вымученными оправданиями, словно он явился из другого мира, где подобное обращение с людьми в порядке вещей, и теперь пытается объяснить нерадивому юнцу, почему всё должно было случиться именно так.

Выказывая полное безразличие и к Франзену, и к его покаяниям, Элай продолжал лежать, укрытый с головой одеялом, но когда услышал последние слова старика, терпение его лопнуло.

— Я был уверен, — горячо говорил Франзен, — что король лишь хочет вас припугнуть, поэтому имел глупость поддержать его идею! Я не думал, что всё зайдёт так далеко, ну а потом… Вы же знаете короля. Если он что-то решил, уже ничто не заставит его передумать.

— А вы хоть попытались?! — прошипел Элай, наконец откидывая край одеяла и приподнимаясь на локте, а когда Франзен не сразу нашёлся с ответом, добавил: — Тогда проваливайте. Если вы пришли не для того, чтобы рассказать правду про ваш мнимый контракт, то говорить нам больше не о чем. Вы для меня бесполезны!

Может, и рискованно было ссориться с самым близким к Кёнигу человеком — возможно, единственным, которому тот доверял. Но внезапно Элай понял, что у него нет больше причин поддерживать отношения со стариком, который лишь создавал видимость, что перед королём Элай не беззащитен.

Король Кёниг был абсолютен. Не существовало ни одного в мире человека, который осмелился бы оспорить его душную власть, пленившую всё Этингерское королевство. Элай знал это и так, просто до событий последних дней, которые наглядно всё показали, ему везло не проверять это на своей шкуре.

Рассчитывать оказалось не на кого, и чтобы не создавать себе опасных иллюзий, Элай предпочёл убрать преграду из ненадёжного Франзена и оставить себя с Кёнигом один на один.

Когда Франзен ушёл, не сказав больше ни слова, Элай хотел было улечься обратно, но понял, что в следующий раз уже вряд ли поднимется без посторонней помощи, и тупо уставился на ждущие его горшочки с едой.

Чтобы разделаться с чуть тёплым бульоном, у Элая ушло не менее получаса. Слабые руки с разбитыми костяшками тряслись, когда он подносил горшочек к губам, глотка принимала бульон медленно и неохотно: он буквально заставлял себя делать каждый глоток.

Возможно, он бы не стал так усердствовать, если бы впереди его ждала свободная неделя, но Элай догадывался, что трёхдневное заточение в ящике не будет оправданием, чтобы пропустить воскресный визит в королевскую спальню. А значит, хоть какие-то силы ему понадобятся.

От таких мыслей мясной привкус во рту моментально окрасился горечью, и Элай, поморщившись, отставил пустой горшок на тумбочку. Вдобавок совершенно некстати вспомнилось, как унизительно он молился Кёнигу, заклиная того прийти, и ему стало жутко стыдно перед собой — аж щёки запылали.

Через час Элая навестил Отто. Поначалу Элай ему обрадовался, но мастер Отто выглядел чем-то озабоченным и до того уставшим, что даже обычная его мягкая улыбка смотрелась жалко на покрытом щетиной лице.

Элай, конечно, догадывался, что его исчезновение должно было как-то отразиться на затеянном перевооружении, но не представлял, что последствия окажутся нешуточными.

Отто рассказывал, что как только Элай пропал, король тут же вычеркнул его из рабочей цепочки, поставив руководить ковкой графа Гаспара Шеффера. На первом этапе задача стояла несложная: закупить материал и обеспечить им все кузницы Этингера, которые будут задействованы для военных нужд. Шеффер, однако, заключил с поставщиком крайне сомнительную сделку, обошедшуюся в полтора раза дороже.

Прикинув, сколько Гаспар поимел с этой покупки, Отто отправился прямиком к Кёнигу, но не встретил абсолютно никакого понимания. Королю полагалось на ком-то сорваться — и Отто стал удобной мишенью.

— Знаете, каково это, когда на тебя кричит младший брат, отчитывая, как мальчишку? — усмехался Отто, и Элай сочувственно кивал, хотя на него Ильйон ни разу не повысил голос.

Разозлённый Кёниг поставил Отто условие: либо через две недели обученные мастера разъезжаются по своим городам и принимаются за работу в кузницах, где их уже будет дожидаться достаточный стальной запас, либо Отто может возвращаться обратно в Ликштен. Понятно, что домой Отто не торопился: уехать сейчас означало бы расписаться в собственной бездарности, и Элай хорошо понимал, что такие вещи наносят глубокие раны самолюбию и навсегда оставляют пятна на репутации, особенно если ты — мастер.

Теперь вся трудность заключалась в том, что дополнительных средств Кёниг не выделил, велев Отто выкручиваться самому. Его можно было понять — ведь казна не бездонна, дело дорогое, а бюджет был тщательно спланирован, — но Отто и без того находился с Шеффером в натянутых отношениях, чтобы ждать, что граф надумает исправить свою ошибку.

Пытаясь вписаться в бюджет, Отто вынужден был умасливать главного казначея, чтобы вытаскивать недостающие средства из других расходных статей, что крайне не понравилось некоторым командирам, ответственным за содержание армии.

Назревал серьёзный конфликт, Шеффер назло Отто бездельничал, срывая сроки, армия в Дилибской долине стояла без дела, каждый день отъедая приличный кусок от казны.

Отто пребывал в отчаянии, потому как со стороны выглядело, будто он оказался не в состоянии справиться с заурядной задачей, при этом всерьёз его не воспринимали и никаких полномочий у него толком не было, но Кёниг решил держать спрос именно с него, не с Шеффера. И в этом сквозил омерзительный дух знаменитой королевской «справедливости», ведь Кёниг наверняка считал Отто одним из двух виновных, кто заварил эту кашу.

Ну а закончил Отто совсем неприятными словами, которые обидно царапнули сердце:

— Я думал, что мы договорились, Ваше Сиятельство. С меня — выковать, с вас — организовать. Не ожидал, что вы меня так подведёте. Я ведь вам поверил.

Элаю стало до того больно это слышать, что он опустил голову, по заслугам чувствуя себя настоящим подлецом, но всё же хмуро сказал:

— Можете не переживать, вы отомщены сполна.

— О, ну ещё бы! — воскликнул Отто. — Жаль, я только утром узнал, что он скормил вас этой несчастной «молельне», а то и у меня нашёлся бы повод на него покричать. Ведь знает же, что она может сотворить с человеком!

— Он что, там был? — съязвил Элай, но Отто оставался серьёзным:

— Да оба мы там были.

— В смысле? Как?

— Дураки малолетние, Ваше Сиятельство, — Отто наконец кривовато улыбнулся. — На спор полезли.

— Расскажите! — изумлённо попросил Элай.

— Да что там рассказывать… «Молельню» придумал наш отец, король Рихтер. В ней был такой же ящик, только попроще. Брать пленных солдат у него привычки не было, а командиров он любил допрашивать бескровно.

Как-то раз родители уехали на весь день, и мы остались предоставлены сами себе. Мы поспорили и тайком пробрались в подземелья, обманув стражу. Сколько же нам было?.. Мне двенадцать, значит, ему десять. Мой подвиг бесконечно далёк от вашего, — рассмеялся Отто. — Я просидел там… до сих пор помню: один час и тридцать шесть минут, если, конечно, Хаас верно засёк время.

— А он?

Отто перестал смеяться, даже улыбка его погасла.

— А этот паразит просидел там девять с лишним часов — и не пикнул. Да и то не сам вышел. Уже вернулись родители, отец нас нашёл, достал Хааса, всем влетело — ему, мне, страже, мастеру Брунсу, мастеру Франзену…

— А для чего вы затеяли этот спор? Просто чтобы выяснить, кто храбрее?

— Не только, — нахмурился Отто. — Наш отец с пафосом говорил, что тьма, прячущаяся в каждом человеке, не видна на свету. И чтобы разглядеть её в себе, нужно самому погрузиться во мрак. «Молельня», говорил он, извлекает наружу все наши потаённые желания и страхи, поэтому она может стать интересной проверкой для тех, кто готов встретиться с самим собой. Понятно же, что о проверке он сказал в полу-шутку, но мы-то, как вы уже поняли, были малолетними дураками.

Интересно, отстранённо подумал Элай, какую тьму пыталась извлечь «молельня» из него, заставив смотреть то уродливое виде́ние с участием Кёнига?

— К тому же я очень не хотел проигрывать, потому что прежде победы во всех наших спорах одерживал Хаас. Я действовал интуитивно, а он умел просчитать реакции другого человека и верно оценить свои возможности, поэтому его прогнозы всегда оказывались чудовищно точными.

Шестьдесят шесть часов, вспомнил Элай. Ровно столько, чтобы он всерьёз начал сходить с ума, но пока ещё без необратимых последствий. Ровно столько, сколько он смог выдержать, и ещё чуть-чуть. Чудовищно точный расчёт. Знакомый холодок неприятно коснулся загривка.

— Мне нужно дойти до уборной, — сказал Элай, спуская ноги на пол. — Поможете?

— Конечно, обопритесь о моё плечо. Не спешите. Но когда вернёмся, вы съедите всю кашу до последней ложки. Вам понятно?

— Да, — усмехнулся Элай, сжимая пальцы на надёжном плече, — как скажете.

Ему очень нравились эти строгие интонации, время от времени появляющиеся в голосе Отто. Они ему шли.



Глава 11. Витязь

Готовясь выйти из замка, Элай сильно обманулся ласковым припекающим солнцем, за утро успевшим нагреть подоконник, и теперь жалел, что не захватил ни мехового плаща, ни перчаток. Ледяной ветер задувал за ворот квезота, пощипывая беззащитную шею; приходилось нелепо втягивать голову в плечи, как индюк, и греть руки в карманах блио.

Элаю стоило бы вернуться, чтобы одеться с умом, но Кёниг, которого он ждал во дворе уже четверть часа, мог появиться в любую минуту, и в этот момент Элай предпочитал оказаться ровно там, где ему и велели.

Не то чтобы он всерьёз опасался пошатнуть хрупкое перемирие с королём, установившееся в эти недели — оно было соткано из взаимного безразличия и отчуждения, — просто со дня вызволения из «молельни» Кёниг сказал ему от силы несколько фраз, и вот сегодня вдруг велел ждать его на Западном дворе через час после их воскресной встречи. Услышав этот приказ, Элай испытал интересную смесь любопытства и страха: в конце концов, их последняя совместная прогулка закончилась до того худо, что он имел полное право нервничать.

Особенно если вспомнить, как прошло сегодня в спальне.

Вроде бы всё было как обычно, за исключением того, что в этот раз Кёниг отчего-то не дал традиционную минуту уединения перед началом, и Элаю пришлось раздеваться прямо в его присутствии. Под его пристальным исследующим взглядом обнажаться было очень тяжело, к тому же Элай некстати вспомнил, что с лопаток только на днях сошла засохшая корка — и сейчас Кёниг впервые видит новую, молодую кожу, не тронутую его пыточным инструментом.

От этой мысли по телу прошла стыдная дрожь, будто абсолютно нагому Элаю ещё было что с себя снимать; и потом, когда кончик косы короля лизал ещё очень чувствительное к прикосновениям место, Элай весь покрывался мурашками.

Но вообще-то, в списке всего совершённого им за минувшее время не было ничего, чем Кёниг мог бы быть недоволен, скорее даже наоборот. Элай понимал, что и одобрения ему не дождаться, ведь, с точки зрения короля, он всего лишь исправлял ошибку, возникшую по его вине, да ещё и сам должен быть благодарен за то, что ему оставили такую возможность, а не заперли в замке, лишив участия в самом масштабном событии на Севере.

Всё могло выйти иначе и, направляясь в королевские покои первый раз после «молельни», Элай с трудом давил в себе волнение и был ужасно взвинчен, поскольку не представлял, как теперь вести себя с Кёнигом, как разговаривать и как вообще смотреть ему в глаза. Он боялся, что стоит королю обронить хоть слово, остатки дерзости не дадут ему смолчать, вынудят ответить грубостью, Кёниг разозлится — и всё пойдёт на новый круг.

Король, однако, то ли предвидя что-то подобное, то ли руководствуясь своими мыслями, упредил такую возможность. Он просто-напросто смолчал. Не произнеся ни единого слова, лишь глазами указал Элаю на дверь спальни и вновь опустил голову к пергаменту, в котором что-то писал. Сам же Элай в тот раз умудрился не издать ни звука, будто тоже повинуясь некоему безмолвному ритуалу.

И когда Кёниг вызвал его к себе следующим утром, разговор их ограничился парой реплик; всё прочее Элай выслушал уже потом от мастера Франзена, который тоже присутствовал на той встрече. Он сидел за столом подле короля, нарочито не замечая стоящего перед ними Элая.

— Вот у вас, Элай, как с арифметикой? — спросил тогда Кёниг, недовольно растягивая слова.

— Получше, чем с дамскими романами, — ляпнул Элай, не подумав.

— Тогда, может, посчитаете для меня, во сколько мне обошёлся двухдневный простой армии, который вы обеспечили? — осклабился Кёниг, разворачивая к нему длинный лист бумаги, пестревший столбцами каких-то ненормальных чисел.

— Я обеспечил два дня простоя… — задумчиво начал перечислять Элай. — Ещё три обеспечили вы…

Не успев договорить, Элай уже понял, что это было большой ошибкой, и сам удивился, как он мог такое сказать. Кёниг не шелохнулся и в лице не поменялся, но атмосфера вокруг него вмиг изменилась. Даже Франзен поневоле сделал движение, будто хотел удержать короля, если тот вдруг вскочит, опрокинув стул, и бросится на Элая.

В ту секунду Элай явственно понял, что если продолжит в том же духе, то в самом деле рискует загреметь в «молельню» на неделю, как и грозился фантомный Кёниг, и поспешил выдавить из себя извинения.

— Я, кстати, так и не понял, — сказал Кёниг после некоторой паузы, — как мне расценивать ваше дезертирство? Вы таким образом пытались дать мне понять, что отвергаете моё предложение поучаствовать в военной кампании? Если так, то способ вы выбрали слишком сложный. И вовсе не стоило ради этого убивать двоих людей. Вам достаточно лишь намекнуть — и я с лёгкостью устрою вашу жизнь по-другому.

Элай чего-то такого и опасался, поэтому помотал головой торопливо и, как ему показалось, даже испуганно. Возможно, он был бы хладнокровнее, если бы речь шла о нём одном и о его иллюзии свободы, но на кону стояла репутация Отто. Элай готов был сражаться с королём не только за неё, но и за тёплую полуулыбку мастера, которая в любой момент могла смениться печально-разочарованным выражением, вздумай Кёниг отослать того обратно в Ликштен.

После этого ни в тот день, ни в прочие Кёниг больше не заговаривал с Элаем до сегодняшнего утра.

От холода накатывала сонливость; Элай зевнул в кулак, сунул руку обратно в карман и принялся притаптывать на месте. Часы на башне отмерили ровно полчаса, как Кёниг обещал явиться, но у Элая даже мысли не возникло зайти погреться в холл. Он не знал, задерживается ли Кёниг из-за каких-то внезапно появившихся дел или просто проверяет его выдержку и послушание. Элай уже не стал бы удивляться, если б вскрылось второе.

«Чудовищно точный расчёт», — постоянно звучали в голове слова Отто, от которых Элай всё никак не мог отделаться. Возможно, виной тому стала «молельня», не только истончившая нервы, но и наградившая излишней подозрительностью, но теперь в каждом слове и даже жесте Кёнига Элаю чувствовалась некая проверка. Будто король при встрече общупывает Элая своим специальным взглядом, безошибочно находящим все слабые места, по которым можно ударить побольнее.

И как бы Элаю ни хотелось скрыть, что мастер Отто ему очень дорог, а дело, в которое он оказался втянут, стало приносить истинное удовольствие, он даже не пытался закрыться от короля, заранее зная, что не сумеет.

Натягивая на ходу перчатки, Кёниг появился на ступенях, когда у Элая от холода уже начали неметь пальцы ног, и скупым кивком велел идти за собой.

Со двора они свернули в Королевский сад, раскинувшийся на вытянутом в длину гектаре земли. Походка короля была целеустремлённой, поэтому Элай напрягал память, силясь вспомнить, куда можно попасть, если пройти сад насквозь.

Какое-то время они шли в тишине; под ногами поскрипывал снег, тонким слоем лежавший на садовых дорожках, которые ещё не успели убрать с утра.

— Итак, дело сделано, — нарушил вдруг Кёниг молчание. — Мне доложили, что последний кузнец выехал из Дилибской долины ещё вчера спозаранку. Так?

Странно было вновь слышать его голос, но не находить в нём ни раздражённых, ни издевательских интонаций. Краем глаза Элай видел, что Кёниг смотрит на него, но сам не решался повернуть голову.

— Да, мой король. Примерно через неделю в Этингер начнут свозить первые клинки.

— Честно говоря, — протянул Кёниг, — я не ждал, что вы уложитесь в срок, не потратив при этом ни одной лишней монеты. Как вам удалось?

Элай помялся, но в итоге решил просто выдать всё, как есть:

— Ну… Я связался с тремя вашими самыми влиятельными вассалами и попросил их взять на себя расходы по обучению всех кузнецов королевства. А взамен я назначил их ответственными за массовые захоронения на основных фронтах.

— Узаконили мародёрство, не спросив меня? — хмыкнул Кёниг.

— Я решил, что у моего короля хватает собственных афер, чтобы ещё вникать в мои.

— Так-то оно верно, — Кёниг вдруг резко шагнул в сторону, преграждая путь, и Элаю пришлось наконец встретиться с ним глазами. — Но в Этингере военные захоронения — дело народное, и если уж нарушаете закон, я должен об этом знать. Кто ещё в доле?

— Мне сильно помог командир Норман, — признался Элай. — Кажется, он святой. Если бы он не…

— И во сколько мне встанет канонизация командира Нормана?

— Ни метрикой больше, чем позволяет совесть. Он-то думает, что я тоже руки грею. В общем, оставьте, с этим я сам разберусь.

Ничего не ответив, Кёниг возобновил шаг, затем медленно кивнул; кривая усмешка на его губах стала едкой и сытой. И на какую-то долю секунды Элай неконтролируемо ощутил гордость за это выражение лица Кёнига, означавшее полное довольство. Он вдруг понял, что лучшего момента может не представиться, и решился:

— Можно я задам вопрос?

— Задавайте, — откликнулся Кёниг немного рассеянно, видимо, всё ещё осмысливая то, что услышал.

Элай вроде бы набрался духу, но в последний момент пошёл на попятную и спросил вовсе не то, к чему готовился:

— Зачем в детстве вы спорили с Отто?

— Спорил с Отто? — переспросил Кёниг, как бы с усилием втягиваясь в разговор. — Да не спорил я с ним. Это он вечно пытался мне что-то доказать. Давай кто первый до столовой, давай кто быстрее дочитает книгу, давай кто метче попадёт по мишени… Все эти глупости затевал не я. Почему вы об этом спросили?

— Даже не знаю. За эти недели я столько от него услышал. Он часто вспоминает детство. Много чаще, чем Ликштен.

— Слушайте, Элай, — поморщился Кёниг, — я, признаться, не очень хорошо помню все эти истории. Это Отто нравится хранить их в памяти и тщательно перебирать, как крупу. Он живёт воспоминаниями. А меня спрашивать о том, что было почти тридцать лет назад, бесполезно.

Элай так и не понял, правду сказал Кёниг или соврал, не желая ворошить прошлое. Если верить Отто, там было и много хорошего, что не должно стираться из памяти даже по прошествии века. Вот только, внезапно осознал Элай, рассказы о детстве выходили забавными и лёгкими лишь в изложении Отто, а как оно всё виделось со стороны Кёнига, не мог знать никто.

Повисла не слишком уютная пауза; Элай чувствовал, что настроение короля изменилось, и теперь жалел, что сбил его благостное расположение бестолковым вопросом.

— Как на самом деле умерла Джули? — вдруг спросил он без прелюдий.

Кёниг моргнул.

— А что вам Франзен сказал?

— Корабль, шторм… — пожал плечами Элай.

— Так и есть: корабль, шторм, — Кёниг едва заметно вздохнул. Помолчал, взвешивая, и всё же добавил: — И телохранитель.

— Джули убил её собственный телохранитель?

— Да.

— Которому вы приказали сделать это, если она не вернётся к назначенному сроку?

— Да.

— И она об этом знала, — Элай перестал спрашивать, он как-то сразу всё понял.

— Знала.

Почувствовав, что на этом поток откровений иссяк, Элай притих, не решаясь больше подать голос. Он мог бы, конечно, ещё спросить, знала ли Джули, что контракта не существует, но решил, что это уже и неважно.

У Кёнига было всего два странных требования: не покидать его больше, чем на месяц, и приходить к нему в спальню раз в неделю. Их причину Элай бы всё равно не выведал, только разозлил бы короля, ну а в качестве повода можно было выдумать любые контракты и прописать в них любые условия. Это была всего лишь формальная обёртка.

Элай хранил задумчивое молчание до самого конца пути.

Конюшен в замке было три: в одной, на Северном дворе, держали лошадей стражи; за Восточной стеной замка располагался скотный двор с рабочими лошадьми; и наконец здесь, за садом, одной стороной упиравшимся в крепостную стену, жили благородные скакуны членов королевской семьи.

Жизнь во дворе кипела. Всюду сновали конюхи, слуги, грумы и мальчишки на подхвате. Здесь царила атмосфера возбуждённой суеты: кто-то нёс воду или сноп сена, кто-то мастерил деревянные гребни или правил подковы, кто-то посыпал снег песком, чтобы не было слякоти — каждый был при деле и, завидев Кёнига, как мог кланялся, но не прерывал своего занятия, будто визит короля был чем-то несущественным на фоне их чрезвычайно важной работы.

Но больше всего Элая поражал размер штата: такому количеству людей полагалось обслуживать целую армию, а не десяток холёных королевских лошадей, которые и галопом-то, может, от силы раз в месяц скачут.

Шагнув под крышу, Кёниг хозяйской походкой направился вдоль ряда просторных денников, из которых лошади всех мастей — рыжие, пегие, гнедые, — глядели на них своими умными блестящими глазами. Он остановился возле одной, чем-то неуловимо отличавшейся от прочих, и Элай сразу же её узнал.

Трудно было забыть эту изящную вороную с пепельно-серебристым отливом на атласном хвосте и холке. Вблизи лошадь оказалась ещё краше: большие живые глаза, аккуратные ноздри, заострённые уши правильной формы. Лошадь-совершенство, словно над ней трудился именитый скульптор. Элай чувствовал необъяснимую тягу к ней и ещё — немного смущения, как будто стоял напротив восхитительной женщины.

— Это Афина, — сказал Кёниг, протягивая руку.

Точно сообразительная покорная собака, Афина шагнула вперёд и, ткнувшись мордой в призывно раскрытую ладонь, фыркнула и замерла.

Не удержавшись, Элай погладил её по шее самыми кончиками пальцев, восторгаясь ухоженной шерстью, нежно-шёлковой на ощупь. Афина с подозрением косилась на чужака, но не пыталась отстраниться, видимо, успокоенная присутствием хозяина.

— Идёмте, — сказал Кениг, опуская руку, и Элай вспомнил, что они шли сюда за чем-то ещё.

Миновав денники, они вышли на улицу из противоположной двери. Уверенным шагом Кёниг пересёк двор, направляясь к отдельно сооружённому загону, внутри которого нарезал ленивые круги юный светло-серый жеребец. Два конюха хлопотали у ворот, укрепляя столбики, которые будто выкорчевало из земли ветром.

Заметив новоприбывших, жеребец перешёл на бодрую рысь, то и дело на них поглядывая, словно рисуясь. Кёниг облокотился об изгородь, не сводя с жеребца глаз, и Элай тоже встал рядом, с интересом его рассматривая.

Как и Афина, это был лучший представитель саворских благородных скакунов. Длинная мускулистая шея красивой линией изгиба переходила в поджарый круп, могучие стройные ноги заканчивались копытами редкого кремового цвета.

Видно, он приехал в замок совсем недавно и им ещё не успели заняться как следует: в отличие от других лошадей в деннике, чьи гривы и хвосты были уложены волосок к волоску, а начищенные копыта блестели, этот был по колено выпачкан в засохшей грязи, будто нарочно искал место в загоне, где бы изваляться, а пока ещё не остриженная чёлка криво падала на глаза, придавая ему задиристый вид.

— Его зовут Витязь, — сказал Кёниг. — Теперь он ваш.

Элай удивлённо повернулся к королю.

— Лишнего не думайте: это не попытка извиниться. Вы должны быть в безопасности, когда поедете на фронт. А ваша кобылка такое приключение не потянет.

Элай не представлял, что сказать; он просто стоял и тупо смотрел на Кёнига широко распахнутыми глазами, испытывая странное неловкое волнение.

Кёниг меж тем подал знак конюхам, те схватили седло, висевшее на воротах, и приблизились к жеребцу. Пока один держал под уздцы, а второй прилаживал седло, Элай судорожно думал. Он должен был что-то ответить; стоять молча в то время, как ему делают такой подарок, было крайне невежливо, пусть даже это был подарок от короля. Но он так и не сумел наскоро найти нужных слов, а потом стало уже не ко времени.

— Готово, Ваше Величество! — крикнул один из конюхов. — Ваше Сиятельство, опробуете?

Выждав для приличия несколько секунд, чтобы убедиться, что Кёниг не против, Элай легко перемахнул через ограду и подошёл к Витязю, которого пока крепко держали с двух сторон.

Жеребец напрягся, глядя на него беспокойно, и принялся стричь ушами. Элай миролюбиво протянул ему ладонь.

— Здравствуй, красавец, здравствуй, — улыбнулся он. — Какой же ты... Прокатимся немного, что скажешь? Это ты забор разнёс?

Видимо, услышав тёплые интонации, Витязь слегка успокоился и прекратил переступать с ноги на ногу.

— Парень с характером, — предупредил один из конюхов, передавая поводья. — Вроде сперва притихнет, а потом ка-а-ак!.. Ершистый больно.

Элай хмыкнул.

Вначале Витязь безропотно дал себя оседлать, но Элай предвидел, что спокойствие это напускное: стоит вывести жеребца из загона и дать немного свободы, он ещё покажет свой нрав.

Проверив высоту стремян и седло, Элай поднял голову и с лёгким волнением смотрел, как конюхи открывают ворота загона. Он осторожно направил Витязя к ним, пока не поравнялся с королём.

— Поезжайте за стену, — Кениг кивнул на ворота крепостной стены. — Там берите правее. Переправитесь через овраг — попадёте на опушку леса. На ней вам хватит места, чтобы как следует объездить жеребца.

Решив не удивляться, Элай послушно кивнул.

— Да, и вот ещё что, Элай, — Кёниг, уже собравшийся уходить, вдруг обернулся. — Не уезжайте слишком далеко.

На губах короля играла ироничная усмешка, а вот в глазах её и в помине не было. Элай снова поспешил кивнуть.

Направив Витязя к воротам, он миновал мост, соединявший две стены, не торопясь доехал до оврага и здесь оглянулся на сторожевые башни замка. Часовые ленно мерили шагами тесные площадки, со скуки перекрикиваясь со слугами внизу и друг с другом, и почти не смотрели в его сторону. Элай уверенно спустился в овраг и через пару минут выехал на опушку, о которой говорил Кёниг.

Всё это время Витязь вёл себя подозрительно смирно, словно знал, что не стоит привлекать к себе внимание стражи, пока они не отъедут достаточно далеко от замка. И вот здесь, в самом центре поляны, стоило им остаться вдвоём, жеребец взялся показать Элаю все свои увёртки разом. Он то замирал, склоняя голову к земле, то пускался галопом и начинал лягаться, то и вовсе вставал на дыбы, поворачивая морду и делая вид, что собирается цапнуть за ногу.

Элаю и прежде попадались не самые сговорчивые лошади, с которыми приходилось справляться силой и жёсткостью, но с Витязем ему хотелось иначе. Элай где-то в глубине души знал, что такому дерзкому нахальному жеребцу чужда суровая дисциплина, его не обуздать при помощи хлыста. От Витязя ему хотелось доверия, а не страха, поэтому Элай терпеливо пережидал его выходки, но затем спокойно заставлял выполнять свои команды.

Или тактика компромисса сработала, или Витязь наконец понял, что новый хозяин не собирается его третировать, потому что перестал вдруг озорничать и принялся смирно рысить по опушке, как-то даже повеселев.

Элай несколько раз проехался на нём туда-обратно, пустил галопом, заставив перепрыгнуть поваленное дерево, и заключил, что на этом знакомство можно считать состоявшимся.

Натянув поводья, он стал всматриваться в темноту леса, скрывающую узкую кривую тропку, очевидно протоптанную редко проходящими здесь слугами. Скорее всего, тропка выныривает на Главный тракт где-нибудь перед тем самым мостом через реку. Пройти лес с конём — дело получаса, его и хватиться не успеют, ну а там… Резвый саворский скакун легко даст фору солдатской лошади, так за день можно не до гостевого дома, а до следующего города доехать; затеряться в нём будет нетрудно, если отпустить Витязя.

Король велел не уезжать далеко.

Вздохнув, Элай обратил взгляд на башни этингерского замка, равнодушно нависающие над городом, понимая несостоятельность этих беспокойных мыслей. Слова Франзена, в испуге оброненные той ночью, оказались пророческими: даже если Элай всё ещё думал о побеге, то всего лишь как о чём-то абстрактном, а вот о том, чтобы взаправду его спланировать и осуществить, не мог даже помыслить.

Кёниг будто специально отправил его за стену вместе с прытким жеребцом, чтобы показать Элаю его полную беспомощность.

