Не все люди - мерзавцы

Автор: мисс Элинор
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:Северус Снейп / Новый женский персонаж
Жанр:AU, Angst, Drama, Romance
Отказ:персонажи принадлежат Дж. Роулинг, антураж – мировой истории, а я просто немного поколдую с ними
Цикл:Для того, кто умел верить... [2]
Аннотация:А Вы никогда не задумывались, что случилось с теми магглорождёнными детьми, которые должны были поступить в Хогвартс в эпоху правления Волдеморта? А с детьми репрессированных волшебников, которые не прошли проверки на чистокровность? И как сложатся судьбы тех, кто встанет на защиту целого поколения, обречённого на уничтожение? Тех, кто вновь попытается доказать, что не все люди - мерзавцы?
Комментарии:Фанфик выкладывается на Фанфиксе:
http://fanfics.me/fic110134

И на Фикбуке:

https://ficbook.net/readfic/6821228
Каталог:Книги 1-7
Предупреждения:OOC, AU
Статус:Не закончен
Выложен:2018-03-14 14:18:22 (последнее обновление: 2018.10.10 17:36:45)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Венок из траурных лент

Вместе с запахом выжженных солнцем полей

Темной птицею в сердце входит новая осень.

Ты плетешь свой венок из траурных лент,

из увядших цветов и почерневших колосьев...

Fleur, «Для того, кто умел верить».


Ректор Пражской учительской семинарии, госпожа Эльжбета Коменская сидела в глубоком кресле перед камином, глядя в огонь невидящими глазами. На коленях у неё лежал новенький журнал, августовский номер «Вестника магического источниковедения», но сегодня госпожа Эльжбета едва ли перевернула две страницы этого издания, которое её, профессора истории магии, всегда живо интересовало. Она так глубоко погрузилась в свои думы, что вздрогнула, услышав, как часы в соседней комнате пробили половину двенадцатого. Госпожа Эльжбета устала, у неё был весьма хлопотный день, и радовало лишь одно: впереди выходные, которые она проведёт, мирно занимаясь своими делами и разбирая корреспонденцию. Но на душе у неё не будет спокойно. Уже никогда не будет.

Более пятидесяти лет отдала госпожа Эльжбета науке и преподаванию; благодаря её усилиям и неутомимому, деятельному труду Пражская учительская семинария стала одним из самых знаменитых в магическом мире учебных заведений, сюда приезжали завершать образование выпускники Шармбатона, Дурмстранга, Хогвартса и даже Ильвермони. Госпожа Эльжбета занималась исследованиями в опасной области пересечений истории мира магов и магглов, она занимала весьма высокое положение в Лиге волшебниц, Обществе реформации ведьм и Обществе Бедствующих волшебниц, а также ряде специфических научных организаций; её ученики преподавали в самых разнообразных местах, её друзья и знакомые были разбросаны по всему свету: один в Центральной Африке изучал наследие древних колдунов, другой в Сибири искал следы утерянной цивилизации магов, третий зарылся в арабские архивы. Она всегда была в курсе всех новостей мира и могла решить почти любую проблему. Впервые за много лет, с самых дней её юности, когда в Европе свирепствовал Гриндевальд, а она сама, как «предательница» крови, пряталась от преследователей, госпожа Эльжбета не могла справиться с неумолимо надвигающейся бедой.

Газеты бодро сообщали о том, что в мире всё спокойно, и магам не стоит опасаться новой войны. Но какой историк в здравом уме верит газетам? Госпожа Коменская не верила. Она верила странноватым, но не лишённым смысла посланиям Батильды Бэгшот, редким письмам учеников, осевших в Британии. Она верила в ту версию убийства Дамблдора, её друга, коллеги и давнего корреспондента, которую слышала на его похоронах; она верила своим собственным глазам — обстановка накалялась с каждым днём. На адрес ректората семинарии приходили полные злобы и угроз письма «подлой любительнице грязнокровок»; в прошлом семестре ей пришлось отчислить весьма способного студента за дуэль, причиной которой послужило оскорбление на почве чистокровности; в научных кругах всё яростнее становились споры вокруг этой давней, давней проблемы, а на улицах авроры отлавливали хулиганов, рядящихся в тёмные одежды с символикой Гриндевальда или Упивающихся смертью. И чешскому отделению Общества бедствующих волшебниц в последний год всё чаще приходилось иметь дело с англичанками, вынужденными в спешке бежать на континент от преследований и угроз адептов чистокровности. Испуганные, сбитые с толку женщины выдавали весьма противоречивые сведения о том, что творилось на острове.

А сегодня утром газеты сообщили, что Руфус Скримджер, британский министр магии, скоропостижно скончался и его пост занял другой. Английский «Пророк» восхвалял нового кандидата и обильно поливал грязью имя покойного министра, а независимое чешское издание, славившееся своими частными расследованиями, утверждало, что тот был убит сторонниками Того-Кого-Нельзя-Называть. И хотя Эльжбета не привыкла доверять газетам, её сердце ёкнуло и пропустило удар. Весть об убийстве министра — а интуиция подсказывала ей, что Скримджер действительно умер не своей смертью, — поразила её не только по политическим, но и по личным причинам. Три года назад именно она рекомендовала свою любимую ученицу в качестве гувернантки для дочерей начальника английского аврората. С тех пор между нею и Милисентой Корнер не прерывалась переписка, и лишь последнее письмо госпожи Эльжбеты осталось без ответа.

Госпоже Коменской ещё тогда не хотелось отправлять мисс Корнер в Англию, хотя она и была идеальным кандидатом, пожалуй, даже единственным. Скримджер желал почти невозможного: ему нужна была учительница английского происхождения, но без связей в Англии — он не хотел вводить в дом человека, у которого могли бы обнаружиться нежелательные знакомства с экстремистами, к которым он причислял как радикально настроенную аристократию, так и таинственных членов Ордена Феникса. При этом гувернантка его детей должна была обладать отличным дипломом, хорошими манерами и порядочным поведением.

Отец Милисенты, Эдгар Корнер, учился и служил вместе со Скримджером, но погиб в Первой магической войне. Почти вся его семья была уничтожена, и спастись удалось лишь матери Эдгара и его младшей дочери, в день нападения гостившей у бабушки. Миссис Корнер вместе с внучкой бежала на континент и осела в Праге — сказочно-красивом городе её далёкой мечты; Общество бедствующих волшебниц помогло ей устроиться на работу и встать на ноги. Госпожа Эльжбета хорошо помнила хрупкую изящную даму с серебристыми волосами, которая явилась на собеседование в сопровождении девочки десяти лет.

— Я готова приняться за любую работу, — заявила эта дама, сложив на коленях свои холёные ручки. Она, видимо, знала, что некоторые леди не соглашались на те скромные, но честные заработки, которые могли предложить дамы из Общества.

— Я — тоже, — с нажимом произнесла девочка, решительным жестом перекидывая через плечо длинную пушистую косу.

— Дитя моё, у нас не принято использовать детский труд, — с улыбкой покачала головой Эльжбета, — но ты можешь помогать бабушке.

В тот же день миссис Корнер начала работать в секции англоязычной литературы библиотеки учительской семинарии, и Милисента неизменно присутствовала рядом с бабушкой. Девочка взбиралась по лестницам до самых верхних полок головокружительно высоких стеллажей, осваивала новые сложные чары, рылась в каталогах, в общении со студентами постигая тайны чешского языка. Эльжбета, частая гостья в библиотеке, заметила, что внучка старается взять на себя как можно больше физически тяжёлой работы — втайне от старушки, которая явно такого поведения не одобряет. В результате ряда дипломатических ходов госпоже Коменской удалось выяснить, что миссис Корнер страдает от последствий отсроченного проклятия, убивавшего её медленно и неумолимо. Не было возможности пресечь его действие, и единственное, чем Милисента могла помочь своей последней и горячо любимой родственнице — это сохранять бодрость духа и облегчать её повседневные тяготы.

— Миссис Корнер — мама твоего отца, ведь так? А родственники твоей мамы?.. — госпожа Эльжбета задумалась о судьбе юной мисс Корнер, которая в любой момент могла остаться исключительно на её попечении.

— Их не существует, — отрезала Милисента с такой недетской жёсткостью, что госпожа Коменская невольно выпрямилась и отодвинулась, — во всяком случае, для меня. И я скорее умру с голоду, чем приму хотя бы стакан воды из их рук.

В последних словах девочки звенело острое, горькое презрение, по своей силе достойное шекспировской трагедии. Оно прозвучало почти абсурдным диссонансом в тишине уютной пражской кондитерской, куда заманила её Эльжбета для конфиденциального разговора.

— Простите, мадам Элизабет, — прошептала Милисента, устыдившись своей вспышки, — моя мама происходила из очень гордой чистокровной семьи. Они были против того, чтобы она вышла замуж за моего отца и отказались от неё, хотя Корнеры — тоже чистокровные волшебники. Но мой папа был аврором, возможно, причина в этом. И я уверена, что они были среди нападающих в ту ночь, когда...

Девочка не договорила, опустив глаза на клетчатую скатерть. Госпожа Эльжбета положила свою мягкую, тёплую руку поверх холодной, узкой ладошки Милисенты.

— Я всё поняла, дитя моё, — проговорила она, — и что бы ни случилось, тебе не придётся беспокоиться о будущем. И терпеть нужду ты никогда не будешь.

Но маленькая мисс Корнер готова была терпеть и нужду, и лишения, лишь бы не преступить своих весьма строгих понятий о чести — пожалуй, ей даже хотелось пострадать ради правого дела. По-своему она была горда и надменна не меньше, чем её загадочные чистокровные родственники. Милисента недаром так хорошо освоилась в библиотеке: она росла в окружении книг и их героев, к десяти годам став весьма романтичной, почти экзальтированной барышней. Но, если этот своеобразный душевный настрой помогал Милисенте пережить свалившееся на неё страшное горе, Эльжбета не склонна была осуждать тех, кто воспитывал девочку. И если миссис Корнер проявляла чрезмерную, болезненную привязанность к внучке, буквально не спуская с неё глаз, то едва ли у кого-то повернулся бы язык порицать её. Ведь она в одну ночь потеряла многочисленную семью, бывшую смыслом её жизни в течение долгих лет, и теперь вся её любовь была сосредоточена на единственной уцелевшей девочке. А о том, каких усилий стоило растущей Милисенте кротко и терпеливо переносить опеку бабушки, становившейся болезненно мнительной и боязливой, когда дело касалось её живого сокровища, не знал и не догадывался никто.

Так шли годы. Милисента выросла и поступила в семинарию, а миссис Корнер тихо угасла на её руках, и утешение, что «она больше не страдает», было слишком слабым для любящего сердца девушки. Госпожа Коменская вновь пришла ей на помощь, зная, что работа — лучшее лекарство от любого горя; и Милисента, нырнув в учёбу с головой, стала одной из самых лучших выпускниц учительской семинарии и любимых студенток Эльжбеты. Разумеется, она была одинокой, странной, необычной, не похожей на ту весёлую, беспечную, полную жизни и энергии молодёжь, что училась под началом госпожи Коменской. И той было совсем нелегко отпустить эту летящую, ранимую душу на полузабытую родину, в чужую семью, в чужой дом.

Но — отпустить пришлось. Нет, своих чистокровных родственников мисс Корнер не боялась.

— Во-первых, мадам Элизабет, времена изменились, а во-вторых... я следила за газетами, и те, кого я могла бы опасаться, с восемьдесят второго года заключены в Азкабане, — равнодушно излагала факты Милисента, — Но ведь они не родственники мне ни по духу, ни по имени, мы никогда не общались. Они не признавали моего существования. Ведь мистеру Скримджеру важно именно отсутствие связей?

Этого Эльжбета не могла отрицать. В узком, тесно связанном родственными и дружескими узами магическом мире трудно было найти человека более одинокого, чем Милисента. И — госпожа Коменская знала, — на кладбище св. Мартина покоилась не только бабушка мисс Корнер, но и некто гораздо более молодой и горячо любимый. И если двадцатилетняя девушка не желала превратиться в живой памятник над этой могилой, ей необходимо было бежать как можно скорее...

Но от судьбы не убежишь. Руфус Скримджер был убит, и что же сталось с его семьей?.. А с девочкой, которая избежала гибели от рук Упивающихся Смертью только для того, чтобы через десять лет снова подставиться под удар?..

— Что с ними сталось? — неожиданно для самой себя вслух спросила госпожа Эльжбета, настойчиво глядя на портрет своего великого предка, расположившийся на почётном месте посередине стены. Но Ян Амос Коменский <1> молчал, вперив взор в пространство. Он был магглом, и старинная гравюра не умела говорить.


* * *
В конце лета Хогвартс всегда выглядел притихшим и замершим в ожидании. Но если в предыдущие годы это было радостное, хлопотливое ожидание нового учебного года, то теперь замок словно застыл в ужасе и оцепенении перед надвигающейся катастрофой.

После гибели Дамблдора встал вопрос о том, кто станет его преемником и возглавит школу в эти тёмные времена. Но ведь директором Хогвартса нельзя стать по собственному желанию или назначению Министерства: узурпаторша Амбридж прочувствовала это достаточно хорошо, хотя и не вполне. Замок сам выбирает наиболее подходящего кандидата из учительского состава, чаще всего — из деканов факультетов. Выбор падает на того, чья личность наиболее соответствует сложившимся обстоятельствам, того, кто более всех печётся о благополучии учеников. Все считали, что идеальной заменой Дамблдору была Минерва Макгонагал, и она сама, хотя и не отличалась завышенной самооценкой, понимала: из всех учителей именно у неё больше всего твёрдости и мужества, чтобы противостоять враждебному Министерству и, возможно, руководить обороной замка в ходе гражданской войны. Но замок не выбрал Минерву, не выбрал и интеллектуала Флитвика, и верную, по-матерински любящую Помону Спраут. Хогвартс вёл себя так, будто директор уже был назначен и выбран им. Портреты и призраки должны были знать об этом выборе, но... портреты молчали, а привидения растворялись в воздухе и уходили сквозь стены.

Был и ещё один вариант. Прежде, если директор не погибал внезапно (что во времена Средневековья случалось довольно часто), он успевал назначить себе преемника, которого замок мог принять: так было с самим Альбусом, которому тяжело больной Армандо Диппет официально передал свои полномочия за несколько месяцев до смерти. И учителя пришли к выводу, что Дамблдор, опасаясь за свою жизнь (все видели его руку!), тоже передал власть доверенному человеку. И если этот новый директор ещё не обнаружил себя, значит, на то есть веские причины. Его ждали, словно мессию...