За этой мыслью потянулась ещё одна: Элай только теперь задумался, почему вдруг Кёниг так запросто поведал ему о том, как приказал убить свою жену? Всего лишь потому, что больше не было смысла это скрывать? Или чтобы Элай не забывал, что ждёт его в случае, если и он нарушит условия контракта, который подписал? В конце концов, уже неважно, карает за это магия или рука королевского приспешника.


***

Следующим утром Элай впервые отправился в Дилибскую долину верхом, и теперь дорога, по которой не нужно трястись несколько часов в скучной карете, казалась намного приятнее и легче. Правда, ехал он не в одиночестве: опасаясь оставлять Витязя на целый день в общем стойле рядом с другими лошадьми, Элай взял с собой грума, чтобы тот приглядывал за жеребцом.

Сегодня Витязь был в прекрасном настроении: он энергично рысил, высоко поднимая ноги, и будто бы покачивал головой в такт шагам, из-за чего длинная чёлка прыгала по глазам из стороны в сторону, но ему, похоже, это ничуть не мешало.

Грум даже прихватил с собой ножницы и ещё кое-какие инструменты для ухода за гривой, предложив Элаю отрезать «эту неряшливую лохмушку», но Элай решил пока оставить, как есть. Ему нравилось, что его жеребец заметно выделяется на фоне прочих не только окрасом, но и причёской — неподобающей для лошади, на которой ездит член королевской семьи.

Въехав в лагерь на Дилибском холме, Элай пришпорил Витязя, чтобы поскорее миновать шатёр короля, находиться возле которого всё ещё было неприятно, и остановился у дальнего ряда палаток. Здесь располагались передвижная кузница и шатёр мастера Отто, в котором они работали всё это время.

Элаю не терпелось показать Витязя Отто, но, к его немалому удивлению, выяснилось, что знакомить их друг с другом без надобности.

— Я заприметил его в деннике ещё в ночь, как приехал, — пояснил Отто, любовно потрепав жеребца по холке, отчего тот стал смирно и как будто даже приосанился.

Элай ощутил лёгкий укол ревности.

— А что вы делали ночью на королевской конюшне?

— Навещал старую подругу, — улыбнулся Отто. — Вы и сами наверняка видели мою старушку Палладу: калтарая, под два метра ростом.

И Элай действительно припомнил гнедую с седой гривой и толстыми ногами в самом конце денника, которую всегда видел только спящей, с низко свешенной огромной головой.

— Да сколько же ей лет?

— Живёхонька ещё. Мне её подарили перед моей… перед тем, как я уехал.

Улыбка мастера потускнела, и Элай поспешил сменить тему:

— А я-то решил, что Витязя только-только привезли. Совсем ещё дикий.

— Это потому что Хаас запретил седлать его без вас — хотел, чтобы с первой же поездки вы сами его под себя воспитали, — пояснил Отто. — А вообще, насколько я знаю, он заказал жеребца ещё до свадьбы. Наверное, ждал подходящего момента, чтобы подарить.

Эти слова произвели на Элая двоякое впечатление: с одной стороны, предусмотрительная забота короля была даже приятна, ведь, получается, он выбрал коня, ещё толком не зная самого Элая. Но с другой, у этой заботы имелась колючая изнанка недоверия. Элай догадывался, что Витязь и должен был стать тем самым подарком к помолвке, просто в тот момент Кёниг недостаточно доверял Элаю, чтобы спокойно передать ему быстроходного жеребца, поэтому в конечном счёте заменил его мечом.

Однако теперь Элай досадовал не на расчётливую предусмотрительность Кёнига, а на то, что сам умудрился полностью оправдать его недоверие. Он вздохнул.

— Поможете мне? — спросил Отто, видимо, поняв, что его слова чем-то расстроили Элая.

— Мы закончили вроде. Или вам без дела не сидится?

— Ну, Ваше Сиятельство! — рассмеялся Отто. — Тут захочешь, а в безделье не усядешься! С утра один солдат попросил доспех выправить, а где один — там и другой, где другой — там уже, глядишь, и очередь.

— Да тут местных кузнецов полно. Им же за это платят.

— Знаете-ка что? Когда солдат будет полировать свои латы, предпочитаю, чтобы он с благодарностью вспоминал меня, а не равнодушных этингерских кузнецов. Идёмте.

Это было настолько в духе Отто, что Элай не нашёл, что возразить, и шагнул в шатёр следом.

Насчёт очереди Отто не преувеличил: оба длинных рабочих стола оказались завалены всяческими наколенниками, нагрудниками, кирасами и даже парой металлических гульфиков. И работы они требовали самой разнообразной: где-то лишь винт подтянуть, а где-то полностью перекроить доспех под фигуру нынешнего владельца.

Поначалу Элай скептично отнёсся к предстоящему делу: в прежние времена он не гнушался любой работы, чтобы прокормиться, но теперь догадывался, что марать руки о смазку и полировать потные латы солдатни рукавами шёлковой котты уже не по чину королевскому супругу. Тем не менее, это было ещё одно дело, которое можно было разделить с мастером Отто, поэтому, не долго думая, Элай скинул квезот и закатал рукава.

Отто поручил ему самую лёгкую работу, и на протяжении всего времени Элаю казалось, что мастер позвал его не столько для помощи, сколько для компании. С первой же минуты Отто принялся увлечённо рассказывать о гербах на том или ином доспехе, который Элай брал в руки, вплетая в свои рассказы фольклор других народов и даже мифологию, и Элай, по обыкновению, слушал с большим интересом.

— Кстати, Ваше Сиятельство, запамятовал я что-то, — Отто утёр пот со лба и присел на столешницу, чтобы передохнуть. — А какой герб у Флиппейи?

— Скажете тоже, герб… — усмехнулся Элай. — Не доросли мы до герба, мастер Отто.

— Каждому королевству герб положен.

— Да не королевство мы, а так, деревня, — тихо проворчал Элай, отложил кирасу с размашистой гравировкой трёх медведей и тоже присел на стол. — Мы зажаты между Бойлем и Пайолой, они для нас как стены. Земля у нас очень плодородная, а у них ничего не растёт. Раньше они за нас десятилетиями дрались между собой, но толку никакого: лишь урожай гибнул и люди. Потом они как бы признали наш суверенитет и много лет просто делили пополам то, что мы выращивали на экспорт. При этом мы были независимой деревней, защищённой от внешних врагов. Очень удобно.

Ну а лет двадцать назад, чуть меньше, наш градоначальник решил объявить себя королём, а Флиппейю — королевством. Сказал, если мы его признаем, он на год освободит всех от налогов.

— Стойте, стойте! — зажмурившись, Отто потряс головой. — Зачем ему?

— Да просто так, — фыркнул Элай. — Он у нас идиот. Наверное, просто захотел корону поносить. Ну, в общем, Бойль и Пайола нас тоже признали, для них это стало милым ребячеством. В конце-то концов, ничего не поменялось.

— А налоги? Новоиспечённый король сдержал слово?

— Сдержал, — криво улыбнулся Элай. — Год налога не было, а потом поднялся сразу в полтора раза. Столько жалоб было! Просители к нему толпами ходили. И я даже не знаю, что хуже: что они возвращались ни с чем, или что каждый раз на эти походы их подбивал мой отец.

— Ох, Флиппейя! — рассмеялся Отто, закрыв лицо ладонью, и его плечи ещё подрагивали какое-то время. — Вот же история… — протянул он, успокоившись. — Только знаете, что всё не даёт мне покоя? Ваш отец. Вы редко о нём говорите — куда чаще о матери или о дяде, — но всё, что вы о нём рассказываете, как-то слабо вяжется между собой. Будто речь о разных людях. То вы рассказываете, что он был нелюдим и жил в сарае, то — что водил за собой толпы. Вы говорили, ваша матушка не побоялась связать свою жизнь с крестьянином из-за большой любви, но также упоминали, что они почти не виделись. Так что из всего этого правда?

— Да всё правда, — вздохнув, Элай спрыгнул со стола и потянулся за налокотником.

Он рассчитывал на тактичность Отто, которая поможет тому понять, что расспросы лучше оставить, поэтому очень удивился, услышав тихий голос мастера за спиной:

— Я же вижу, что вас это гложет. Почему вы не хотите рассказать мне о вашем отце?

Руки сами собой опустились, металл звякнул о столешницу.

— Вы любили его?

— Любил, чёрт возьми! — Элай грохнул налокотник на стол и резко обернулся к Отто. — Что, истории любите? Ну хорошо, садитесь, слушайте! Сейчас будет вам история!..

Отто отступил на несколько шагов и как ни в чём не бывало опять уселся на край стола, выжидающе улыбаясь. Элай откинул волосы с влажного лба и тяжело вздохнул; он и сам не понимал, отчего вдруг его так взбесил настырный интерес мастера к его отцу и отчего ему так тяжело говорить об этом теперь.

— В общем, мать вышла замуж по любви, — начал Элай, глядя в пол, устланный затоптанной соломой. — Тогда её родителей уже не было в живых и некому было запретить ей любить крестьянина. А её брат, мой дядя, был не особо против, потому что… ну… тяжело было лишний рот кормить.

Ей, конечно, было нелегко променять родительский особняк с сотней аров земли на деревенский дом со скотным двором, но не думаю, что она хоть раз взаправду об этом жалела. Я понимаю, почему она его выбрала.

Вы же знаете, какой отпечаток накладывает на мужчину-кормильца деревенская жизнь? Он как проклятый пахал в поле вместе со всеми мужиками, только вот вечера у них сильно различались. Наш никогда не пил, не поднимал руку на нас или мать, даже не смотрел на других женщин и очень быстро учился. Он всегда находил для нас время, никогда не отмахивался и, сколько мог, занимался со мной и с Ильйоном. Ему действительно было интересно, кто как провёл день и о чём думает, порой он и сам умел наполнить наши головы правильными мыслями… А когда пришла пора учить меня читать, сперва сам выучился, по ночам сидя в дядиной библиотеке.

Элай прервался, усмехнувшись своим воспоминаниям, неожиданно тёплым и даже каким-то уютным. Он хорошо помнил, как учился читать, писать и считать под руководством отца. Ещё он помнил, как отец учил его рыбачить и охотиться.

Элай запомнил его по-деревенски простоватым, но вполне интеллигентным мужчиной, с которым никогда не было скучно. Его манера говорить и вести себя была не в пример тому, что можно было застать на вечерних кухнях других семей. Элая к нему тянуло. И теперь он в очередной раз задумался, что чем-то смутно на отца похож мастер Отто.

— Но главное — он всегда любил мою мать, — продолжил Элай. — Наверное, глядя, как на белых холёных руках дворянки, которыми она выгребает козье дерьмо из сарая, постепенно появляются мозоли, он каждый день старался стать лучше. Старался ей как-то соответствовать, понимаете?

— Понимаю, — кивнул Отто, который слушал очень внимательно. — Нам нечасто удаётся найти людей, которые делают нас лучше, но если это всё же случается, мы стараемся быть достойными их изо всех сил. Так же было с Хаасом, когда он встретил Марию. Она разглядела в нём лучшее, а он стремился следовать этому её впечатлению.

Элай сильно сомневался, что Кёнига способно было изменить хоть что-то, пусть даже женщина, которую, судя по всему, тот всё же любил, но решил не показывать своего недоверия к словам мастера Отто и продолжал:

— Когда мне было девять, а Ильйону только пять, с отцом стало что-то неладное твориться. Он сделался вдруг замкнутым и нелюдимым, начал грубить матери, срываться на нас. Домой приходил поздно, чтобы ни с кем не общаться, а потом и вовсе стал ночевать в сарае. Ну а потом даже мыться перестал, всё жевал какие-то объедки…

Вспоминать отца таким было больно, и Элай поневоле поморщился.

— Когда мать попыталась с ним поговорить, он впервые её ударил. А от дяди заперся в своём сарае. Он там его обживать начал, какой-то стол всё строгал, не знаю… Приходил с поля, строгал, мать ужин носила, на порог ставила и уходила.

Элай припомнил тот разговор, когда мама с дядей строго-настрого запретили ему соваться к отцу, но он всё равно вскакивал ни свет ни заря, чтобы, спрятавшись под крыльцом, подсматривать в щель между досками, как отец уходит на работу. Но об этом он мастеру Отто говорить не стал.

— В общем, так прошло два года, за которые я сумел убедить себя, что отца больше не существует. Ну, потому что грязное тощее существо с впалыми заросшими щеками не могло им быть, вы же понимаете. А потом мама вдруг заявляет, что ждёт ребёнка, можете себе представить? Как там у них всё это вышло, ума не приложу, но весной мама родила Алийю.

Я видел, как она отнесла её, чтобы показать отцу. Он сначала взял её в руки так, словно не верил, что она настоящая. Я боялся, что он сделает что-нибудь… ну… не знаю, уронит или стукнет. Но он очень долго смотрел на неё, а потом заплакал. А потом как-то начал постепенно пробуждаться.

Жил он по-прежнему в сарае, но начал мыться и как-то за собой следить. Иногда он с нами обедал, мы снова разговаривали, я видел, как он пытается вернуть нам себя прежнего, но…

— Но доверия у вас к нему больше не было, — понимающе закончил Отто, прикрыв на мгновенье веки.

— Да, это был уже совсем чужой человек, лишь напоминавший тень моего отца. Возможно, он и хотел всё исправить, но я уже сам не хотел быть обучаем, наказан или прощён этим чужаком. Мне тогда казалось, что он не имеет право… Я его спокойного боялся пуще, чем невменяемого и вспыльчивого в те два года. Даже как-то раз сарай поджёг, когда он взялся за розги. Он, видимо, тогда всё и понял, потому что больше ни разу меня не трогал.

Ну а потом он умер на самом деле. Алийе ещё и года не было, когда его труп нашли в реке. Без ран и с нетронутым кошельком за пазухой. Просто шёл домой через мост, упал в реку и умер. Лекарь заподозрил инфекцию, вскрыл тело, сказал, что было у него какое-то сильное воспаление в мозге, поэтому он стал таким.

— Наверное, его смерть была для вас и горечью, и облегчением? — тихо спросил Отто, когда Элай замолчал.

— Даже не знаю, — Элай пожал плечами. — Вначале я даже не особенно расстроился. Меня злило, что этот ненормальный упырь испоганил мне воспоминания об отце, которого я считал идеальным. А потом я начал сомневаться. Может, дай я ему шанс, всё было бы как-то иначе?..

Элай тряхнул головой, чувствуя, что создал по-дурацки неловкую ситуацию своей излишней откровенностью, и не понимая, с чего вдруг на него нашло желание поделиться с Отто ещё и этим.

— Ладно, давайте работать, — прервал он сам себя, вновь берясь за налокотник. — Хочу поскорее закончить и погонять Витязя.

Но мастер Отто не торопился; сложив руки на груди, он, абсолютно недвижимый, продолжал сидеть на краю стола, по-черепашьи прикрыв веки, словно переваривая сытный обед.

— Ваше Сиятельство, а что маменька ваша?

— А что она? — удивился Элай.

— Здравствует ли теперь, после вашего отъезда? Вы прежде с такой теплотой о ней рассказывали, что я почти чувствовал на языке привкус её знаменитых маковых булочек.

У Элая вдруг и самого будто появился во рту какой-то родной пряный вкус.

— Давно ей не писал, — сказал он, отвернувшись. — Вот тут мне подержите?

Возвращаясь в замок, Элай стыдливо размышлял, зачем соврал мастеру Отто, ведь, сказать по чести, домой он не удосужился написать ни разу с тех пор, как уехал.

Ему всё казалось, что для письма нужен какой-то весомый повод: громкая победа или великая удача; а его череда странствий началась с несуразной битвы под Кольтом, из которой его вышвырнуло спустя несколько минут с раной на заднице. О таком домой не пишут. Хотя теперь Элай прекрасно понимал, что материнскому тоскующему сердцу было бы достаточно и пары-тройки слов: жив, здоров, всё ещё холост…

Да и отъезд его из Флиппейи вышел резким и скомканным, точно он бежал от кого. Не успели выйти положенные Тринадцать Алых Дней, как дяди не стало, Элай схватил одну из двух кляч, стоявших в стойле, запрыгнул в седло — и был таков. Только наказал Ильйону беречь сестру и мать да приглядывать за бездетной тёткой-вдовой.

А мама тогда лишь успела рассовать ему по карманам свежие маковые булочки, которые испекла ещё до зари, тоскливо расцеловать в обе щеки и стребовать, чтобы берёг себя. Потом она стояла на дороге и долго махала ему вслед, пока её крошечная фигурка не скрылась из виду.

Теперь Элай особенно горестно вспоминал эти нежные и душистые маковые булочки. Подъезжая к Кольту тем же вечером, он ещё не сильно проголодался, но почему-то решил, что если кто-то из его будущих соратников — взрослых, настоящих рыцарей! — заметит его оттопыренные булочками карманы, его тут же поднимут на смех.

Элай кашлял и давился, но продолжал отламывать и запихивать в рот куски хлеба, уминая их пальцами — и едва ли успел расправиться с половиной. Остальные он скинул перед воротами Кольта прямо на землю, на радость птицам, будучи уверенным, что больше о них и не вспомнит.

А сейчас у него слёзы наворачивались, когда он думал о растерзанных птицами маковых булочках, валяющихся в пыли, которые были приготовлены с такой любовью и заботой, и которые, скорее всего, он больше никогда не попробует.

Поэтому, когда Элай сразу по возвращении в замок сел писать письмо, первыми его словами после приветствия стали: «Прости меня, мамочка…».

Письмо, вопреки его ожиданиям, вышло не очень-то длинным: Элай, щадя мамино здоровье, по понятным причинам не мог поведать всех подробностей своих похождений, лишь перечислил места, где бывал. Да и о своём нынешнем статусе он не смел сказать всей правды, написал только, что осел на Севере и довольно неплохо устроился.

Лишь запечатав письмо в самый простой конверт, какой смог достать ему Ян, Элай задумался, как отправит его. Почтовые стрижи на такие расстояния не летали, а связываться с гонцом ему не хотелось. Элай попросту не знал, может ли вот так посылать письма, не спросив у кого-то разрешения, но советоваться с Франзеном по такому вопросу считал унизительным.

К счастью, Ян подсказал, что иногда долгие письма отправляют перехватом — через нескольких птиц, каждая из которых несёт его до стрижатника в следующем городе. Коалиции людей и птиц Элай доверял ещё меньше, чем просто людям, но всё равно отправился в библиотеку, к которой примыкал единственный в замке стрижатник.

И только здесь, переступив порог библиотеки, Элай сообразил, что может спросить совета ещё кое у кого.

Виталия сидела на верхнем ярусе одного из стеллажей в центре зала, тихонько болтая в воздухе босыми ногами; сандалии её стояли внизу на полу, и лишь по ним Элай сумел вычислить, откуда начинается путь наверх. Воровато покосившись на библиотекаря, уткнувшегося в книгу, он поставил ногу на край нижней полки и попробовал подтянуться, но та обличающе скрипнула.

Элай успел нырнуть за стеллаж до того, как библиотекарь поднял голову, а здесь скинул ботинки и, выждав, опять попытался взобраться наверх. Босиком это было менее приятно, когда жёсткие края полок врезались в напряжённые пальцы ног, зато получилось абсолютно бесшумно. Виталия приветливо улыбнулась, когда он опёрся на вытянутые руки, показавшись над стеллажом, и влез на самый верх, откуда открывался потрясающий вид на весь огромный зал королевской библиотеки.

Элай думал, что окажется на пыльной полке, перепачканной птичьим помётом, куда лишь забавы ради решила забраться блаженная архивная мышь. Однако, судя по всему, этот стеллаж был облюбован Виталией уже довольно давно и обустроен с прилежанием.

Почти на всю длину полки был развёрнут мягкий шерстяной плед, здесь же лежало несколько мелких подушек — разномастных, очевидно стащенных с диванов из проходных комнат замка. Посреди полки стоял ещё дымящийся чайник, завёрнутый в тёплое детское одеяльце с вышитыми единорогами, а рядом — две чашки, будто Виталия и впрямь ждала гостей. Элай даже не догадывался, как она умудрилась втащить всё это наверх, и теперь во все глаза таращился на этот радушный островок уюта.

— Вы лучше сядьте, — посоветовала Виталия.

И тут, будто поясняя её слова, из гнезда, свитом в дальнем углу библиотеки, вылетела ласточка и стремглав кинулась к приоткрытому окну, пронесясь над головой Элая так низко, что мазнула крылом по волосам. Он успел пригнуться и, поспешив сесть рядом с Виталией, с интересом заглянул в книгу, раскрытую у неё на коленях.

Судя по иллюстрациям, это была какая-то сказка про трёхглавого дракона, вот только ни слова Элай не понимал. Буквы были очень схожи с родными, но почти каждая была с двумя-тремя точками или чёрточками сверху или по бокам, словно кому-то стало скучно, и он решил немного порисовать в тексте. Вдобавок никаких осмысленных слов и фраз эти буквы не составляли.

— Пытаюсь учить серблисский язык, — сказала Виталия, заметив, как он шевелит губами, натужно стараясь прочесть хоть одно предложение. Она кивнула на другую книгу, лежавшую рядом, в которой были очень похожие картинки с драконами, но написанную вполне понятным языком. — Нашла одну и ту же сказку на двух языках.

— Зачем тебе это? — спросил Элай.

— Люблю другие языки, — пожала плечами Виталия. — Они могут объяснить то, что не объясняет родной.

— И много ты их знаешь?

— Вы лучше чай нам налейте, пока не остыл. Чайник тяжёлый.

Пока Элай раскутывал одеяльце и разливал чай по чашкам, Виталия бережно закрыла и отодвинула подальше книги, чтобы не испачкать. Похлопав себя по карманам, Элай обнаружил вдруг в одном сахарное печенье. Вообще-то оно предназначалось Витязю, но Элай взял его с собственного стола и попросту о нём забыл. Протянув печенье Виталии, он с улыбкой смотрел, как она довольно хрустит, облизывая губы от крошек.

— Далеко твой дом? — спросил он, грея руки о чашку. Виталия перестала жевать и вопросительно на него посмотрела. — Нужно быть совсем слепым, чтобы заподозрить в тебе северянку, — усмехнулся он. — Наверное, ты откуда-нибудь с Юго-Западного края. Даже из-за океана. Угадал?

Помедлив, она кивнула.

— Остров Агейптос — мой дом.

— Не бойся, я не буду докучать тебе расспросами, как ты сюда попала, — сказал Элай, чувствуя, что эту тему лучше не трогать. — Я только хотел спросить, вдруг ты знаешь, как отправить письмо… далеко.

Внимательно проследив глазами за конвертом, которым Элай для наглядности потряс, Виталия подняла брови:

— А кому вы писали?

— Маме.

— Маме… — протянула она и вдруг, взяв конверт у него из рук, спрятала в складках юбки. — Я отправлю ваше письмо, и оно дойдёт очень быстро. Приходите через неделю.

— За неделю доставить письмо на Юг и привезти ответ невозможно, — хмыкнул Элай. — Но я приду и принесу тебе много-много печенья.

— Я больше кексы люблю, — призналась Виталия, понизив голос, хотя если их кто и слышал, то только ласточки.

— Ну значит, принесу кексы. Но ты учти: кексов будет много, не заставляй меня лезть с ними на самый верх.


***

Элай предвидел, что жалобы будут, но не ждал, что грум заявится к нему уже на следующий день, ябеднически оттягивая ворот рубахи, где на смуглой коже красовался ровный отпечаток конских зубов.

Под седлом это был образцовый конь, зато стоило Элаю уйти, оставив Витязя на грумов, тот начинал хулиганить, как глупый шкодливый щенок. Уже с утра он успел лягнуть конюха, который хотел расчесать ему хвост, укусить грума и напасть в деннике на благородную Афину. По поводу последнего Элай даже позлорадствовал, однако понял, что отныне вынужден будет добавить к своим утренним фехтовальным упражнениям и занятия с Витязем, пока тот не перекалечил всю обслугу.

Первые тренировки оказались до того скучными, что Элай засыпал в седле, пока Витязь, следуя командам грума, нарезал круги по загону, чередуя разные виды аллюра и постоянно меняя скорость. В один из таких дней, вымотанный рутинной тряской, Элай отослал наконец грума прочь и решил дать Витязю немного порезвиться на знакомой им поляне.

Через полчаса они закончили заезд и уже спускались в овраг, когда со стороны леса раздался вдруг женский испуганный вскрик. Элай натянул поводья, поднялся наверх и успел заметить между деревьев силуэт лошади, дёрнувшей в чащу.

Не долго думая, он стукнул Витязя пятками по бокам, надеясь, что тот не затеет артачиться, — и Витязь рванул с места не мешкая.

Лошадь неслась по хорошо утоптанной лесной тропе; плащ всадницы развевался, хлопая по белоснежному лошадиному крупу и кое-где цеплялся за ветки. Больше всего Элай боялся внезапного камня или коряги, которую лошадь может принять за змею, и на полном ходу встать на дыбы — он был уверен, что женщина не удержится, поэтому продолжал подстёгивать Витязя, быстро сокращая дистанцию.

Они развили приличную скорость и подъехали почти вплотную, Элай уже мог слышать взволнованный голос всадницы, тщетно пытавшейся остановить лошадь, но тропка была слишком узкой, чтобы идти на обгон.

Элай ждал удобного момента — и наконец деревья по правую руку слегка поредели, а вместо них показался островок низких кустов. Отчаянно рискуя, Элай изо всех сил стукнул Витязя по бокам. Поняв, что от него требуют, Витязь сделал несколько длинных прыжков, оттолкнулся от земли и перелетел через кусты. Приземлившись, пошатнулся, но поймал равновесие и, когда Элай дёрнул поводья влево, выскочил на тропу прямо наперерез лошади.

Элай не стал сбавлять скорость, чтобы лошадь не сбросила хозяйку; вместо этого принялся полегоньку подбирать повод, одновременно обернувшись назад и пытаясь дотянуться до узды. Витязь перешёл на рысь, и в этот момент Элаю удалось ухватить лошадь за нащёчный ремень. Натянув поводья, он остановил Витязя, и лошадь тоже замерла.

— Чёртова сука! — всадница зло откинула со лба капюшон — и Элай ахнул.

— Ваше Величество, — он торопливо поклонился в седле, от неожиданности отпустив лошадь, потом спохватился, но та стояла смирно.

— Да ну вас к бесу с вашими церемониями, голубчик, — усмехнулась Волда. — Терпеть не могу, когда меня так называют.

Элай удивлённо поднял брови.

— «Ваше Величество Кё-ё-ё-ниг», — продекламировала она мерзким голосом, явно пародируя церемониймейстеров. — Унизительно откликаться на имя, принадлежащее моему брату. Быть принцессой Рихтер мне нравилось куда больше. Волдой меня зовите — и всё, — она протянула руку, к которой Элай с готовностью припал губами, и следом бросила ему поводья лошади. — Раз спасли — так теперь провожайте. Кто знает, что ещё выкинет эта дурёха.

Элай медленно направил обеих лошадей в сторону замка и, не в силах сдержаться, принялся урывками поглядывать на лицо Волды, которое вблизи видел первый раз.

Если Отто был лишь отчасти похож на Кёнига, то Волда была его точной копией. Будто один и тот же художник рисовал их одинаковые зелёные глаза, зависшие пустыми пятнами в центре лица, украшал резкими холодными линиями и потом размещал на крупной тяжёлой голове.

Вот только от Волды не исходила эта гнетущая аура абсолюта; подле неё Элай не ощущал привычного сковывающего страха. Уже одно это позволяло ему чувствовать себя в её компании вполне непринуждённо.

— Да полно вам пялиться! — королева нетерпеливо повела плечом, хотя Элай видел, что она и сама его вовсю разглядывает.

— Хорошая лошадь, — улыбнулся Элай, погладив холку с шёлковой белоснежной гривой. — Наверное, испугалась чего.

— Или её подговорили, чтобы меня убить, — хмыкнула Волда. — Это же подарок Хааса — ничему не удивлюсь. Да шучу я, господи! Не делайте такое лицо. Как подарил мне её на сорокалетие, так все четыре года с ней и воюем.

— Возможно, вам стоит брать с собой на прогулки грума? — осторожно предложил Элай.

— Ненавижу свиту. Она как хвост: позади болтается и не даёт в кустах погадить.

Элай прыснул в кулак, а Волда картинно прикрыла рот ладонью.

— Ах, простите! Вечно забываю, что вульгарные шутки мне уже не по возрасту. Годы, знаете ли, идут — жаль лишь, что не в ту сторону.

Элай снова мельком взглянул на неё, с лёгкой горечью подумав, что Волда — дама как раз на его вкус. Даже тогда, на арене, он ещё издали её заприметил; знал ведь, куда смотреть, дурак бестолковый.

— Не говорите так, — мягко возразил он, старательно ей подыгрывая. — Вы молоды и невероятно красивы.

— Лесть вам даётся лучше комплиментов. Вы же ещё не доросли до того опасного возраста, когда все женщины кажутся красивыми. Впрочем, если вспомнить, кого вы выбрали себе в спутники, со вкусом у вас беда.

Элай поджал губы, и Волда рассмеялась низким грудным смехом:

— Ладно, не обижайтесь, голубчик. Знаю я и про ваши перипетии на турнире, и про то, что на вашем браке настоял мой брат. Скажите, много ли способов смерти вы для него уже придумали?

— Ваше Величество… — пробормотал Элай в растерянности.

— Да полно вам! Уж я-то своего брата знаю. Каждый в этом королевстве хоть единожды, но желал ему смерти, даже младенцы и собаки.