Гроза разразилась после падения Министерства. Артур Уизли, каждый день ожидающий ареста и уже переправивший в подполье семью, продолжал работать в отделе магического правопорядка и добывать информацию для Ордена Феникса; именно от него профессор Макгонагал и другие преподаватели узнавали о планах новой власти относительно Хогвартса. Витали слухи, будто Долорес Амбридж горит желанием взять реванш — слыша об этом, учителя переглядывались с мрачной усмешкой; выдвигалось ещё несколько не слишком значительных кандидатур, и окончательное решение было принято очень поздно. Однажды вечером на внеочередном собрании Ордена, проходившем в доме Билла и Флёр Уизли, Артур сообщил о том, что декрет о назначении директора школы уже подписан и будет опубликован в ближайшее время. Выбор Тёмного Лорда пал на Северуса Снейпа.

— Насколько мне удалось... хм, разузнать, — добавил мистер Уизли, — Снейп выпросил себе этот пост в качестве... награды.

В звенящей тишине повисла тягостная пауза. Все думали о том, за какое дело был награждён их бывший товарищ. На ясный, тихий вечер упала траурная тень.

— Ранкорн и Макнейр обсуждали это между собой. Макнейр утверждал, что Снейпу предлагали нечто более... ценное, на их взгляд, но единственное, чего он хотел — это Хогвартс. Он даже осмелился спорить с Тем-Кого-Нельзя-Называть.

Люпин и Кингсли переглянулись, а Билл присвистнул, получив сразу три осуждающих взгляда — от матери, декана и молодой жены.

— Мне интересно, — строгий и холодный голос Минервы Макгонагал прорезал тишину, — как он посмеет переступить порог школы?

Но он посмел.

Северус Снейп прибыл в Хогвартс ранним утром, на следующий день после того, как из Министерства пришёл приказ и его собственное краткое письмо с назначением педсовета и планом заседания. Это было на него похоже: чёткие, быстрые действия, без промедлений и проволочек. Читая исписанное знакомым почерком письмо, Минерва испытывала странное, горькое чувство. Она была изумлена этим самоуверенным предупреждением, считая, что Снейпу придётся брать замок штурмом, если он хочет сюда попасть. Неужели он и впрямь избрал такой странный, трудоёмкий способ самоубийства?

И потом всё рухнуло. Лучше бы стены обвалились сразу!

Снейп явился в сопровождении свиты из двух Упивающихся, занявших места его заместителей, нескольких представителей Министерства, в том числе и Альберта Ранкорна, состоявшего в комиссии по учёту маггловских выродков, и Риты Скитер с фотографом. Казалось, он нарочно собрал вокруг себя самые неприятные лица.

Они появились у аппарационного барьера. Хагрид видел, как по мановению руки Снейпа открылись главные ворота, пропуская нового директора и его спутников. Пока Филч гремел ключами и дрожал, оглядываясь на Минерву и не зная, что ему предпринять, открылись и двери замка.

Снейп держался с невыносимой независимостью и свободой. Его уверенные манеры, прямая осанка, прежнее звучание ровного голоса смотрелись какой-то дикостью. Было совершенно непонятно, как, как он мог так легко и свободно идти по школьным коридорам и высоко держать голову. Впрочем, в его поведении не было и тени самоуверенности или злорадного торжества, и это возмущало ещё больше. Если бы Снейп сбился с тона, выказал свою кощунственную радость по поводу нового назначения, это выглядело бы... понятнее, логичнее. Но он воспринимал ситуацию как должное, держался властно и спокойно, а его до боли обыденное, почтительное приветствие сразило Минерву наповал. Словно он просто вернулся с какой-нибудь конференции по зельеварению, которые часто посещал на каникулах, и, встретив коллегу на педсовете, сказал ей: «Доброе утро, профессор Макгонагал».

Он жестом пригласил растерянных деканов пройти за ним в Большой Зал. Помона Спраут заметила, каким странным взглядом Снейп окинул погасший потолок. Новый директор в двух словах поприветствовал бывших коллег, а ныне — подчинённых, и представил новых заместителей — Амикуса и Алекто Кэрроу. Там же, в Большом Зале, Рита Скитер шепталась с фотографом, и то и дело мелькала вспышка фотоаппарата, пока Прытко Пишущее Перо как бешеное носилось по блокноту.

Впрочем, Снейп смотрел на Скитер как на надоедливое насекомое (кем она, по сути, и являлась) и отправил восвояси, не дав пройти в учительскую на педсовет. Рита поджала свои ярко размалёванные губы и, злобно жужжа, удалилась.

Со смесью отчаяния и ужаса учителя смотрели, как Снейп стоит на месте Дамблдора в Большом Зале, как сидит во главе стола в учительской. Как ни в чём не бывало, новый директор перешёл к разбору изменившихся учебных программ, твёрдой рукой вычеркнул «лишние» предметы, включая историю магии. И всё это — так, словно не было никакого убийства, и такой ход событий совершенно, абсолютно естественен. В какое-то мгновение Минерва почувствовала, что от этого поведения Снейпа она словно сходит с ума: неужели все его преступления только приснились ей? Оглядевшись, Макгонагал поняла, что остальные чувствуют себя точно так же.

В занудном и обыденном обсуждении расписания и изменений в учебной программе мелькали зловещие ноты. Угрожающие фразы, произнесённые равнодушным голосом, поражали, и по спине змеился ледяной страх. За витиеватыми выражениями — прежде Минерва не замечала, чтобы Снейп прибегал к таким фигурам речи всерьёз, без издёвки, — с трудом можно было различить истину. Сухой остаток заставлял содрогнуться:

— во главе Хогвартса стояли трое Упивающихся Смертью;

— школа превращалась в поле для информационной войны;

— образование стало обязательным, и дети всех волшебников, прошедших проверку на Статус крови, будут содержаться в Хогвартсе в качестве негласных заложников;

— участь маглорождённых учеников оставалась пугающе неясной: они не имели права на образование, но были обязаны явиться в школу.

При мысли об этих детях сердце Минервы болезненно сжалось.

— Но, если маглорождённые ученики не имеют права учиться в Хогвартсе, зачем они приедут сюда? — Минерва решила взять быка за рога.

Снейп переглянулся с Ранкорном, и чиновник ухмыльнулся себе в бороду.

— Об этом, — с расстановкой проговорил директор, — позаботится Министерство.

А потом, после педсовета, Снейп отправился на башню, и горгулья, прежде не пропускавшая никого, несмотря на все мольбы и заклинания, покорно сдвинулась в сторону, пропуская его. Следом за Снейпом в кабинет прошли Кэрроу и Ранкорн.

Замок принял предателя и убийцу, покорившись его власти безо всякого сопротивления. По расчётам учителей, знавших историю школы, которую пытались захватить с бою уже не раз, Снейп после всех своих преступлений не должен был даже войти на территорию замка. Но... что-то пошло не так.

Поздно вечером, не сговариваясь между собой, деканы и некоторые учителя собрались в сторожке Хагрида, до того растерянного и одновременно разгневанного, что он даже забыл предложить гостям чаю и не заметил, как Филиус Флитвик одним движением палочки увеличил пространство хижины едва ли не втрое.

— Хогвартс предал нас, — озвучила Минерва мучившую всех мысль, — но мы-то помним, в чём заключается наш долг.

— Но, — задумчиво глядя в пространство, проговорила профессор Вектор, — если Хогвартс принял Снейпа... если он согласен с политикой Того-Кого-Нельзя-Называть... с идеями Салазара Слизерина... что нам остаётся?..

— Что говорит ваша совесть, Септима? — голос Минервы обрёл прежнюю твёрдость, и в нём звучала сталь.

Профессор Вектор медленно кивнула.

— Совсем другое.

— Салазар Слизерин пытался защитить учеников во времена охоты на ведьм, — добавила Помона, — вспомните про нашего Толстого Монаха. Что с ним сделали правоверные католики? Мы будем делать то же самое, что в своё время и Слизерин: защищать детей!

Хагрид, до сей поры молчавший в углу, вдруг подал голос. Да ещё как подал!

— Да я раздавлю его, как... как не знаю что! Пойду и раздавлю! И дело с концом! — и в качестве подтверждения саданул своим здоровенным кулаком по столу.

Флитвик глубоко вздохнул, Аврора Синистра попыталась удержать готового вскочить с места полувеликана. Минерва посмотрела на хранителя ключей, как на неразумного ребёнка, который никак не мог выучить самый простой урок.

— Почему, как ты думаешь, Хагрид, мы не попытались сделать это сами? — один только отрезвляющий звук её голоса заставил лесника опуститься обратно на свой табурет, — нас было больше, чем его спутников. Но это не имело бы смысла. Теперь, в стенах замка, Снейп непобедим и почти всесилен. Где бы он ни был, что бы он не делал, древние силы школы будут хранить его. Альбус однажды сказал, что не знает, победил ли бы он Гриндевальда в поединке, не будь в это время директором.

— Но... как же...

— А вот так! Но если стены школы и предали нас, это не значит, что мы можем опустить руки. И первое, что мы сделаем, — это попытаемся решить проблему с магглорождёнными.

— Мне не понравилось, как Снейп переглянулся с Ранкорном, когда ты спросила об этом, — проговорил Флитвик.

— Мы были уверены, что в Хогвартсе дети будут в наибольшей безопасности, — почти беззвучно обронила Помона.

— Пора об этом забыть. Старшие ученики осведомлены о ситуации, некоторые из них покинули страну. Но... письма будущим первокурсникам были разосланы ещё при жизни Альбуса. Их родители должны быть предупреждены. Хагрид, тебе надо отправиться в очередное путешествие к мадам Максим. Боюсь, ей придётся принять лишних учеников в этом году. И твой путь в Прованс будет лежать через... Прагу. Эльжбета Коменская всегда была верным союзником Ордена в Европе...

Свет в сторожке Хагрида не угасал до глубокой ночи, хотя со стороны и казалось, что там царит абсолютная тьма и тишина. Эта иллюзия могла обмануть Кэрроу, которые слонялись по своим новым кабинетам и злились, что на совещание с важной министерской шишкой их не пустили, но не директора Снейпа, который долго совещался о чём-то с Ранкорном и наконец выпроводил его через камин.

Когда зелёное пламя поглотило могучую фигуру министерского чиновника, Северус порывисто поднялся с директорского кресла и, шатаясь, вышел на балкон. Сторожка Хагрида притворялась мирно спящей; за ней высились редеющие кроны Запретного леса. Обманчивый покой был нарушен быстро, чересчур быстро — знакомой возней в камине.

Осыпанный золой Драко Малфой стоял, опираясь на каминную полку, и с некоторым любопытством оглядывал кабинет.

— С назначением вас, профессор Снейп!

— Добрый вечер, Драко, — ледяной голос некогда слишком снисходительного учителя мигом стёр натужную улыбку с лица юноши, — чем обязан?

— Поручение от повелителя, — Малфой выпрямился и отцепился от полки, вытаскивая из кармана сложенную вчетверо записку, — вот.

Пергамент развернулся и, едва Снейп успел пробежать глазами неровные алые строки, испепелился в его руках.

— Какая ирония... — странная, горькая усмешка тронула тонкие губы профессора.

— Что там, сэр? — с детским любопытством спросил Драко и тут же съёжился под строгим взглядом учителя. Снейп с удовольствием отвесил бы мальчишке подзатыльник — он об этом мечтал уже многие годы! Детские игры закончились, Драко! Если бы ты понимал, какой страшной ценой расплатились взрослые за твою жалкую жизнь... ты сделал бы всё, чтобы эта жизнь обрела достоинство и смысл. Но вместо этого ты — мальчик на побегушках у Тёмного Лорда. И тебя, очевидно, это устраивает.

— Не твоего ума дело. Это всё?

— Да, сэр.

— Тогда не задерживайся. Учебный год ещё не начался... или мне, быть может, уже засадить тебя за эссе по методам использования драконьей крови?

Малфой исчез в зелёном пламени, скользнув затравленным взглядом по лицу спящего на портрете Дамблдора.

Драко принёс приглашение на встречу с представителем некой близкой идеологии Упивающихся организации в Восточной Европе. Вообще-то они хотели бы видеть самого Лорда, но тот ради каких-то там сочувствующих на континент не выбирается. Особенно теперь, когда вошёл в силу. Поэтому Лорд пожелал, дабы на встречу был послан один из членов Ближнего Круга — лицо достаточно высокого ранга, чтобы проявить почтение, но всё же не главное — дабы не забывались. Строго говоря, у новоявленного директора Хогвартса было очень много дел, и он отнюдь не горел желанием налаживать связи с восточноевропейскими тёмными магами, но приказы Волдеморта не обсуждаются.

Место, где была условлена встреча, показалось знакомым Северусу, и через мгновение он вспомнил, откуда знает название маггловской деревни, затерявшейся среди лесов и болот Восточной Европы: некогда он интересовался историей маггловской войны, прогремевшей одновременно с войной Гриндевальда. Его изыскания закончились довольно быстро, когда Дамблдор сказал, что не собирается вызволять своего профессора из неприятностей, в которые он влипнет, доискавшись до свидетельств сотрудничества некоторых магов с нацистами. Но кое-что Северус успел узнать и запомнить — хотя бы из маггловских публикаций, читать которые никто не мог ему запретить. В том числе в памяти застряло и название одного из тех мест, где совершались массовые убийства неугодных нацистам, и те преступления, которые были с этим местом связаны.

Казалось, сегодня это было повсюду: кровь. Кровь как ценный материал, как определяющий признак, Статус крови... и кровь детей, обречённых на уничтожение. Разговор с Ранкорном, вопрос Макгонагал, это совещание в хижине Хагрида, список магглорождённых учеников, найденный в столе директора. Кровь... как ценный материал...

— Да, — сказал Снейп самому себе, — это именно то, что было необходимо.

Недостающее звено в цепи встало на своё место.

— Северус! — знакомый голос раздался над головой, и Снейп обернулся — после секундного замедления, — чтобы встретить взгляд Альбуса Дамблдора.


* * *
Прохожие на площади Гриммо уже привыкли к странноватым людям, то и дело возникающим у решётки и созерцающим дома с недостающим номером. Дама, выгуливающая своего пуделя по утрам, ничуть не удивилась, встретив этих двух господ в длинных плащах.

Сегодня её внимание привлекло нечто другое — молодая женщина с двумя девочками, переходившая площадь. Девочки были уже довольно большие, лет одиннадцати-двенадцати, но выглядели встревоженными и цеплялись, как маленькие, за руки женщины. Её лицо скрывали поля несколько старомодной шляпки, но вот она подняла голову, оглядываясь по сторонам. Дама с пуделем не то осуждающе, не то с сожалением поджала губы: эта женщина — скорее даже, девушка, — была слишком молода для того, чтобы быть матерью таким взрослым девочкам. Тётка? Сестра? Нет, что-то неуловимое, материнское было в том, как она держалась с ними, да и похожи они были очень сильно — одинаковые серые глаза, курносые носы, гладкие светлые волосы. Размышляя об испорченности современной молодёжи (это же надо так рано стать матерью — небось и мужа нет!), дама пошла дальше и затерялась в толпе.

Один из «наблюдателей» рассеянно взглянул на девушку с детьми, и на мгновение его взгляд из скучающего стал удивлённым и цепким. Выражение её лица показалось ему знакомым, словно он её уже где-то видел.

— Эй, Роули! Смотри! — сосед толкнул его в плечо, указывая глазами на движение между домов.

Торфинн Роули опомнился и повернулся, но смотреть было уже не на что.

— Из-за тебя всё пропустили, — проворчал Рудольфус Лестрейндж, — что ты зеваешь?

— Гляди, — Роули кивнул в сторону девушки, спина которой мелькнула у поворота, — она...

— И что? Маггла как маггла. Не вижу ничего привлекательного за таким балахоном, а под балахоном — клянусь бородой Мерлина, — одни кости! Ещё оцарапаешься...

— Руди, у тебя всё одно и то же на уме! Она повернулась и огляделась по сторонам, так прищуриваясь, совсем как... твоя мать. Я же ещё помню её в лучшие годы, хоть и был тогда совсем ребёнком. И походка у неё такая же!

И Роули довольно удачно изобразил, как оглядывала «поле боя» Эдда Лестрейндж да теперь эта странная незнакомка — мгновенный, внимательный взгляд, вбирающий все детали, жёсткий и решительный. Взгляд затравленного зверя, который ещё надеется перебить охотников и вырваться на свободу.

Рудольфус невесело усмехнулся: он привык исподтишка подшучивать над своей грозной и властной матерью. Это было низко, ведь она стала такой не по своей воле: после гибели мужа ей пришлось взять в руки бразды правления семейным кланом. Суровая, непреклонная и несчастная, она обладала своеобразным пониманием чести и гордости. И когда на пороге их дома появились авроры, чтобы арестовать её за укрытие Упивающихся Смертью, эта уже немолодая женщина, прикованная болезнью к постели и почти потерявшая магию, приказала поджечь дом и сгорела вместе с ним, но не далась в руки правосудия, заодно уничтожив улики, свидетельствующие против сыновей и невестки. Такова была эта надменная аристократка, словно сошедшая в современный мир из средневековой баллады.

И вдруг какая-то маггла на неё похожа? Бред!

— Тебе со скуки померещилось, Роули! Вот что значит торчать тут и пялиться в одну точку. Ещё не такое привидится.

— Ну-ну. Не веришь — как хочешь. Может, просто твой прадед когда-то поразвлёкся с магглой, вот и... ты мне пофыркай! Не то я передам Белле все твои высказывания о костях! И то, что ты ни одной юбки тут ещё не пропустил без комментариев, — лукаво усмехнулся Торфинн. Но Рудольфус только расхохотался. Он знал, что его друг ничего не расскажет Беллатрикс: принцип мужской солидарности работал безотказно.

Пока скучающие Лестрейндж и Роули упражнялись в зубоскальстве, всего в десятке шагов от них на кухне особняка Блэков сидели Гарри, Рон и Гермиона. На столе перед ними лежал очередной выпуск "Пророка", в котором была напечатана статья о назначении Снейпа директором Хогвартса.

Гарри встал из-за стола, подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Мысли, одна мрачнее другой, проносились у него в голове. Школьные друзья и учителя. Несгибаемая Макгонагал — она не будет жалеть себя и при случае погибнет первой... Невилл, Полумна... Джинни!.. Дамблдор: его смерть, его жизнь... его планы. Чего он хотел? В чём ошибся? Был ли он тем великим светлым магом, каким все считали его, или?.. Справедлив ли был тот путь, который он указал? И что теперь делать?..

А на окраине маггловского Лондона, в маленьком переулке встретились низенький неприметный мужчина и светловолосая девушка с двумя девочками — та самая девушка, чей взгляд напомнил Роули Эдду Лестрейндж.

— Добрый вечер, сэр! Не проходила ли здесь одна дама, в твидовом костюме и с тростью?

Дама с тростью чудаковатого вида была одной из любимых личин Тонкс. Это был пароль.

— Добрый вечер, мэм! Да, проходила, вон туда, — неприметный мужчина тепло улыбнулся, указав рукой в сторону проулка и одновременно творя отвлекающие чары. В тот же миг его лицо преобразилось, и девушка с радостью узнала черты Артура Уизли. Если бы не он, неизвестно, как сложилась бы судьба её девочек и сколько ещё лишений им пришлось бы перенести. Но теперь всё будет в порядке.

— Finite incantatem! — одно движение палочкой, и трансфигурация была отменена. Волосы и глаза девушки потемнели, нос из смешного курносого вновь стал маленьким и точёным, а на коже проступили светлые веснушки. Ещё взмах палочки — и причёски девчонок стали похожи на кудрявые львиные гривы, кожа приобрела чуть смугловатый оттенок. Теперь девочки уже не были похожи на свою спутницу, как две капли воды.

— Здравствуйте, мистер Уизли! — сказали они хором. А голоса у них почти одинаковые...

— Эмили... Джорджиана, — Артур внимательно посмотрел на них, — ваш отец был очень мужественным человеком. Мы все хотим, чтобы вы знали: мы ценим и чтим его память.

Сёстры кивнули, храбро глотая слёзы. Они любили своего отца, хотя виделись с ним редко, и гордились его заслугами. Теперь он был мёртв, и во всём мире у них больше не осталось никого, кроме верной гувернантки.

— Время не терпит, — Артур вытащил из кармана старинные серебряные часы-луковицу и передал их девушке, — вот портал. Министерство не сможет отследить ваше перемещение, я исключил его из системы надзора.

Девочки протянули руки и крепко вцепились в часы. Девушка накрыла их пальцы ладонью, успокаивая и согревая.

— На первый раз может показаться резковато, но вы не беспокойтесь, девочки. Только держитесь крепко.

Девчонки кивнули.

— Портал реагирует на слово «Феникс».

— Не знаю, как благодарить вас, мистер Уизли... — проговорила девушка, и в её глазах блеснули невольные слёзы, — если бы не вы...

Артур покачал головой.

— Нет времени! До встречи, мисс Корнер! До свиданья, девочки!

Милисента Корнер кивнула и негромко, но отчётливо произнесла необходимый пароль. Она отправлялась Чехию, чтобы доставить в безопасное место своих учениц, дочерей погибшего при захвате Министерства Руфуса Скримджера, и вернуться назад, в Британию, где Ордену Феникса был важен каждый человек, готовый рисковать и бороться. Если честно, ей были абсолютно безразличны все политические расстановки, и сомнений в деле Дамблдора она не испытывала. Одно Милисента знала твёрдо: ни один ребёнок не должен рассчитываться своей кровью за грязные игры взрослых.

<1> Ян Амос Коменский (1592 — 1670) — великий моравский педагог и гуманист, основатель педагогики как науки, создатель классно-урочной системы, автор ряда трудов по истории Чехии и чешскому языку. Педагогическая система, созданная Коменским, была призвана сохранить и передать подрастающему поколению чешскую национальную культуру; для достижения этой цели им и были разработаны принципы всеобщего обучения и классно-урочной системы, используемые вплоть до наших дней. Как Вы уже поняли, среди потомков «отца педагогики» были волшебники, которым передалась тяга к наукам...


Глава 2. Холода и потери

Но кто знает, чем обернутся

Холода и потери

Для того, кто умел верить?

И кто знает, когда над водою

Взойдёт голубая звезда…

Для того, кто умел ждать…

Fleur, «Для того, кто умел верить».

«Никогда еще наше будущее не было столь непредсказуемым, никогда мы еще не зависели в такой степени от политических сил, относительно которых мы не можем полагаться на то, что они будут руководствоваться нормами здравого смысла или собственными интересами. Эти силы кажутся просто безумными, если судить их мерками иных столетий. Все выглядит так, как будто человечество разделилось на тех, кто верит в человеческое всемогущество (это те, кто полагает, что все возможно, если знать, как организовать массы для этого), и на тех, для кого ощущение своей беспомощности стало основным опытом жизни» <1> — в который раз перечитав это мрачное вступление, госпожа Эльжбета отложила книгу. Она никогда не виделась с Ханной Арендт — не пришлось, но её всегда занимала общность их судеб. Они обе попали под колесо истории, умудрились выжить, и остаток чудом спасённой жизни посвятили поискам ответа на вопрос — так почему же? Почему?

…Мягкий свет колдовской лампы освещал её кабинет, золотистым пятном падал на страницы книги и рукописи, над которой она работала. В этом уютном, тёплом островке света в существование зла верилось с трудом, но оно было слишком явным и близким, чтобы забыть о нём хоть на минуту. Слишком близким…

Дни понеслись для госпожи Коменской с небывалой скоростью с тех пор, как порог её дома переступил взлохмаченный, потрёпанный за время путешествия хранитель ключей Хогвартса Рубеус Хагрид. С кем он умудрился повоевать в Богемском лесу (в том самом большом, великолепном, полном тайн и опасностей лесу, о существовании которого магглы и не подозревали), Хагрид не признался. Он лишь передал ей послание Минервы Макгонагал, ставшей во главе Ордена Феникса после смерти Дамблдора, и пересказал то, что требовалось передать на словах. И с Хагридом, и с Минервой Эльжбета познакомилась вживую уже на похоронах Альбуса. Предчувствуя грозу, госпожа Коменская улучила минуту, чтобы сказать профессору Макгонагал, как прежде говорила самому Альбусу, что её позиция со времён Первой магической войны не изменилась. Ей велели возвращаться в Чехию и ждать. Теперь Минерва просила госпожу Эльжбету помочь в устройстве магглорождённых детей и их семей, вынужденных бежать от правительства Волдеморта.

— И теперь я, значитца, к вам, — вздохнул Хагрид, — сильно изменилось в школе всё. Я теперь опять учить не могу… а Вильгельмина, что прежде меня заменяла, не согласилась вернуться. Вот и остались детишки-то без ухода за магическими существами… Историю магии тоже он вычеркнул. Биннс летает по замку, потерянный весь. Ладно я, известно ведь, что обо всём этом думаю. Но Биннс-то… и мухи-то не обидит. Да его и не слушал никто… — Хагрид безнадёжно махнул своей лапищей, так что лёгкие шторы на окнах слегка заколыхались.

«Вот и напрасно, что мухи не обидит. Не в этом ли была твоя очередная ошибка, Альбус?» — подумала Эльжбета, но вслух лишь посочувствовала бедному полувеликану. Поздно после драки кулаками размахивать, ох, поздно! Как жаль, что Альбус порой не желал услышать её… Он был политиком больше, чем учёным или педагогом, а политики никогда не прислушиваются к голосу историков, когда этот голос суров и честен, без тени лести и подобострастия. А голос госпожи Коменской был именно таким.

— Изменилось всё. И в школе, и в Министерстве, — продолжал Хагрид, — всем заправляют Упивающиеся, чтоб им на том свете икалось, чертям! Простите, мэм… И ведь не открыто же, а за спинами гадин, вроде Амбридж или Пия этого. Амбридж основала — вы только в название вслушайтесь — «Комиссию по учёту маггловских выродков». Тьфу! Людей, как скот, сортируют. Да со скотиной так не обращаются! Пока мест и прав лишают, или палочек, — Хагрид даже поёжился от тяжёлых воспоминаний, — а глядишь, скоро и жизни лишать начнут. В «Пророке» всякую гадость пишут, читать стыдно. Мол, магглорождённые воруют у чистокровных магию. Ну бред же, чушь собачья! Хотя собаки-то такой чуши не придумают… только люди. Я, мэм, в школе не доучился, но кое-что всё-таки понимаю и в такую ерунду поверить не могу. А люди и школу, и чего только не кончили, но — верят! И доносят друг на друга... Вот, мэм, вы — человек учёный, скажите, как такое объяснить можно? Не могут же все они под «империо» ходить!

— С позиций здравого смысла, мистер Хагрид, объяснить это нельзя, — проговорила Эльжбета, отводя глаза; ей почему-то было стыдно перед ним, перед этим честным и простым человеком, как перед ребёнком, — нельзя… но у людей, выбитых из колеи, у людей слабых, нет здравого смысла. Зато у них есть страх… много страха. Всё, что вы описали, происходит не впервые. Многие думают об этом, пишут умные книжки, но не могут пресечь. Это целая система, которая выворачивает души, выявляет всё самое худшее в обществе — корыстолюбие, жадность, зависть, ревность… это чудовищно, но не бессмысленно, хотя кажется бессмысленным. Кто-то получает выгоду от этого. И вы знаете их… тех, кто спляшет на гробах репрессированных этой самой комиссией...

По лицу Хагрида пробежала тень — да, безусловно, он вспоминал всех тех, кому легко будет основать свой успех на чужой погибели.

— Вот, — тяжко вздохнул он, — и профессор Дамблдор тоже, бывало, всё как по полочкам разложит… да только… — он осёкся, вовремя замолчав, — эх, Мерлин, как вспомню…

Эльжбета покачала головой. Она поняла, что в устах Хагрида это сравнение с Дамблдором было величайшим комплиментом; поняла она и то, чего не хватило бывшему лесничему в её словах — утешения. Госпожа Коменская, в отличие от Альбуса, не умела и не любила подслащивать горькую правду или выступать в роли всезнающего пророка. И сейчас она была равной Хагриду, была его товарищем в борьбе, но отнюдь не светилом небесным, которому подвластны все стихии.

— Но как же вы теперь вернётесь, мистер Хагрид? Ведь вы должны будете объяснить свою отлучку… начальству?

— Как-нибудь. Он и так всё про нас знает. Мне при школе уже не быть, он дал понять это. Есть ещё дела у меня, — важно добавил Хагрид.

Хранитель ключей называл Снейпа «он», сопровождая слова значительным взглядом, и никогда — по имени или должности. Так на войне говорят о неприятеле, когда ненависть слишком сильна, чтобы признавать за противником право на имя и личность. «Он» — это не человек, это лишь олицетворение зла.

Госпожа Коменская вглядывалась в сосредоточенное лицо Хагрида, думая о его таинственных «делах» на континенте, и понимала: нет, отнюдь не у всех людей «чувство беспомощности» станет основным опытом жизни.

Милисента напомнила ей о том же.