— Мне и в голову таких мыслей не приходило, — Элай усмехнулся, но не слишком уверенно. — В отличие от младенцев и собак, я клялся ему в верности.

— Я тоже, — фыркнула Волда. — Когда он взошёл на престол. Но это не мешает мне время от времени фантазировать, как я скармливаю ему его собственный мерзкий язык! Господи, ну что за впечатлительный юноша! Я ведь пошутила.

Элай смог рассмеяться уже вполне искренне; он привыкал и мало-помалу влюблялся в харизматичную грубость королевы, при этом полностью отдавая себе отчёт, что перед ним ни что иное как женская версия короля Кёнига. И именно это его почему-то страшно веселило.

Кем бы ни был муж Волды, некий «бесхребетный Гаспар Шеффер», ему удивительно повезло разделить свою жизнь с такой женщиной, подумал Элай, вздохнув своим слегка завистническим мыслям.

Когда они въехали в ворота замка, конюхи помогли Волде спешиться и, забрав обеих лошадей, увели в леваду. Элай, однако, не торопился уходить, чувствуя, что Волда скажет ему что-то ещё, когда закончит жаловаться груму.

Он наблюдал, как она разъярённо выговаривает приземистому пареньку на голову ниже неё, резко жестикулируя, а тот стоит, не смея поднять глаз, и понуро кивает. В какой-то момент Элай засомневался, не подойти ли ему, чтобы, как очевидцу, поддержать слова королевы, но потом решил, что такая женщина как Волда в защите не нуждается.

— Некомпетентный дурак! — проворчала Волда, наконец вернувшись к Элаю, но складка на её высоком лбу тут же разгладилась. — Велела его казнить.

Понадеявшись, что королева всё же это не всерьёз, Элай выдавил из себя рассеянную улыбку:

— Мне кажется, нам с вами нужно придумать какой-то условный знак, который вы будете подавать мне, когда шутите.

— А мне кажется, нам с вами нужно чуть лучше узнать друг друга — и никакие знаки не потребуются. В конце концов, вы спасли меня, а я так и не сказала вам спасибо.

— Пустяки, — улыбнулся Элай.

— Я не пустяк, голубчик. Так что приходите-ка к нам на ужин в семь — там и отблагодарим вас как следует. Как раз познакомитесь с Гаспаром, это будет полезно — вам же с ним вместе работать. Поднимем по бокалу за интересное начало нашей дружбы.

И Волда подмигнула.


Глава 12. День Святого Ленца

Чтобы попасть в Южную башню, целиком принадлежавшую королеве Волде, нужно было подняться по центральной лестнице на самый верх и, миновав два изогнутых коридора, пройти по парящему в воздухе мосту — до того длинному, словно он стремился не соединить Южную башню с остальным замком, а наоборот, её оттолкнуть. Мост перетекал в украшенный блёклыми витражами зимний сад, а уже оттуда гость ступал на территорию, где царствовала женщина.

Стены обыкновенно мрачных этингерских коридоров здесь были увешаны картинами, коллекционным оружием и тяжёлыми портьерами. И пусть нарисованные лица сплошь были высокомерными и недовольными, а за драпировками портьер скрывались фальш-окна и ненастоящие двери, тут было значительно уютнее, чем в любой другой башне замка.

Каждую нишу охранял отполированный рыцарский доспех — непременно с открытым забралом, словно чтобы продемонстрировать визитёру, что у хозяев Южного крыла нет дурных намерений следить за ним. Доспехи и висящее возле них оружие были из самых разных эпох; кто-то приложил немало усилий, чтобы собрать в одном месте такую внушительную коллекцию, и Элай то и дело задерживался возле какой-нибудь ниши, чтобы повнимательнее рассмотреть экспонат, пока его не нашёл слуга королевы и не пригласил пройти в гостиный зал.

Для этой встречи Волда выбрала бархатное тёмно-зелёное платье с длинным шлейфом, который жидким изумрудом струился следом. В отличие от целомудренного костюма для верховой езды, у этого платья было настолько глубокое декольте, что кулон-капелька, висевший на шее нарочито низко, попросту терялся меж больших округлых грудей.

Элай, на пару мгновений позабыв о приличиях, так засмотрелся на кулон, что не сразу заметил появившегося вместе с Волдой графа Гаспара Шеффера. Но едва их взгляды скрестились, Элай, подзуженный жалобами Отто, сразу же почувствовал неприязнь к этому человеку.

Первое, что бросалось в глаза, это каблуки его сапог: нехарактерно высокие для мужчины, лишь они помогали Гаспару сравняться с Волдой по росту. Тёмно-красная котта из дорогой ткани смотрелась бы величественно, если бы от стянутых на надутом животе пуговиц не шли складки, сминая вышитые золотыми нитями бутоны. Руки же, напротив, сиротливо болтались в рукавах. Жидкие усики соломенного цвета были тщательно прилизаны воском и строгими стрелками лежали над верхней губой, но немного терялись на круглощёком лице. Живой взгляд маленьких блестящих глаз с любопытством ощупывал Элая.

Обменявшись всеми полагающимися по этикету любезностями, все трое расселись за столом, где их уже дожидались тесно стоящие друг к другу графины и блюда со всевозможными яствами. Но беседа с самого начала не задалась.

Найдя в Элае не особо внимательного слушателя, граф Шеффер, тем не менее, на правах хозяина пытался развлекать его светскими застольными разговорами, но речь шла о людях, которые были Элаю незнакомы, и о вещах, в которых он не смыслил. Вдобавок слушать Гаспара мешала его невероятно раздражающая привычка мычать посреди фразы, поэтому Элай, лишь вежливо изображая интерес, всё чаще скашивал глаза на королеву.

Поначалу та спокойно смотрела в ответ, редкими кивками подтверждая то, о чём рассказывал Гаспар, но в какой-то момент отложила приборы и вдруг ни с того ни с сего расхохоталась:

— На коронации Хааса я помочилась в салатницу!

Элай не донёс бокал до рта, во все глаза уставившись на Волду, а Гаспар, оборвав себя на полуслове, лишь вздохнул с видом человека ко всему уже привычного:

— Любимая моя, боюсь, что господин Мэйлиан… ммм… может не оценить таких откровений.

— Да господин Мэйлиан уже начал клевать носом от твоих пресных сплетен!

— Для чего вы это? — Элай ближе наклонился к ней в кресле, отвернувшись от Гаспара, тем самым как бы давая понять, что он ничуть не сконфужен, а здесь ему слушать намного интереснее.

— Ничего такого, голубчик, — махнула рукой Волда. — Я ведь тогда была сильно беременна Катериной, а на таком сроке бегаешь каждые пять минут — и всё без толку. Церемония была очень долгой, Хаас принимал присягу у сотни людей! Уйти было нельзя. А на мне было платье, в котором всё равно не присядешь, даже если улизнёшь, вот я и заставила служанку лезть ко мне под юбку с тем, что она найдёт под горшок. И эта дура примчалась с салатницей!

— Находчивая дура! — рассмеялся Элай.

— А, главное, малорослая, — покивал Гаспар, видимо, смирившись с тем, что закончить ему уже не дадут. — И если уж мы затеяли говорить обо всяких скабрёзностях, то в тот день отличилась не только ты, но и садовники, помнишь?

— Ещё бы.

— А они куда помочились? — усмехнулся Элай.

— Испортили кустарники перед главным входом в церковь, — пояснила Волда. — Кусты педантично растили несколько лет и к коронации Отто должны были выстричь из них быков с этингерского герба. Но утром перед церемонией вместо быков мы увидели…

— …непотребство, — многозначительно закончил Гаспар. — Очень большое мужское…

— Несколько десятков, вообразите себе!

— Их, конечно, немедленно спилили перед началом, но весь двор уже успел рассмотреть всю… ммм… так сказать, фактуру.

Элай метал взгляд между супругов, вдруг заговоривших наперебой, чувствуя, как в нём поднимается истинно детский бурлящий восторг. Шеффер уже не казался ему таким отталкивающим, как прежде, ну а что до королевы, то Элай пленялся её грубоватым обаянием всё сильнее, рискуя завершить этот вечер вконец влюблённым человеком.

— Только садовники? — спросил Элай. — Или ещё недовольные были?

— Господин Мэйлиан, вы же понимаете, королём всегда бывает кто-то недоволен… — дипломатично начал Гаспар.

— В штаны напустили, — перебила Волда. — Тех садовников Хаас повесил одним из первых же указов. Он и его старый лис Франзен хорошо постарались, чтобы корона не сдвинулась ни на волос с его чёртовой башки! Всё случилось слишком быстро, мы и сделать-то ничего не успели.

— Что случилось? — не понял Элай.

— Вы что, совсем ничего не знаете? Не знаете, как Отто отказался от трона?

Слегка уколотый жалостливым тоном королевы, Элай хотел было ответить, что слишком уважает мастера, чтобы лезть тому в душу, топчась по старым ранам, но в последний момент промолчал, лишь глаза отвёл.

— Ну как же! Святой Отто! — расхохоталась Волда, придвигаясь ближе, и ткнула бокал слуге: — Налей-ка мне ещё! Сейчас я расскажу вам, голубчик, самую занимательную историю нашей семьи, и вы наконец узнаете всё об этих людях.

Например, знали ли вы, что у нашего отца, короля Рихтера, было вовсе не трое, а четверо детей? В год его смерти мне было девятнадцать, наследнику Отто — пятнадцать, Хаасу — тринадцать. И была ещё одна дочь, маленькая Соммер, ей тогда было всего семь.

После смерти отца де-факто Отто уже стал нашим королём, все ждали только его коронацию и церемонию имянаречения. Наш отец был Рихтером Вторым, Отто собирался взять себе имя Рихтера Третьего, ну а какое имя выдумал себе Хаас — вам и без меня известно.

Всё произошло за неделю до коронации, двадцать второго октября. Я не смогла бы забыть эту дату, даже если бы очень постаралась…

Вдруг прервавшись, Волда залпом осушила бокал и жестом приказала слуге вновь его наполнить. С тревогой наблюдая, как жидкость льётся в бокал постепенно хмелеющей королевы, Элай уже предчувствовал, что история доброй не будет, и это вынуждало его самого стремительно трезветь.

— Почему-то Хаасу, в отличие от других нормальный детей, в замке всегда было тесно, — продолжала Волда. — Он убегал в лес, где у него было своё особое место возле разрушенного моста, и там читал, фехтовал… ну или чем обычно занимаются мальчишки в одиночестве?

Часто он засиживался там допоздна, и Отто, который как будущий король вечно за всех чувствовал ответственность и всех стремился защитить, брал фонарь и отправлялся за ним, чтобы Хаасу не пришлось возвращаться в темноте.

В тот день Хаас умчался в лес уже после завтрака, но зарядил дождь. Решив вернуть его, Отто пошёл следом, но когда пришёл к мосту, Хаас был не один. Он стоял на коленях с мечом в руках, а перед ним… перед ним на земле лежало тело нашей маленькой мёртвой сестры!

Волда так сильно сомкнула челюсти, что Элай отчётливо расслышал скрип зубов.

— Иногда Соммер увязывалась за ним. Но в тот раз он не заметил её и… Господи, как можно было не заметить Соммер?!

Почти что с трепетным ужасом Элай смотрел теперь на Волду, чьи блестящие, широко распахнутые глаза замерли в одной точке, а грудь вся от волнения пошла безобразными пунцовыми пятнами.

— Хаас сам принёс её тело в замок, — заговорила она уже спокойнее. — Только он не плакал, не просил прощения и никогда не каялся в содеянном. Да и на похоронах никто его слёз не видел. Так и стоял с каменным лицом, невозмутимо глядя, как закапывают жертву его греха. Холодное бездушное чудовище!..

На какое-то время воцарилась тишина. Даже слуга, вынесший к столу новое блюдо, деликатно замер в дверях, не решаясь её спугнуть.

— А как же Отто? — спросил наконец Элай.

Восприняв это как некий сигнал, слуга бесшумно приблизился, мягко ступая по светлому ковру, и принялся осторожно раскладывать по тарелкам рыбную закуску.

— Отто! — хмыкнула Волда, и, опрокинув в рот остатки вина, вернула бокал на стол нетвёрдой рукой. — Он должен был взять Хааса под стражу и судить по всей строгости закона за убийство нашей сестры. А этот трус заявил, что слишком любит своего брата и никогда не причинит ему боль! Мы все — я, Гаспар и все советники, кроме Франзена, — мы все пытались убедить его, что именно так и должен поступить король. А он ответил, что, в таком случае, не желает быть нашим королём! Якобы такую цену платить за трон не станет!

В тот же день отрёкся от престола в пользу Хааса, выждал, пока пройдут похороны, и сбежал в свой Ликштен. Крыса!.. Мы не сумели помешать церемонии: она состоялась, как и было намечено, спустя всего несколько дней после похорон Соммер. Только вот сел на трон не Отто, а этот чёрствый подлец! Проклятый убийца!..

Опасно блеснув глазами, Волда уже сама потянулась за вином, но Шеффер привстал и, опередив её руку, подвинул графин на другой край стола.

— Я думаю, с тебя хватит, любимая моя, — улыбнулся он кротко, но вместе с тем настороженно посмотрев на Элая, точно тот грозился сразу же бежать доносить Кёнигу на резкие хмельные слова его сестры.

Волда, похоже, не замечала их переглядов.

— Он стёр почти все упоминания о нашей маленькой Соммер — так трясся за свою репутацию. Убрал её имя из всех известных летописей, будто бы её и не было! Её портрет остался только в каких-то… богом забытых библиотечных книжонках. Которые никому и не нужны… А ведь она была такой красивой…

Элаю показалось, что Волда вот-вот заплачет, но это ни капли его не смутило: наоборот, узнав теперь, через что заставил Кёниг пройти эту женщину, в один день лишив её сестры и вынудив ненавидеть обоих братьев, Элай не мог не восхищаться её стойкостью.

— Он вычеркнул её из жизни… совсем как бедняжку Джули.

Услышав имя покойной королевы, Элай вскинул голову.

— Вы хорошо её знали?

— Я старалась быть ей другом, — пожала плечами Волда. — Её компаньонки оказались глупы как овцы, а больше ей и поговорить-то было не с кем. Хотя на фоне такой женщины сама я наверняка смотрелась неотёсанной грубиянкой.

— Твоя правда, — усмехнулся Гаспар с явным облегчением от перемены темы. — Джули была такой утончённой, изысканной, до того хорошо воспитанной…

— Прирождённая королева, — произнесла Волда, как показалось Элаю, с ноткой зависти.

— И трудолюбия ей было не занимать. Всю себя посвятила Этингеру.

— Хотя при этом не любила ни город, ни замок. Она постоянно тут мёрзла, сколько каминов ни топили. Но Хаас нуждался в надёжном человеке, чтобы полностью довериться ему в тех делах, которыми не занимался сам. Вот она и ишачила как проклятая, лишь бы быть ему достойным партнёром.

— Четыре школы открыла, основала три приюта, — поддакивал Гаспар, — а уж пожертвования… Всё, что было своего, отдала на строительство храма под Кельином.

Слушая супругов, опять заговоривших до невероятия слаженно, Элай раздражался всё сильнее. Он как-то не ждал, что услышит от Волды столько комплиментов в адрес другой женщины, которую она наверняка в чём-то считала соперницей. Кроме того, Элай никак не мог понять, насколько серьёзны её слова, поэтому все восторженные эпитеты в адрес покойной королевы поневоле принимал за тычки в собственные промахи и недостатки — и под конец не сдержался.

— Что-то не похоже, чтобы король ценил её старания, — холодно заметил он. — Портрет-то на столе другой жены держит.

— Мария была совсем простушкой, — отмахнулась Волда. — А вот Джули была весьма расчётлива и, уж поверьте, немало сил потратила на то, чтобы именно её рыцарь выиграл турнир и добыл ей в мужья короля.

Хаасу исключительно с ней повезло, а этот безразличный чёрствый дурак никогда не ценил её так, как она того заслуживала. Сло̀ва доброго ей не сказал. Смотрел сквозь неё, как сквозь прозрачную льдинку — и в конце концов она действительно стала таять, как лёд под солнцем.

— Ей-то что было до того? — удивился Элай.

— Ах, голубчик, — Волда снисходительно улыбнулась, — увы, но женскому сердцу не прикажешь. Ей не повезло в него влюбиться. Разумеется, Джули никогда не жаловалась и не позволяла никому увидеть свою боль, и каждый, кто видел их вместе, говорил, что имя их отношениям вежливый лёд... Но я-то знала, как она страдает.

Господи, говорила я ей: заведи юного любовника, это тебя встряхнёт! Но нет! Джули хранила Хаасу верность до самого конца. Всё её проклятая гордость! Бедняжка, — вздохнув, Волда взяла со стола бокал, но не обнаружив там ни капли, тоскливо вернула на место.

Да ни при чём тут гордость, зло подумал Элай, Джули всего-навсего была заложницей контракта.

Но не успела мысль проскользнуть в голове, как Элай понял, что он скорее пытается в это поверить, нежели уже верит всерьёз. После всего услышанного очень трудно было разубедить себя, что Джули безо всяких контрактов была бы верна Кёнигу и как королева, и как женщина.

Элай уже был совсем не рад, что затеял этот разговор, ставший вдруг раздражающим и тягостным, и с напряжением ждал, что Волда примется перечислять все прочие достижения бывшей королевы, но, к счастью, Гаспар вдруг вспомнил о некоем подарке, предназначавшемся Элаю за спасение жены, и о Джули все мгновенно забыли.

Элай не считал, что сотворил что-то выдающееся, остановив лошадь Волды, поэтому чувствовал себя крайне неловко, когда по знаку Гаспара двое слуг внесли в гостиную сундук из красного дерева и, поставив перед ним на пол, открыли крышку.

Внутри сундука оказались комбинированные доспехи из лируанской стали и толстой кожи, которые были вдвое легче своих самых дорогих и известных аналогов; прежде Элаю доводилось только слышать про такие.

Пока Гаспар, будто ушлый торговец оружейной лавки, расписывал все прелести доспехов, Элай с умеренным интересом перебирал детали, украшенные гравировкой быка, и лишь сдержанно улыбался. Подарок был поистине королевским, и в иной ситуации вызвал бы у Элая недюжинную радость, но этот вечер уже и так принёс ему много впечатлений — и сознание его сейчас было слишком далеко отсюда, чтобы как следует насладиться моментом.

Вскоре, сославшись на поздний час, Элаю удалось наконец выбраться из Южного крыла, не сумев, правда, избежать долгой череды взаимных благодарностей и прощальных слов.

Вернувшись к себе, он бестолково лёг в кровать, хотя знал наверняка, что уснуть не сможет — непомерно много мыслей роилось в его голове. Он не представлял, отчего вдруг стал так взвинчен после разговоров о Джули и откуда взялось в нём нервное возбуждение, не дающее даже лежать смирно.

Вскоре, смирившись с тем, что покой так и не придёт, Элай решил убить остаток ночи в библиотеке. Выбравшись из тёплой постели и одевшись, он отправился туда не только ради поиска правды, но ещё и движимый смутным желанием увидеть Виталию. Та, однако, так и не вышла на его зов — наверное, спала где-то на полке глубоким сном младенца, поэтому Элаю пришлось действовать самому.

Волда ничуть его не обманула: на то, чтобы отыскать книгу, в которой упоминались бы все до одного члены королевской семьи, у Элая ушло не меньше часа. Это была видавшая виды книжица с замусоленными мятыми страницами и расплывшимися кое-где чернилами, но рисунки сохранились хорошо.

Семейные портреты точь-в-точь повторяли те, что Элай уже неоднократно видел в современных летописях, за единственным исключением: на нынешних не хватало маленькой темноволосой девочки, то стоящей в нижнем углу, то сидящей на коленях у отца или матери.

Элай долго рассматривал Соммер на разных портретах, по многу раз пролистывая страницы туда и обратно и подмечая, что художники просто-напросто стирали ребёнка, перерисовывая иллюстрации для новых книг.

Чем-то Соммер напомнила ему Алийю: то ли по-детски шаловливым выражением на лице, то ли тем, что Алийе тоже было семь, когда он видел её последний раз. А ещё Элай руку бы дал на отсечение, что, как и его сестра, Соммер вечно ходила растрёпанной и для портретов позировала такой же. Это уже потом художник облагородил её причёску, оставив только одну прядь, выбившуюся из аккуратно уложенных на холсте волос.

Элай провел пальцами по крохотному личику на выцветшей бумаге — и сердце его сжалось. Да если бы он в пылу тренировки случайно ударил Алийю мечом, он бы точно не смог жить с таким грузом. Вырыл бы могилку собственными руками, раздирая пальцы в кровь и ломая ногти, уложил бы туда сестру, а потом взял бы этот самый меч и засадил бы себе под рёбра!

Подняв глаза, Элай внимательнее присмотрелся к нарисованному Кёнигу, которого, судя по всему, и художники-то не слишком любили. На всех семейных портретах юный Кёниг был изображён угрюмым подростком, равнодушно уставившимся куда-то в сторону и будто бы прячущимся за спиной старшего брата Отто, которого, напротив, рисовали статным красивым юношей, бесстрашно глядящим вдаль.

Должно быть, именно такое лицо и было тогда у Кёнига — отрешённое и пустое, словно птицу случайно зарубил. Элай с отвращением захлопнул книгу.

Элай и сам был старшим братом и не мог даже помыслить, как повёл бы себя с Ильйоном в подобной ситуации, поэтому не решался винить мастера, который и так уже достаточно себя наказал. Ведь именно Кёниг был виноват в том, что из-за великодушия Отто королевство лишилось прекрасного короля и вынуждено отныне довольствоваться этим мерзавцем.

И только Кёниг был виновен в смерти женщины, которая любила его так преданно и беззаветно, что согласилась принять все немыслимые условия контракта, а последнее, что увидела перед концом, это лицо её собственного телохранителя-палача.

Но за убитого ребёнка, преданного забвению одним мановением руки, король, по мнению Элая, заслуживал самой страшной кары — страшнее, чем смерть и даже вечные муки ада.

Элай ощутил, как мышцы во всём теле деревенеют точно перед дракой, но осознал вдруг, что за праведным гневом удачно прячется куда более эгоистичное чувство.

По какой-то причине рассказы о безупречности Джули вызвали у него крайнее недовольство собой, но что хуже — пробудили нездоровую ревность, за которую ему было мучительно стыдно.

Он, привыкший выкладываться в любом деле до конца, чувствовал себя так, будто где-то схалтурил. А его отвратительные отношения с королём, не дотягивающие даже до чинного «вежливого льда», выступали наглядным доказательством его провала.

Элай слишком ненавидел Кёнига, чтобы тягаться с бывшей королевой, но всё равно отчётливо злился на самого себя. В отличие от неё, он не мог и не хотел давать королю то, что тот хочет, — а значит, был обречён проиграть покойнице.


***

В Дилибской долине царило оживление. Потоки людей, среди которых Элай с недоумением находил не только командиров, но и простых солдат, поднявшихся в верхний лагерь из низины, тянулись в одном направлении — в сторону королевского шатра. Люди азартно переговаривались, подгоняли друг друга, будто спешили на открытие праздничной ярмарки, но в шуме Элай не слышал слов и никак не мог понять причину всеобщего волнения.

Опасаясь ненароком задавить кого-то, он спешился и, оставив Витязя груму, позволил людскому течению подхватить себя.

Неподалёку от королевского шатра уже собралась толпа, сомкнувшись в плотное кольцо, из центра которого слышались характерные звуки стальных ударов. Элай изо всех сил тянул шею, поднявшись на цыпочки, но за широкими спинами и высокими головами всё равно ничего не мог рассмотреть.

Оглядевшись, он заметил Франзена, стоявшего на деревянном столе метрах в двадцати, и, не долго думая, тоже влез на стол и встал рядом.

— Ваши мечи привезли. Первую партию, — объяснил Франзен, не поворачивая головы, но Элай и сам уже всё увидел.

Эти люди пришли сюда не только ради новых мечей.

Небольшой деревянный настил, сегодня служивший импровизированной ареной, был обнесён столбами с ввязанными между ними верёвками. Верёвки опасно натягивались, шевеля столбы, но личной страже, стоявшей в первом ряду, пока удавалось сдерживать любопытно напирающую толпу.

В одном углу арены лежала груда перевязанных бечёвкой мечей, поблёскивающих на солнце девственной сталью, а в другом сражался король.

Происходящее трудно было назвать даже тренировочным боем: Кёниг отбивался сразу от трёх солдат, но через каждые несколько выпадов останавливался и давал неслышные в гуле голосов комментарии своим командирам, ждущим за ограждением.

В иной ситуации мало бы кто заинтересовался рядовой проверкой оружия, но раз уж оно оказалось в руках самого короля, никто не отводил глаз от этой скуки.

Элай пытливо всматривался в плавные водянистые движения Кёнига. Выпад — шаг назад — выпад — разворот — выпад…

Интересно, подумал он, это случилось так же? Резкий поворот с тяжёлым взрослым мечом, сильный выпад — и вместо воздуха острие пронзает грудь ребёнка? Или рубящий удар с плеча, сверху вниз — и лезвие проходит от шеи до грудины?..

Перед глазами мелькнуло лицо Соммер — и алым пламенем вдруг полыхнула внутри копившаяся в нём злоба, не нашедшая выхода со вчерашнего дня. Ладонь на эфесе меча сжалась, а челюсти стиснулись до боли. Ещё плохо понимая зачем, Элай спрыгнул на землю и твёрдой поступью направился к арене, прежде чем Франзен успел его остановить.

Он был готов шагать по спинам и головам, если придётся, но замечая его, солдаты мгновенно расступались, освобождая путь. Позади раздался взволнованный окрик Франзена, побежавшего следом, но толпа опять плотно сомкнулась за Элаем, и голос старика оборвался.

Ведомый не головой, а стучащей в ней кровью, Элай ступил на арену, без предупреждения обнажил меч и отшвырнул ножны в сторону.

— А с равным противником не желаете сразиться? — спросил он, беря меч наизготовку.

Секундное замешательство на лице Кёнига быстро уступило место привычной гадливой ухмылке.

— Вы себя компрометируете, — сказал он, кивком отсылая с арены троих солдат. — Даже если вы выиграете, получится, что ваши мечи ни на что не годны.

— Ну так берите свой. Я не позволю приписать мою победу случаю.

— Ваше Величество! — Франзен, которому наконец удалось растолкать солдат, торопливо прижался к ограде. — Ваше Величество, это провокация! Прошу вас на неё не отвечать!

Но Кёниг даже бровью не повёл.

— Август, меч! — крикнул он, не отводя взгляда от глаз Элая, с ненавистью впившихся в его собственные.

Элай крепче перехватил рукоять.

— Хаас, не смей!

Скосив глаза, Элай увидел в толпе Отто, который, как и Франзен, вцепился в верёвку, почти по пояс высунувшись на арену с противоположной стороны.

Кёниг словно бы и его не заметил.

— Ну? — осклабился он, вынимая меч из ножен.

— Ваше Сиятельство, остановитесь! — крикнул Отто.

Тревожный гул в толпе нарастал.

— Так что, Элай? — насмешливо протянул Кёниг, поднимая меч. — Будете нападать или слишком долго думать?

Элай сорвался с места быстро и легко, решив сразу атаковать всёрьез, но Кёниг был к этому готов. Первый удар он без труда парировал, второй отвёл и тут же развернулся, ударив сам. Элай едва успел увильнуть, шустро повернул запястье, пользуясь инерцией, и плашмя ударил короля по кисти.

Кёниг отскочил, перебросил меч в левую руку, а пальцы правой недовольно сжал и разжал.

— Вы что себе позволяете? — нахмурился он.

— Господин Мэйлиан, прекратите немедленно! — надрывался Франзен, пользуясь заминкой.

— Хаас, бога ради, останови это безумие! — вторил ему Отто.

Но их воззвания опять остались без ответа: Элай и головы не повернул, а Кёниг, казалось, уже не слышит и не видит вокруг вообще ничего, кроме самого Элая.

Достаточно размяв покалеченную руку, король вернул в неё меч и снова приготовился обороняться.

Элай решил сделать финт и дёрнулся вперёд, имитируя удар в правое плечо. Он ждал, что Кёниг откроется слева, и уже поворачивал кисть, чтобы сменить траекторию, когда понял, что уловка раскрыта.

Кёниг своим плавным скользящим движением нырнул под мечом; Элай не успел себя затормозить, а Кёниг уже выскочил прямо перед его лицом. Вместо того, чтобы отразить атаку и оттолкнуть Элая, Кёниг схватил его за вытянутую руку, дёрнул к себе, а локтем другой щедро двинул в лицо.

Элай взвыл и отпрянул, схватившись за рот, который вмиг наполнился кровью из разбитой губы. Он сплюнул на настил, зверея всё больше.

— Как видите, Элай, я тоже знаю пару гадких приёмов. Итак, мы будем сражаться, как подобает благородным фехтовальщикам, или вы хотите грубой плебейской драки?

Не ответив, Элай коротко глотнул воздуха и вновь атаковал, пытаясь навязать бой на малой дистанции, где у него было преимущество. Кёниг всё отступал, отражая град ударов, пока не оказался прижатым к столбу. Толпа позади него боязливо попятилась.

Кёниг явно хотел вывернуться, уйдя влево. Любой мечник атаковал бы левый бок на опережение, но именно это и заставило Элая интуитивно ударить справа.

Кёниг, рванувший точно вправо, успел отвести удар, но лезвие меча всё равно мазнуло по рёбрам.

Элай отскочил. Вокруг арены раздался испуганный выдох, вырвавшийся одновременно из нескольких десятков ртов. Кёниг выпрямился, отнимая ладонь от рёбер. На пальцах его темнела кровь.

— Стража! — завопил Франзен. — К королю!

— Всем стоять! — рявкнул Кёниг. — Нурданбек, не двигаться!

Телохранитель, уже положивший руку на рукоять кинжала и готовый броситься на арену в любой момент, послушно отступил.

Кёниг пощупал бок, оценивая рану, убрал назад выбившиеся из косы пряди.

— Ваше Сиятельство, — послышался настороженный голос Отто, — умоляю, теперь будьте внимательны.

— Заткнись, Отто, — буркнул Кёниг, и Элаю стало не по себе от его мрачного взгляда.

Так король ещё ни разу на него не смотрел — оценивающе и как бы примериваясь.

— Что ж, — он наставил острие меча на Элая, — хотите всерьёз — значит, будет. Выстоите — хорошо. А нет — не обессудьте.

И он наконец атаковал первым.

Бессчётное количество раз Элаю доводилось сражаться с более могучими противниками, но он хорошо знал о собственных сильных сторонах, поэтому всегда тонко чувствовал, чем ответить росту оппонента, чем — опыту, а чем — мощи.

Беда была в том, что с Кёнигом не работало ничего.

Король был не просто искуснее или техничнее — теперь от него исходила грозная давящая аура, насквозь пропитанная запахом смерти. Элай не находил в нём привычного для других воинов жгучего желания победить. Кёниг словно бы хотел его прикончить.

Это читалось по его лицу и позе, даже по тому, как стал он держать меч. Будто вначале была другая цель у этого поединка — и вот кто-то вытащил наружу губительную стихию, разбудив дремавшее доселе чудовище.

Откуда-то вдруг в Кёниге отыскалась невиданная прежде интуиция. Ему больше не нужно было ловчиться или пытаться обойти Элая в скорости — он просто знал каждый следующий его шаг.

Все атаки он останавливал на середине и тут же контратаковал следом, так молниеносно и страшно, что Элай едва успевал отводить удар. Ни один обманный манёвр больше не срабатывал. Элай не знал, чем себя выдаёт и выдаёт ли вообще, но Кёниг тут же бил на упреждение, когда Элай открывался в момент фальшивой атаки, и вскоре он оставил эту затею.

Защищаться тоже было нелегко. Под натиском короля Элай всё время отступал, пытаясь работать мечом как можно быстрее, чтобы прервать наконец атаку и сделать выпад самому. Но чем пуще он старался, тем яростнее атаковал Кёниг, и Элаю никак не удавалось его опередить.

Это жутко изматывало; Элай с досадой чувствовал, что попал в паутину, в которой несуразно барахтается, запутывая себя всё сильнее. Силы были уже на пределе, а Кёниг в этом поединке полностью доминировал.

Окончательно теряя голову, Элай попытался бесчестно ударить в рану, но его удар и тут оказался блокирован, а его самого отбросило на середину арены. Элай настолько разозлился своей беспомощности, что кричать хотелось.

Оттолкнув короля, он надеялся отдышаться, но тот уже наступал, не давая опомниться. И тут Элай понял, что сил на марафон не осталось. У него не выйдет и дальше уклоняться, работая на износ и дожидаясь ошибки Кёнига, которой может и не быть.

Как бы ни был Элай напряжён, он заставил мышцы руки расслабиться и сделал обманный удар справа. Как он и рассчитывал, Кёниг тут же среагировал и мощным ударом снёс его клинок.

Расслабленная рука прошла влево, волоком таща за собой меч. Элай поддался инерции, проведя лезвие под клинком Кёнига по часовой стрелке, вложил в новый удар всю энергию и саданул по королевскому мечу, потерявшему силу после столкновения.

На долю секунды Кёниг открылся слева, и Элай стремительно ударил плашмя, попав по ране. Зарычав, Кёниг невольно наклонился влево. Элай широко прыгнул в сторону, снова ударил плашмя справа под коленом. Кёниг припал на правую ногу, ещё пытаясь пронзить его снизу. Но Элай вовремя отклонился и, не удержавшись напоследок, грубо заехал кулаком в ненавистное лицо.

Потеряв равновесие, Кёниг упёрся в настил, хотел было встать, но замер. Кончик лезвия целился ему в горло.

— Ваше Величество! — испуганно крикнул Франзен, и следом за этим послышались и другие возгласы.

— Ваше Сиятельство, довольно! Опустите меч, поединок окончен! — старался Отто перекричать шум толпы.

Но Элай всё ещё стоял недвижимый, не в силах опустить руку, крепко стискивающую рукоять. Лезвие его собственного меча опасно уткнулось в острый кадык, который судорожно дёргался, когда Кёниг хотел сглотнуть — и Элай как мог стремился продлить это сладостное мгновенье.

Кёниг же теперь смотрел спокойно и немного хмуро — куда-то ушло из его взгляда то гибельное безумие, с которым лишь минуту назад он бросался на Элая, готовый его уничтожить.

Элай и сам понемногу успокаивался, дыхание его становилось ровнее, пыльцы, сведённые судорогой, ослабли. Наконец, глубоко вдохнув, он шагнул назад и опустил меч.

В ту же секунду арена заполнилась людьми. Бросившись к королю, стражники помогли ему подняться и повели в шатёр в сопровождении невозмутимого Нурданбека; вокруг всех них суетился Франзен, толкаясь со стражниками и пытаясь протиснуться ближе.

После этого площадка быстро опустела. Элай почувствовал такое изнеможение, словно дрался неделю без устали; меч показался до того тяжёлым, что он с усилием вернул его в ножны, а пролезая под верёвкой, еле нагнулся.

Он хотел было послать за Витязем, чтобы поскорее уехать отсюда, но мастер Отто, прогнав последних замешкавшихся зевак, настоял, что травмы самого Элая тоже нуждаются во внимании, и увёл его в свой шатёр.

Пока ловкие пальцы мастера обрабатывали его разбитые губы, Элай потерянно молчал. Почему-то никакой эйфории от долгожданной победы над королём он не ощущал: то ли причиной тому был его подлый удар по ране, решивший исход поединка, то ли наконец пришло понимание, что Кёниг вряд ли простит ему унижение, пережитое на глазах у сотни солдат.

И всё же при всём при этом Элай совсем не жалел, что вообще затеял это непростительное безрассудство.

— Отличный у вас меч, — нарушил Отто гнетущую тишину, заметив, видно, что Элай совсем сник.

— Вы хоть раз успели его в руках подержать? — спросил Элай.

— Нет, так и не довелось.

— А сейчас хотите? — Элай потянулся к ножнам.

— Нет, не хочу. Не шевелитесь, пожалуйста, я почти закончил.

— Вы что, злитесь на меня?

— Ваше Сиятельство, — Отто наконец отложил тряпку, которой промокал края раны, и сел напротив, — я давал клятву богу науки, а не богу войны, поэтому не беру в руки оружие кроме случаев, когда создаю его или правлю. И мне на вас злиться незачем. Это ведь не меня вы опозорили перед всей армией.

— Если он не сумел защититься, то я-то тут причём? — фыркнул Элай. — Можно подумать, я виноват в том, что фехтую лучше!

— Ваше Сиятельство, вы превосходный фехтовальщик. Но Хаас лучше. Потому вы сегодня и выиграли.

Не став вникать, что имеет в виду Отто, Элай потряс головой:

— Мне что, нужно было нарочно проиграть?

— Вам нужно было быть чуточку мудрее, — Отто улыбнулся. — А с чего вы вообще это удумали, скажите на милость?

Элай, разумеется, не мог признаться мастеру, что король всего лишь стал удачной мишенью, чтобы сорвать злость, направленную на самого себя, поэтому озвучил самый понятный повод:

— Из-за Соммер.

— Ваше Сиятельство… — мастер опустил глаза к полу, и на лице его отразилась глубокая скорбь.

Видя его горе, Элай никак не мог поддержать обвинений королевы. Расправа над Кёнигом не избавила бы Волду от боли, а для совершённого Отто самопожертвования требовалась немалая смелость. Жаль, что её презрение мешало ей это понять.

— Простите, — сказал Элай.

— Я каждый день молюсь за её душу, — горестно улыбнулся мастер. — И каждый день вымаливаю у бога прощение за то, что не сумел её сберечь. Но пока что он глух к моим молитвам.

— Не сомневайтесь, он вас слышит, — неловко обнадёжил Элай, не зная, что ещё ответить.

Поблагодарив за помощь с ранами, он уже собирался уходить, когда Отто решил дать совет ему напоследок:

— А насчёт Хааса не волнуйтесь. Просто пойдите и извинитесь перед ним. Если будете искренним — он быстро остынет.

Элай сказал спасибо только из вежливости, но про себя подумал, что плохо же Отто знает своего брата, если так говорит. Сам-то Элай пребывал в полной уверенности, что король остынет скорее, если, наоборот, какое-то время не попадаться ему на глаза.

Однако повернув голову в сторону кроваво-красного заходящего солнца, последними лучами пытавшегося забраться в палатку, Элай понял, что сделать это будет совсем непросто.

Подходила к концу суббота.


***

С ноющим сердцем брёл Элай следующим днём в королевские покои, тяжело переставляя ноги. Он даже гадать не хотел, как решит Кёниг наказать его за вчерашнее оскорбление, но на этот раз для мести не требовалась никакая «молельня» — король знал, что постель и без того была для Элая эшафотом, а значит, возможностей отыграться у него сегодня будет предостаточно.

Король ждал его в гостиной, развалившись в кресле с книгой в руках. Мазнув взглядом по левой скуле, на которой красовалось его собственное тавро, Элай ощутил прилив храбрости, однако стоило ему приглядеться повнимательнее, как смак превосходства быстро улетучился, уступив место раскаянию.

На короле был привычный бордовый халат до пят, но даже он не мог скрыть неестественную позу, которая угадывалась под складками тяжёлой плотной ткани. Кёниг, как-то скрючившись, завалился на один бок, для равновесия уперевшись локтем в спинку кресла, и Элай понял, что рана беспокоит его гораздо сильнее, чем он показывал накануне.

— Знаете, Элай, — заговорил король каким-то неожиданно усталым голосом, — я себе всё это немного не так представлял. В моих фантазиях вы меня защищали, а не пытались убить.

Элай промолчал.

— Да и признаюсь, я как-то не ждал, что потом вы сразу же трусливо сбежите в замок, даже не соблаговолив узнать, не прикончили ли своего короля. Хотя такая мелочь вас вряд ли заботит, — Кёниг попытался усмехнуться, но вышел у него скорее утомлённый оскал. Наконец, так ничего и не добившись от замершего перед ним Элая, он кивнул в сторону спальни: — Ладно, ступайте. Готовьтесь.

Каждый раз Элаю всё труднее было подчиняться приказам короля, неизменно ведущим к новым страданиям, и, глянув на дверь спальни, он замешкался.

— Слушайте, Элай, — раздражённо нахмурился Кёниг, — давайте договоримся раз и навсегда: то, что происходит вне стен этой спальни, никогда не будет влиять на то, что происходит за ними. Вас устроит?

Элай недоверчиво кивнул, теряясь в догадках, почему Кёниг вдруг простил ему безобразную выходку. Проще было бы думать, что сейчас он не в том состоянии, чтобы наслаждаться реваншем, однако Элай догадывался, что всё может оказаться сложнее.

Чуть погодя он лежал на прохладных простынях, ещё не согретых теплом двух тел, по обыкновению отвернувшись к окну, и не мог видеть короля, зато слышал звуки прелюдии, уже так хорошо им изученные. Сегодня все движения Кёнига были вялые и скупые, будто бы он через силу скидывает халат, неохотно ставит на тумбочку масло и с такой же неохотой ложится рядом.

— Подвиньтесь-ка.

Приподнявшись, Элай нечаянно сделал резкое движение локтем назад — и угодил в предупреждающе выставленную ладонь Кёнига.

— Сегодня, Элай, вам придётся быть со мной поласковее.

Кёниг вроде бы ухмылялся, но в его голосе слышалось такое напряжение, что Элаю сделалось до ужаса совестливо и за намеренно задетую им рану, и за синяк, оставленный на лице уже побеждённого короля.

— Это было очень низко с моей стороны. Я сам от себя такого не ожидал. Простите меня.

Элай не рассчитывал, что может выговорить такое, но слова сами сорвались у него с губ на удивление искренним покаянием. Правда, у короля оно, похоже, отбило всякое желание: досадливо выдохнув сквозь зубы, он перекатился на спину, а потом матрац начал тихонько подрагивать, совсем как в первый раз.

Элай уже пожалел, что раскрыл рот.

— А может быть, не нужно делать этого, раз вы не настроены?

Король внезапно придвинулся вплотную и, схватив его за руку, потянул на себя.

— А может быть, я заставлю вас отработать, м?

Поняв, что он задумал, Элай дёрнулся вперёд, почти выворачивая себе сустав, но Кёниг держал очень крепко.

— Не вынуждайте ломать вам пальцы.

Почувствовав, как его запястье касается Кёнига, Элай упрямо стиснул руку в кулак.

— Ну что вы струсили? — издевательски протянул король. — Это всего лишь член. Рыцарь вы или нет?

Элай наконец заставил себя раскрыть горячие увлажнившиеся пальцы и неловко обхватил Кёнига. В ответ тот положил свободную ладонь ему на плечо, мягко сжав.

Начинать было тяжело: и поза была не слишком удобной, и Элай пока ещё с трудом верил, что делает нечто подобное другому мужчине. Ему было боязно каким-то неосторожным движением причинить Кёнигу боль, и он выкручивал руку до ломоты в кисти. Но пока что выходило медленно и неуклюже, а король ещё даже не был возбуждён.

Вскоре Элай со стыдом понял, что будет уязвлён, вздумай Кёниг обвинить его в неумении, поэтому принялся усерднее двигать рукой, представляя, как бы понравилось ему самому. И вскоре это помогло: Кёниг задышал чаще, а рука на плече Элая предупреждающе сжалась.

— Только без резких концовок, — прошептал он.

И по его интонациям Элай понял, что происходящее в эту минуту, в отличие от их обыденных сношений, доставляет Кёнигу настоящее, не механическое удовольствие. От этой мысли у него вдруг сбилось дыхание.

Подчиняясь какому-то необъяснимому бескорыстному порыву, Элай решился сотворить для короля одну вещь, которую сам переживал с упоением — и отклик, который получил, жаром опалил щёки.

Кёниг длинно выдохнул на грани стона, впился ногтями в его плечо, а другой рукой скрутил наволочку. От того, как чутко тело короля отзывается на его действия, у Элая и самого сердце заколотилось чаще.

Вовремя вспомнив, что велено было без концовок, он сбавил напор — и вскоре Кёниг, отпустив его, потянулся назад, к тумбочке. Элай, поняв без слов, убрал руку.

Как он и предполагал, всё закончилось не успев начаться: Кёнигу хватило всего нескольких движений, а потом он рвано задышал Элаю в шею, снова сдавив его плечо, и по телу его прошла долгая судорога.

Суетливо натягивая штаны и между делом пытаясь вытереть о них противно слипшиеся пальцы, Элай очень торопился убраться из королевских покоев и не сразу заметил, что Кёниг так и не поднялся с кровати. Обычно он всегда уходил первым, оставляя Элая одеваться в одиночестве, сегодня же лишь уселся повыше, прикрывшись одеялом.

Элай мог бы просто молча уйти, сделав вид, что ничего не заметил, но что-то всё же заставило его обернуться на короля.

Как он и боялся, повязка, обнимавшая торс Кёнига, пропиталась кровью с левого бока, а на побледневшем лице выступили крупные капли пота. Элай поспешил отвернуться.

— Позову вам Франзена.

Он покидал королевские покои с тревогой на сердце: к справедливому чувству вины примешивался эгоистичный страх. Что если Кёниг умрёт? Ведь тогда его, уже достаточно прознавшего от Франзена и командира Нормана о теневом рынке Этингера и спекуляциях королевской семьи, вряд ли так запросто отпустят домой. А если король скончается от раны, нанесённой самим Элаем, его участь так и вовсе будет незавидной. Как бы глупо ни звучало, жизнь короля придётся пока поберечь.

Возле одной из лестниц Элая кто-то тихонько окликнул, и, повернувшись на голос, он увидел за колонной Виталию, будто бы от кого-то прячущуюся. Поманив его, она попятилась в ведущий к библиотеке коридор, позвякивая браслетом на ноге.

Словно за болотным огоньком, Элай, враз оставив все смурные мысли, пошёл за знакомым звуком и за мелькающей между колонн пёстрой юбкой, пока не упёрся в лестницу, спиралью поднимавшуюся к стрижатне. Здесь Виталия, не говоря ни слова, потянула его за собой наверх, но он первым схватил её за руку и удержал.

— Хотите увидеть огни?

— Какие огни? — не понял Элай.

— Сегодня большой праздник, День Святого Ленца. Люди празднуют забвение зимы и готовятся встречать весну. Скоро начнётся фейерверк. Я покажу вам место, откуда огни самые красивые.

Пока они поднимались, Элай успел узнать, что северяне верят, будто бы весна сама не наступит, пока зиму не отпугнуть смехом, песнями и плясками, поэтому в этот день даже те, кому грустно, должны веселиться.

Корона не признавала языческих праздников, но и не препятствовала забавам народа, поэтому ничего удивительного, что, в то время как с улицы уже раздавались весёлые крики и отзвуки песен, этингерский замок хранил чопорное безмолвие.

Элай думал, что они устроятся при входе в стрижатню, однако Виталия, ловко обойдя башню по маленькому уступу, перешагнула на соседнюю крышу и опять поманила его за собой.

Карабкаясь за ней следом, Элай усердно размышлял, что в его теперешнем поведении может не понравиться королю, но пока не находил в происходящем ничего предосудительного — разве что риск разбиться насмерть, сорвавшись вниз.

Ступать по оледенелой покатой крыше, укрытой тонким слоем снега, было нелегко даже для него. Вита же, напротив, уверенно шла впереди невесомой кошачьей походкой, будто этот путь проделывала сотни раз да ещё и не в такую погоду.

Дойдя до конца крыши, она вдруг юркнула куда-то вниз, заставив сердце Элая пропустить удар. Однако когда он подбежал и свесился с края, страшась увидеть распластанное на земле маленькое тело, под ним обнаружилась полукруглая площадка, к которой вела железная лестница.

Половина площадки была запорошена снегом, но та её часть, что скрывалась под навесом, походила на уютную пещерку. На полу были расстелены пледы и одеяла, вокруг них стояло с дюжину уже зажжённых фонарей и какой-то приоткрытый сундучок, в крышку которого упиралось горлышко бутылки, не давая ей закрыться целиком.

— Сегодня, значит, без чая? — хмыкнул Элай, оглядывая очередное Витино гнездо.

Они уселись вплотную друг к другу; Элай укутал Виталию в три одеяла, замотал пледом ей ноги с холодными пальцами, совсем окоченевшими в летних босоножках, и пожурил, но она улыбалась, словно совсем не чувствовала мороза. Потом разлил им вина по двум чаркам, нашедшимся в том же сундуке, и стал смотреть на город.

Впервые он видел его не пепельно-серым от дыма труб с траурно опустевшими слякотными улицами, а тонущим в россыпи цветных огней и гирлянд, с фонарями, обвитыми радужными тканями, со стайками музыкантов, бродящими по людным переулкам. Даже сюда ветер доносил крики, смех и шум радостных гуляний.

— Огни-то когда? — спросил Элай, почувствовав, что прижавшаяся к нему Вита перестала трястись от холода.

— Ещё будут. Вот вам пока — скоротать время.

И она протянула ему выуженный откуда-то из клубка одеял чуть помятый конверт.

Вначале Элай не понял, что это, но увидев на конверте собственное имя, тщательно выведенное маминой рукой, принялся с жадностью рвать его, пока не вытряхнул на колени пару листков дешёвой желтоватой бумаги.

Ещё не до конца веря, что Вита сумела исполнить обещание, он стал лихорадочно водить глазами по полотну текста, в глубине души сомневаясь, настоящее ли это письмо. Но он до того хорошо знал интеллигентные мамины завитушки по нижним краям букв, что стоило ему только выхватить глазами первую строку — «Милый мой сыночек...», — как на них выступили слёзы.

Он быстро вытер глаза, заставив себя оторваться от письма. Ему как никогда захотелось побыть в одиночестве, сбежав с этой крыши и запершись в укромном месте с листками бумаги, ещё хранившими запах дома.

— Читайте же, не терзайтесь, — Виталия понимающе накрыла его ладонь своей. — Меня вам смущаться ни к чему. Я хорошо знаю, что такое получить весточку из дома. Я тоже по нему скучаю.

И Элай, кивнув, принялся читать. Вначале отрешённо пробежал всё письмо взглядом, будто и не мама это вовсе писала — просто чтобы убедиться, что не случилось никаких крупных потрясений, пока его не было. А уже потом пригубил и читал долго и вдумчиво, смакуя вместе с вином каждую мамину фразу и каждое слово, пропитанное любовью и тоской. И самому ему становилось так тепло и больно, что новые слёзы то и дело появлялись у него на глазах, но он читал и читал, не замечая их, будто кроме этого письма в мире не осталось ничего больше.

Когда он закончил и поднял голову, уже совсем стемнело, а гул голосов на улицах сделался громче.

— Добрые вести? — спросила Вита, подвигая к нему чарку полную вина.

Элай, слепо и задумчиво глядя на крыши домов вдалеке, отпил.

— Корова сдохла. Брат женится. А Алийя отрезала волосы.

— Кто она?

— Сестрёнка моя, — ответил Элай, и губы его тронула улыбка.

— Скучаете по ней?

— Больше всех на свете. Представляешь, когда она родилась, я её воровал. Забирал из колыбели, пока мама не видит, и не отдавал. Говорил, что теперь она моя. А она кукла такая была — недоношенная родилась, очень маленькая.

Вздохнув ностальгическим мыслям, он выпил ещё, покосился на Виталию — не утомил ли? — но она, казалось, слушала с интересом.

— А когда Алийя чуть подросла, я убегал с ней по вечерам, чтобы рисовать на звёздах. Это когда...

— Знаю, — вдруг перебила Вита. — Это вот так.

Она улеглась на спину, вытянула руку и, сощурив один глаз, стала водить нацеленным в небо пальцем. Изумлённый, Элай тоже лёг рядом, уставившись в иссиня-чёрное плотное небо с хороводом звёзд, которых не заглушали даже яркие городские огни.

— Что я нарисовала?

— Я не понял. Давай сначала, — Элай придвинулся ближе голова к голове.

Наблюдая, как её пальчик тщательно соединяет в воздухе самые яркие звёзды, рисуя силуэт какого-то животного, Элай ощущал очень знакомый и в то же время забытый запах. Он мучился, листая детские воспоминания, пока не сообразил, что это волосы Виталии пахнут крапивным отваром, каким мама обыкновенно споласкивала голову Алийи после мытья. Элай повернулся, чтобы вдохнуть глубже.

— А сейчас я что нарисовала? — Вита тоже посмотрела на него.

Элай выждал немного, а потом приблизил лицо и поцеловал её.

С главной площади раздались взрывы фейерверков и громкие ликующие крики, а маленькую площадку залили всполохи цветных радужных вспышек.

Этингер праздновал.


Глава 13. Южане

С нетерпением ждал Элай начала войны — до того ему опостылели могильные стены Этингерского замка, которые с каждым днём сжимались всё крепче, рискуя раздавить в своих тесных объятиях. И вот с приходом апреля, едва под снегом показалась палая листва, а на смену монотонным колючим метелям пришли свежие беспокойные ветра с востока, королевскую армию вывели из Дилибской долины, чтобы перебросить к границам с Кастель-Арком.

Военные действия готовились развернуться сразу на двух фронтах: Северном, куда направлялась основная часть армии, и более тихом — Восточном. Элай же, в отношении которого Кёниг полностью сдержал своё слово, получил место в командном составе Северного фронта и теперь собирался в военный поход вместе со всеми.

В прошлую войну, почти десять лет назад, Кёнигу удалось потеснить короля Орсино с запада Кастель-Арка, однако полноценного выхода к Белому морю он так и не получил. За прошедшие годы Орсино успел собрать громадное войско, чтобы раз и навсегда выжить этингерцев со своих земель. Силы, брошенные на Северный фронт, должны были соединиться с регулярной армией самого Этингера и сдержать натиск противника.

Восточная фронтовая линия представляла собой малонаселённый вырост, зажатый между морем Блумига и плотным скалистым хребтом, свисающим с территории Кастель-Арка.

Край этот, зовущийся Зонне, ещё издавна был известен богатыми месторождениями каменного угля, соли и некоторых руд и был когда-то отдан в распоряжение барона Герта Глёкнера, который контролировал добычу всех ископаемых. Будучи его кузеном, граф Шеффер в своё время сколотил себе состояние на подпольной торговле углём и солью с Кастель-Арком.

Король Орсино уже давно покушался на этингерские рудники, и мелкие стычки с отрядами, которые он регулярно посылал в напоминание о себе, случались даже в эти десять мирных лет. Привести войска и развернуть здесь полноценную баталию было решительно невозможно, но небольшую часть армии всё равно отправили в помощь барону Глёкнеру.

Весть об объявлении войны моментально захватила замок целиком, затронув даже тех, кто никакого отношения к ней не имел и в военном деле ничего не смыслил.

Придворные дамы собирались теперь не ради болтовни о новых платьях и любовниках, а чтобы похвастаться друг перед другом перечислением наизусть названий войск и имён всех командиров.

Пока слуги взволнованно шептались по углам, их дочери и сыновья побросали игрушки в замке и носились по улице с палками в руках, разыгрывая жаркие баталии.

С каждым днём, приближавшим выступление армии, двор кипел и жужжал всё громче, как растревоженный пчелиный улей. В воздухе витали патриотичные настроения: тут и там раздавались пламенные речи в поддержку короля, уверенно предвещавшие победу, а иногда даже бравые выкрики.

Свою приверженность подданные умели выражать не только на словах. Всё больше дам можно было застать в кроваво-красных или траурно-чёрных платьях; и даже самые ревностные модницы стали добавлять в свой туалет классические этингерские цвета.

Мужчины же вслед за дамами быстро обзаводились золотыми кулонами, брошами и другими заметными аксессуарами с быком, вставшим на дыбы. Обслуга по традиции пыталась повторять за знатью как умела, и теперь даже Ян стал являться на службу с алой повязкой на рукаве.

Элай бродил по коридорам среди одинаковых как шахматы красно-чёрных фигур и даже терялся, полагая раньше, что такое единодушие этингерцам не свойственно.

Утомлённый чуждой рутиной и вконец соскучившись по приключениям, он легко перенял всеобщий настрой и теперь мечтал подогнать время, чтобы выдвинуться на фронт поскорее. К тому же каждый прожитый день приближал его к встрече с семьёй.

После письма, полученного на праздник, у Элая с матерью завязалась достаточно живая переписка: раз в неделю он относил своё письмо Виталии и примерно через такое же время получал ответ.

В основном мама писала про быт, их деревню, здоровье знакомых — вещи заурядные для стороннего человека, но Элай любовно вчитывался в каждую строчку письма, без труда будя в себе воспоминания о доме.

И точно наяву он слышал мягкий шелест колосьев и надрывный стрёкот кузнечиков; проводил ладонью по свежескошенной траве, ещё мокрой от утренней росы; чувствовал запах домашнего хлеба с хрустящей корочкой, только вынутого из печи и поставленного в центр стола, ещё дымящегося и такого горячего, что можно обжечь пальцы, если схватить слишком рано…

В какой-то момент тоска по дому стала до того нестерпимой, что он, набравшись смелости, попросил Кёнига отпустить его повидаться с родными. Он и не ждал ничего, кроме жёсткого отказа, и вовсе не был удивлён, но горький ком всё равно встал в горле.

Для Элая наступило время смириться с тем, что и так давно зрело в глубине его души: свою семью он больше не увидит.

Он был до того подавлен, что даже не запомнил той их встречи с королём: ни как началось, ни когда закончилось. Зато несколько дней спустя к Элаю явился Франзен, чтобы сообщить, что Кёниг нашёл другое решение — и согласен привезти его родных в Этингерское королевство.

Беря в расчёт желание Элая сохранить инкогнито, местом для свидания предлагалось сделать гостиный дом в Ликштене и не звать родственников в столицу, где имя Элая звучало на каждом шагу наряду с именем Кёнига — но нередко в разговорах о вероломных содомитах.

Чтобы помочь преодолеть столь долгую дорогу, король готов был выслать в помощь матери и сестре Элая четверых надёжных людей — и тогда они могут оказаться здесь уже в начале осени.

Новость опьянила до головокружения, и Элай искренне поблагодарил Франзена, попросив лишь выслать со стражниками немного золота для Ильйона — теперь мужа и главы своей собственной семьи.

— Короля благодарите, — сухо ответил Франзен.

Элай, однако, никакой благодарности не испытывал, понимая, что Кёнигом движет отнюдь не бескорыстие. Но выбора у него не оставалось и, попав теперь в ещё большую зависимость от воли короля, Элай старался вести себя так, чтобы тому не к чему было придраться.

Охваченный беспокойными мыслями о войне и о Кёниге, всё чаще он искал уединения рядом с Виталией, к которой ходил теперь не только ради писем.

Порой он удивлялся, что же у Виты за птицы такие, которые умеют носить послания в другие края со скоростью ветра, но узнавать вслух не стал, боясь всё испортить докучливыми вопросами.

Часто они забирались на самые высокие стеллажи и пускали оттуда бумажных журавликов, сделанных из страниц девятитомника «Наказания за провинности крестьян, горожан и граждан благородного сословия». Или сидели где-нибудь между полок, то читая друг другу вслух, то жарко споря о прочитанном.