Бывшая ученица явилась ночью на пороге её дома, изменённая до неузнаваемости, в сопровождении двух сонных девчонок. Портал перенёс их в окрестности маггловской Праги, до границы магического квартала они доехали на такси (мисс Корнер не стала трансгрессировать с девочками сразу, чтобы они успели оправиться от встряски после использования портала), а оттуда уже трансгрессировали прямо к задней двери квартиры госпожи Эльжбеты. Та провела их по тёмному коридору в кухню, где девочки наскоро проглотили лёгкий ужин, который явно не лез им в горло, а затем проводила устраиваться на ночлег в гостевую комнату.

— О, комната для гостей… — проговорила Эмили, переглянувшись с Джорджианой, а затем и с мисс Корнер, которая шутливо погрозила им пальцем. Они улыбнулись, словно это была какая-то общая шутка <2>. Милисента помогла им переодеться в ночные рубашки, трансфигурированные из сорочек Эльжбеты, уложила в постель, затем поцеловала обеих сестёр в лоб и с какой-то особой заботой подоткнула им одеяла. Обычно она не делала всего этого — ведь в её обязанности входило лишь учить детей, об их быте заботились домовые эльфы. Впрочем, среди предметов, которые должна была преподавать мисс Корнер, были не только «чары», «история магии», «зелья» и прочее, но ещё и «музыка», «основы маггловского и магического этикета», словом, развитие и воспитание девочек легло на её плечи. В рамках маггловедения они — в сопровождении «незаметно» следующих за ними авроров, — выбирались в маггловский Лондон, чтобы посетить Гайд-парк или Британский музей. Мисс Корнер, хотя и провела полжизни за границей, неизменно интересовалась и прошлым, и настоящим своей родной страны, и о Лондоне знала больше, чем иные люди, прожившие там всю свою жизнь. Авроры, регулярно сопровождавшие дочерей своего начальника на этих прогулках, разделились на два лагеря. Девизом первого были слова: «О Мерлин, спаси меня от этого испытания и выноса мозгов!», а второго — «Ничего себе, как интересно, оказывается!». Словом, она проводила со своими ученицами очень много времени…

Но как же всё изменилось!.. Что же будет теперь…

Госпожа Коменская рассеянно перебирала какие-то вещи в комнате, пока Милисента о чём-то шепталась со своими ученицами. Наконец они заснули, утомлённые впечатлениями и перемещениями. Мисс Корнер смотрела на их лица, спокойные и безмятежные во сне, долгим, нечитаемым взглядом, словно желала вобрать, запомнить все самые крошечные чёрточки. Наконец она встала и неслышно вышла из комнаты, осторожно притворив за собою дверь.

— Когда я увидела их впервые, они были совсем детьми. Мне кажется, только сейчас я заметила, как сильно они изменились за три года, — глухо произнесла она, не глядя на стоявшую рядом Эльжбету. Та молча обняла бывшую ученицу и погладила по голове — совсем как в былые времена, когда утешала свою оставшуюся круглой сиротой юную студентку. Только — увы, теперь она была не властна над её судьбой…

— Мадам Элизабет, дорогая моя, что я делала бы без вас… — прошептала Милисента, отстраняясь, и госпожа Коменская не без трепета заглянула в её потемневшие, почти чёрные от волнения глаза, — я давно хотела сказать вам: всё, что вы делали, делаете — это больший вклад в борьбу против того, «абсолютного зла», чем любая политика. Нет ничего действеннее вашего любящего сердца…

У мисс Корнер был ещё час до того, как портал сработает во второй раз, чтобы вернуть её обратно в Англию. Госпожа Эльжбета повела бывшую ученицу в свою гостиную; у них было время хотя бы для короткого разговора. Они сели в мягкие кресла у камина, в котором весело трещал огонь (камин заблокирован, объяснила хозяйка, можно не беспокоиться); старинные часы-луковица, словно мрачное напоминание, лежали на каминной полке. Оглядевшись, мисс Корнер подавила вздох: теперь и ей вспомнился тот день, который она провела у мадам Элизабет после похорон бабушки. Добрая женщина не позволила своей студентке вернуться в опустевшую квартиру, где всё напоминало о болезни и смерти миссис Корнер. Туда Милисента вернулась позже, не одна, чтобы убраться, рассортировать вещи и сдать помещение хозяину. Сама она тогда переехала в студенческое общежитие, где и прожила до самого окончания семинарии. Мадам Элизабет была так добра к ней в те годы, так бесконечно добра! Но выразить свою благодарность ей госпожа Коменская не позволила. У них было слишком мало времени.

— Ты… ты не можешь остаться здесь, Милисента? — спросила она, поколебавшись несколько мгновений.

Руки мисс Корнер, сложенные на коленях, слегка дрогнули.

— Нет. Сейчас — не могу, — она произнесла эти слова тем тоном, что ясно давал понять — большего она рассказать не может. Но уже через секунду маска сдержанности упала, и губы девушки искривились, точно от боли.

— Милисента…

— Я думала об этом, мадам Элизабет! И сейчас… Я — последний человек, который несёт ответственность за девочек, человек, которого они хорошо знают. И здесь, в чужой стране, после всего, что случилось, я должна остаться рядом с ними. Мерлин, я сама знаю, что они чувствуют теперь!

Здесь Милисента была не совсем права — и она это осознавала. Её собственная семья, которую она потеряла той страшной летней ночью много лет назад, была совершенно иной, нежели семья Скримджеров, и мисс Корнер, войдя в дом начальника Аврората, а затем и министра магии, долгое время находилась в тихом, тщательно скрываемом изумлении всем укладом их жизни. Мир взрослых и мир детей здесь практически не пересекался; у Эмили и Джорджианы были великолепно обставленные, красивые игровые комнаты, классная со всем необходимым для учёбы, платья, книжки и игрушки, но не только занятый в Министерстве дни и ночи напролёт мистер Скримджер был мало знаком с повседневной жизнью собственных дочерей, но и его жена, великолепная «светская львица» почти не появлялась в «детском крыле». Лишь изредка, по праздникам вроде Рождества, Беттина Скримджер вдруг вспоминала о существовании дочек, наряжала их и представляла друзьям на небольшом домашнем приёме (от количества гостей на этом «скромном» торжестве у мисс Корнер кружилась голова). К счастью, приступы материнской «любви» у Беттины случались нечасто, иначе Милисенте никакими усилиями не удалось бы смягчить тот вред, который мать наносила своим дочерям, показывая им во всём блеске мир, где правили мелкое тщеславие, грубая лесть и погоня за пустыми удовольствиями. Но Эмили и Джорджиана и сами не были слепы. И хотя праздничная суета основательно кружила им головы, в невольных, случайно оброненных фразах сестёр мисс Корнер часто замечала обиду и горечь: они не хуже взрослых осознавали, что у Беттины не было дочерей — у неё были две куклы, и она любила их до тех пор, пока они её развлекали. Профессиональная этика (о, как часто Милисента мысленно призывала на помощь те принципы деликатности и сдержанности, о которых так много слышала в семинарии!) не позволяла учительнице дать понять, сколь сильно она осуждает поведение родителей её учениц. Но её собственное поведение и отношение к ним, её прошлое, на расспросы о котором она честно отвечала (в её жизни было не так уж много такого, о чём нельзя знать ребёнку), книги, которые она давала им читать, весь порядок, установленный ею в детской и классной (к счастью, большую часть года, за вычетом рождественских каникул, мисс Корнер была там полновластной властительницей), достаточно ярко показывали юным мисс Скримджер другой мир и другие ценности…

В результате Эмили и Джорджиана гордились своим героическим отцом и восхищались красотой матери так, словно те жили за какой-то стеклянной витриной. Иногда мисс Корнер казалось, что этим людям просто не приходило в голову, что их дети — разумные существа, с которыми можно общаться. Руфус Скримджер на её памяти едва ли обращался к дочкам, а Беттина говорила с ними так слащаво и снисходительно, точно они были двухлетними малявками, а не большими девочками, которые вот-вот превратятся в девушек. Всё это резко отличалось от тех воспоминаний, которые лелеяла в своей памяти Милисента: о доме, где отец, мать, двое старших сыновей — стажёров Аврората, и она сама — поздний ребёнок и «маленькая принцесса», — жили единой, неразделимой жизнью, ссорились и мирились, вместе радовались и горевали. С их смертью юная мисс Корнер потеряла целый мир, тогда как Эмили и Джорджиана с гибелью родителей потеряли лишь иллюзию семьи, покой и упорядоченность повседневной жизни.

Впрочем, госпожа Коменская всего этого не знала.

— Пусть девочки и не были близки с родителями так, как… как следовало бы, но всё же, — продолжала Милисента, — они одни в этом мире, в чужой стране, среди чужих людей. Я бы осталась с ними здесь, если бы не одно… обязательство. Последняя просьба умирающего, можно так сказать. Поэтому я вернусь, а раз я возвращаюсь — то и останусь в Ордене, который и в первом, и во втором случае помогает мне. Я постаралась объяснить это Эмили и Джорджиане. Они знают, почему я вернусь в Англию. То есть… знают ровно столько, сколько им положено знать, не саму суть дела, но…

И девушка отвернулась, глядя в огонь.

— И всё-таки мне кажется, — чуть слышно произнесла мисс Корнер, — что я предаю их, оставляя здесь одних.

Госпожа Эльжбета подалась вперёд, накрывая своей мягкой рукой сжатые пальцы Милисенты — как тогда, много лет назад, в маленькой пражской кофейне.

— Это не так, Милисента. Ты не предаёшь их — ты подаёшь им пример. И они не будут одни. Я знаю, где их спрятать. Ты помнишь Яну Ковальску?

— Ещё бы, — с усилием улыбнулась девушка, — такое не забывается!

Яна Ковальска была дочерью богатого торговца колдовским антиквариатом. Она тоже окончила Пражскую семинарию, получила степень мастера по истории магии и всегда с радостью возвращалась в эти стены, к госпоже Эльжбете. Занималась Яна Ковальска историей повседневности и могла часами толковать о старинных интерьерах, посуде, костюме и прочих очаровательных мелочах, а от её коллекций закружилась бы голова у кого угодно (правда, Борджин и Берк презрительно поморщились бы). Перед яркостью и притягательностью её натуры сложно было устоять: весёлая, живая, добродушная хохотушка и затейница, она восхищала, вызывала симпатию, очаровывала. Некогда она произвела неизгладимое впечатление на робкую, печальную первокурсницу-англичанку, удостоив её своих бесед и втянув в несколько научных проектов, похожих на забавы беззаботной феи из маггловских сказок. Занималась Яна и благотворительностью, так как была богата, как Крез, однако о её добрых делах мало кто знал — огласки на этот счёт она не любила.

— Так вот, у неё новая фантазия. Она обустроила свой загородный дом как деревенскую виллу мелкого дворянина первой половины девятнадцатого века и там живёт. Говорит, что это научный эксперимент, но я уверена — она просто развлекается. Я была там в гостях — жизнь у неё очень привольная и удобная, хоть и соответствует реалиям эпохи, правда-правда. И я полагаю, что Яна не откажется принять в своём аутентичном домике двух маленьких гостий. Чужих людей там не бывает, она живёт очень уединённо. Никто даже знать не будет, что у Яны ещё кто-то живёт. Ты её знаешь, она — надёжная женщина, чудаковатая, конечно, но добрая и чуткая. Вопрос только в одном: подойдёт ли твоим девочкам такое общество?

— Если бы мисс Ковальска приняла их — это было бы самым лучшим выходом! — горячо воскликнула Милисента, — я рассказывала девочкам о ней, когда они спрашивали меня об учёбе в семинарии. Они даже хотели с ней познакомиться…

— Тогда отвезу их к Яне. Решено. Как видишь, всё устраивается наилучшим образом. Но ведь ты… ещё появишься здесь?

— Да, мадам Элизабет. Если в наших планах ничего не изменится — я буду появляться у вас. Видите ли, моё преимущество ещё и в том, что для всех я значусь в списках убитых. Точнее, «казнённых по приказу Тёмного Лорда за развращение нравов и унижение великого рода волшебников». Некоторое время меня не будут искать…

— Что?

— Именно так, дорогая мадам Элизабет! Помните мой дипломный проект? Он оказался гораздо более известным в Англии, чем я думала…

Госпожа Коменская печально кивнула. Ещё бы не помнить дипломную работу Милисенты Корнер! Это было прекрасное исследование по ментальной истории, да ещё со сравнительным анализом процессов в маггловском и магическом мирах. Чудесная работа… И продолжи Милисента исследования, ей не так много оставалось бы до степени мастера. Но, увы, продолжение поисков в архивах и библиотеках, в закрытых фондах и книгохранилищах, а также дальнейшее обучение стоило бы огромных денег, а у мисс Корнер не было иного дохода, кроме повышенной стипендии в учительской семинарии и кое-каких мелких подработок там же. Правда, тогда, на пятом курсе, она была ещё и обручена. По-человечески госпожа Эльжбета была счастлива за двух прекрасных детей, которые так трепетно любили друг друга, хотя как преподаватель отнюдь не могла радоваться, что многообещающая студентка выскочит замуж. Но мальчик погиб, и мисс Корнер осталась одна. Тогда-то, незадолго до защиты, Эльжбета и уговорила несчастную Милисенту отправить свою работу на международный конкурс, очный этап которого в том году проводился в Лондоне. Она сделала это в надежде, что мисс Корнер займёт первое место, а с ним получит и грант на исследования. Но они просчитались: консервативно настроенное лондонское научное сообщество, эксцентричная репутация самой Эльжбеты, её дружеские связи с Дамблдором, который уже попал в опалу у чиновников, дерзкий полёт мысли самой студентки, открыто признававшей достижения маггловской науки и цитировавшей французских историков , — нет, это было слишком! Она не получила первого места, которое досталось заурядному английскому юноше со скучнейшим, не имеющим ни начала, ни конца докладом о делопроизводстве Министерства магии в первой половине восемнадцатого века. И едва ли тот факт, что мисс Корнер назвала это выступление «докладом о Министерстве Волокиты» <3>, добавил ей привлекательности в глазах мэтров английской исторической науки. А затем Милисента защитила диплом и решила уехать в Лондон, чтобы заработать денег на службе у начальника английского Аврората, а затем вернуться со своими сбережениями в Прагу и на них защититься на степень мастера. Эльжбете не хотелось отпускать её. Чтобы этот блестящий ум, этот талант растрачивался в услужении двум избалованным девчонкам! Уж лучше бы она вышла замуж! Но Милисента была тверда: в Праге у неё не было возможности так быстро — в течение нескольких лет, — заработать нужную сумму, а что до стипендий и грантов… она знала, что ей не стоит надеяться на это. И вот теперь, через три года, она вернулась в Прагу, чтобы сказать госпоже Эльжбете, что собирается не писать историю, а участвовать в ней.