Опекать Элая на фронте согласился лишь командир Норман. Первым делом он усадил Элая за военные хроники, в которых летописцы скрупулёзно собирали донесения, заметки и дневники этингерских командиров и очевидцев сражений.

Усердно реконструируя в воображении те или иные битвы, Элай за короткое время выучил всё о тактике Кастель-Арка и боевых уловках короля Рихтера Второго, о построениях и условных сигналах флагов и пушек и даже об особенностях ведения военных переговоров.

Виталия, для которой такие книги были в новинку, всегда с интересом слушала его увлечённые рассказы, и Элай даже немного гордился, что наконец хоть в чём-то превзошёл архивную мышь в её же собственной библиотеке.

За тот поцелуй Элаю почти не было стыдно — он как-то помог ему воспрянуть и почувствовать себя настоящим мужчиной, идущим на войну, — но повторить его Элай не пытался.

С него оказалось достаточно просто сидеть с ней рядом — с тёплой, близкой и даже какой-то уже родной, — соприкасаясь плечами, путаясь волосами, если их головы склонялись над общей книгой.

Почему-то только с Витой он умел обсуждать грядущие битвы, чего практически не мог делать с Отто. Наверное, виной тому была чересчур понимающая улыбка мастера, словно бы говорившая, что тот знает наперёд всё, что услышит.

В такие моменты Элай задавался вопросами: отличает ли его Отто от десятков и сотен других парней, нервничающих перед первым военным походом? Значит ли он что-то для мастера сам по себе?


***

Пока Элай был занят подготовкой к отъезду, граф Гаспар Шеффер настойчиво набивался ему в друзья.

На лируанских доспехах подарки не кончились, и следом за Элаем надёжной экипировкой обзавёлся ещё и Витязь. Этот подарок Элай оценил по достоинству.

Витязь хоть и был приучен, подобно умелым боевым лошадям, чутко реагировать на шенкель и баланс седока вместо поводьев, всё равно не был боевым конём в прямом смысле. И Элай боялся, что среди прочих рыцарей, приехавших на крупных дестриэ, он на своём поджаром Витязе будет смотреться как-то несуразно.

Подаренные Гаспаром конские доспехи — тоже комбинированные и лёгкие, как и его собственные — отныне придавали Витязю более внушительный, взрослый вид, делая его как бы увесистее на глаз.

Элаю, правда, ещё в первый раз показалось странным, что вечером ему дарят доспехи, так удачно севшие по фигуре, в то время как ещё утром они с Шеффером знали друг друга лишь по именам. И вскоре представился случай убедиться, что он ничуть не обманулся навязчивой заботой графа.

Это произошло незадолго до отъезда из Этингера, когда Элай, по заведшейся в последнее время привычке, зашёл навестить Витязя в королевскую конюшню. Он стал наведываться сюда по три, а то и четыре раза на дню, понимая, что слишком многое в битве будет зависеть от его коня.

Обычно он приносил печенье или морковку, стащенную где-нибудь по дороге у зазевавшейся кухарки, и украдкой угощал Витязя, пока в деннике нет грума, строго запретившего баловать жеребца. Затем брал самую мягкую щётку и долго водил ей по светло-серой лоснящейся гриве, крупу и хвосту.

Это нехитрое занятие успокаивало обоих: Витязь расслабленно замирал и вскоре начинал понемногу клевать носом, а с Элая уходило всё напряжение, стоило только положить руку на мощную лошадиную шею или ощутить, как под ладонью уверенно бьётся горячее сердце лучшего саворского скакуна.

После Витязя он всегда шёл в конец денника проведать вечно спящую старушку Палладу.

Лошадью, уже отжившей свой век, почти не занимались и в королевской конюшне держали лишь по устоявшемуся обычаю. Каждый раз Элай с болью в сердце распутывал колтуны в длинной, неровно отросшей гриве, стараясь перебирать пальцами как можно нежнее. Иногда Паллада всхрапывала, просыпаясь, с лёгким удивлением смотрела на Элая своими большими сонными глазами, и опять свешивала тяжёлую голову к земле.

Интересные отношения у него меж тем складывались и с Афиной, стоявшей точно по соседству с Витязем. Очарованный ею с того самого дня, как Кёниг их познакомил, Элай несколько раз пытался подманить её то сахарком, то яблоком, но она, мазнув по нему взглядом, отворачивалась, изображая полное равнодушие.

Вскоре Элай убедился, что лошадь не только первоклассно выдрессирована, но ещё и умна. На протянутой руке она кусок яблока не принимала, зато стоило оставить его на створке и отвернуться, Афина, думая что никто не видит, подходила и деликатно слизывала угощение. Она проделывала это без единого звука, затем так же тихо возвращалась на прежнее место.

Элай продолжал таскать ей всякие вкусные мелочи, про себя веселясь, что обладает тайной властью над чем-то, принадлежащим Кёнигу.

Лишь один раз, вместо того чтобы взять лакомство, Афина осталась стоять неподвижно, шевеля гладкими ушами. Не успел Элай подивиться с неё, как дверь распахнулась — и в денник вошёл король.

Сухо поздоровавшись, Элай без промедления ретировался, не забыв незаметно прихватить с собой оставленный Афине сахарок. И с каким-то унынием осознал напоследок, что так уже выучил тяжёлую поступь короля, что и сам, подобно Афине, сразу подумал на него, заслышав шаги.

В другой день, закончив с Витязем и Палладой, Элай уже шёл к воротам, когда навстречу въехала Волда, совершенно его при этом не заметив. Спрыгнув на землю, она грубо кинула поводья конюху, что-то проворчав, потыкала пальцем в левое стремя и пошла к выходу.

Конюх привязал лошадь к столбу и, опустившись на одно колено, немедленно стал возиться со стременем.

— Происшествий больше не было? — спросил Элай, поравнявшись с ним.

Задрав голову, конюх сощурился от слепящего глаза солнца.

— Каких-таких, господин Мэйлиан?

— Ну, у Волды. Зимой лошадь понесла её в чащу. Я остановил.

— Да что вы говорите?.. — конюх поднялся с колен и озадаченно потёр лоб, оставив на нём грязную маслянистую полосу. — Это я даже не знаю, как так вышло. Наша королева Волда была чемпионкой среди юниоров страны. Потом, правда, бросила все эти соревнования… ну, это самое, — он поводил рукой, изображая круглый живот. — Хотел бы я поглядеть на лошадь, с которой она не справится. Вы не напутали чего?

Элай всё понял мгновенно, но вместо того чтобы негодовать или, по меньшей мере, оскорбиться, ощутил, как губы его разъезжаются в улыбку. Держать злость на эпатажную выходку Волды было выше его сил, и в тот же вечер он набился на очередной ужин к супругам, отодвинув все прочие дела.

Такие их вечера понемногу превращались в традицию, когда они втроём, закончив с ужином, усаживались за круглый стол и до поздней ночи играли в «Пиковую девятку» — по тридцать золотых метрик на круг и ещё по пять за пропуск.

При этом Волда практически не замолкала: рассказывала об их младших детях Филиппе и Рите, делилась с Элаем свежими слухами о придворных, много шутила и сама же звучно смеялась над своими шутками, беззастенчиво запрокинув голову. А Элай, наслаждаясь её низким бархатным смехом, по обыкновению вздыхал про себя и думал, что именно ради таких женщин рыцарей и тянет на дурацкие подвиги.

— Между прочим, говорил сегодня с вашим конюхом, — сказал Элай как бы невзначай, перекладывая свои карты. — Он посоветовал держаться подальше от леса. В чаще вырос новый ядовитый гриб. Зовётся вроде поганка лживая.

— Ах, голубчик, вы только не серчайте! — рассмеялась Волда, совсем не смутившись. — Уж простите мне эту маленькую шутку. Вы же понимаете, что просто так подойти и пригласить на ужин, толком не зная вас, было бы неприлично. А просить Хааса заурядно нас друг другу представить я не захотела.

— Иногда времени на долгую дружбу попросту… ммм… не остаётся, — пожал плечами Шеффер, и Элай внимательно посмотрел в его заинтересованно блестящие глазки.

— Что вам от меня нужно? — с любопытством спросил он.

Когда-то Кёниг сказал про Шеффера, что тот любую войну способен превратить в базар, и теперь Элай всё нагляднее убеждался, что король не преувеличил.

По убеждению Гаспара люди не хотели иметь деньги — они хотели их тратить, а он всего лишь выступал скромным посредником между ними и их бесконечными желаниями. На чужие монеты у Гаспара был нюх, а его прозорливость помогала ему с изящной лёгкостью дурить головы этингерским придворным.

Предприимчивый Гаспар не только снабжал весь двор нелегальными порошками в тройную цену, но ещё и успешно торговал «заморскими» настойками от любых недугов — подсоленной чайной заваркой, разлитой в красивые колбы в лавочке на перекрёстке.

Из соседних королевств он привозил совершенно безвкусные тряпки и обувь, чтобы подарить самым своим модным друзьям, падким на всякие диковинки. И уже через неделю каждый второй житель замка мечтал выглядеть так же, как местные щёголи.

Шеффер шутил, что если у пяти стоящих рядом людей одинаковые сапоги, то это уже не мода, а армия, но, помявшись для виду и набив себе цену, соглашался привезти ещё. А потом относил заказы в собственное ателье на окраине, где на него работала парочка особенно умелых дельцов.

Гаспар уже потирал руки, предвкушая быструю наживу на Северном фронте, когда так некстати погибла королева Джули, все эти годы выступавшая его протектором перед Кёнигом. Гаспар тут же потерял несколько прибыльных каналов, а дорога на войну оказалась для него закрыта; Волда же слишком сильно не любила своего брата, чтобы исправлять их трудные отношения — и действовать её руками Шеффер не мог.

Элай опасался впутываться в интриги за спиной короля, но благодарность этих людей ещё могла ему пригодиться, поэтому он ответил согласием.

Правда, в конечном счёте всё равно решил сделать по-своему.


***

Даже будучи супругом короля, нелегко было добиться его внеплановой аудиенции: после объявления войны Кёниг стал бывать в замке ещё реже, чем во время сборов. Но наконец Ян принёс записку от Франзена, в которой тот просил Элая явиться в приёмную короля в назначенный час.

Предложив отправить на фронт заодно и графа Шеффера, он был уверен, что король не откажет: за ним завелась любопытная привычка запросто поддаваться на нахальные авантюры.

— Что он затеял там сбывать? — недовольно спросил Кёниг.

— Каменную соль хотел, но я отговорил, — ответил Элай. — Лучше посадите его на снабжение. Выгадает вам треть от стоимости.

Вслед за многотысячной армией на север выдвигался обоз в три с лишним тысячи повозок и столько же гуртов скота — больше тракт не вмещал. Когда провиант подойдёт к концу, придётся снаряжать ещё одну экспедицию из Этингера, которая будет идти полторы недели, меся собственные дороги, и снова потребует расходов на сопровождение и охрану.

Граф Шеффер же, как только понял, к чему клонит Элай, взялся пополнять запасы на месте, доставая всё нужное из Кастель-Арка вдвое дешевле, а родной армии продавать лишь со своим скромным интересом.

Выслушав все доводы Элая, Кёниг возражать не стал, но предупредил напоследок:

— Только учтите, Гаспар крайне ненадёжный человек.

Мастер Франзен же отнёсся к предложению Элая с меньшим доверием. В присутствии короля он свои мысли озвучивать не стал и дождался, пока Элай придёт к нему подписывать бумаги на закупку медикаментов.

— С огнём играете, — заявил он без прелюдий, стоило Элаю усесться на жёстком стуле и приготовить перо. — Но что хуже — бессовестно втягиваете в свои игры короля.

Элай поморщился.

— Без вашего вмешательства разберусь. Где писать?

— Тут. Это моя работа — вмешиваться в сомнительные предприятия, которые могут нанести королю вред.

— Я предложил это не ради скуки и готов взять на себя все риски, — сказал Элай, выводя на бумаге своё имя со всеми нынешними регалиями.

— А мне думается, именно со скуки. Не было никаких причин так рисковать — вам просто нужен повод, чтобы похвастать очередной своей победой. Уверен, и рыцарем вы стали только затем, чтобы иметь в запасе несколько захватывающих историй в качестве приманки для трактирных дев.

— Я стал рыцарем, чтобы служить справедливому правителю, — холодно ответил Элай, не прерываясь.

— Это лукавство. Вы хотите служить доброму правителю. Хотели бы справедливому, у вас с королём не было бы разногласий. А хвастунов он особенно не любит, — забрав подписанные листы, Франзен положил перед ним дюжину новых.

Элай зло макнул перо в чернильницу, оставив пару клякс на столе.

— Сам-то зато собирается погарцевать на Афине перед солдатами, а потом отсиживаться в палатке, пока другие командиры добывают ему победу.

— С прошлой войны у короля осталось слишком много шрамов, чтобы и в этот раз биться самому. Дату здесь поставьте.

Элай фыркнул.

— Если не умел, зачем только в бой совался?

— А ради чего, по-вашему, горячие молодые воины обычно лезут в самое пекло? — хмыкнул Франзен.

— Чтобы даму впечатлить, — ответил Элай не раздумывая.

После тридцатой бумаги подпись его превратилась в нерадивый росчерк, и он стремился закончить поскорее.

— Вот именно. Пропустили страницу, вернитесь-ка… Королева Мария хоть и не одобряла войн, всё равно им гордилась.

— Интересно, на вас он тоже выбешивается, когда её имя слышит?

— Никому не хочется напоминаний, если скорбь от утраты столь велика, господин Мэйлиан.

Элай поднял голову.

— А когда Соммер убил, он не так скорбел?

— Трагическая гибель принцессы Соммер — несчастный случай, — Франзен раздражённо дёрнул стопку листов у него из-под руки. — Чем считать чужие грехи, стоило бы сперва отмолить свои.

— Я детей не убиваю. Жизнь никому не ломаю. И не лгу ради забавы.

— Зато своим в спину бьёте. А про обман даже не заикайтесь! Победу на турнире вам принёс плутовской трюк. Чтобы одолеть короля тогда, в долине, вы тоже сжульничали.

— Но одолел же!

— Не стройте иллюзий, господин Мэйлиан. Если бы король применил к вам пару гнусных уловок вроде тех, что вы сами так любите, вы бы, может, до сих пор лежали в лазарете. Благодарю за помощь и больше не задерживаю.

Элай встал, со скрежетом отодвинув стул, швырнул истекающее чернилами перо прямо на документы и вышел вон.


***

Весь лагерь пропах гвоздикой.

Её не в силах были заглушить ни вонь лошадиного и солдатского пота, ни смачный запах сапог и бараньей похлёбки — вся одежда, всё снаряжение источало навязчивый цветочный аромат. Наверное, дело было в гвоздичном масле, которое добавляли в смазку для клинков и доспехов.

Гвоздикой пропитались палатки и матрацы вместе с бельём, а от подушки и простыни тело и волосы тоже быстро перенимали этот запах; казалось, он успел плотно осесть даже на языке и теперь преследовал вкус любой пищи, подобно приправе.

Элай не мог сказать, ощущают ли горький привкус в еде и другие, поскольку всегда ел в одиночестве.

Точно хижина прокажённого, его шатёр стоял в отдалении от прочих, но время от времени по вечерам, поддаваясь тяге к людскому обществу, Элай забредал в сердце лагеря и просто ходил между костров и палаток, разглядывая солдат.

Тут были и те рыцари, которых Элай помнил ещё с турнира, и даже рыцарь Дерен, уже полностью оправившийся от ран, с которым они обменялись коротким рукопожатием.

Также здесь встречались и женщины, правда, уже значительно реже, чем на турнире. Элай видел, как они бахвалятся, напоказ выставляя у палаток свои тяжёлые доспехи или демонстративно полируя огромные мечи, но вместе с тем, держатся особняком, как стайка испуганных ланей.

Сам Элай не спешил ни с кем брататься, к тому же никто его компании особо и не радовался.

В лагере частенько судачили о недавней дуэли, вмиг ставшей знаменитой и обросшей невероятными подробностями, но Элай был не в силах пресечь слухи. Если репутация короля никак не пострадала от проигрыша, который называли «во всяком случае, честным», то репутация самого Элая всерьёз пошатнулась.

К лживому содомиту, посмевшему применить подлый приём к королю, однокашники относились с недоверием, если не сказать неприязнью.

— С людьми больше общайтесь, — посоветовал Отто, которому он однажды случайно пожаловался. — Они же вас совсем не знают.

Но Элай по обыкновению считал, что нечего ему знаться с безмозглой солдатнёй, которая всё равно ни о чём не догадывается. Не та это была для него компания, чтобы, сидя вечерами у костра, сушить вонючие сапоги, выставленные в ряд, и травить пошлые байки.

Совет мастера он проигнорировал, сочтя, что слова тратить ни к чему, а однокашники заговорят о нём совсем по-другому, когда увидят на поле битвы.


***

Не так Элай представлял себе этот день.

В его воображении над Бекасовым полем — местом первого сражения — простиралось пасмурное небо с плотными душными облаками, готовыми вот-вот окропить дождём заточенную сталь клинков. И обязательно несколько воронов-падальщиков в зловещей тишине должны были кружить над головами солдат, наполняя сердце каждого суеверным страхом.

Но небо тем утром было высоким и ясным, а неподвижные облака висели над головой белёсыми редкими перьями. Лишь иногда ало-чёрные знамёна Этингера принимались хлопать на ветру, но быстро опадали.

Солнце своими благодатными лучами грело жухлую полевую траву, сквозь которую робко проклёвывались первые ростки зелени, и если приглядеться, можно было заметить кое-где крохотные белые цветки.

Даже не верилось, что всё случится именно здесь.

Король оставил Элая на левом фланге, под присмотром командира Нормана, и строго запретил отъезжать от него даже на шаг. Пока многотысячная этингерская армия терпеливо ждала появления противника, выполнять этот приказ было несложно, хотя Элай уже весь извёлся в томлении. Он часто поглядывал на короля, который вместе с Нурданбеком стоял в самом центре построения, отъехав от первых рядов на полсотни метров. Стражники сомкнули за ним плотный полукруг, словно оберегая от удара в спину.

Королевские доспехи из ядовито-чёрной баскарской стали сверкали каким-то особенным блеском, который не колол глаза, но делал Кёнига много заметнее на фоне прочих командиров. Каждые несколько минут те подъезжали к нему, оттесняя стражу, и тогда нетерпеливый Элай ёрзал в седле и тянул шею, словно мог что-либо расслышать отсюда.

Ему страсть как хотелось очутиться в самой гуще событий, хоть мельком узнать, о чём говорят командиры в последние минуты перед битвой, вместо того чтобы прозябать здесь, где горстями можно было черпать повисшее в воздухе напряжение, слушая сбивчивые молитвы солдат.

Тут были и такие, кто застыл с полным отрешением на лице, вцепившись в копьё, как в крест, и не сводя испуганного взгляда с тонкой линии горизонта; и такие, кто сыпал неуместными шутками и смеялся натужно и громко в попытке прогнать от себя щекочущий страх.

Сам Элай, как ни старался это скрыть, до того нервничал, что спина и подмышки его все взмокли от пота, а сухой язык распух в глотке. Несколько раз он снимал с луки седла флягу, чтобы промочить горло, но вода быстро кончилась, а его суетливое волнение передалось даже Витязю.

Элай хорошо помнил, что ощутил в момент, когда из-за холма вдруг раздался зычный сигнал Кастель-Арка, а в тот же миг ему ответили раскатистые трубы Этингера. Тогда сердце его подпрыгнуло, а от вибрирующего гула мурашки побежали по загривку.

С обеих сторон раздался грохот сигнальных пушек. И тут земля задрожала.

Полоска первых показавшихся всадников всё росла, ширилась, пока горизонт не почернел от льющегося с холма полчища людей и лошадей. Нескончаемое войско короля Орсино топило Бекасово поле, несясь навстречу и изгибаясь, как хребет исполинского чудовища.

Элай ещё даже успел расслышать беглые наставления командира Нормана:

— Крепче держитесь на лошади. Упадёте — затопчут. Не пытайтесь прорваться сразу в центр. Действуйте обдуманно.

А потом всё началось.

Когда левый фланг врезался в ряды противника, сломав строй, Элай будто бы очутился в кипящем и орущем живом котловане. Схлестнувшиеся потоки людей было не разделить, повсюду лязгала сталь, слышались крики. В воздух поднималась пыль, в которой проглядывались размытые силуэты, и не всегда понятно было, где свои, а где чужие.

Элай так старался не упустить из виду Нормана, что не заметил бросившегося прямо под копыта солдата. Испуганный Витязь, крутанувшись на месте, прыгнул в сторону — и Элай угодил в плотное пыльное облако, где хаотично мельтешили люди и лошади, мелькали копья и клинки.

С Витязя его сшибли мгновенно. Чья-то мускулистая гнедая на полной скорости врезалась в бок, протаранила с десяток метров и, легко перемахнув через Витязя, скрылась в толпе.

Элай потерял щит, но упал удачно: успев сгруппироваться, несколько раз перекатился по земле и сразу вскочил на ноги, однако Витязя поблизости уже не увидел. Тогда он выхватил меч и лихорадочно завертелся среди пляшущих в грязной ды̀мке фигур, не зная, откуда ждать удара.

Первый противник напал на него слева.

Элай, привыкший к размеренным дуэлям и мелким трактирным дракам, сразу понял, что ничего общего эта кровавая бойня с ними не имеет. Всё пестрело перед глазами слишком быстро, звуки стальных ударов и крики оглушали. На финты и сложные фигуры времени не было, и ему приходилось заново учиться держать меч в руках.

Натянутые тетивой нервы реагировали на любой вскрик или движение, и Элай мгновенно поднимал клинок для удара, но те всё равно получались скованными и неполноценными. Не успевал Элай замахнуться на кого-то, кого находил глазами в толпе, как врага уже сносил другой воин, а на самого Элая в ту же секунду нападали сбоку.

Глаза щипало от пыли и все уже до того были перемазаны кровью и грязью, что трудно было отличить чёрно-красную форму этингерцев от синей Кастель-Арка. Находя в толпе своего, Элай очертя голову бросался на выручку, но часто уже не успевал.

То и дело мимо него проносились лошади, и Элай шарахался из-под копыт, наталкиваясь на людей за спиной. Несколько раз ему удалось сбить всадника.

Одной лошади он полосонул по груди — и фонтан брызг полетел в лицо, залепив глаза и нос. Пока он отплёвывался, упавший солдат вскочил и пошёл на него, но один из этингерских рыцарей, проезжая мимо, взмахнул секирой — и отрубленная голова, ударившись в колено Элая, покатилась по земле.

Второй лошади он целился в шею, но промахнулся и попал по ноге, когда та внезапно встала на дыбы. Лошадь скинула всадника, попыталась лягнуть Элая в плечо, но он увернулся и, подскочив к врагу, вонзил меч. Он едва успел вынуть клинок, чтобы отразить удар сзади.

В лицо летели капли пота и крови, нос забивался смрадом, а Элай, выплёвывая скрипящий на зубах песок, всё поднимал меч — и бил, поднимал — и бил, и конца этому не было.

Он уже не давал себе времени на раздумья, в голове мелькало только «свой» или «чужой» — и тогда Элай замахивался для разящего удара или, наоборот, отскакивал, опасаясь по инерции ранить кого-то из своих или самому попасть под меч.

Вначале он крутился на утоптанном пятачке, но затем выбрал направление и стал продвигаться вперёд. Он не имел понятия, куда идёт, это было безразлично — Элай просто не хотел стоять на месте и запоминать лица тех, кто уже лежал вокруг него на окровавленной земле.

Раздался крик справа. Элай блокировал удар, отпрыгнул, взмахом меча рассёк грудь. Тут же получил толчок в спину и вскинул меч, но успел отвести лезвие от головы этингерца, который отступал, отражая град мощных ударов. Элай подпрыгнул сзади и воткнул острие в спину врага, замахнувшегося в последний раз.

С этого момента спасённый однокашник дрался неподалёку, не выпуская его из поля зрения. И Элай даже успел подумать, узнаёт ли он его или просто старается держаться рядом с тем, кто владеет мечом лучше.

Так постепенно они двигались куда-то, оттаскивая кастель-аркцев от своих и помогая этингерцам приумножать число убитых, и вскоре вокруг них собралась небольшая толпа. Элай не понимал, почему все они идут именно за ним, но продолжал рьяно прокладывать дорогу, желая дольше удержать их возле себя.

Наконец пыль слегка рассеялась, и Элай увидел, что они стоят на краю Бекасова поля, где схваток уже почти не было. Вдоль границы лежали раненные, стащенные сюда монахами и оруженосцами, да переводили дух солдаты, которых выбросило из беспощадной рубки.

В отдалении находился высокий камень, ставший могильной плитой для кастель-аркского рыцаря и его коня, из горла которого торчало сломанное копьё. Решив оглядеться, Элай вскарабкался на самый верх и успел разглядеть, как стоявшие на холме лучники в синей форме, заметив их компанию, накладывают стрелы на тетиву.

Элай мгновенно скатился с камня, в панике принялся шарить глазами по земле, ища хоть какой-нибудь щит. И в тот момент засвистели стрелы.

Пригнув голову, он вжался в камень и беспомощно смотрел, как тех, кого он привёл за собой, пронзают жестокие стрелы, и их тела рушатся на землю одно за другим.

Всё случилось за доли секунды и вряд ли бы Элай успел окрикнуть солдат, но теперь, оставшись в одиночестве, он жалел, что даже не попытался. Он продолжал вжиматься затылком в шершавый камень, боясь высунуться, и не знал, что ему предпринять.

В тот раз его спас командир Норман, который, как оказалось, всё это время продвигался вслед за ним. Дождавшись, пока люди Нормана подъедут ближе, Элай длинным прыжком вскочил на лошадь к одному из всадников, инстинктивно закрывая голову, но стрел больше не пускали.

Так закончился его первый день войны.

Элай готов был поклясться, что с момента, как этингерская армия стояла ожидая Кастель-Арк, прошло от силы пару часов — и теперь отстранённо удивлялся солнцу, уже понемногу спускавшемуся к западной линии горизонта.

— Вы потеряли коня, — сказал Норман, когда он спрыгнул на землю. — На сегодня для вас бой окончен. Возвращайтесь в лагерь.

Элай не стал возражать. Весь его утренний запал и азартное волнение — всё бесследно исчезло, растворившись в стонах раненых, в пыли, поднимаемой копытами обезумевших лошадей, и в окроплённой кровью земле. Единственное, что хоть сколько-то его сейчас беспокоило, это оставленный на поле Витязь.

Элай медленно брёл в лагерь, с каждым шагом отдаляясь от громких выкриков, беспорядочного лязганья металла, едкой вони мёртвых тел и всего, что вывалилось из них в момент смерти.

Ему приходилось волочить свинцовые ноги, спотыкаясь на кочках, и как-то вдобавок справляться с гудящей головой, в которой словно колокола звенели. А перед глазами всё ещё рябило, сколько он ни утирал их грязными, пахнущими железом пальцами, сильно давя на веки.

В лагере ему повезло одним из первых встретить мастера Отто, который, лишь завидев его, повёл в шатёр и немедленно готов был бежать за лекарем, когда понял, что Элай покрыт весь не своей, а чужой кровью. Тогда он спросил у Яна таз с водой и тряпку и отослал прочь.

Как и в прошлый раз, Элай послушно давался мастеру, а голова его была совсем пустой от мыслей. К счастью, Отто не пытал его расспросами, а, намочив тряпку, спокойно вытирал лицо не говоря ни слова. Элай лишь иногда морщился, когда щипало, и смотрел, как вода в тазу постепенно меняет цвет на грязно-красный.

Чуть погодя в шатёр заглянул Ян, чтобы сказать, что конь Элая найден. Потеряв хозяина, Витязь сам вернулся в лагерь, и ему, в отличие от Элая, царапин и синяков не досталось вовсе.

И лишь когда отлегло от сердца, Элая наконец покинуло тревожное оцепенение: теперь он уже сам смог встать и умыть как следует лицо и руки, а после — переодеть принесённую Яном рубашку. Прежнюю одежду, вымазанную землёй, кровью и бог знает чем ещё, он срывал с остервенением и бросал прямо на пол.

— Устали? — с заботливой улыбкой спросил Отто так буднично, словно бы они просто много гуляли и вот сделали первый за долгое время привал.

Элай вздохнул, тяжело опустился на кровать, придерживаясь за край. Ему не хотелось рассказывать мастеру обо всех очевидных ужасах битвы, и он силился выжать из памяти хоть что-то хорошее об этом дне — и наконец ему удалось.

— Афина — это нечто, — Элай устало усмехнулся. — Она же не боевая, но таким приёмам обучена… Господи, вы бы видели её курбеты. По пять-шесть раз прыгала, расчищая ему дорогу. А её затяжная каприоль!.. Она как птица летит, а он отклоняется и в то же время и успевает работать мечом на обе стороны. Он её так вышколил… Она ведь совсем не боевая…

Поняв, что начинает заговариваться, Элай замолк. Картинка, впечатлившая его сегодняшним утром, так отчётливо встала перед глазами, что он вновь почувствовал благоговейный восторг. Наблюдая тогда за Афиной, он жалел лишь о том, что стоит так далеко, на фланге, в то время как центр построения, как привязанный, уже потянулся острым клином вслед за королём.

Элай сразу увидел, что это был тот редчайший случай, когда не всадник казался продолжением лошади, а лошадь была продолжением всадника. Вначале он решил, что Кёниг всего лишь хорошо изучил Афину и умеет предсказать её следующий шаг — оттого-то их слаженные движения смотрелись так непринуждённо. Но вскоре понял, что ошибся.