— О Мерлин, Милисента! Думали ли мы…

— Да, едва ли можно было представить, что чью-то студенческую стряпню могут вспомнить через четыре года и осудить как экстремистскую. Тем не менее мне выдвинули именно такое обвинение — как одной из приближённых Скримджера… Право, я польщена; этим приговором они вознаградили меня за то, что не дали тогда первого места!

Госпожа Коменская печально вздохнула и покачала головой. Она так не хотела этого! Так не хотела!

— Ну что вы, мадам Элизабет! — отбросив иронический тон, Милисента соскользнула со своего кресла, опустилась на колени перед своей учительницей и взяла её руки в свои, — разве вы не рисковали во времена Гриндевальда? Разве не вы говорили, что есть моменты, когда надо доказывать, что не все люди — мерзавцы? И что лучше умереть, чем оказаться в числе последних?

Губы Эльжбеты дрогнули, и она трясущейся рукой погладила девушку по волосам.

— Что бы ты сказала, Милисента, окажись ты на моём месте? Если бы Эмили или Джорджиана пришли к тебе и сказали: я сейчас пойду и брошусь в огонь, потому что вы сделали полвека назад то же самое?

— Никогда этого не будет! — выпалила мисс Корнер прежде, чем успела сообразить, что говорит, и Эльжбета невесело усмехнулась.

— Дай Бог. А если и будет — ты смиришься точно так же, как смиряюсь я…

Их негромкие голоса ещё долго шелестели в тишине гостиной, пока часы на каминной полке не вспыхнули золотым светом, заставляя вспомнить о времени, которое неумолимо убегало.

Госпожа Коменская осталась одна, думая о том, что вновь слышит, как переворачиваются страницы истории. Но переживать ей было некогда, и вместо мучительных мыслей она заняла себя письмом к Яне Ковальской.


* * *

Какие бы великие и устрашающие события не происходили во внешнем мире, как бы не был отчётлив шорох страниц истории, переворачивающихся у нас на глазах, жизнь учительской семинарии текла своим чередом. И, ранним утром доставив сонных дочерей Скримджера на виллу панны Ковальской, с первым звонком госпожа Эльжбета уже была на посту, торопилась на лекцию по всеобщей истории. По дороге она заметила знакомую фигуру, попытавшуюся незаметно для преподавательницы юркнуть в аудиторию, и быстро схватила нерадивую студентку за рукав.

— Ага, попалась птичка!

— Панна Коменская! — ахнула девушка, заливаясь краской.

— Итак, досточтимая панна Новакова, когда вы собираетесь принести мне план вашей курсовой работы?

— О, панна Коменская, я принесу… обязательно…

— Что мешает тебе подготовиться, Петра?

— Ох… понимаете, я…

— Вы снова надеетесь, панна Новакова, успеть всё в последний момент. Смотрите, как бы это не стало вашим жизненным кредо. Это крайне неудобно. Особенно для окружающих, которые привыкли выполнять свою работу в срок. Я согласилась руководить вашей работой, Петра, потому что вы хоть и необязательны, но находчивы и умны. У вас есть оригинальные мысли. Из вас может выйти толк. Но если вы не поборите свою лень — увольте, я откажусь о вас и передам пану Лукашу, потому что со мной такой дикий ритм работы невозможен.

Профессор Лукаш слыл строгим и требовательным научным руководителем. Тянуть с ним время было равносильно самоубийству, и Петра быстро оценила масштаб угрозы.

— О, панна Коменская, не отдавайте меня! — взвыла она, сложив руки в молитвенном жесте, — прошу вас! Не губите!

— Не поможет. Измените свои привычки, прежде чем делать умоляющие глаза.

— О, панна…

— Скажите мне, Петра: что мешает вам выполнить работу в срок? Какие-то необычные обстоятельства? Что-то случилось в вашей семье? — смягчая тон, спрашивала госпожа Эльжбета.

— Н-нет, всё в порядке…

— Что же тогда? Почему вы не измените своих привычек?

— Иногда в последний момент приходят лучшие мысли, — осмелилась возразить Петра.

— А иногда в последний момент наваливается куча неожиданных дел, и всё делается второпях и шиворот-навыворот. Хороша я была бы сейчас, не готовясь заранее к Свободниковским чтениям! Вот уж ночей бы не спала! И все остальные тоже — вместе со мной. На чтениях, хотя бы, вы не подведёте меня?

— О нет, панна Коменская! Ни за что не подведу!

И они вошли в просторный лекционный зал. Едва госпожа Эльжбета переступила порог, как шум, издаваемый сотней глоток, стих, и все дружно встали, приветствуя преподавательницу, и, повинуясь её величественному кивку, чинно уселись на скамьи. Петра юркнула на своё место и склонилась над конспектом.

Привычно повествуя о перипетиях новейшей истории Европы, госпожа Коменская раздумывала о событиях последних дней, и её мысли метались, подобно стае птиц. От Хагрида и Милисенты она узнала о планах Министерства относительно неугодных режиму магов и их семей. Магглорождённым ученикам Хогвартса, которым ныне был заказан вход туда, предложили на выбор школу-пансион при Пражской семинарии и Шармбатон. Кроме того, семьи волшебников начали нести потери, и было уже озвучено несколько приговоров — от заключения в Азкабан до поцелуя дементора. Детей пострадавших готовилась принять Эльжбета. Артур Уизли мог бы не передавать планы относительно усиления террора — она предполагала это сама и ждала новой волны беженцев…

По иронии судьбы, в её лекции шла речь об эпохе Гриндевальда, а уже завтра должны были открыться Свободниковские чтения. Давид Свободник был одним из самых блестящих профессоров Пражской семинарии, сама Эльжбета училась у него. Свободник был прекрасным историком и философом, вся его историософская теория была одним сплошным вызовом Гриндевальду. Впоследствии даже Альбус Дамблдор позаимствовал некоторые идеи чешского мыслителя, правда, в упрощённом и вульгаризированном виде, чего никогда не могла простить ему Эльжбета. Гриндевальд же так высоко ценил своего идеологического противника, что внёс его имя в список будущих заключённых Нурменгарда одним из первых. Но в конце концов он не стал дожидаться окончания строительства своей идеальной тюрьмы и просто убил Свободника — поняв, что заставить его замолчать другим способом невозможно. Правда, поговаривали, что после убийства профессора Гриндевальд получил письмо, написанное женским почерком, примерно следующего содержания: «Вы можете убить человека, но убить его идеи — не в вашей власти. Мы будем жить с ними и передавать их грядущим поколениям, а вы сдохнете в яме, которую копали для нас!», и именно после этого события имя Эльжбеты Коменской, тогда ещё юной и малоизвестной студентки, возглавило список будущих узников Нурменгарда. На прямые вопросы, кто написал ту записку, она отвечала, что бурное военное время рождает много легенд, и советовала любопытствующим почитать на эту тему Пьера Нора или Мориса Хальбвакса.

Так или иначе, но Эльжбета Коменская стала наследницей и продолжательницей дел Давида Свободника. Это она продолжила его изыскания о связи истории магов и магглов, это она популяризировала его философские идеи, это она встала во главе семинарии, сделав из неё первоклассное учебное заведение и воплотив, таким образом, в жизнь мечту своего профессора. Это она не давала угаснуть памяти о нём. Люди шептались, что Давид Свободник был для неё больше, чем просто наставник и научный руководитель. Они действительно любили друг друга, как могут любить сильные и талантливые натуры, одарённые высоким умом и пылким сердцем, но лишь одному человеку за долгие годы госпожа Эльжбета поверила тайну той любви — юной Милисенте Корнер, когда она плакала на могиле своего жениха, погибшего за месяц до назначенной свадьбы…

И вот теперь мисс Корнер рисковала жизнью в войне с новым Гриндевальдом, а у Эльжбеты на повестке дня стояли очередные Свободниковские чтения. На них съезжались лучшие умы Восточной Европы, здесь был плавильный котёл мыслей и идей. Это была её собственная война с Гриндевальдом, в которой невозможно было ни перемирие, ни передышка. Недаром пророчество, сделанное ею в пылу горя и ненависти, в точности сбылось: Геллерт Гриндевальд был заперт в собственной тюрьме, а она передавала идеи убитого им философа новым и новым поколениям.

Разбирая по пунктам причины успеха и поражения Гриндевальда, она внимательным взглядом окидывала зал. Это было её поле битвы — души, которые она отвоёвывала у тьмы. Вот на первой парте отчаянно строчит в тетрадке Петра Новакова. Эта девочка понравилась ей, вдохновенной увлечённостью и дерзкой самостоятельностью суждений напомнив юную «Дочь Альбиона» (именно так некогда подписывала свои публицистические статьи в «Вестнике Пражской учительской семинарии» Милисента Корнер). Но если маленькая англичанка была терпелива, старательна и серьёзна не по годам, то Петра оказалась избалованным ребёнком, талантливым, но легкомысленным. И если, глядя на Милисенту, госпожа Эльжбета переживала, что та никогда не была юной в полном смысле этого слова, то чрезмерное ребячество Петры внушало ей не меньшие опасения.

Впрочем, когда на следующее утро госпожа Коменская явилась в семинарию и поднялась по парадной лестнице к дверям Главного зала, Петра уже ждала её на скамейке у «младшей двери». «Старшие двери» — двойные, старинные, украшенные искусной резьбой, были одной из достопримечательностей не только семинарии, но и всей магической Праги. Открывали их только по самым торжественным случаям, в остальные дни пользуясь маленькой незаметной дверкой, выходившей в соседний коридор — её-то и называли «младшей». Но сегодняшний день определённо стоил того, чтобы открыть Старшие ворота.

Всё как всегда — взмахом палочки приподняты шторы, на белом экране проектора проявились золотистые буквы; Петра принесла букет цветов в хрустальной вазе и установила на столе президиума. Явилась компания мальчишек-первокурсников, госпожа Эльжбета раздала им задания, и вот уже двое левитируют стол и стулья для регистрации , остальные шествуют в холл, чтобы встречать гостей конференции, дабы они не заблудились в извилистых коридорах семинарии. Петра плюхнулась на стул у столика регистрации и с серьёзным видом выслушала последние наставления. Да-да, разумеется, она отметит каждого прибывшего вот в этой программке, и не забудет вручить сувенир, и непременно предложит выбрать книгу со стенда, который уже несут эти смешные первокурсники-мальчишки. Потом панна Новакова улыбнулась и робко коснулась рукава госпожи Коменской:

— Всё пройдёт замечательно, панна!

И вот суета улеглась. Мгновение тишины — и по лестнице начинают стекаться гости, давно знакомые, старые друзья, новые лица, впервые посетившие Прагу, маститые учёные и восходящие светила, столпы науки и взволнованные новички. Началось!

И до самой кофе-паузы всё шло гладко, как по маслу. Ну, почти.

— Добрый день, госпожа Эльжбета! Что же, Иштван Ковач так и не приехал?

Госпожа Коменская обернулась, задирая голову — один из её гостей, директор Главного архива военной истории России, был такого высокого роста, что на него почти все смотрели снизу вверх, а он сам, нехорошо усмехаясь, списывал пересекавший его смуглое лицо жуткий шрам на неудачную встречу с хрустальной люстрой. Шутки были плохие. С этим бывшим аврором, который после отставки стал весьма дельным архивистом, крепко держащим в руках тайны русской истории, вообще шутить было опасно. Никто точно не знал, в каком отделе русского Аврората он служил, но поговаривали, что в разведывательном. И даже сейчас, в парадной штатской мантии и с миниатюрной чашечкой кофе в руках, он выглядел… страшным. Идеальное пугало для русофобов.

— Андрей Петрович, добрый день! — радушно улыбнулась Эльжбета (вот она его не очень-то и боялась), — не приехал Иштван, а ведь собирался, обещал. Признаться, я беспокоюсь — не похоже на него так исчезать. Он же сама учтивость и обязательность! Уж не случилось ли чего?

— Жаль, — отозвался Андрей Петрович, — думал, расспрошу его об этих новых чарах консервации ветхих документов, что он опробовал недавно, но… ладно, Ковач хоть и обязательный, но чудаковатый. Вдруг ему какую-нибудь редкую рукопись привезли, он и забыл обо всём!

Действительно, о главе Венгерского национального архива ходили легенды. Но Эльжбета лишь покачала головой — напрасно Андрей утешал её.

— Время наше — тяжёлое. Дурные мысли невольно в голову лезут, — призналась госпожа Коменская, беспокойно оглядывая зал. Впрочем, здесь-то всё было мирно, даже уютно. Столпы науки, заслуженные учителя и лучшие студенты семинарии пили кофе с булочками в красиво обставленной гостиной, а портреты знаменитых деятелей чешской истории присоединялись к оживлённому жужжанию голосов; здесь обсуждали головокружительные вопросы методологии истории, философии, проблемы преподавания исторических дисциплин, детские шалости на уроках и последние новости. Последние новости. Чёрт!

— Людям с трезвой головой нелегко живётся, — понимающе кивнул Андрей Петрович, — но ничего, сдюжим — не впервой. Как поживают ваши друзья из Ордена Феникса?

Вопрос был задан лёгким тоном, словно речь шла о погоде. Госпожа Коменская вздрогнула и удивлённо подняла на него глаза.

— Бывших авроров не бывает, вы же знаете. Я не жду развёрнутого ответа, но…

— Но?..

— Никто в здравом уме не поверит в фарс, который разыгрывает британское Министерство. И в этом самом Ордене состояли люди, которые не могли просто так рассеяться после убийства их главы. Пусть и такого эффектного убийства.

— А что толку в том, что никто не верит? — вспылила Эльжбета, — если все не верят, но делают вид и сидят по своим норам? Нашему международному сотрудничеству — грош цена. Как будто мы не знаем, чем это может кончиться… Впрочем, о чём это я: история ведь только и учит тому, что никого ничему не учит! Даже если это история, которую мы пережили сами…

— Не осуждайте политиков, дорогая госпожа Эльжбета, пока они живы, по крайней мере! Подождите, пока помрут, тогда и перейдут в наше ведомство, — усмехнулся Андрей Петрович и тут же посерьёзнел, слегка понизив голос, — а Москва, знаете ли, учится на своих ошибках… Мы переживали тяжелейшие времена в начале века, но воевали с Гриндевальдом в Европе и с его тёмными коллегами в Средней Азии. Альбус Дамблдор, конечно, герой, честь ему и хвала за то, что он сразился с этим великолепным мерзавцем после того, как в МАКУСА ему позволили сбежать. Но неплохо бы иногда вспоминать о тех, кто зачищал Европу от последователей Геллерта, не жалея своей крови…

— Мы помним, Андрей Петрович, — тихо произнесла Эльжбета.

— Кто помнит? Вы, госпожа Эльжбета, и ещё несколько подобных вам святых женщин. И низкий поклон вам за те цветы на братской могиле русских авроров на окраине Праги. Поверьте, мне известно, что никто, кроме вас и сподвигаемых вами студентов, туда не ходит…

— Не всё так мрачно, Андрей Петрович! И, между прочим, мои мальчики изловили и побили вандалов, пытавшихся осквернить ту могилу, без моей подсказки. Можете быть уверены, такому я их не учила!

Андрей Петрович усмехнулся. Он знал об этой истории, имевшей большой резонанс; многие находили забавным то, что в самосуде над хулиганами участвовали как нынешние студенты учительской семинарии, так и бывшие, которых уже несколько лет нельзя было заманить на вечер встреч выпускников. Репутация птенцов гнезда госпожи Коменской как возвышенных интеллектуалов, едва скользящих по воздуху, не касаясь лёгкими стопами этой грешной земли, была разрушена навеки, чего прежде не могли сделать ни жёсткие выступления в научных кругах, ни магические дуэли «не на жизнь, а на смерть», ни другие нарушения общественного спокойствия. Вандалы, попытавшиеся оскорбить память русских авроров, оказались, к счастью, тупоголовыми бездельниками, а не настоящими тёмными магами, и поэтому студенты проучили их с очаровательной простотой: отняли палочки и избили по-маггловски, да так добросовестно, что Эльжбете пришлось приложить немалые усилия, чтобы её подопечные отделались только дисциплинарным взысканием. Ходили слухи, что обыкновенно строгая в вопросах поведения госпожа ректор даже не внесла в их личные дела выговор…

— Но вы научили их уважать кровь русских, а это дорогого стоит, госпожа Эльжбета, — проговорил Андрей Петрович, и в его серых глазах, которые все называли «стальными», мелькнуло какое-то теплое чувство, — возвращаясь к британским делам: мы учимся на своих ошибках и больше не лезем со своей помощью прежде, чем нас попросят. Относительно международного сотрудничества… — он слегка сощурился, и его лицо приняло особенно жёсткое выражение, — Лондон попал в собственные силки. Вы ведь знаете, что все договора, направленные против экстремизма и терроризма, не подействуют, пока англичане сами не попросят помощи и не признают, что у них идёт гражданская война. В случае вмешательства сейчас, безо всякой официальной просьбы со стороны британского министра, оно будет признано военной интервенцией и осуждено всем мировым сообществом, а Британией — в первую очередь. Вашингтон и так ждёт наших просчётов с замиранием сердца. Поэтому мы ждём — достаточно того, что магглы проигрывают им по всем статьям. А если же Волдеморт проявит внешнюю агрессию, мы сумеем достойно ответить.

Эльжбета вздрогнула, услышав, как легко сорвалось с губ её собеседника страшное имя.

— А вы знаете, что на это… слово… наложены чары слежения?

— Разумеется. Пусть икает. У нас это имечко склоняют и так, и сяк сто раз на дню. От Севастополя до Камчатки. Русскому человеку запрет — это что-то вроде указания к действию…

Госпожа Эльжбета только вздохнула. Ну разумеется, Упивающихся Смертью не так много, чтобы мотаться по всей России и отлавливать тех, кто неуважительно отзывается об их лорде. Но ей было не смешно.

— Это не шутки, Андрей Петрович! Я знаю, вы из тех, кто и саму смерть высмеет и обыграет в карты, но…

— … но ваше честное сердце не может смириться с цинизмом мироздания, — закончил он фразу вместо неё.

Он был прав. Много лет прожила на свете госпожа Эльжбета, много она знала о жестокости, коварстве и низости, но цинизм политика как был, так и остался чуждым её душе. Одно дело — с известной долей смирения «объективно» рассуждать о делах былых столетий, а совсем другое — говорить о том, что происходит здесь и сейчас.

— Не мироздание цинично, Андрей Петрович, а те, кто его переиначивает под себя! Знаете, на старости лет я стала соглашаться с вашими христианскими философами, которые говорят, что все беды происходят от того, что люди забыли Бога. Поступай мы по чести, никаких катастроф бы не случалось. А то, что происходит сейчас, снова и снова… нам казалось, что мы извлекли уроки из эпохи Гриндевальда, обезопасили себя и своих потомков, нашли выход, а что же вышло?.. Невинные люди опять гибнут из-за идиотских политических игр, а выхода снова нет.

— Выход есть, госпожа Эльжбета, всегда есть. Другое дело, что он может быть не удобен. Пусть ваши друзья из Ордена Феникса эмигрируют, организуют правительство в изгнании и от его имени требуют соблюдения договоров — и мы будем в Лондоне в мгновение ока. Но это им явно не подходит. Призвать на помощь иностранные контингенты должен был ещё Фадж, хотя бы Скримджер — ситуация явно вышла из-под его контроля, но он предпочёл дождаться переворота. О покойниках плохо не говорят, но он поступил как самонадеянный идиот. А расплачивается за это целая страна. В результате того, что они распевали песенки, будто на «Шипке всё спокойно», не может вмешаться даже Красный Крест! Помню, помню об этой легенде о некоем Избранном мальчике. Но глупо было надеяться, что ребёнок, пусть и отмеченный особым образом, предотвратит всё.

Эльжбета повернулась к своему собеседнику, подбирая слова для ответа, но продолжить разговор им было не суждено. Её внимание привлекло новое лицо; незнакомый посетитель, вошедший в гостиную вместе с Петрой Новаковой. Извинившись перед Андреем Петровичем, госпожа Коменская сделала шаг вперёд, навстречу студентке и сопровождаемой ею молодой даме. На мантии посетительницы расцветали шерстяные гвоздики и розы, напоминая о мадьярских национальных костюмах и придавая особое очарование облику незнакомки. Она могла вызвать только симпатию, и всё же Эльжбета поспешила к новой гостье с нехорошим предчувствием в душе, скрытым за вежливой улыбкой.

— Госпожа ректор, позвольте… это панна Кальман, она из Венгрии, приехала к нам вместо Иштвана Ковача, — засыпала словами Петра, — и прочитает его доклад…

Агнеш Кальман, сотрудница Венгерского национального архива, при ближайшем рассмотрении оказалась весьма бледной и взволнованной. Её руки, терзающие папку с докладом, заметно дрожали. Петра ушла, и Агнеш обессиленно опустилась на подставленное Андреем Петровичем кресло.

— Благодарю вас… пан Белецкий, очень рада встрече с вами… — пролепетала она и обернулась к госпоже Коменской, — простите нас… так вышло… пан Ковач действительно прислал себя вместо меня, то есть меня вместо себя… я прочитаю его доклад, если вы не против…

— Разумеется, всё в порядке! Но что с паном Ковачем? Надеюсь, он не заболел?

— О нет, хуже! — вырвалось у Агнеш, и она тут же мучительно покраснела, поняв, какую двусмыслицу сморозила, — простите меня, я веду себя глупо… Пан Ковач здоров, но… Сегодня рано утром на наш архив было совершено н-нападение, да, наверно, так. Фонд 147…

Андрей Петрович и Эльжбета переглянулись. Они знали, что в фонде 147 хранились подлинные документы по процессу Батори, и большая часть дел имела гриф вечной секретности. В семнадцатом веке маги позаботились о том, чтобы правда о Кровавой графине осталась для магглов лишь жуткой легендой, считающейся недостоверной ввиду отсутствия доказательств — слишком опасным было знание, которым обладала эта страшная женщина. Собственно, в магическом мире тоже были известны лишь отголоски сведений о том, что творилось в замке Чейт. Некоторые историки магии, из тех, кто жаден до сенсаций и далёк от кропотливого научного труда, выдвигали одну версию за другой, и графиня Батори то становилась несчастной жертвой несправедливого маггловского правосудия и религиозных войн, то изобличалась как обыкновенная садистка-маггла, по случайности попавшая в исторические писания магов. Профессионалы же предпочитали обходить эту историю стороной, предоставляя ей зарастать мифологическим мхом.

— Это уже не скрыть, — проговорила Агнеш, — когда пан Ковач вызвал меня на работу — сегодня был мой выходной, — и командировал сюда, в здании архива уже было полно авроров и журналистов, и ему пришлось комментировать произошедшее прессе. Нападение было совершено Упивающимися Смертью…

— Упивающимися? Именно они?.. — переспросила госпожа Эльжбета.

— Тёмная Метка над крышей архива — достаточное доказательство, — ответила Агнеш, — я её видела своими глазами. Полгорода это видело… Нападающих, правда, мне посчастливилось не увидеть, — она поёжилась, — но ведь создавать Тёмную Метку умеют только последователи Того-кого-нельзя...

— Но как они проникли в архив? Что сталось с вашими хвалёными охранными системами? — спросил Андрей Петрович.

Агнеш Кальман низко опустила голову. Она и так сказала слишком много, упомянув номер фонда, из которого исчезли засекреченные дела. Скорее всего, Иштвану Ковачу придётся засвидетельствовать, что ничего не пропало, охранные чары сработали как надо и вообще — это была только акция устрашения. Правда же состояла в том, что система охраны была взломана с пугающей лёгкостью — словно кто-то из нападающих был осведомлён о её устройстве, что представлялось совершенно невозможным. Или же что один из проверенных сотрудников архива сам впустил посторонних в хранилище, в закрытый фонд…

— Понятно. Всё будет известно в своё время, — кивнула госпожа Эльжбета, — всё.

Андрей Петрович взял из рук вернувшейся к ним Петры Новаковой чашку кофе и протянул несчастной архивистке.

— Успокойтесь, панна Агнешка, и думайте только о вашем докладе. Покажите им всем, что и венгры умеют держать удар!

Госпожа Коменская взглянула на часы. От кофе-паузы осталось десять минут, и она отозвала Петру, чтобы напомнить ей о том, что уже скоро начнутся секционные заседания. И весь день Эльжбета улыбалась, слушала, кивала, задавала необходимые вопросы, переводила острые дискуссии в мирное русло и напоминала о необходимости соблюдать регламент, а в голове у неё крутились и крутились мысли о том, что понадобилось Упивающимся Смертью в делах Эржебет Батори, и какое пугающее сходство имели цели её скандальной тёзки с целями Гриндевальда, о которых она знала несколько больше, чем ей было положено знать.


* * *

А в то время, как госпожа Эльжбета будила и кормила завтраком Эмили и Джорджиану, мисс Корнер уже давно была в Англии. Кутаясь в широкий плащ и придерживая капюшон, чтобы его не сорвало ветром, она шла вдоль морского берега. Там, вдалеке, брезжил рассвет, и граница между морем и небом исчезала в бледных и нежных красках нового утра. Повинуясь наложенному заклинанию, песок сам собою разглаживался за ней, стирая следы торопливо ступающих по нему ног.

Ещё немного, и она перейдёт невидимую границу, и Билл Уизли будет знать, что новый член Ордена Феникса вернулся в штаб. На мгновение мисс Корнер остановилась, переводя дыхание: ей хотелось собраться с мыслями, прежде чем она встретится со своим новым окружением.

Она не скрывала от мистера Артура Уизли и Минервы Макгонагал — этих двух людей, взявших на себя бразды правления организацией, — что не вернулась бы в Англию, считая своим долгом остаться рядом с осиротевшими ученицами, если бы более настоятельный долг не заставлял её возвратиться. В исполнении этого долга нет ничего бесчестного или противоречащего задачам Ордена, даже наоборот. Она должна была найти ребёнка, маленького волшебника, который считался магглорождённым, чтобы рассказать ему правду о его происхождении и дать возможность воспользоваться всеми его преимуществами; вскоре этот ребёнок должен был поступить в Хогвартс. Больше она ничего рассказать не могла.

— В таком случае, — отвечала ей тогда профессор Макгонагал, — нет ничего проще, чем найти этого таинственного мальчишку: он будет в списках будущих учеников, а там и информация о нём — адрес и так далее.

Мисс Корнер отрицательно покачала головой.

— Адрес мне известен. Но я собиралась сначала отправить в безопасное место девочек, а уже потом выполнять это… задание. Впрочем, этот ребёнок был из списков исключён.

— Этого не может быть! Ведь списки формируются в Хогвартсе. Если только не…

— Да, профессор Макгонагал! Они проходят и через руки министра магии.

— Стало быть… — Минерва понимающе кивнула, — ясно. Вы не можете сказать, почему, и я не буду подвергать вашу жизнь напрасному риску.

Милисента не стала возражать ей и опровергать намёк насчёт Нерушимого обета. На самом деле Руфус Скримджер не потребовал от неё принесения клятвы, совершенно неудобной и даже неприемлемой в этом случае. Её язык удерживала только совесть.

…Скримджер вызвал её для конфиденциального разговора незадолго до своей смерти. Не зная за собой никакого проступка, мисс Корнер вполне резонно предполагала, что с ней хотят поговорить об усилении охраны её учениц, возможно, о переселении в более безопасное убежище. «Давно пора» — думала Милисента, толкая тяжёлую дверь кабинета хозяина дома. Прежде она была здесь только однажды — во время собеседования при приёме на работу. Тогда эта мрачная комната, отделанная тёмными дубовыми панелями, словно съедавшими свет, произвела на неё гнетущее впечатление. Теперь, когда она вошла сюда во второй раз, это ощущение только усилилось.

Войдя в кабинет и остановившись у края ковра, Милисента вперила удивлённый взор в кожаную спинку пустого кресла, стоявшего за большим столом посреди комнаты. В прошлый раз Скримджер сидел здесь, прямой и сосредоточенный, точно судья. Под его взглядом она сразу почувствовала себя как на скамье подсудимых, и долго не могла отделаться от этого ощущения, пусть Скримджер и старался быть вежливым изо всех сил и подавить свои аврорские замашки.

Куда же он теперь-то делся?

— Сэр?

Оглядевшись, она заметила какое-то движение у окна. Скримджер стоял, тяжело опираясь на свою трость, и смотрел, как струи дождя сбегают по стеклу, словно прикованный каким-то странным колдовством к этому простому зрелищу. Заслышав её голос, он дёрнулся, но не обернулся.

— Сэр, вы звали меня?

Скримджер медленно перевёл свои жёлтые глаза с окна на посетительницу и кивнул.

— Да. Я вас звал.

— Я слушаю вас, сэр, — произнесла Милисента, между тем как в её душе нарастала тревога. Ей казалось, что, переступив порог кабинета, она шагнула в какое-то иное измерение, где властвовало отчаяние и мрак. Отчаяние! Воздух был пропитан этим чувством, он был отравлен им.