Движения Афины не были беспорядочными, они были тщательно просчитаны и выстроены в самой удобной последовательности. Заучив порядок фигур вместе со своей лошадью, Кёниг прекрасно мог держать баланс не сбиваясь с ритма.

В тот момент Элая настолько захватило это зрелище, что он чуть не пропустил команду военачальника.

— Мой брат неплох в этом, верно? — улыбнулся Отто, который теперь неторопливо прибирался на столе, сворачивая пропитанные кровью тряпки.

Элай долго молчал, пытаясь разобрать впечатления, но потом сдался:

— Чёрт, да. Никаких лишних слов, никаких речей. Он просто вскинул меч над головой и крикнул: «За Этингер!». И всё войско захлебнулось криком, будто лёгкие казённые.

Об одном Элай, правда, умолчал. Когда призыв короля, миновав сотни глоток, долетел до флангов, то успел перемениться, и стоявшие рядом, вскинув оружие по примеру Кёнига, кричали уже: «За короля!».

«За короля!» — вынужден был подхватить и Элай, потому что за кого-то надо было. Сражаться за живого человека — пусть даже за Кёнига — было проще, чем за бездушный мёртвый город.

— Я думал, он просто покатается на лошади перед всеми, скажет пару бесполезных фраз, и на этом всё кончится, — признался Элай. — Я и не ждал, что он реально поведёт всех в бой.

— Ну, это скорее ритуал приветствия, — принялся объяснять Отто. — Уверен, что Хаас пробыл на поле боя не больше получаса, да и то в кольце телохранителей. Есть этингерская традиция: король должен сам пролить кровь. Её придумал ещё наш прадед, король Хролф.

— Но на Кёниге самые заметные доспехи. Да и кастель-аркцы могли начать с атаки лучников, — возразил Элай.

— Не могли. Король Орсино не убийца, а благородный воин. Они слишком давние враги, а знакомы и подавно с детства.

— Почему тогда Орсино не сражается?

— Он был сильно травмирован на дуэли в прошлую войну.

— Кёнигом? — догадался Элай.

— Да, тяжелейшая была дуэль. Орсино продержался десять минут, прежде чем пропустить удар, который всё решил. Ладно, не стану вам докучать. Вы, пожалуй, отдохните. Завтра не менее трудный день.

Элай согласно кивнул: он и сам чувствовал, что сил на разговоры уже не осталось, и готов был рухнуть на кровать прямо в сапогах.


***

Первый день войны закончился почти с ничейным счётом. Получив ничтожное преимущество, Кастель-Арк всё же решил отступить — и наутро битва продолжилась ровно с того, чем завершилась накануне.

Теперь Элай был намного осмотрительнее и держался плотнее к Норману и его отряду. Погасив очередную вспышку на поле боя, они отходили к тылу, где Норман давал несколько коротких распоряжений — и всё повторялось. В таком ритме они продержались весь день, и никто из тех, кого знал Элай, не был убит или серьёзно ранен.

Короля на Бекасовом поле уже не было, но боевой дух этингерцев, знавших, что тот всё равно остаётся в лагере, был непоколебим, и сегодня им удалось сместить врага. Пусть совсем немного и пусть занятая ими позиция была не самой выгодной, но факт, что они продвинулись вглубь Кастель-Арка, полностью оставив за спиной Бекасово поле, воодушевлял и вселял в их сердца гордость за первые успехи.

Командир Норман — очевидно, по приказу Кёнига — всякий раз уводил Элая с поля боя раньше, ещё когда сражение только-только начинало стихать. Элай всегда возвращался в лагерь, не затевая споров, но здесь не мог найти себе покоя.

Он не понимал, почему ноги приводят его именно сюда, в лекарский шатёр, куда сносили раненых — в место, которое отчётливее прочих напоминало бранное поле.

Вдыхая запах крови и гнили, Элай слонялся по забитому людьми шатру между грубо сколоченных коек, на которых лежали поломанные, обезображенные люди с разверзанными ранами и отрубленными конечностями, под душераздирающую какофонию, в которой различались стоны, вскрики и куда более страшные звуки — скрежет и противный хруст, с которым лекарские пилы вгрызались в кости тех, кому повезло меньше остальных.

Сам он толком не помогал ни лекарям, ни солдатам — лишь иногда давал пить раненым, если его окликали, да придерживал носилки, скорее мешаясь под ногами, — но продолжал бесцельно являться сюда, точно его что-то манило.

Так один день сменялся похожим на него другим, но когда Кёниг отбыл в замок, теперь уже сам Элай вынужден был возвращаться в Этингер ради их воскресных свиданий.

Это было настоящим мучением: дорога напрямую, через горы, занимала порядка двадцати часов в один конец. Ровно на полпути Элай делал короткую остановку в маленьком королевском имении, чтобы взять свежую лошадь; Витязя, который всегда должен был оставаться в форме, Элай гонять не мог, и два дня тому приходилось дожидаться хозяина в лагере.

Прибыв в Этингер, Элай наспех мылся и шёл к королю исполнить свой долг, а затем, толком не отдохнув, мчался обратно, словно этингерская армия не могла вступить в бой, не дождавшись его.

Иногда он забегал в библиотеку, чтобы мимоходом увидеться с Виталией. Элай считал, что ему, как и всякому настоящему рыцарю на войне, положено иметь даму сердца. И пусть королева Волда куда лучше подходила на эту роль, ему было неловко думать о ней в таком качестве, пока он находился на фронте вместе с её мужем.

К Вите же Элай питал крайне тёплые чувства, но не позволял себе предаваться им, пока был в лагере. Он представлял себе их встречу, только чтобы скоротать долгий путь до Этингера, но будучи с ней, становился рассеянным и задумчивым и грезил лишь о том, как вернётся назад.

Несколько раз Кёниг, лично желая проверить успехи своих командиров, сам являлся на Северный фронт, и все визиты свои планировал к концу недели.

В такие дни, как водится, они встречались на территории короля, но даже в его вместительном шатре не находилось места для обыкновенной кровати. Решив, что ютиться на узкой койке ни к чему, Элай приспособил стул, плевав, насколько королю будет удобно.

Обычно им нечего было друг другу сказать, однако в один из вечеров Кёниг нарушил привычное молчание.

— На вас командиры жалуются, — сказал он, застёгивая ремень. — Вы стали неуправляемы на поле боя. Срываетесь в самую гущу, будто у вас ещё пара жизней в запасе. Игнорируете приказы своего военачальника. Даже командир Норман уже раскаялся, что так за вас радел.

Элай раздражённо оправил котту и потянулся за мечом, с которым суеверно отказывался расставаться, входя в королевский шатёр.

— При всём моём уважении к командиру Норману, я устал таскаться с его отрядом, точно подконвойный. В отличие от них, я не трушу биться на пределе.

— Возможно, вам стоит побыть в тылу, пока не научитесь отличать храбрость от тупого геройства? — протянул Кёниг.

Элай возмущённо оглянулся на короля:

— Там — они держат меня на коротком поводке точно пса. Здесь — сами ни разу не позвали на совет. Как я должен вести войну, если...

— Не забывайтесь, — шагнул к нему Кёниг. — Войну веду я. А для вас — если будете продолжать в том же духе — закончится и это развлечение. И не вздумайте больше ябедничать мне на командиров. Я хорошо помню, какие распоряжения давал им относительно вас.

— Я ещё не выжил из ума, чтобы думать, будто место в комсоставе даёт мне право управлять вашей армией. Но если бы они хоть иногда слушали…

— Да кто вас станет слушать, пока вы носитесь по полю как одержимый?

Элай не стал больше пререкаться, остерегаясь делиться с Кёнигом своими неудачами.

Он-то решил, что если будет биться на совесть, то легко сможет разжиться и почитателями, и покровителями из числа военачальников, однако что бы ни делал, командиры продолжали считать его неопытным выскочкой, а простые солдаты — надменным подлецом.

Не о такой войне он мечтал.

— Я обязательно принесу извинения командиру Норману, если из-за моего поведения у него были проблемы, — спокойно ответил Элай. — Но я могу больше.

— Вам успели наскучить кровь, трупы и дерьмо? — ухмыльнулся король. — Разве вы не этого хотели?

— Чужое дерьмо меня не трогает. А в опеке я не нуждаюсь. Хочу сражаться сам.

Кёниг задумчиво взял графин, наполнил вином один бокал и наконец спросил:

— Вы ведь понимаете, что ваша смерть будет для меня очень хлопотной?

— Хлопот не будет, — заверил Элай.

Король больше ничего не ответил, но два дня спустя Элаю выделили собственный отряд.

Отряд был совсем маленьким и насчитывал всего полторы дюжины солдат, однако Элай с самого начала звал их своими людьми и всерьёз полагал, что по первому же приказу они ринутся за ним в бой, минуя надоедливые предостережения командира Нормана.

В реальности всё оказалось совсем не так, как Элай успел себе нафантазировать.

Этингерские солдаты готовы были отдать свою жизнь за короля Кёнига, но никак не за чужака с Юга, поэтому, узнав о новом назначении, едва не взбунтовались. Другие солдаты стали издевательски звать их «южане», что враз сделало отряд Элая такими же изгоями, как и он сам.

«Южане» не показывали своей ненависти к Элаю открыто, однако в их взглядах исподлобья сквозило презрение, злобой были пропитаны смачные плевки на землю посреди его напутственных речей, а если он проходил неподалёку, они отворачивались, будто его не замечая.

Элай надеялся, что трудности эти лишь по первости, однако даже после пары совместных вылазок ничего не поменялось. Слушали его вполуха, а приказы выполняли с неохотой, и в конечном счёте легче оказалось делать самому, чем дожидаться их.

Похоже, он начисто извёл в себе очень полезное умение нравиться людям — и в этом ему здорово помог король, которому теперь Элай начинал стыдливо завидовать. Хотя никак не мог взять в толк, как такому человеку как Кёниг удалось сыскать признание народа.

Вот с Отто, напротив, всё было предельно понятно — он обладал бесценным даром ладить даже с самыми трудными людьми. Несмотря на свой сомнительный статус, в любой компании Отто ухитрялся обрастать друзьями и паствой, которая затем ходила за ним попятам, чтобы спросить его мудрого совета или просто помолиться вместе.

Пользуясь своим авторитетом, мастер всегда искал повод, чтобы поддержать Элая, но даже это не спасало от насмешек за спиной. Сам пресечь их Элай не мог, а жаловаться кому-то считал унизительным, поэтому до определённой поры просто не показывал, что эти выходки хоть сколько-то его задевают.

Но один раз шутка «южан» зашла слишком далеко.

Это случилось уже вечером, в общей палатке, после того, как Элай вынужден был взгреть за неподчинение двух своих людей — вояк старше его лет на десять. И не успел он выйти на воздух, как из палатки послышались возмущённые голоса, и один — особенно громко:

— Совсем осатанел тупой выродок!

— Заткнись и не ори на весь лагерь, он услышит.

— И что сделает? Ещё на меня покудахчет? Кудах-тах-тах, кудах-тах-тах! Курочка, твою мать!

— Ну точно, курочка! Ха, светлопёрая курочка!

Кто-то из них очень похоже изобразил кудахтанье — и «южане» загоготали.

— А знаете что? Кое-кто ещё в Дилибе слыхал, как нашу курочку топтал её петушок. Кудах-тах-тах, кудах-тах-тах!.. — из палатки раздался новый взрыв хохота.

Элай застыл. Руки его сжались в кулаки, а в висках застучало.

Потом он дёрнулся к палатке уже готовый выхватить меч, когда понял вдруг, что кровь сидящих внутри, как и кровь Клауса с Юргеном, уже не смоет его тяжкий позор. О чём знали «южане» — о том знали все, и чтобы уничтожить этот слух на корню, Элаю придётся выкосить половину этингерской армии.

В бессилии опустил он руки, чувствуя во рту кислый вкус желчи, опасно поднявшейся из желудка.

А затем торопливо зашагал к своему шатру, желая скрыться от досужих глаз, но когда ему кто-то встречался, щёки его принимались пылать со стыда, будто бы каждый солдат, глядя на него, видел только королевский член у него в заднице.

На полпути Элай передумал — повернул к загону, и, не выдержав, пустился бегом.

Грум как раз собирался снимать с Витязя седло, когда Элай подбежал, выхватил поводья у него из рук и, вскочив на коня, остервенело пришпорил.

— Ваше Сиятельство!.. — растерянно крикнул грум ему вслед, но Элай даже не обернулся.

Радуясь внезапной ночной прогулке, Витязь резво проскакал всё поле, выпрыгнул на Главный тракт и понёсся в сторону Этингера.

Боль стыда заставляла сердце клокотать от бешенства и колола щёки слезами унижения. Утирая рукавом глаза, Элай продолжал безжалостно гнать Витязя по слякотной ночной дороге, словно тот был способен унести его прочь от этой боли.

Невзирая на усталые хрипы коня, Элай долго не сбавлял скорость, пока не начал выдыхаться сам; лишь тогда перешёл он на рысь, оглянулся и увидел, что от лагеря уехал уже достаточно далеко.

Была только пятница — в замке его не ждали, но Элай не допускал даже мысли, чтобы вернуться и посмотреть теперь в глаза кому-то из солдат. И хотя ехать через горы среди ночи было опасно, с Витязем он не боялся рискнуть.

Жеребцу удавалось держать приличный темп и на крутой горной тропе, так что до имения они добрались на три часа раньше, чем обыкновенно. Вдохновлённый его выносливостью, Элай даже на отдых останавливаться не стал и проехал мимо — так ему хотелось поскорее добраться до Этингера. Однако уже в конце пути, когда в сизой полуденной дымке замаячили высокие башни замка, Элай понял, что сплоховал.

Обычно, чтобы оказаться в Этингере к ночи субботы, он выезжал перед самым рассветом. Но появись он здесь днём да ещё и на Витязе, Кёниг тотчас об этом узнает, а делиться с ним причиной своего спонтанного отъезда Элай категорически не желал. Он направил Витязя в объезд Главного тракта, рассчитывая укрыться в лесу до вечера.

В августе на Севере часто шли дожди, земля была влажная и чавкала под копытами. Подъехав ближе к замку, Элай выбрал место посуше, спешился и привязал коня между двух низкорослых сосен.

Вскоре заморосил мелкий, не по-летнему холодный дождь, от которого негде было спрятаться. Зябко кутаясь в котту, Элай сидел на поваленном дереве и всматривался в смутные очертания замка, проступавшие в лесной прогалине. С этой стороны хорошо виднелась только Северная башня, в которой находились апартаменты короля, остальные скрывала от глаз плотная пелена дождя.

Было немного странно думать о том, что завтра его разбудит не сигнал лагерных труб, а придворные слуги, и он навеки окажется заперт в этой холодной клетке, вместо того чтобы вскочить на Витязя — и разрешить себе со всем пылом врезаться в стаю врагов, не сдерживая проворный клинок и сладостно забывшись. Ни тревог, ни лишних мыслей.

Элай был уверен, что обратный путь на фронт для него теперь заказан, и в мире не существует ни одной силы, способной заставить его туда вернуться.

Охваченный ядовитой досадой, он запустил руки в волосы и до боли прикусил губу, сдерживая крик ярости. А потом вскочил вдруг, выхватив меч, и принялся бешено рубить дерево, на котором сидел.

Полетели в стороны куски мокрой коры и щепки, но Элай, даже задыхаясь и чувствуя горящие лёгкие, никак не мог остановиться. В каждой трещине коры, в каждом сучке ему мерещились знакомые очертания губ, ртов и носов — и он вновь и вновь рассекал лезвием лицо очередного «южанина», не видя и не слыша больше ничего кругом.

— Вам больно?

Элай развернулся и отточенным движением вскинул меч, готовясь нападать, но позади него, в нескольких шагах, стояла Виталия. Она вздрогнула, когда кончик лезвия нацелился на неё, и крепче прижала к животу плетёную корзину, доверху наполненную красными и тёмно-синими ягодами вперемешку с грибами.

Устало опустив руки, Элай вернул меч в ножны.

— Нет.

— Только человек, которому больно, причиняет боль кому-то ещё, — возразила Виталия.

Элай опустошённо водил глазами по её небесно-голубому платью, едва прикрывавшему щиколотки, по мокрому подолу, липнувшему к ногам, по её открытым сандалиям, в которых она смешно поджимала зябнущие пальцы.

— На коня садись.

Вначале Вита удивлённо свела брови, словно не расслышав, а потом принялась взахлёб щебетать:

— Три дня назад была гроза, в лесу повалило столько деревьев! Это тоже упало, потому что оно очень старое. Я умею узнавать возраст деревьев, не глядя на кольца. Хотите, научу?

Шагнув вперёд, Элай выхватил корзину у неё из рук, отшвырнул на землю — и по зелёному мху красиво покатились разноцветные ягоды.

— Садись. На. Коня, — повторил он тихо.

Виталия испуганно попятилась, потом подошла к Витязю и вскарабкалась в седло. Элай отвязал коня и, усевшись позади, осторожно направил вглубь чащи — ему хотелось подальше уехать от всевидящих глаз опасно возвышавшейся над лесом Северной башни. Виталия не проронила больше ни слова, а побелевшие губы её были плотно сжаты.

Скоро они выехали на маленькую поляну, засаженную можжевеловыми рослыми кустарниками, чьи мягкие, беспорядочно торчащие ветви сплелись в уютный навес. Здесь Элай слез с коня, помог спуститься Виталии и молча уложил её на траву. Она не упрямилась, лишь неотрывно смотрела ему в глаза всё тем же слегка непонятливым взглядом.

Он грубо задрал её платье, каким-то алчным изголодавшимся движением повёл ладонью вверх по бедру, чувствуя под пальцами трепет её нежного тела.

Дождь усилился, безжалостно хлеща по обнажённой спине и затылку; голову чуть вело от густого, изумительно-резкого запаха можжевельника. Элай двигался отчаянно и даже свирепо, словно стремясь что-то доказать.

На лбу Виталии отпечаталась острая складка, рот криво приоткрылся, будто бы от удивления, но она продолжала сильно сжимать его лодыжками, царапая ягодицу браслетом на ноге.

Элай продержался недолго, зато кончал длинно и очень ярко, прижавшись губами к её мокрому плечу и сотрясаясь всем телом. Виталия обвила его голову руками, глубоко зарывшись в волосы на затылке, и вдруг беззвучно всхлипнула.

Приподнявшись, Элай внимательно посмотрел в её лицо, по которому бежали прозрачные струйки воды, где-то в уголках глаз смешиваясь со слезами. Он бережно провёл большим пальцем по её ресницам, стирая капли дождя, и увидел, как в глазах её опять встают слёзы.

— Ты здесь так же одинока, как и я, — прошептал Элай, лишь сейчас подумав об этом. — Что ты делаешь в Этингере?

Виталия упёрлась ему в грудь кулаками и, когда Элай выпустил её, отползла под можжевеловый навес. Оправив платье, она съёжилась и положила подбородок на колени — и сидела так долго и задумчиво, пока Элай не устроился рядом и не обнял её, мягко притянув к себе.

— Меня выгнали из дому, — сказала Вита. — Всё отобрали — и выгнали. Мне нельзя было оставаться на Агейптосе, поэтому я села на корабль и поплыла через океан. Но там ничего не оказалось, и я поплыла дальше, через море Блумига — и приплыла в Этингер. Здесь меня приютили в одном женском доме. Я только прислужничала, — поспешила добавить она. — Я осталась тут, потому что мне больше некуда было идти. Неважно, в какое королевство я попаду дальше — всё равно это не дом. Так почему не Этингер?

Она посмотрела на него, ожидая ответа.

— Холодно тут, — пожал плечами Элай.

— Везде холодно, где не дома. А мы с вами пуще всех здесь мёрзнем. Мы южане.

— Да уж, южане, — Элай коснулся губами её макушки, от которой пахло мокрой травой, и подбородок что-то кольнуло. — Да у тебя тут лес на голове, — улыбнулся он и стал аккуратно выпутывать веточки и прочий сор из её душистых волос. — За что тебя выгнали?

— Обесчестила семью.

Вита замолчала, и Элай решил, что больше ничего не узнает, но она продолжила:

— Я подожгла дом одного мерзавца. Он был богат и уважаем в нашем городе, но он это заслужил! Они должны были уехать, я думала, в доме будет пусто. Я не знала, что его дети остались. Все трое сыновей погибли в пожаре.

Виталия уставилась в землю, а плечи её безжизненно поникли.

— Наверняка он сделал что-то ужасное, — Элай прервал своё занятие, решив, что нужно бы её обнять, но Виталия отпрянула, и выражение её лица стало неожиданно жёстким.

— Он заслужил смерть, но больше смерти заслужил агонию! Он сам погубил десятки детей… Родители говорили, что нельзя его трогать, и мне пришлось пойти им наперекор. Но я поступила справедливо! Такой ведь и должна быть справедливость, разве нет?

Она так жадно, так отчаянно смотрела ему в глаза, будто и жизнь её, и честь зависели от его согласия. Но после всего пережитого в Этингере Элай был уже не так твёрдо уверен в собственных принципах.

— Я не знаю, — он не смог выдержать её пронзительного взгляда и, отвернувшись, покачал головой. — Ты прям как Кёниг.

— Вот и нет! Королю справедливость неведома. Он в ответе за всё королевство, но решил нести это бремя в одиночку. Такой человек не может быть беспристрастным.

— Ты с ним знакома? — нахмурился Элай.

— Мне знакомы его поступки. Я достаточно знаю о них по прошлой войне.

— Сколько же лет тебе тогда было?

— Это была ужасная война… — прошептала Виталия, зажмурившись. — Было пролито так много крови, столько людей погибло… Я встретила одного в лесу. Молодой дезертир. Он был ранен и умирал, а я ничего не могла для него сделать. Он просил не оставлять его, и я осталась. Была зима. Я сидела с ним рядом и смотрела, как облачко пара у него изо рта становится всё меньше и меньше… пока не исчезло совсем.

Проведя три месяца на войне, где человеческая жизнь ценится иначе, а расстаются с ней быстрее, Элай несильно впечатлился рассказом Виты.

— И всё же подданные как-то по-своему его любят, — заметил он, всё ещё думая о Кёниге.

— А вдруг это не любовь, а страх? — предположила Виталия. — Порой страх легко спутать с другим чувством.

— Ты не подумай, что я на его стороне, но мне кажется, король и должен быть властен.

— Он ваш супруг и вы хотите видеть его властным, но истинная его власть в том, чтобы забирать волю других людей.

— Я тебя опять ни черта не понимаю! — завёлся Элай, вдруг отчего-то занервничав.

— Король — заложник своего долга. А раз сам он стать свободнее не может, значит, ему только и остаётся, что губить чужую тягу к свободе.

— Глупости выдумываешь, — отмахнулся Элай. — Я победил его на дуэли — и ничего он мне за это не сделал.

— Или просто хотел, чтобы вы чувствовали то, что ему по нраву.

Элай недовольно посмотрел на неё.

— Я видела, как он это делает с другими, — сказала Виталия. — Мне кажется, его просто забавляет, когда люди испытывают навязанные им чувства.

— Надоел твой вздор. Расскажи лучше про Агейптос.

Элай сменил тему грубо и совершенно безыскусно, но ему чудовищно надоел этот глупый спор, в котором выходило, что он как бы защищает короля.

Вдобавок те несколько часов, что остались у него до возвращения в замок, Элай хотел провести вместе с Виталией, а не с призраком вездесущего короля Кёнига.


Глава 14. В руках палача

В отсутствие Яна Элаю прислуживал Эрик. Элай не особо любил этого субтильного нескладного детину с лошадиным подбородком. Сколько бы Ян ни учил его угождать хозяину, тот всё равно вечно всё делал по-своему, и зачастую у Элая уходило немало сил, чтобы переспорить упрямца.

Сегодня он вновь приготовил на полке розовый лосьон для тела, хотя продолговатая баночка уже не раз становилась предметом дискуссий.

Все воскресные встречи с королём были пропитаны этим приторно-сладким тошнотворным запахом, поэтому Элай возненавидел розы с самого дня свадьбы и, бывало, с откровенным злорадством наблюдал из окна, как садовник убирает с клумбы помёрзшие кустарники, не вынесшие суровый климат Этингера.

Отослав Эрика за привычным лосьоном с хвойной отдушкой, Элай выбрался из ванны и, вдобавок не обнаружив полотенца, вынужден был стоять на кафеле в луже холодной воды, зябко переступая с ноги на ногу. Эрика не было так долго, что он успел даже обсохнуть под сквозняками, гуляющими в студёной комнате.

Кое-как отжав и взъерошив волосы, Элай прошлёпал к напольному зеркалу, на котором висела приготовленная пижама и, потянувшись за штанами, даже как-то возгордился, что в кои-то веки Яну удалось отучить Эрика таскать ему бабские рубашки с кружевами.

Прежде чем натянуть штаны до пояса, Элай повернулся к зеркалу спиной и посмотрел на своё отражение. На правой его ягодице, чуть ближе к боку, шла кривая белёсая полоска старого шрама, доставшегося ему от зубчатого кинжала ещё под Кольтом. В ту пору приходилось много ездить на лошади, и края раны постоянно расходились.

А левую ягодицу, будто в зеркальном отражении, украшал более тонкий и ровный шрам — от стрелы, задевшей его на этингерском турнире. Шраму было больше полугода и неглубокая рана затянулась тогда быстро, но кожа всё ещё была красной.

И вот теперь эта идеальная симметрия нарушилась: по правому бедру расплывалось продолговатое алое пятно от царапин, оставленных поутру браслетом Виталии. Элай не помнил, чтобы было больно, зато помнил ритмичный звон мониста, слышимый даже сквозь ливень, и помнил, как крепко она сжимала его ногами, будто боясь отпустить.

Элай нежно и даже с некоторой любовью провёл пальцами по коже, которая в этом месте была чуть теплее. Он знал, что царапины совсем скоро сойдут, но до той поры собирался с гордостью носить отметину, доказывающую ему, что несмотря ни на что, он по-прежнему оставался мужчиной.

Дверь в ванную вдруг резко распахнулась, грохнув ручкой о шкаф. Элай быстро вздёрнул штаны кверху.

— Тебя за смертью посылать… — начал было он, но на пороге комнаты возник вовсе не Эрик.

Трое вошедших были облачены в неприметную, но, вместе с тем, хорошо узнаваемую форму тёмно-серого цвета. У каждого из них под стянутой на груди шнуровкой поблёскивала тонкая кольчуга, а пояс украшала пряжка в форме быка из чернёного серебра.

Растерянный Элай водил взглядом по их лицам, но те молча встали на пороге, будто ожидая чего-то. Несколько безумно долгих секунд ничего не происходило, и замершие точно статуи стражники равнодушно разглядывали полуголого Элая в ответ.

Из гостиной послышались две пары шагов: лёгкие семенящие и быстрые, но размашистые, и в ванную неуклюже и как-то боком влетел Эрик. Удержавшись на ногах, он отпрянул к стене, с суеверным страхом глядя поверх голов стражников.

В отличие от первых троих, неподвижное дублёное лицо этого человека было хорошо знакомо каждому в замке. Именно Фидлер, начальник личной стражи короля, был тем самым капитаном, который забрал его тогда после турнира, и именно люди Фидлера не дали ему вырваться из западни, пока ещё была возможность.

При одном взгляде на капитана Элаю сделалось не по себе. Уже предчувствуя худое, он стянул с зеркала пижамную рубашку и принялся торопливо одеваться.

— Простите за вторжение, господин Мэйлиан, — сухо произнёс Фидлер. — Мы выполняем приказ короля.

Что-то тяжело и опасно лязгнуло, и Эрик испуганно ахнул. Когда один из стражников шагнул вперёд, Элай увидел у него в руках железные кандалы с короткой толстой цепью.

Он резко отпрянул, задев тумбу, схватил первое, что попалось под руку — канделябр с пятью свечами — и нацелил на стражников.

— Не подходите!

Горящие свечи одна за другой отвалились и попадали на пол, зашипев в луже воды. Элай крепче перехватил канделябр двумя руками. Он мог лишь догадываться, что ждёт его, если он позволит личной страже короля увести себя в кандалах.

— Это бесполезно. Лучше успокойтесь, — Фидлер обернулся к страже: — Взять!

— Не вздумайте подходить! Не смейте!

Элай всё пятился, затравленно глядя на приближающегося стражника, в руках которого угрожающе покачивались тяжёлые браслеты. Двое других крались по бокам, выставив руки вперёд.

Наткнувшись вдруг на жёсткий бортик ванны, Элай на долю секунды потерял равновесие — и стражники, воспользовавшись моментом, бросились на него, как свора собак.

Выбив из рук канделябр, которым он ещё пробовал отбиться, они схватили его за плечи и потащили к тумбе. Одним широким движением Фидлер сгрёб с неё все бутылочки и склянки, педантично расставленные Эриком, и стражники, заломив Элаю руки за спиной, крепко прижали его к тумбе щекой. Послышался звон цепи.

Элай рычал от бессилия и отчаянно вырывался, но стало только хуже. Один стражник надавил локтем на шею, а двое других вздёрнули руки выше — и Элай завыл от боли, бестолково скользя ногами по мокрому кафелю.

— Аккуратней! — гаркнул Фидлер, и хватка немного ослабла.

Стражники долго возились с кандалами: с каждым поворотом винта холодные шершавые браслеты стягивались всё туже, пока совсем не сжали запястья.

Когда с этим было покончено, Элая грубо рванули вверх и поволокли к выходу мимо трясущегося от страха Эрика, который всё это время так и простоял, вжавшись в стену.

Выйдя из апартаментов, Фидлер свернул не влево, к главным лестницам, а вправо — и Элай понял, куда его ведут.

Полуночный коридор был непривычно пуст, словно кто-то позаботился, чтобы даже стража не увидела, как скованного Элая тащат через ползамка в подземелья. Вокруг царила абсолютная тишина, лишь эхо откликалось на глухой топот солдатских сапог.

Браслеты сели намертво, и в них не удавалось даже провернуть руку, а цепь была до того короткой, что у Элая ломило плечи, когда стражники дёргали её, подгоняя. Он старался идти так же быстро, как они, но не успевал переставлять босые ноги и часто запинался.

Было страшно идти вот так, в полном молчании, с людьми, которые совсем скоро, возможно, станут свидетелями или соучастниками очередного унижения. Изображать хладнокровие было нелегко, но Элай молчал, сжав губы и не позволяя вырваться ни единому звуку, даже когда спотыкался, оббивая пальцы ног об острые выступы плит.

Однако когда впереди замаячил вход в подземелья и из распахнутой дубовой двери пахну̀ло знакомым спёртым воздухом, им овладела паника.

У самой лестницы Элай дёрнулся, заставив стражников, успевших потерять бдительность, снова насторожиться, и упёрся ногами. Те бесцеремонно сдёрнули его вниз, и Элай мешком проволочился несколько ступеней. Он едва успел встать на ноги, как стражники грубо встряхнули его и потащили во мрак подземелий.

В удушающе узком коридоре им пришлось перегруппироваться: теперь только один придерживал Элая за плечо, двое других шли за спиной, а впереди всех вышагивал Фидлер.

Здесь, в отличие от безупречно вычищенных лестниц замка, валялся всякий сор и обломки камней. Элай вздрагивал всякий раз, как под беззащитную ступню попадал острый камень, и вскоре почувствовал, как окровавленные подошвы липнут к полу.

Но всё его внимание поглощала дорога по сводчатому коридору. Пусть Элай был здесь всего единожды, ему казалось, что он уже успел изучить каждую трещину в каменной кладке, каждый фонарь и каждый выступ стен. И хотя бесконечные двери были совершенно одинаковыми, он наверняка знал, какая из них та самая.

Возле неё не было никаких особых примет, однако чем ближе они подходили к «молельне», тем чаще билось его сердце. А когда они поравнялись с комнатой и Элаю показалось, что Фидлер сбавляет шаг, его и вовсе прошиб ледяной пот.

Однако дверь в «молельню» осталась позади, и теперь Элай увидел то, чего не мог видеть в прошлый раз: тесный коридор на этом не заканчивался, а тянулся далеко вперёд, теряясь во мгле, из которой еле заметно проступали всё такие же прямоугольники единообразных дверей.

Они шли очень долго, и ступни его успели совсем окоченеть; Элай всё чаще спотыкался на невидимых в темноте камнях, зато боли уже почти не чувствовал.

Он было решил, что они так и пройдут подземелья насквозь, как неожиданно дверь справа распахнулась, и вырвавшийся в коридор свет больно резанул по глазам.

Контуры света очертили невысокую фигуру королевского палача, который, точно гостеприимный хозяин, приглашающе махнул рукой и отступил на шаг. Капитан Фидлер заставил Элая перешагнуть порог, но сам остался снаружи.

Элай даже не пытался прислушиваться к тихому разговору, который Пастор и капитан Фидлер вели за его спиной. С нарастающим страхом он обводил глазами комнату, в которой, в отличие от пустой «молельни», было на что посмотреть.

Размерами она превосходила «молельню» раза в три, а потолки были почти как в часовне. По всему периметру тянулись крепкие, на железных ногах, столы из массива, которые по углам упирались в топорно сколоченные стеллажи.

Часть полок скрывалась за дверцами, открытые же были доверху забиты молотками, клещами, огромными ржавыми гвоздями и прочими инструментами, которые создавали обманчивое впечатление, что визитёр всего-навсего попал на кузничный склад. Зато другие инструменты, разложенные на столах церемонно и уже в каком-то своём загадочном порядке, не оставляли никаких сомнений.

Здесь лежали разной длины шила, огромное количество самых разнообразных ножей: с зазубринами, с раздвоенным лезвием и бог знает каких ещё; причудливые крюки: толще, тоньше, острее или, наоборот, почти тупые… Но страшнее всего смотрелась огромная толстая цепь с карабином на конце, свисавшая с потолка ровно по центру комнаты.

Элай не успел заметить, когда Пастор с Фидлером распрощались, и вздрогнул от звука громко хлопнувшей двери.

— Только тронь меня! — опомнился он.

Палач внимательно оглядел его сверху донизу, особо задерживаясь на ступнях.

— Фидлер стал чересчур исполнительным. Стоило дать вам хотя бы обуться, — задумчиво произнёс он, подходя ближе.

— Я тебя не боюсь! — Элай попятился, и Пастора это как будто развеселило.

— Это потому, что вы уже знаете, что сегодняшнюю ночь проведёте не со мной.

Элай догадывался, что по-другому и не будет: Кёниг, предпочитавший приватные встречи публичным представлениям, захочет всё сделать именно так, грязно и тайно. И всё же после этих слов тщательно хранимая выдержка дала трещину, и Элай даже не нашёл в себе мужества сопротивляться, когда палач обошёл его сзади и, ухватив за цепь кандалов, потянул на себя.

Элай вынужденно сделал несколько шагов назад и услышал за спиной короткий щелчок. Затем в углу что-то скрипнуло, а скованные руки потянуло кверху. Элаю пришлось нагнуться, подавшись вперёд, но цепь продолжала опасно натягиваться.

— Что я сделал?! — крикнул он. — Чем я прогневал короля?!

— Передо мной Его Величество не отчитывается, — сказал Пастор, остановив цепь. — Но раз вы оказались в таком положении, то можете быть уверены, что в этот раз разозлили его всерьёз.

Когда королевский палач ушёл и шаги его смолкли, повисшая в камере тишина показалась страшнее любых звуков.

Текли минуты, Элаю всё труднее было удерживать вес тела на полусогнутых ногах. Цепь понемногу натягивалась, не щадя вывернутых суставов, а напряжённая поясница быстро затекла и теперь больно ныла.

Ноги, которые нельзя было ни расслабить, ни до конца выпрямить, тряслись. Элай боялся момента, когда держаться так станет невмоготу, колени не выдержат и подогнутся сами собой, поэтому почти обрадовался, снова заслышав, что кто-то идёт.

Шаги раздавались ещё совсем далеко, где-то у лестницы, но эту ленивую тяжёлую поступь Элай едва ли мог не узнать. В томительном ожидании смотрел он на дверь, и по мере того, как шаги становились громче, страх его крепнул.

Войдя в камеру, Кёниг не произнёс ни слова. В пугающем неестественном молчании он обошёл Элая сзади и грубо сдёрнул вниз пижамные штаны.

То, что случилось следом, походило больше на безынтересную прелюдию — так монотонны и скупы были движения короля. Осознав это, Элай почувствовал, как горло его сжимается будто пережатое удавкой. Впервые в жизни ему захотелось, чтобы король не кончал как можно дольше, и как только по телу Кёнига прошла знакомая дрожь, задрожал вместе с ним.

— Отповедей не ждите, — сказал Кёниг, отходя к боковому стеллажу и открывая дверцы. — Я запретил вам искать любовные встречи на стороне. Меня вам оказалось мало?

Голос короля был как-то по-особенному зол, и Элай задрал подбородок и изо всех сил вытянул шею, чтобы не выпустить его из виду.

Затаив дыхание, он смотрел, как из недр стеллажа Кёниг достаёт короткий толстый кнут, конец которого венчала увесистая треугольная бляшка из кожи. Рубанув воздух пару раз, он посмотрел на Элая, но тот стиснул челюсти, пообещав себе, что сегодня король его криков не дождётся.

Ухмыльнувшись одним уголком губ, Кёниг снова приблизился, и твёрдая бляшка легла на поясницу.

— Так меня вам мало? — вкрадчиво повторил он.

Раздался короткий свист, кожу обожгло. Элай инстинктивно дёрнулся вперёд, в плечах стрельнуло — и он испуганно вскрикнул.

— Стойте смирно, — сказал король. — Будет больно.

Огромным усилием воли Элай заставил себя вернуться на место и застыть в прежней позе. И сразу же понял, что тот первый удар был лишь предупреждением.

Как ни готовился он переносить порку мужественно, заорал после трёх взмахов кнута и потом уже не мог остановиться.

Это было даже близко не похоже на отцовские наказания, когда розги ложились неровно, заставляя с изощрённым любопытством гадать, каким будет новый удар, а за каждым взмахом следовала пауза, в которую тебе полагалось подумать о своём грехе.

Порка в исполнении Кёнига больше походила на пытку, нежели наказание. Он наносил быстрые методичные удары, не сбиваясь с выбранного им ритма и не давая передышки им обоим.

Абсолютно ровные и одинаково болезненные удары лились нескончаемым потоком, и вскоре, когда кожа совсем онемела, Элай перестал их различать, только слышал свист за спиной и шлепок.

Боль, расползшаяся по нижней части туловища, почти заглушила боль в вывернутых руках, и Элай всё сильнее наклонялся вперёд, опасно натягивая цепи. Пот градом лился у него по лбу, капли повисали на кончике носа, а глаза щипало.

Частые удары не давали ему как следует вдохнуть, голос его осип, и Элай начал задыхаться от собственных криков. Все силы уходили на то, чтобы упираться ступнями в пол и не виснуть на руках, хотя колени уже подкашивались, а тело само норовило уйти из-под удара.

Наконец Кёниг остановился.

Элай загнанно дышал, с жадностью хватая ртом воздух. Истерзанная кожа пылала, онемение быстро проходило — и становилось только больней. Перед глазами всё расплывалось от пота и слёз, которые он не мог ни сдержать, ни вытереть.

Небрежно бросив кнут на стол, Кёниг достал откуда-то флягу с водой и, приложившись к горлу, долго пил, а закончив, вдруг зло плеснул в лицо Элаю.

— Подождите плакать. Я только начал.

Элай замотал головой, отфыркиваясь и чувствуя, как от унижения пылает лицо.

Король распахнул дверцы уже другого стеллажа, выдвинул одну из полок и долго изучал то, что там лежало. За его спиной Элай не мог ничего видеть, однако отчётливо услышал, как о полку чиркнуло что-то железное и тяжёлое.

Когда он обернулся, Элаю стало дурно. Перед глазами замелькали чёрные точки, а крик ужаса застрял в судорожно сжавшейся глотке.

Кёниг держал продолговатый толстый предмет длиной в две ладони с чуть зауженным гладким концом.

Явно наслаждаясь реакцией Элая, он снял с полки стеклянную банку, свинтил крышку — и по камере пополз хорошо знакомый тошный запах розового масла. Кёниг неторопливо погрузил туда предмет целиком, а когда вынул, с металлического конца капала густая смазка.

Элай понял, что его сейчас вырвет.

— Так нельзя… — неверяще прошептал он. — Я же… я же живой. Я человек…

Обезумев от страха, Элай сам с трудом различал свой бессвязный лепет, однако король хорошо его расслышал.

— Вы бесстыжая мразь! — схватив Элая за волосы, он заглянул в мокрое, искажённое паникой лицо. — Если вам нравится совокупляться как животное, то сейчас я покажу вам, как это бывает.

— Я не животное, — Элай дрожал всем телом, — не надо, я не животное… я человек… человек…

Кёниг разжал пальцы, и голова Элая безжизненно повисла, но губы не прекращали неистово шептать, словно спасительную молитву:

— Я человек… я человек…

Тёплая ладонь короля легла ему на загривок и надавила, прочно удерживая на месте. Элай знал, что будет дальше.

Он не почувствовал даже движения. Не было ничего, кроме яростной ослепляющей боли — и истошный крик его разнёсся по подземельям.

Кёниг держал его так крепко, что почти душил, но наверное, только это уродливое милосердие не давало Элаю выломать себе руки, пока он в агонии извивался на стальном конце, надрывая лёгкие.

Вскоре сознание стало покидать его. Элаю начало казаться, что он чувствует всё меньше, а боль уже почти превысила предел, за которым начинается отупелое небытие. Но король слишком чутко улавливал, где нужно остановиться, и всякий раз, как у Элая почти получалось лишиться чувств, одна его рука, двигавшаяся с механической жестокостью, замирала, а другая встряхивала Элая за загривок. Тогда он снова находил твёрдый пол под ногами — и это продолжалось.

В какой-то момент Элай ощутил, как что-то тёплое стекает по ногам. Вначале он решил, что это кровь, но вслед за этим в нос ударил острый запах мочи.

Он уже не искал в себе ни стыда, ни гордости, да и сил у него почти не осталось. Он висел на цепях еле живой, поддерживаемый скорее рукой короля, чем собственными ногами, и мог лишь тихо подвывать, глотая слёзы.

Элай даже слабо понял, когда всё кончилось. Кёниг с грохотом бросил железку на стол, и резкий звук немного привёл его в чувство.

Он подумал, что король достанет из шкафа что-нибудь ещё, и мысль эта не испугала, а даже как-то успокоила — Элай знал, что больше уже не выдержит и просто умрёт сегодня здесь, в этих ледяных подземельях, закованный в кандалы.

Кёниг, однако, лишь предупредил:

— Подойдёте к библиотеке — прикажу сломать вам ноги, — и вышел из камеры.

А потом за дверью послышались глухие голоса, и следующим, что Элай ощутил, были руки Пастора, высвобождающие его из кандалов.

Пока чужие холодные пальцы ощупывали его плечи с придирчивостью лекаря, Элай плакал навзрыд и никак не мог успокоиться. Ему как никогда прежде хотелось умереть.


***

Первые дни Элай провёл в беспамятстве, то проваливаясь в мутный полусон, то мечась в лихорадке на мокрых от пота простынях.

Слуги выхаживали его как умели, совестливо выполняя лекарские предписания, но жар никак не спадал, а сознание было спутано; вдобавок его постоянно рвало водой, которую Ян почасту вливал ему в глотку.

Тело, которое Элай практически не мог контролировать, подводило, и время от времени он находил себя на диване гостиной, пока слуги перестилали испачканную постель.

Наверняка они очень старались, однако Элай пошёл на поправку, лишь когда им занялся мастер Отто. Слух о тяжёлой пневмонии Элая, пущенный мастером Франзеном, быстро долетел до фронта, и Отто прибыл в замок уже утром вторника.

Он всегда оказывался рядом, если нужно было промокнуть лоб влажным полотенцем или влить меж пересохших губ несколько капель снадобья, и без устали что-то рассказывал, даже когда Элай был на грани обморока и не понимал ни слова.

С каждым днём Элай чувствовал себя всё лучше, но Отто всё равно не отходил от него ни на шаг, при этом никак не показывая своей осведомлённости об истиной причине недуга. Поначалу такая деликатность успокаивала, однако вскоре стала слишком нарочитой, словно они играли в какую-то лживую игру, где даже друг другу нельзя было сказать ни слова правды. Да и бескорыстная забота мастера вдруг начала тяготить.

— Почему вы так печётесь обо мне? — не выдержал Элай однажды. — Вы не обязаны замаливать его грехи.

— Я с вами, потому что вы во мне нуждаетесь, — улыбнулся Отто без тени смущения. — А я люблю быть нужным.

Неделя, между тем, подходила к концу. Элай не выяснял, какой сегодня день, но внутренние часы, натасканные за эти месяцы, работали бесперебойно — и он просто почувствовал, когда наступило воскресенье.

Кёниг уже давно не напоминал ему о встречах и не посылал за ним Августа; Элай сам приходил в однажды оговоренный промежуток времени между трёхчасовым полдником и городской молитвой в шесть — и всякий раз король ждал его на месте.

Но пока что Элай был ещё очень слаб и почти всё время проводил в постели; ему было больно даже вставать, не то что подниматься по ступеням, а ни один его визит в уборную, в которую он шёл как на пытку, не обходился без крови.

Личный королевский лекарь приходил каждый день, поэтому Элай рассчитывал, что король, достаточно информированный о его состоянии, не надумает вызвать его сегодня. И всё же он ждал хоть какого-то знака — намёка слуг или записки, — а, не дождавшись ничего подобного, не на шутку занервничал.

Он пролежал так до самого вечера, мучаясь страхом неизвестности и не зная, что ему делать. В голове роились самые разные мысли, и он с тревогой думал о маме и Алийе, которые едут сейчас по Главному тракту в сопровождении людей Кёнига, и только от его, Элая, поведения зависит, насколько безопасной станет для них эта поездка. А он, которому теперь нужно с особым тщанием выполнять свой долг, просто физически на это не способен.

Элай нервно комкал одеяло, пытаясь унять лихорадочный зуд под кожей, и чувствовал себя абсолютно беспомощным.

Снадобья, которыми пичкал его лекарь, туманили разум, мешали связно мыслить — и вот уже Элаю начало казаться, что про него попросту забыли, а когда вспомнят, станет слишком поздно, и у него не будет шанса даже объясниться, почему он не пришёл.

Он хотел позвать Яна, но тут, уже готовый крикнуть, зажал себе рот ладонью: где-то неподалёку мог маячить Отто, и Элай не выдержал бы объясняться ещё и с ним.

И тогда он, собрав всю свою волю в кулак, спустил ноги с кровати.

Кое-как одеться, еле попадая покалеченными руками в рукава, уже показалось ему подвигом; затем он встал и, скрючившись, доковылял до входной двери. Его сильно шатало, ноги болели, а в промежности всё горело огнём — Элай даже не смог бы сходу сказать, что у него не болит.

Сделав несколько мучительных шагов, он увидел мерцающие точки перед глазами и, зажмурившись, чтобы не кружилась голова, на ощупь потянулся к дверной ручке. Он даже успел открыть дверь и выйти в коридор, где лица его коснулся свежий прохладный воздух; здесь он и упал. А когда пришёл в себя опять в своей постели, был уже понедельник.

Элай долго моргал и тёр лицо ладонью в попытке восстановить события минувшего вечера, голова была уже светлее и всё понемногу прояснялось. Вспомнив о своём безрассудном порыве, он испытал неловкий стыд — и даже уши его покраснели.

Элай очень надеялся, что его дурость останется в тайне и даже слуги не узнают, куда он шёл, однако когда потянулся к тумбочке за водой, обнаружил здесь не только графин со стаканом.

На краю лежал конверт из неброской, но дорогой бумаги; на конверте алела сургучная печать, но оттиск был просто гладким, без гербов и вензелей. С нехорошим предчувствием Элай сломал сургуч, вытряхнул на одеяло сложенный лист и, развернув, тотчас узнал этот разгонистый почерк с характерно опущенной буквой «эр», который он неоднократно видел на документах.

Элай не сразу смог прочесть послание: лицо его отчего-то вспыхнуло, а сердце взволнованно забилось. Он воровато оглядел комнату, будто за ним кто-то следит и по выражению лица сейчас поймёт, о чём он думает, и, наконец пересилив себя, вернулся к записке.

В ней оказалось всего несколько строк, однако Элай прочёл их трижды, прежде чем осознал написанное:

«Ценю ваше рвение, но мёртвым вы мне бесполезны. Большее, на что вы сейчас способны, это истечь кровью в моей постели, так что лучше оставайтесь в своей».

Поддавшись иррациональному порыву, Элай быстро спрятал записку под одеяло и несколько раз глубоко вдохнул, усмиряя сердце.

Он не был удивлён, что слуги докладывали обо всех его, даже малейших, передвижениях королю; скорее удивил Кёниг, который снизошёл до того, чтобы объясниться.

Элай чувствовал, как поселившееся в нём волнение сходит на нет, словно он сжимал под одеялом официальное разрешение на спокойный сон без тревог за себя и свою семью. И убаюканный этими мыслями, он и впрямь забылся недолгим сном, так и не выпустив записки из рук.

А когда проснулся, понял вдруг, что не хочет больше лежать, будто парализованный, в этой кровати. Записка короля странным образом его растормошила, и он кликнул Яна, чтобы тот помог ему одеться как положено и встать.

У Элая не было какой-то особой цели, он всего лишь хотел выбраться наконец из апартаментов, где всё уже провоняло горькими снадобьями и омерзительной болезнью.


***

Летели дни, и мало-помалу раны Элая заживали.

Отто чутко следил, чтобы Элай как можно чаще вставал и расхаживался и чтобы слуги не забывали делать примочки на пострадавшие плечи. Его наставления Элай выполнял куда охотнее, чем наказы лекаря, поэтому без лишних вопросов принимал из его рук любые лекарства и делал ровно то, что было велено.

Элая удручала собственная немощь: если в рубашку он уже умел влезть без посторонней помощи, то держать что-то тяжелее вилки пока ещё был не в состоянии, а о том, чтобы сесть на коня или взять в руки меч, вообще не могло быть и речи. И хотя он старался сосредоточиться на скорейшем выздоровлении, лишившись любимых занятий, всё равно начал впадать в хандру.

Если раньше он хотя бы мог укрыться от действительности в выдуманных мирах и чужих приключениях, изложенных на бумаге, то теперь двери библиотеки оказались для него навечно закрыты. Отправлять за книгой слугу он не хотел — любил выбирать сам, когда шагал вдоль стеллажа и вёл рукой по корешкам, собирая пыль на кончиках пальцев, и смотрел сквозь полки на Виту, идущую с другой стороны…

Думая о том дне, Элай всё боялся, что сама же Виталия и стала доносчицей — такое предательство оставило бы в его сердце безмерно глубокую рану, — поэтому испытал громадное облегчение, когда выяснил, что на можжевеловой поляне их попросту застал лесной патруль.

Король оказался слишком суеверен, чтобы трогать блаженную — и Вита как ни в чём не бывало продолжала порхать по пыльным полкам своей библиотеки. Возможно, в этом не хватало знаменитой кёниговской справедливости, но едва ли Элаю стало бы легче, если бы ещё и Виталии пришлось расплачиваться за его минутную прихоть.

Второй отсрочки Элай не получил — и с новой недели их воскресные встречи с королём возобновились.

Первые из них дались ему очень непросто. Рядом с Кёнигом Элай теперь испытывал даже не страх, а первобытный звериный ужас. Звук тягучего голоса парализовал, любое движение в свою сторону заставляло вздрагивать, а первое прикосновение к коже едва не вырвало крик.

Однако король не стремился мучить его сильнее, а в каких-то мелочах проявлял удивительное благоразумие.

Вначале он сменил ненавистное розовое масло льняным — так Элай хотя бы мог не нервничать, что его вырвет. А чтобы не травмировать понапрасну, всякий раз он начинал теперь сам, заставляя Элая ожидать в самой унизительной позе из возможных, и лишь когда подходил к финалу, использовал его тело.

В другие дни Кёниг ему не докучал, сам Элай тоже не искал с ним встреч, а если где и видел, то только на тренировках.

Для ежедневных прогулок Элай выбрал крытую галерею второго этажа, которая, несколько раз изломившись, тянулась над всем внутренним двором. Там редко кто бывал, и Элай мог спокойно наматывать туда-обратно свои обычные, предписанные Отто, пять тысяч шагов, без опаски с кем-то повстречаться.

Внушительную часть двора занимала просторная тренировочная арена, где проходили фехтовальные поединки стражников. Элай уже выучил, в какой примерно час там собираются наиболее опытные воины, и даже время своих прогулок стал подгадывать под них.

В такие моменты он чуть не по пояс высовывался с галереи, алчно наблюдая, как тяжёлые мечи описывают ровные дуги и сталкиваются друг с другом, высекая искры, слушал звонкий лязг стали, призывные подбадривающие крики — и почти что чуял щекочущий ноздри запах благородного металла.

А несколько раз, вместо стражников, на арене появлялся король, сопровождаемый тремя ассистентами.

Тогда Элай, которого и так не было видно в тени, прятался за колонной и стоял там всю тренировку, не сводя с Кёнига внимательного взгляда — и чем больше наблюдал, тем лучше изучал его сложные опасные движения, подмечал скорость реакций и запоминал излюбленные приёмы.

Обычно король был достаточно хладнокровен и действовал обдуманно — кроме единственного раза, который случился в день, когда Элай получил записку.

Кёниг тогда, отчего-то не сдержавшись, вдруг обрушился всей своей мощью на двух спарринг-партнёров и даже успел пустить им кровь, прежде чем вмешался третий. После чего он быстро остыл, тренировка продолжилась заурядно, и вряд ли кто-нибудь вообще понял, что произошло.

Лишь Элай догадывался, что так король старался унять злость на самого себя. Во всяком случае, Элаю хорошо были знакомы эти неряшливые агрессивные выпады, которые получались у него самого, когда он переживал внутри себя вспышку гнева.

Элай думал об этом эпизоде не дольше, чем длилась тренировка, а потом и вовсе выкинул из головы.

Сесть на Витязя ему предстояло ещё нескоро, однако Элай наведывался в конюшню каждый день между завтраком и обедом — в часы, когда там не бывало никого из знати.

Когда он только начал вставать и пришёл сюда впервые, все лошади, будто соскучившись, потянулись к нему, как к старому другу. Витязя он любовно похлопал по крупу, Палладу крепко обнял за крупную голову и даже угостил сахарком маленького жеребца принца Филиппа. А вот когда Афина сунула к нему свою длинную красивую морду, стукнул её меж глаз.

Ему тут же стало совестно и он протянул руку, чтобы её погладить, но лошадь отпрянула вглубь денника и больше к нему не подходила.

Напрасно Элай пытался потом подманить её, принося всё новые лакомства — Афина оставалась к ним равнодушна, а его самого будто и вовсе не замечала, и вскоре он с сожалением оставил попытки с ней помириться.

С наступлением осени Элай не мог думать ни о чём другом, кроме встречи с семьёй.

Он в полной мере осознал, какой рискованной была идея тащить в это место Алийю и маму, и уже не единожды раскаялся в своём ребяческом капризе. Однако разум его постепенно оттеснял пережитое и всё чаще уводил Элая в фантазии, где он всегда находил утешение.

В какой-то момент в реальности стало для него слишком страшно, и Элай теперь подолгу позволял себе мечтать о долгожданной встрече и уже распланировал первые дни.

Он успел выбрать в Ликштене пристойную гостиницу, за которую поручился мастер Отто, и знал теперь, что за индейкой на огне да с ароматной хрустящей корочкой нужно идти в «Бродвинский утёс», в новомодной таверне Лу подают сырую рыбу с рисом, а самое честное пиво наливают в трактире «На Кельин» — но не в том, который у въезда, а если пройти чуть вглубь Главной улицы и свернуть у фонтана налево.

Он уже явственно представлял, как первым делом отведёт родных к Лу, как им принесут на блюде ворох морских гадов, которых они в жизни не видели. А Элай примется нахваливать их, будто сам ест каждый день, и Алийя будет морщить нос, смеяться и говорить, что всё это он выдумывает, что такое вовсе не едят, а маме будет очень неловко за них обоих…

Элай понимал, что встреча эта наверняка станет их последней, по крайней мере, на долгие годы, но поклялся себе не омрачать её ни скорбными мыслями, ни горькими словами. Он мечтал сделать так, чтобы мама и сестра навсегда запомнили его счастливым, а в ответ стали бы счастливым воспоминанием и для него самого.



Глава 15. Кукла из Флиппейи

Элай наступал, нанося быстрые выверенные удары, в то время как Тибур двигался по периметру арены с щитом в руках и через каждые три выпада бил сам. Элай блокировал, отклоняясь, Тибур опять укрывался и продолжал командовать из-за щита:

— Быстрее. Чётче. Локоть выше.

Близился конец тренировки; Элай уже порядком выдохся, но старательно исполнял команды, пока не почувствовал, как ноет правое плечо.

— Передохнём? — предложил он, отступая.

— У вас три минуты.

Элай прислонил меч к ограде, снял со столба флягу и, промочив горло, оглянулся на ворота замка.

Ожидая семью со дня на день, он взял привычку часто туда поглядывать: то гуляя по открытой галерее двора, то тренируясь на арене с Тибуром, то навещая Бажену.

Привычка больше походила на одержимость, но иначе Элай боялся пропустить момент, когда в ворота въедут трое всадников в дорожных плащах с вышитым на спинах гербом Этингера. А ему непременно хотелось быть первым, кто узнает, что его семья благополучно доставлена в Ликштен.

Он хорошо помнил тот пасмурный дождливый день в начале мая, когда хромой ефрейтор и два его подчинённых седлали лошадей в этом самом дворе.

Элай тогда специально спустился с башни, чтобы посмотреть на их отъезд, но в итоге всё время простоял за углом, так и не решившись подойти. Ему отчего-то казалось, что, вмешайся он, что-то может разладиться. Кроме того, все указания уже были даны Франзеном, самому Элаю совершенно нечего было к ним добавить.

Он всё вглядывался в немолодое лицо ефрейтора — огрубелое, изрезанное морщинами, с пепельной щетиной, — и, хотя видел его впервые, чувствовал, что оно принадлежит человеку надёжному и честному. Элаю хотелось верить, что всё кончится благополучно, поэтому после отъезда ефрейтора он совсем не терзался и спал мирно.

Он, правда, ждал какой-то весточки из дома — думал, мама напишет ему, когда они с сестрой отправятся в дорогу, — но писем больше не приходило. То ли в суете сборов мама попросту забыла, то ли решила, что в этом больше нет нужды.

— Время вышло. К центру! — строго позвал Тибур, и Элай про себя улыбнулся.

Его забавляло, как буквально ассистент воспринял требование самого Элая не давать ему спуска, и теперь на каждом спарринге выматывал его до изнеможения, даже когда уставал сам.