— Я стою здесь, мисс Корнер, и думаю о том, скольким людям я доверяю, — наконец произнёс Скримджер странно скрипучим голосом.

Милисента вздрогнула, едва сдержав удивлённый возглас. «Это не Скримджер, — мелькнула у неё испуганная мысль, — это всё оборотное зелье! Доверие! Да он ни за что не заговорил бы о таких сантиментах! Со мной, во всяком случае… Что ж, умнее притвориться дурочкой и узнать, что у него на уме. Может, он ещё отпустит меня с миром, тогда можно будет и поднять тревогу»

Тот, в свою очередь, повернулся и захромал к столу, отодвинул кресло и тяжело опустился в него. Потом, словно очнувшись, встряхнул нечёсаной гривой и остановил взгляд на лице своей подчинённой.

— Вы не верите, что я могу думать о таких вещах, — с кривой усмешкой, больше похожей на оскал, проговорил мужчина, — разумеется. Какова судьба! Если доверяю я, то не доверяют мне.

— Сэр, я вовсе не…

— Молчите, мисс Корнер! Я раскусывал самых хитрых лис, а ваши глаза не умеют лгать. Не нужно даже применять легиллеменцию. Не обижайтесь… это хорошо.

Скримджер сунул руку в нагрудный карман своего пиджака, вытащил крошечный флакон и протянул Милисенте.

— Взгляните. Это веритасерум, сваренный лучшими зельеварами Министерства, — и махнул рукой, указывая на антикварный графин с водой и хрустальный стакан, стоящие у него на столе, — отмерьте сами, мисс Корнер. Пожалуйста.

Девушка взяла у него флакон и потянулась было к графину, попутно отметив, что Скримджера дрожат руки, как хозяин уже остановил её.

— Нет. Возьмите на столике, у камина, кофе.

Милисента, поняв его мысль, добавила три капли зелья в чашку остывшего на маленьком столике чёрного кофе. Смешиваясь с кофеином, веритасерум зашипел, и светлые капли разошлись по тёмному напитку медленно, складываясь в сложные узоры. Зелье правды незаметно в воде, соке или даже чае, но в кофе, не теряя свойств, шипит и обнаруживает свою природу. Скримджер выпил залпом получившуюся смесь, закашлялся, так что Милисента едва удержалась от того, чтобы не похлопать его по спине, и посмотрел на неё слегка расфокусированным взглядом.

— Сядьте, — проговорил он, указывая на стоявший у стола стул. Мисс Корнер повиновалась.

— Теперь вы поверите моим словам, — вздохнул он, — ведь так?

Милисента кивнула не без колебания. Он же мог принять антидот, прежде чем она вошла в комнату…

— Ну так спросите же, кто я такой!

— Сэр, кто вы? Как вас зовут? — чувствуя, что от абсурдности ситуации кружится голова, спросила Милисента.

— Меня зовут Руфус Скримджер, я — министр магии. Я нанял вас три года назад в качестве домашней учительницы первой ступени для своих дочерей… — он снова закашлялся, — Вот так. Всё как в Аврорате. Даже здесь. «Заслужите уважение…», значит… М-мальчишка!..

— Какой мальчишка?.. — забывая о действии зелья, воскликнула Милисента. «Если это и действительно Скримджер — то Скримджер, сошедший с ума!»

— Поттер, — машинально отозвался её собеседник, — неважно. Я действительно думал о том, кому я доверяю. Кто никогда не обманывал и не предавал меня. Но я окружён врагами и предателями, и я не доверяю почти никому. Вы работаете здесь три года, и у меня не было ни единого повода быть недовольным вашей работой или поведением. Вы честны, скромны и добросовестны. И вам я доверяю. Вы хотите знать, почему это важно? Это всё родовая магия, будь она неладна. В древние времена люди придумывали невозможные ритуалы, завязывая заклятия на чувствах и ощущениях, загоняя потомков в тупик… — Скримджер замолчал, заметно было, что он отчаянно борется с действием зелья, чтобы не впасть в чрезмерную болтливость, — чёрт, я не могу… я не должен их ненавидеть! Простите, мисс Корнер.

— В Средние века люди гораздо более открыто проявляли свои чувства. Они не стыдились бурных проявлений горя или радости, а самые личные, частные аспекты жизни были открыты — на виду у всех. Для них магия, замешанная на сильных чувствах, была более естественной и… приемлемой, что ли, чем для нас. Они иначе смотрели на мир, — постаралась объяснить Милисента… и осеклась, едва закончив мысль — так нелепо и странно прозвучал этот отрывок из лекции по психологии истории в мрачном кабинете её хозяина. Но тот, очевидно, не обиделся, а воспользовался передышкой, чтобы немного взять себя в руки.

— Я доверяю вам, мисс Корнер. Настолько, что в начале нашего разговора забыл предупредить вас, что обо всём, что здесь будет сказано, вам следует хранить молчание.

— Разумеется, сэр. Но… о чём вы хотите сказать?

— Я собирался просить вас, — проговорил он, умеющий только приказывать, — об одной… услуге. Взгляните, — с этими словами Скримджер протянул руку и извлёк из глубин беспорядка на своём столе старинный фолиант в кожаной обложке с металлическими украшениями и уголками. Древние руны на металле, окружённые сложным узором, напоминали о шотландском клане, от которого вело отсчёт своей родословной семейство Скримджеров.

— Это…

— Это один из тех артефактов, что символизируют силу и величие древнего рода. У кого-то это — меч, как было у Гриффиндора, — он поморщился, — у кого-то гобелен, как у Блэков… Возьмите, мисс Корнер, и откройте. Это родословная книга.

Внутренне возмущаясь той небрежностью, с какой Скримджер обращался с древним фолиантом, Милисента взяла книгу и осторожно попыталась её раскрыть. Но — тщетно! Обложка точно приклеилась к страницам.

— В ваших жилах не течёт нашей крови, — прокомментировал Скримджер, — вы её не откроете. Откроет тот, кто непосредственно принадлежит к роду.

Лицо Скримджера посерело. Он замолчал, глядя прямо перед собой, словно в его душе шла какая-то мучительная борьба. Именно так оно и было: затуманившее мозг зелье требовало высказаться, раскрыть всю правду, а остатки аврорской осторожности и дисциплины удерживали язык, заставляя обдумывать слова, а не покоряться магическому воздействию веритасерума. А откуда-то из давно заколоченных и забытых глубин души вставало то обжигающе-тяжёлое чувство, которое люди называют стыдом или угрызениями совести.

— Сэр, с вами… с вами всё в порядке?

Ясно, что нет, подумала Милисента, прикусив язык.

— За мной следят, за каждым моим шагом, — продолжал Руфус, не обращая внимания на её вопрос, — я связан по рукам и ногам. Я прошу вас, мисс Корнер… ведь в выходные дни вы иногда покидаете дом, даже трансгрессируете на большие расстояния?

— Да, сэр, — кивнула мисс Корнер, начиная догадываться о сути его просьбы. Действительно, в свои выходные дни она посещала то Диагон-аллею, то маггловский Лондон, то кого-то из английских историков по просьбе госпожи Коменской. Маршрут каждый раз был разным, цели — предельно ясными и прозрачными.

— Я прошу вас найти причину посетить Уэст-Йоркшир, Хейнворт. Там… — он назвал точный адрес, улицу и номер дома, — там живёт пожилая супружеская пара по фамилии Черрингтон. Они магглы, воспитывают внука. Его мать была ведьмой. Она умерла. Ребёнку восемь лет, и он маг, которого все считают магглорождённым. Он… откроет эту книгу. Я прошу вас выполнить мою просьбу. Только человек, которому я действительно доверяю, может вынести родословную книгу из этого дома и отдать её… наследнику рода, — Скримджер поднялся со своего кресла и бесцельно захромал по комнате, — Ноэль Черрингтон — мой сын.

Мисс Корнер молча кивнула, не отрывая взгляда от книги. Что она могла сказать на такое признание?

— Я... не сразу узнал об этом. Восемь лет назад… М-мисс Черрингтон умерла при родах в маггловской больнице. Я не думал, что она ушла из Министерства из-за этого… что так хотела скрыться… Мерлин, когда… когда я узнал о рождении Ноэля, я надеялся, что он родился сквибом и никогда не появится на моём пути. Но когда ему было пять лет, Министерство засекло сильное проявление стихийной магии в доме его деда. Я… я уничтожил данные об этом в статистическом отделе. Но с тех пор я навещал сына несколько раз. Пока политическая ситуация не обострилась настолько, что мне стало опасно приближаться к нему. Указывать на него… Для Министерства его не существует, я собирался отправить его в Дурмстранг или Ильвермони вместо Хогвартса, чтобы…

«Он собирался! А дед и бабушка, которые воспитывали этого бедного мальчика двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, их мнения вы спросили?.. Может, они не хотят отправлять ребёнка так далеко! Может, они его любят — вообще-то так тоже бывает! И ещё говорит так гордо — «сын»! О Мерлин, ведь Руфус Скримджер, бравый аврор, храбрый министр — просто трус, жалкий и малодушный!»

Мисс Корнер гневно поджала губы, продолжая смотреть в одну точку. Счастье, что Скримджер не предложил и ей принять веритасерум, иначе он узнал бы много нового и интересного о себе! А быть может, и напрасно… Сильные мира сего потому и теряют совесть, что никто не осмеливается сказать им в лицо правду. Недаром в старину всесильные короли держали при себе шутов!..

«Впрочем, если его дальнейшие просьбы будут содержать нечто несправедливое по отношению к Черрингтонам, я вправе отказаться. И видит Бог — я воспользуюсь этим правом»

Между тем Руфус остановился, едва не выронив свою трость. За всё время своей тирады он впервые посмотрел в сторону своей собеседницы и увидел на её лице то выражение отвращения и презрения, с которым так боялся встретиться. Ему вдруг стало страшно при мысли, что сказал бы тот пылкий мальчик, которого все считали Избранным, в ответ на его исповедь. Всю свою жизнь Руфус Скримджер был непогрешим как аворор и работник Министерства — идеальные отчёты, прекрасные рекомендации, ни одной осечки. Он проявил храбрость и находчивость в боях с Упивающимися, и сам Грозный Глаз Грюм признал его заслуги перед Авроратом. И Руфус привык смотреть на окружающих с высоты своей превосходной репутации, снисходительно прощая им нетипичные взгляды, сомнительное происхождение или тёмное прошлое. Его отношения с Тэсс Черрингтон были и оставались тайной для всех. Она любила его странной, покорной любовью, безропотно принимала свою незавидную участь — роль тени, которой никогда не суждено было выйти на свет, — знала, что он не хотел никакого ребёнка, и потому постаралась скрыть его рождение. Но в их планы вмешались смерть и рок, и теперь Скримджеру приходилось расплачиваться за опрометчивую тайную страсть этой унизительной исповедью. Сегодня дважды Руфус чувствовал себя так отвратительно, под взглядом подлинно чистой души осознавая, что он вовсе не стал достойным человеком — он просто научился достойно заметать следы. А это совсем не одно и то же.

— Вы меня презираете.

Мисс Корнер подняла на него глаза и медленно кивнула. В её взгляде мелькнуло нечто похожее на жалость — сейчас он был действительно жалок, и если и напоминал льва, то только циркового, потёртого и укрощённого, с выломанными зубами и когтями.

— Будто это имеет значение для вас, сэр.

Дерзость, произнесённая тем же негромким, спокойным голосом, что и прежде, прозвучала особенно резко.

— Действительно, имеет значение только то, как к вам отношусь я. Вы можете презирать меня, главное, что я вам доверяю больше, чем кому бы то ни было, — Скримджер понял её фразу по-своему, — Когда родословная книга будет у Ноэля, будет принадлежать ему, когда он откроет её, — никто уже не усомнится в его принадлежности к чистокровному роду волшебников. Мы на краю пропасти, и всем, кто связан с магглами… грозит опасность. Я не мог рисковать своей репутацией, — он хрустнул пальцами, — не могу и сейчас. Никто не будет знать — никто не должен знать, кроме вас, мисс Корнер. Я не могу указать пальцем на Ноэля — но я не могу не обезопасить его на случай, если…

Если что?

В тот час мисс Корнер, держа на коленях тяжёлый фолиант и слушая откровения его хозяина, поняла нечто гораздо более важное и страшное, чем то, что рассказал ей Скримджер. В этот час, в собственном кабинете, ещё являясь Министром магии и главой правительства магической Британии, он был побеждён. Отчаяние властвовало над ним, и он ни минуты не верил в победу. Кругом были враги — явные и тайные последователи Волдеморта, агенты Ордена Феникса, сотрудничать с которым не желала власть, и, наконец, между ними — слой самых страшных, самых опасных людей — тех, кому всё равно, кто будет распоряжаться, лишь бы не тронули их собственные шкуры. Трусы, карьеристы, посредственности — все те, кто составлял большую часть кадров Министерства…

— Уэст-Йоркшир, Хейнворт, — негромко повторила мисс Корнер, — кажется, это где-то недалеко от Хауорта. Вот и причина для того, чтобы я явилась в эти края… Я полагаю, что вы передадите какое-то обращение к чете Черрингтон. Ведь их следует поставить в известность о той ситуации, что сложилась в магическом мире?.. Их жизнь, как опекунов ребёнка-мага, в опасности. На их месте я бы бежала из страны.

Скримджер нахмурился, помотал головой, словно пытаясь вникнуть в смысл её слов. Он хотел отдать мальчику родословную книгу, а о магглах как-то не подумал. Руфус и прежде о них не беспокоился: его встречи с сыном были тайными, он подходил к нему во время прогулок или по дороге к школе. Ноэль смотрел на него, как на небожителя, свято верил, что злые колдуны мешают отцу видеться с ним чаще, но что придёт день — и он заберёт его с собой, в чудесный волшебный мир. А пока поклянись, что не будешь говорить ничего бабушке с дедушкой — им нельзя знать о том, что я жив. Иначе их жизням будет угрожать опасность…

— Сэр?

— Ноэлю исполнится одиннадцать лет только через три года, а пока… пока его не тронут, если только не будут знать, чей он сын. Для Министерства его не существует. Я хочу, чтобы он владел родословной книгой, как подтверждением его принадлежности к роду волшебников. Настанет время, тогда… он узнает больше.

Мисс Корнер нахмурилась и отрицательно покачала головой.

— Но, сэр, я ещё ничего не услышала о мистере и миссис Черрингтон.

— Им незачем об этом знать.

— Но… — Милисента едва не задохнулась от возмущения, — вы предлагаете мне прийти к ребёнку и втайне от его родственников отдать ему вещь, которая имеет такое огромное значение… для всей его жизни? И их жизни? По всем моральным и юридическим законам за Ноэля отвечают опекуны, и они должны знать всё, что его касается. Им принимать решение и отвечать за него. Им, а не маленькому ребёнку.