С мечом в руках Элай чувствовал себя гораздо увереннее, поэтому поспешил возобновить тренировки так скоро, как позволило его состояние. Тянущая боль всё ещё гуляла в мышцах, но Элай уже совсем перестал её замечать, и руки его двигались легко и свободно, а удары мечом выходили с каждым разом всё сильнее и твёрже.

Начав с получаса, в конце они проводили на арене уже по два-три часа, и с облегчением Элай ощущал, как к нему возвращается прежняя форма. Да и Тибур всё бойче нахваливал его успехи. А мастер Отто, который часто наблюдал за поединком, усевшись на скамью вблизи арены, непременно заверял в конце, что сегодня Элай справился лучше, чем накануне.

Элай делал вид, что с подбадриваниями Отто ему гораздо легче двигаться вперёд, однако себе соврать не пытался: первый раз он попросил мастера побыть на тренировке, когда понял, что до дрожи боится спускаться во двор в одиночку. Рядом с Отто он чувствовал себя в безопасности, хотя безопасность эта была какой-то ненастоящей.

Элай вернулся в центр арены и, заняв стойку, приготовился к обороне. Теперь наступал уже Тибур, а он широко шагал назад, одновременно блокируя, потом отскакивал и опять поднимал меч.

Для уставшего Элая упражнение было не из лёгких; он злился, если для отскока ему не хватало былой прыти и Тибур успевал сократить дистанцию, но именно эта злость и подстёгивала его, заставляя в каждый удар вкладывать силы как в последний.

Так он исправно работал мечом, пока за спиной не раздался тягучий голос:

— Унылый у вас блок.

Элай чуть не выронил меч из рук.

— Что?.. — оглянулся он.

Кёниг стоял у входа, облокотившись о столб и скучающе подперев подбородок ладонью. Как обычно, его сопровождали ассистенты — трое рослых мускулистых парней, — которые уже расчехляли оружие, насмешливо поглядывая на Элая.

— Я сказал, блок тоска.

Выпрямившись, Кёниг подхватил прислоненный к ограде меч и ступил на арену.

Сегодняшний его меч для тренировок был тяжеловесным на вид и непомерно длинным. Пока король шёл к центру, неторопливо крепя на ходу ножны, их кончик с характерным скрежетом царапал деревянный настил.

Возле замершего Элая Кёниг остановился, вытянул меч из ножен, чуть отклонившись для этого назад, и взвесил в руке:

— Ну что? Нападать будете?

Элай помотал головой.

— Тогда проваливайте. Ваше время вышло.

Вряд ли король напал бы на него со спины, однако Элай постарался обойти его по широкой дуге, чем снова развеселил его ассистентов. Разминувшись с ними, он принялся собирать с земли тренировочное оружие, не смея поднять головы.

Молчавший до сих пор Отто поднялся со скамьи.

— Хаас, тебе наскучил твой личный тренировочный зал? — спросил он. — Я думаю, тебе стоит…

— Я вот тоже думаю, не загостился ли ты? — перебил Кёниг. — Герда там вся, должно быть, по тебе истосковалась.

— Моя жена с пониманием относится к моей работе, — ответил Отто с прохладцей.

— Так иди и заканчивай её, пока мы будем в Кельине.

— Вы не едете?.. — Элай внутренне содрогнулся.

— Инженеру нечего делать в свите короля, — отрезал Кёниг. — Ступай, Отто.

Мастер поклонился и даже сделал пару шагов прочь, но тут, будто вспомнив о чём-то весёлом, обернулся:

— Меня всё мучает вопрос. Если ты вдруг не приедешь на свадьбу, то Королевскую охоту отменят или переименуют?

Кёниг криво улыбнулся, но стоило Отто скрыться за поворотом, улыбка спала с его губ.

— Когда мы вернёмся, велите ему возвращаться домой, — сказал он Элаю.

— Почему я?

— Потому что это за вами он таскается, как на привязи.

Элай неуступчиво сжал губы, и Кёнигу это не понравилось.

— Не сделаете сразу, на обед вам подадут кобылу, на которой вы приехали. А не сделаете снова, отужинаете своим жеребцом. Вам понятно?

Элаю пришлось себя пересилить.

— Да, мой король, — кивнул он.

— Вот и славно. А теперь проваливайте. И кстати, — добавил Кёниг, — если хотите знать, почему он вокруг вас так вьётся, спросите его о Гионе.

Взяв длинный меч наизготовку, Кёниг повернулся к центру, где его уже ждали готовые нападать ассистенты. С первым ударом их клинков Элай вручил подобранное оружие Тибуру, развернулся и зашагал к замку, думая о злосчастном Кельине.

Ещё тогда, в самом начале зимы, Элая привела на Север дерзкая мысль свататься к овдовевшей принцессе — и после недолгой остановки у Джорданов он намеревался ехать в Кельин. Его судьба распорядилась иначе, а вот Кельинская получила предложение от какого-то герцога и теперь, планируя свою уже третью свадьбу, мечтала видеть у себя в гостях членов королевской семьи.

В другой ситуации Кёниг даже не подумал бы покидать Этингер ради свадьбы провинциальной принцессы, но в разгар войны семь тысяч обученных воинов, принадлежавших новому жениху Кельинской, сделали его более благосклонным. И вот уже третью неделю вся королевская свита собиралась в Кельин.

В своём приглашении Кельинская упоминала лишь «короля и королеву Кёниг», и неясно было, обозвала ли она королевой Элая или намеренно его проигнорировала, имея в виду Волду. Но поскольку нормы этикета требовали присутствия на свадьбе всех троих, а визит всё равно обещался двухнедельный, вопрос об участии Элая был решённым.

Для Элая эта поездка была только в тягость. Во-первых, она гарантировала, что он разминётся с ефрейтором, а мама и сестра одни вынуждены будут скучать в Ликштене, дожидаясь его возвращения.

Во-вторых, хоть физически Элай уже вполне оправился и даже рассчитывал сесть на коня во время традиционной забавы для знати — трёхдневной Королевской охоты, — душевных сил у него не было ни малейших.

Элай хорошо научился этого не показывать, но та ночь в подземельях что-то сломала у него внутри — и всё уже было не таким, как раньше.

Часто запястья его болезненно дрожали и, скрывая это, он стал носить котту с длинным рукавом до самых кончиков пальцев. Еда потеряла всякий запах и вкус, и Элай почти не глядя брал что-то с тарелки и клал в рот — только чтобы не испустить дух на следующей тренировке. А сон его был тягостным и неспокойным: ему всё чудились за дверью грубый топот солдат и голос капитана Фидлера, и он вскакивал с кровати, хватаясь за меч, который держал теперь по ночам на соседней подушке.

Жизнь в постоянном страхе изматывала, сводила с ума, и Элай точно знал, что не выдержит четырнадцать дней кряду находиться подле короля.

До этой минуты он уповал лишь на то, что компания Отто поможет ему это перетерпеть. Но новость, которую к тому же он услышал не от самого Отто, а от глумящегося Кёнига, ввергла его в полное отчаяние.

По пути к замку он так себя накрутил, что, не успев войти в холл, обрушился на мастера с испуганной злостью:

— Почему не сказали?! Мы с вами сколько этот Кельин обсуждали? Что мне теперь делать?! Что я буду делать там один, отвечайте!

— Простите, Ваше Сиятельство, я не подумал, что это для вас так важно, — невозмутимо поклонился Отто, и только тут Элай заметил какого-то маячившего за его спиной усача.

Одной рукой тот придерживал сложенные на подоконник стопки пёстрых тканей, другой прижимал к груди чёрную бархатную подушку с нашитыми в несколько рядов цветастыми пуговицами.

— Это господин Яков, — представил Отто. — Вчера вы, помнится, обмолвились, что у вашей сестры нет ничего теплее ситцевого платья. Я взял на себя смелость пригласить к вам портного. Его отец шил ещё мою крестильную рубашку, поэтому и господину Якову я тоже полностью доверяю.

Портной поклонился:

— Я сделаю ей платье из мериносовой шерсти с плотной подкладкой — как носят все северянки. Его Сиятельству нужно лишь выбрать цвет.

К такому Элай оказался не готов да и момент был неподходящим, но спорить с Отто чаще всего было бесполезно. Подойдя к портному, он бездумно перелистнул несколько образцов с верхней стопки, глянул на искрящиеся фианитовые пуговицы, любезно сунутые ему под нос.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Сделайте на свой вкус.

— Постарайтесь описать её внешность, чтобы я подобрал подходящую палитру.

Элай опять пожал плечами:

— Да она как я, только симпатичней. И волосы совсем короткие.

— Спасибо, Ваше Сиятельство, я всё понял, — Яков отвесил низкий поклон. — Сегодня же вечером лично отобранные мною ткани будут у вас.

Элай нервно ждал, пока Яков соберёт в охапку все свои обрезки, ещё раз неуклюже поклонится и отойдёт достаточно далеко. Но когда повернулся к Отто с намерением высказать всё, что ещё не успел, запал его моментально иссяк. Вспомнив, что должен будет сделать, он стыдливо отвёл глаза.

— Хаас велел вам меня выгнать? — с пониманием усмехнулся Отто. — Жалеть об этом не стоит. Этингер уже давно мне не дом. Здесь слишком зябко, — он поёжился, как бы подтверждая свои слова. — Хотя с вашим появлением здесь стало теплее.

— Скучаете по семье? — спросил Элай с неловкой надеждой.

— Как и вы. Но я тоже их скоро увижу, и эта мысль согревает меня сильнее, чем удручает то обстоятельство, что Хаас боится видеть меня здесь и дальше.

— Так это не в первый раз?

— Конечно, нет, — Отто легко улыбнулся. — Так выглядят наши с ним семейные встречи. Сначала он обращается ко мне за помощью, а когда моя задача выполнена, торопится выпроводить, словно его королевский авторитет тает с каждой минутой моего пребывания в замке.

Элаю вновь стало очень больно за мастера.

— Без вас Этингер не добился бы успехов в этой войне, — сказал он.

— Как и в прошлых. Но моё имя всё равно не упомянут. Да полно об этом, Ваше Сиятельство. Я сделал здесь всё, что хотел, и даже больше. А если о чём жалею, так это о том, что мне не довелось встретиться с племянниками. Последний раз я видел их без малого четыре года назад.

— Почему вы просто не пойдёте в Южную башню? — удивился Элай.

— Я уже не раз просил Волду об этой встрече, но она не считает меня достойным её.

Элай подумал немного и вдруг спросил:

— Кто такой Гион?

Лицо мастера окаменело, и даже губы его, и без того изящно тонкие, сжались в полоску, но уже секунду спустя он взял себя в руки и привычно улыбнулся:

— Он был мне сыном.

— Вы же говорили, что своих детей у вас нет.

— Живых нет. Гион умер младенцем.

Вряд ли Отто было приятно вспоминать о смерти сына, но Элай продолжал пытливо смотреть на него. Вздохнув, Отто провёл ладонью по лысине.

— Я никогда не делал из этого тайны, Ваше Сиятельство. С этим грехом мне жить до конца дней.

Когда я только приехал в Ликштен и начал изучать инженерию, со мной училась одна девушка; мы вместе посещали курс астрономии. Она была обещана другому, но нас — глупых, влюблённых и совсем ещё тогда юных, — это не могло остановить.

Вскоре она родила нашего сына, хотя знала, что за это её отчислят и лишат всех привилегий. Мы нарекли его Гионом в честь созвездия южного неба. Мальчик родился совсем слабым и умер спустя два дня, так толком и не подав голос. Конечно, её исключили, она уехала домой, и мы больше не виделись. Даже не знаю, что с ней сталось.

Он внимательно посмотрел на Элая:

— Представьте себе, Гион родился в тот же год, что и вы. И даже в тот самый день. Такое совпадение не могло меня не тронуть. Не подумайте ничего плохого, Ваше Сиятельство, просто наше с вами знакомство заставило меня вспомнить милые сердцу дни. Если бы мой сын выжил, сейчас он был бы как вы.

Любые ответные слова прозвучали бы нелепо и скудно, но Элаю было совестно расставаться с мастером на такой ноте. Он решительно мотнул головой:

— Пойдёмте.


***

Он никогда не являлся в Южную башню без приглашения, однако королева приняла их без отлагательств. Выйдя к ним в гостиную, она тепло поздоровалась с Элаем, а вот с Отто ограничилась холодным кивком.

— Вас так давно не было, — произнесла она в своей обычной кокетливой манере. — Неужели вам до сих пор нездоровится?

— Окажите мне услугу, — сказал Элай. — Позвольте мастеру Отто увидеться с племянниками.

Волда нахмурилась и какое-то время недовольно молчала; лицо её несколько раз менялось, словно внутри она вела с собой трудную борьбу.

— Вы моя должница, не забыли? — напомнил Элай.

— Только ради вас, — наконец сдалась королева. — Скажем, в следующий вторник…

— Прямо сейчас, — оборвал он. — К тому же вы давно грозились меня им представить.

— Как вы, однако, напористы, — Волда игриво подмигнула. — Хорошо, я их приведу.

Её не было долго, больше получаса, и за это время Элай с Отто успели выпить по бокалу предложенного им вина.

В предвкушении встречи Отто нервничал, и Элай не лез к нему с расспросами, а просто молча цедил своё вино, гадая, какими окажутся дети королевы, которых он прежде видел только пару раз и издали. Наконец за ними явился слуга, чтобы пригласить в гостиную залу.

На обещанную встречу Волда привела лишь Филиппа и Катерину; у принцессы Риты, по её словам, шёл важный урок танцев, который никак нельзя было прерывать. Элай пожалел, что сгоряча настоял на немедленном свидании, однако Отто был счастлив и этому.

Пока он тихо беседовал с детьми, усевшись на диване в одном конце залы, Волда с Элаем устроились за бутылкой вина в другом. Элаю было немного любопытно, о чём они говорят, и он бы мог расслышать, если бы напряг слух, но королева склонилась к нему через стол и, указывая глазами на сына, принялась упоённо шептать:

— Видите, какая осанка? А как он держит подбородок! Прирождённый король, правда? — говорила она, словно они обсуждали породистого жеребца. — Целая армада учителей занимается с ним по восемь часов каждый день.

Филипп при этом оказался бледным и совершенно невыразительным мальчиком, чертами лица больше напоминавшим Гаспара. В отличие от Катерины, которая куда охотнее поддерживала беседу, он в основном молчал, только кивал с рассеянным видом, когда Отто о чём-то спрашивал.

— С Отто тоже занимались, — заметил Элай.

— Ему это не пригодилось. А вот Филипп сядет на трон. Вы ведь не принесёте Хаасу сына?

Час спустя отмеренное Волдой время вышло. Отто с огорчением расставался с детьми и дольше всех не мог проститься с Катериной.

— Моя дочь просто дура, — фыркнула королева, глядя на их тёплые объятия. — На днях отказала наследнику Фруэльского престола. А это был уже четвёртый кандидат. Катерина больше думает о науках, чем о достойном замужестве. Как будто я не знаю, что это Отто присылает ей книги! Женщине в наши дни не положено быть слишком умной.

После ухода детей Отто долго благодарил Волду, и глаза его при этом растроганно блестели. Волда же, не удостоив его и взглядом, обратилась вновь только к одному Элаю:

— Оставайтесь на ужин. А после сыграем в «Пиковую девятку», — но когда Элай туманно пожал плечами, всё-таки сжалилась: — Ладно, оставайся и ты. Всё равно играть в «Девятку» вдвоём гиблое дело. Правила хоть помнишь?

— Я их не забывал, — улыбнулся Отто.


***

Играть в «Девятку» вдвоём и впрямь было бы скучно, когда ты знаешь карты противника, просто взглянув в свои, а победить обречён тот, кому расклад достался удачней.

Вначале игра протекала в непривычной для этих апартаментов тишине: только монеты позвякивали, когда кто-то пропускал свой ход, да шелестели карты. Выиграв первый тур с крупным счётом, Волда сгребла все лежавшие на столе метрики и наконец немного оживилась.

— Стыдно признаться, но без зануды Гаспара я скучаю. А ещё очень за него боюсь. В прошлый раз его чуть не убили на границе! Ты помнишь это? — спросила она Отто, который сильнее всех проигрался и теперь неторопливо раздавал карты.

— Ещё бы не помнить. Его приняли за мелкого контрабандиста.

— Мелкого? — фыркнул Элай. — Какое, должно быть, страшное было оскорбление для графа.

— Смейтесь-смейтесь! — обиделась Волда. — Кстати, а знаете, что сделало ваше чудовище? Хаас отправил своих головорезов в Зонне, будто бы Герт не справляется сам. Теперь мой бедный деверь как пленник в собственном городе!

— Зонне — стратегически важный объект, любой главнокомандующий усилил бы защиту в разгар войны, — возразил Отто, задумчиво глядя в свои карты.

— Я, конечно, женщина и ничего не смыслю во всяких там стратегиях, но даже я понимаю, когда отряд посылают для помощи, а когда для слежки. Ходить будешь?

— Даже не знаю, чем. Таких себе насовал…

— Тогда монеты на стол — и пропускай! А вы что скажете? — обратилась она к Элаю.

Карта на второй круг не пришла и ему, все козыри очевидно достались королеве, и он уже мысленно посылал слугу в свои покои за вторым кошельком.

— Не думаю, что Восточный фронт можно прорвать через хребет. Там двум лошадям на тропе не разойтись. Но и лишняя охрана не повредит. Пусть барон Глёкнер не принимает это на свой счёт.

— Вечно вы так: ни рыба, ни мясо! — поморщилась Волда и снова повернулась к Отто: — Ходи же, наконец!

— Сейчас твой ход, Волда.

— Да, верно… Бедный Герт не сможет приехать в Кельин. Гаспара тоже там не будет, — она расстроено кинула на стол пять метрик. — И мне придётся таскаться за этими старыми курицами по всему саду и вежливо слушать сплетни последних лет про чьих-то умерших мужей, родившихся детей и новые рецепты грязевых ванн из фекалий сулайских пиратов!

— Можете таскаться по саду за мной, — предложил Элай. — Я ни про чьи фекалии сплетничать не буду.

Сразу остыв, Волда подмигнула, и какое-то время игра шла мирно.

Вот тебе раз, подумал Элай, надо же было так зациклиться на Отто, чтобы забыть, что Волда тоже едет в Кельин. А ведь её компания могла стать даже приятней.

— Это вы девятку держите? — нахмурилась Волда, пропустив второй ход подряд.

— Кто знает, — ответил Элай.

— Поставьте девятку — и я выставлю вам пикового валета. Я же знаю, что дама у вас.

— Не понимаю, о чём вы.

— Ну, давайте, — Волда игриво толкнула его ногу под столом. — Валет с дамой должны стоять рядом.

— Пиковая дама у меня, — сказал Отто. — Будете ходить или платить, Ваше Сиятельство?

Элай слегка отодвинулся от Волды, будто мастер застал их за чем-то постыдным, и выставил шестёрку треф.

— Кстати, всё хотел спросить. Почему эта Кельинская тоже принцесса? Я думал, принцесс на Севере всего две — и обе Кёниг.

— Это не титул, а злая шутка нашего прадеда, — ответила Волда.

— Скорее, жест уважения, — поправил Отто. — Видите ли, настоящее имя принцессы Кельинской — Ирма Фаргер. Она потомок короля Фаргера — последнего из старой правящей династии. Он был свергнут нашим прадедом. Передача власти прошла мирно, и в знак доброй воли всем новым поколениям Фаргеров позволено было сохранить эту форму обращения.

— Впервые о подобном слышу.

— Это потому что мой брат всегда рассказывает только половину — ту, о которой приятно говорить, — сказала Волда. — Но эта история вовсе не о благородстве победителя.

— Как понять? — Элай выставил долгожданную червовую девятку, и Отто, расставшийся уже с пятнадцатью метриками, поспешил наконец сделать свой ход.

— Как вы уже догадались, Ваше Сиятельство, наш род вовсе не уходит корнями в глубокую древность, — сказал он. — А основавший его человек — наш прапрадед Арн Винтерхальтер — так и вовсе не был знатным.

— Зато ушлым, — вставила Волда. — Долго окучивал одного графа, пока тот не посвятил его в рыцари.

— Арн убил графа на дуэли, а его вдову взял в жёны. Вместе с землями он получил достаточное влияние, чтобы сына своего — нашего прадеда Хролфа — женить на герцогине. Прадед был мудрым политиком, сумел собрать вокруг себя нужных людей — и те помогли ему устроить государственный переворот.

Фаргеры, которые четыреста лет правили Этингерским королевством, были свергнуты, столица перенесена из Кельина в Этингер. Нынешние спорные земли в то время принадлежали Кастель-Арку, но король Хролф завоевал и их. Так что, как видите, Ваше Сиятельство, мы захватчики, — широко улыбнувшись, Отто скинул последнюю карту.

Элай принялся отсчитывать тридцать метрик, но сбился и начал с начала.

— И что потом?

— Король Хролф считается одним из величайших государственных деятелей Севера, — ответил Отто. — При нём Этингер достиг своего расцвета.

— Ну а дед наш оказался с гнильцой, — сказала Волда. — Просвистел всё, чего добился Хролф. Он был слишком мягок и всего на свете боялся.

— Действительно, при нашем дедушке — короле Рихтере Первом — состоялась самая разорительная война с Кастель-Арком, в которой мы потеряли половину земель. Наш отец король Рихтер Второй всю жизнь посвятил тому, чтобы вернуть былое при Хролфе. Он преуспел, и теперь Хаас продолжает его дело.

Элай уложил монеты в три равные стопки и одну за другой подвинул к Отто.

— Так а в Кельине-то что было?

Отто как-то замешкался, и Волда его опередила.

— Резня, — сказала она. — Хролф привёл своих людей к Кельинскому замку, но боя не было. Короля Фаргера предали те, кому он больше всех доверял. А после — как выразился мой брат — мирной передачи власти, всех, кто остался верен свергнутому королю, привели в тронный зал и заставили раздеться донага. И на его глазах вспороли от брюха до горла, будто свиней.

Потом Хролф запер всех Фаргеров в Кельине, обозвал принцами и принцессами и оставил заживо гнить в руинах собственного замка. Вот каким великим был наш больной прадед!

— Не говори такое, — пожурил Отто. — Всем известно, что слухи о тех событиях преувеличены. У прадеда был довольно жестокий нрав, но он был справедливым правителем.

— Знаешь что, мой любезный? — наклонилась к нему Волда. — Нрав — он как член: чем твёрже — тем лучше, но не всем нужно его показывать. Это отец был справедливым правителем, а Хролф — больным извергом! И Хаас весь в него, такая же больная тварь…

— Хватит.

В голосе Отто проступили жёсткие нотки, но Волда этого не заметила.

— Он всю жизнь был ненормальным! С самого своего детства. Ты помнишь, как он ломал свои игрушки?

— Своими же руками и чинил.

— Только чтобы сломать вновь! Даже не сломать, нет — изувечить, изуродовать. Потом залатать и снова изувечить, и снова залатать… Кажется, его завораживало, как один процесс проистекает из другого.

Элаю захотелось вдруг по-детски закрыть уши. Он с силой стиснул свои карты — и помял.

— Разве ты не видишь?! Он сам больной и поломанный — и всё кругом хочет сделать таким же!..

— Ты забылась, Волда! — Отто хватил кулаком по столу. — Хаас — наш брат. Но что важнее — он наш король. Не смей о нём так говорить!

Монеты, выпрыгнувшие из-под его руки, медленно покатились по скатерти; две звякнули на полу, под третью Элай успел подставить ладонь. В карты уже никто не играл, и они валялись на столе неаккуратной россыпью.

Волда презрительно оскалилась:

— Послал же господь двух братьев: один подлец, другой — трус. Вот повезло, так повезло! Зато сестра была совсем другой… Соммер была лучше нас всех вместе взятых.

— Прошу, не начинай.

— Не затыкай мне рот! Ты даже не знаешь, как я по ней скучаю.

— Я тоже, Волда. Я думаю о ней каждый день, — сказал Отто с грустью. — Я виноват в том, что не смог её защитить. Мне остаётся лишь молиться.

— Что толку от твоих молитв. Единственное, что ты тогда должен был сделать, ты не сделал.

— Это бы её не вернуло. И от боли бы не спасло.

— Та боль была не только твоей, но ещё моей и маминой. А ты решил за нас всех!

Не выдержав больше их перепалки, Элай сгрёб все карты и громко постучал колодой о стол:

— Кто сдаёт?

Напряжённая атмосфера, воцарившаяся после ссоры, так никуда и не делась, и по истечении нового круга Отто, не желая дольше раздражать королеву, расплатился за проигрыш и откланялся. Оставшись вдвоём, они и сами сделали приличную паузу, чтобы выпить мятного чаю и дать страстям вконец улечься. Потом они снова вернулись к игре.

Усевшись за стол, Волда с энтузиазмом принялась тасовать колоду.

— Итак, во что сыграем? Без Отто мы можем в полной мере предаться азарту.

— Хотите увеличить ставку?

— Деньги — это скучно! — рассмеялась королева. — Я богата, вы богаты, какой в этом интерес?.. Сыграем лучше на вопросы. Если проиграете, то честно ответите на мой вопрос, а если выиграете — я отвечу на ваш.

— Откровенно и без утайки?

Волда церемонно прижала руку к груди:

— Выложу вам всё как духовнику.

— Сдавайте, — решился Элай.

Однако он не успел ни сочинить достойный вопрос, ни даже подснять колоду — в гостиной появился слуга королевы.

— Господин Мэйлиан, ваш слуга Ян передал, что всадники из Флиппейи вернулись.

Элай вскочил из-за стола:

— Где они?

— В тронном зале, у короля.

На ходу пробормотав извинения, Элай вылетел из покоев королевы. В коридоре он себя ещё сдерживал, но у главной лестницы понёсся со всех ног, скользя по начищенным ступеням и лавируя между испуганными придворными. Взбежав наверх, он миновал площадку с колоннами, каменный мост — и на полном ходу почти что врезался в толпу людей.

Король не любил общаться с просителями, поэтому в редкие дни приёма перед тронным залом скапливалась внушительная очередь придворных и горожан, ожидавших минутной аудиенции.

Аванзал был маленьким и душным, распахнутое настежь единственное окно не спасало; женщины энергично обмахивались веерами, мужчины нетерпеливо тянули шеи, выглядывая тех, кто покидает зал.

Элаю чуть ли не силой пришлось продираться сквозь этих раздражённых, недовольных людей, и их липкая нервозность, будто бы зараза, быстро передавалась и ему.

Стоявшие у входа стражники пропустили его беспрепятственно, и когда сомкнувшиеся за спиной двери отсекли сердитое людское жужжание, стало удивительно тихо.

Обычно во время приёма зал наполнялся звуками, схожими с шелестением листьев на ветру: люди шептались, утомлённо мялись с ноги на ногу, заучивали обращение к королю, шевеля губами и сверяясь с подготовленным текстом. Но сегодня здесь стояла абсолютная, плотная тишина.

Всё внимание людей было приковано к тронному возвышению, на ступенях которого, преклонив колено, стоял хромой ефрейтор, а все их взгляды были обращены к сидевшему на троне королю. Здесь же, по правую его руку, стоял и Отто, и тоже внимательно слушал доклад ефрейтора.

По сосредоточенному лицу Кёнига нельзя было прочесть ничего, зато Отто стремительно бледнел, а увидев Элая, порывисто шагнул ему навстречу:

— Ваше Сиятельство…

— Я сам, — остановил его Кёниг.

Он поднялся с трона и сделал несколько грузных шагов навстречу.

Было невероятно трудно смотреть ему в глаза, но ещё труднее было бы не смотреть. Скверное предчувствие, охватившее Элая ещё в момент, как он вошёл в зал, с каждой секундой лишь крепло.

— Элай, новости очень плохие, — сказал Кёниг, подойдя. — Флиппейя уничтожена Зевской лихорадкой. Ваша семья погибла. Я сожалею.

Повинуясь его знаку, ефрейтор тоже приблизился, достал что-то из перекинутой через голову дорожной сумки и протянул Элаю со словами:

— Мы нашли это в доме, который вы указали.

В руках Элая оказалась небольшая тряпичная кукла. Он повертел её, тщательно осматривая и мечтая ошибиться, хотя знал уже, что ошибки тут нет.

Правая рука была оторвана да и платьице сильно истрепалось, зато из головы всё ещё торчали две косички из ниток, которые Элай сам заплетал много раз. А на переднике красовалась выцветшая заплатка, которую Элай собственноручно штопал, взяв с Алийи слово, что та никому не скажет.

Ефрейтор тихо рассказывал о случившемся, но до Элая его слова долетали как из какого-то сна:

— …Когда мы заглянули в ангар, нашли лишь обугленные тела. Стражники Пайолы согнали туда всех жителей деревни, даже не смотрели, кто болен, кто нет… старики ли, дети ли… Никто не спасся, в домах остались только мёртвые.

Элай продолжал безмолвно теребить куклу, словно она была способна поведать ему что-то другое.

— А эту куклу держала в руках девочка. Наверное, она пыталась убежать, когда они нашли её и закололи. У неё на лице не было следов лихорадки. Успей мы на три дня пораньше… Но кто же мог знать?..

Ефрейтор умолк, и снова стало очень тихо.

Элай водил пальцами по румяным нарисованным щёчкам, по блестящим бусинам, обнявшим шею крохотным ожерельем, по выпачканным кружевам юбки — и наконец поднял голову.

— Какие волосы были у девочки?

— Волосы?.. — ефрейтор задумался. — Да как ваши. Только короткие.

Элай судорожно смял улыбающееся личико с двумя голубыми пуговицами на месте глаз.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"