В жёлтых глазах Скримджера мелькнуло удивление… а затем и гнев.

— Вы ещё смеете ставить мне условия!? Какое вы имеете право!? Да что вы знаете об этой жизни с высоты своей… своей…

Он хотел сказать «своей добродетели», но вовремя прикусил язык. Веритасерум заставлял его открывать свои истинные мнения и чувства, а со стороны это выглядело совсем не красиво.

— Да, я! — воскликнула мисс Корнер, тоже теряя терпение и вскакивая со своего стула, — Может, я знаю «о жизни» и поменьше, чем вы, зато… вы же и утверждаете, что якобы доверяете мне! Вы обратились ко мне с просьбой. Вы тоже были честны и справедливы по отношению ко мне. Я помню это. Помню и вашу помощь с доступом к министерскому архиву, когда мадам Коменской были необходимы документы оттуда. И я хочу помочь вам. Но не в том, что… что противно моей совести.

Её рука, сжимавшая спинку стула, слегка дрожала. Скримджер смотрел на девушку, как на безумную. Да, кажется, никто ещё не отказывался повиноваться ему на том основании, что приказ идёт вразрез с совестью или принципами. Кроме этого дерзкого мальчишки. «Пора бы вам заслужить уважение!». Кажется, уже поздно…

— И вы не выполните моей просьбы, если я… не изменю её?

— Нет, сэр. Не выполню, — ответила девушка, смело встречая его взгляд. Скримджер заглянул ей в глаза и понял — да, и впрямь не выполнит, и никакие угрозы не помогут.

— Что ж. В таком случае, вы выполните мою просьбу, если я попрошу вас передать Ноэлю родословную книгу в присутствии Черрингтонов и объяснить им, что… что это всё значит?.. И взять с них клятву хранить всё в тайне? В таком случае ваша совесть не будет протестовать?

— Да, сэр, не будет. Иного я не могла и представить себе, — спокойно ответила мисс Корнер, игнорируя издевательскую нотку в его тоне.

— Довольно обременительно иметь столь чувствительную совесть, мисс Корнер.

— О нет, сэр. Это уберегает от многих проблем.

«Например, будь у вас хоть какая-нибудь совесть, вы бы даже не оказались в столь идиотском и опасном положении, как сейчас, — подумала Милисента, — а мисс Черрингтон, возможно, была бы жива. Ведь ей не пришлось бы втайне от всех рожать сына, боясь, что кто-то узнает об этом. Мерлин, как же это унизительно! Да от одной только мысли о таком можно умереть». Произносить эту фразу вслух уже не требовалось — она носилась в воздухе.

Родословная книга была уменьшена до размеров миниатюрного томика вроде тех, что украшали полки кукольного домика в детской, выше этажом. Милисента вложила артефакт в свой медальон, рядом с колдографиями родителей. Это была её единственная память о них — больше ничего не осталось.

— У вас будут ещё какие-то распоряжения, сэр? Относительно мисс Эмили и мисс Джорджианы?

— А? Нет, нет, — Скримджер захромал к окну, набивая трубку, — я не знаю, смогу ли когда-нибудь отблагодарить вас, мисс Корнер.

Девушка отрицательно покачала головой. О существовании дочерей Руфус Скримджер даже не вспомнил…

Милисента должна была отправиться в Хейнворт в конце недели, в воскресенье. Но уже в пятницу — на следующий день после их разговора, — Скримджер был убит, Министерство пало, а в особняк, где жила семья главы правительства магической Британии, ворвались Упивающиеся Смертью. Мисс Корнер не решилась являться на порог Черрингтонов с однозначно преследуемыми дочерями министра. Теперь Эмили и Джорджиана были в безопасности в Богемии, и ей оставалось лишь выполнить последнюю просьбу Руфуса Скримджера. Черрингтонам после открытия правды необходимо будет скрыться тоже; Орден Феникса позаботится об этом так же, как заботится о безопасности других лиц.

…Трубы коттеджа «Ракушка» высились над холмами. Чья-то худощавая фигура показалась на склоне — кто-то вышел навстречу мисс Корнер.

— Доброе утро, сэр! Мистер Люпин? — Милисента неуверенно улыбнулась, надеясь, что правильно вспомнила имя этого человека.

— Доброе утро, мисс Корнер.

Обменявшись паролями, они двинулись к дому.

— Скажите, мистер Люпин, — решилась Милисента, — почему Министерство не хотело сотрудничать с Орденом? Я никогда не могла понять этого. Мне кажется, если бы Скримджер объединился с вами, то…

Люпин замедлил шаг, и взгляд его добрых, грустных глаз внезапно стал стальным и жёстким.

— Потому что Дамблдор принимал в Орден самых ненадёжных личностей. Чистокровок вроде Сириуса Блэка — он вовсе не был убийцей, как все считали, — или Джеймса Поттера. «Предателей крови», как Уизли. Полугоблинов, как Флитвика. Даже оборотней.

— Оборотней? — ахнула мисс Корнер.

— Да, — лицо Ремуса исказилось, словно от боли, — например, меня.

И он стал быстро подниматься вверх по тропинке, так что Милисента едва догнала его.

— Простите меня! — крикнула она ему в спину, — я не хотела вас обидеть! Вы…

Ремус обернулся, остановившись на вершине холма.

— В конце концов, они все были не так уж не правы, не доверяя суждениям Дамблдора о людях. Потому что он же принял в Орден и Упивающегося Смертью Северуса Снейпа. И заставил нас ему верить.

Мисс Корнер поравнялась с Люпином и проследила его взгляд, который вновь смягчился: он смотрел на дом, на пороге которого стояла белокурая девушка в светлом платье. Жена Билла, Флёр Уизли. Она помахала им рукой, подзывая к себе, и Милисента помахала ей в ответ: мол, мы уже идём. И стала спускаться вниз по тропинке к дому, где их ждала Флёр; Люпин, вздохнув, двинулся следом.

— Доброе утро! Всё прошло хорошо, Милисента? — спросила юная миссис Уизли, помогая гостье избавиться от плаща, — идёмте завтракать, а потом вы отправитесь по своим таинственным делам!

— Да-да, Флёр. Всё хорошо, — она прошла следом за хозяйкой, которая направилась на кухню, крича куда-то вверх, что завтрак на столе, ждёт всех проголодавшихся. Всё это было так… необыкновенно: война за окном, за порогом защитного круга, и такая мирная, обыденная жизнь здесь, в коттедже «Ракушка». Милисента давно знала эту странность, этот сводящий с ума диссонанс повседневности военного времени, но только теперь познала его на собственной шкуре, осознала во всей полноте.


* * *

Хейнворт встречал мисс Корнер утренним спокойствием. Действительно, всё ещё было утро, не было и восьми часов, хотя произошло столько событий, что хватило бы и на целый длинный день.

Свежий ветер дул в лицо, и девушка немного пожалела, что трансфигурировала свою длинную и широкую мантию, напоминавшую верхнюю одежду века этак восемнадцатого, в суконное маггловское пальто без капюшона. Оглядевшись, Милисента сняла с шеи шарф и повязала его на голову. Выглядела она всё равно так, точно сошла с обложки модного журнала сорокалетней давности, но тут уж ничего не поделаешь: в последние двадцать лет сумасшедшая маггловская мода решительно противоречила её вкусам.

Запоздало подумала она о том, что девушки в изящных пальто с кашемировыми шарфами на голове обычно не ходят пешком; но она именно что шла пешком по дороге вдоль низкой каменной изгороди, за которой простирались знаменитые холмы Уэст-Йоркшира, некстати навевая ностальгию. В подобной английской деревне с серыми каменными домами, изгородями и уютными садами росла она сама — до десяти лет. Дом аврора Корнера стоял на холме, в отдалении от деревни, и магглы всегда обходили его стороной. Да и из магов гостей было немного. Её мать порвала связи со всеми, кого знала до брака, и ни разу не пожалела об этом; родители отца жили в Лидсе. Правда, из коттеджа в Йоркшире в лидскую городскую квартиру маленькая Милисента ходила через камин едва ли не каждый день. Старики любили её, каждый по-своему. Дед, представитель старой аврорской династии, остался в её памяти прикованным к креслу тяжёлой травмой, из-за которой ему пришлось рано оставить Аврорат — не то непременно дослужился бы до начальника. Долгие годы он преподавал в Хогвартсе ЗОТИ (это было ещё до того, как Том Риддл поступил в школу, закончил её и проклял несчастную должность). Старик Эдвард Корнер был образованным и начитанным человеком, и Милисента могла часами сидеть на скамеечке у его ног и слушать, слушать, слушать… Теперь-то она понимала, что он был слишком умным и интеллигентным, чтобы составить карьеру в Министерстве. Потом его не стало, и она приходила уже к бабушке, помогая ей — точнее, мешая, — во множестве разнообразных домашних хлопот, которыми старушка пыталась отвлечься от утраты. Возвращаясь с одного из таких визитов, она увидела то, что долго потом снилось ей в ночных кошмарах. Миссис Корнер успела услышать крик девочки и ринулась в камин как раз вовремя, чтобы загородить от проклятия похуже Авады, обещавшего медленную, дьявольски медленную и мучительную смерть…

Вернувшись из Чехии, Милисента в первый же выходной сходила на могилу деда и нашла тот коттедж, в стенах которого прошло её детство. Пустой дом со слепыми окнами, почерневший и отсыревший, до сих пор не подпускал к себе магглов. В саду осыпались чудом выжившие поздние розы, распространяя терпкий и грустный аромат увядающих цветов; галки с резкими криками перелетали с одного дерева на другое, чёрным облаком оседая на корявые ветки старых яблонь. Мисс Корнер долго стояла у каменной ограды, не решаясь нарушить кладбищенский покой и чувствуя себя Джен Эйр, стоящей на пороге сожжённого Торнфилда. С той лишь разницей, что никакой старый пастух не мог подойти к ней и случайным словом подарить надежду.

…Поворот дороги, и вот она вновь стоит у низенькой ограды, и увиденное кажется ей одним из тех повторяющихся снов, когда впечатления, чувства, эмоции оживают каждую ночь в неизменном виде, будоража воображение.

Двухэтажный коттедж не выглядел заброшенным, но и не казался жилым. Слишком тёмными и пустыми смотрелись стёкла, слишком тихо было там. Сердце ёкнуло: не может быть!

— Черрингтонов ищете?

Милисента обернулась. Перед ней стояла немолодая женщина. Местная? Она что-то знает?

— Да, ищу. А разве они здесь не живут?

— Да на днях съехали. Сын их старший приезжал, забрал их в Эдинбург, он там работает давно. Подозрительно быстро съехали, — криво усмехнулась женщина, — старуха Черрингтон собиралась тут жизнь доживать, чтоб её рядом с дочкой похоронили. А тут в один день исчезли.

— Вот как. А вы случайно не знаете, где работает их сын? Как их можно найти в Эдинбурге?

— Понятия не имею. Все они были какие-то странные, с секретами и недомолвками. Дети у них с одиннадцати лет в частной школе какой-то учились — за границей. О работе никогда не говорили ничего конкретного, только раздувались от важности. А толку что? Джон так и не женился. Тэсс вообще мальчишку своего пригуляла, и умерла, говорят, при родах. А мальчишка тоже был как сумасшедший. Ясное дело, отца у него никогда не было, так он придумывал, что у него папаша — великий маг и волшебник, который его очень любит... Я всегда говорила, что они зря позволяют ребёнку врать…

Соседка Черрингтонов едва ли понимала, отчего так легко выбалтывала чужие тайны незнакомке; впрочем, она всё равно ничего не будет помнить о том, что наговорила под воздействием чар болтливости. Мисс Корнер, не скрывая отвращения, поморщилась в ответ на её слова, полные ядовитой злобы. И откуда у людей это берётся? Нет, сама Милисента, которую ещё в юности называли «монашкой» и «истинной английской леди» (и это далеко не всегда был комплимент), на месте Тэсс Черрингтон ни за что не стала бы любовницей женатого человека, будь он хоть последним мужчиной на земле. Но и осуждать обоих у неё не было ни сил, ни желания. Хотя последствия их греха пришлось расхлёбывать именно ей…

— А я всегда говорила, что Тэсс слишком умная, мужчины таких не любят…

Мисс Корнер горько рассмеялась, вызвав на лице у своей собеседницы великолепное изумление. Ещё бы! Милисента прекрасно понимала, отчего Скримджер целыми днями пропадает на службе, а на праздничных приёмах стоит рядом с женой с таким скучающим, затравленным видом. Правда, ей было его ничуть не жаль — сам виноват, если из всех представительниц респектабельных семей выбрал самую пустую и глупую. Радовался бы, что дети не пошли в мать! Должно быть, сильно надоела Руфусу красивая и безмозглая кукла Беттина, если он, рискуя репутацией и положением, обратил внимание на «слишком умную» Тэсс Черрингтон.

Если бы эта сплетница знала правду! Милисенте стало обидно за незнакомую ей Тэсс: она и сама не раз слышала обвинения в «чрезмерном» уме, который должен был непременно помешать её личному счастью. Но теперь для покойной едва ли имела значение минутная победа над злоречивой соседкой…

— Спасибо вам за информацию, — проговорила мисс Корнер, незаметно снимая чары: не хватало ещё, чтобы эта женщина продолжала откровенничать так целый день! Довольно. Та повернулась, чтобы уйти, и Милисента, быстрым движением выхватив из рукава палочку, прошептала: «Обливиэйт!». Женщина обернулась, растерянно оглядываясь по сторонам, но на дороге уже никого не было, и она пошла дальше, взглянув на часы и решив, что секундное ощущение потерянности в пространстве было следствием недосыпания…

А Милисента уже вновь шагала по корнуоллскому побережью, проклиная себя за то, что в своё время не стала основательно изучать легиллеменцию — узнала бы побольше! На войне, как ни крути, все средства хороши… Придя домой — и когда это она успела назвать коттедж «Ракушка» домом? — мисс Корнер призналась в своей неудаче и попросила помощи. Билл покачал головой:

— Нет, ни Джона, ни Тэсс Черрингтон я не припомню, не знаю о них. Надо спросить у Чарли, а ещё лучше — у профессора Макгонагал. Жаль, теперь уже едва ли можно, не привлекая ненужного внимания, поднять те ведомости по трудоустройству выпускников. Там-то должны быть сведения о том, кто куда устроился на работу, а оттуда уже рукой подать…

— А вы точно уверены, что они учились именно в Хогвартсе? — спросила Флёр, — тем более что эта соседка сказала вам: «за границей». Возможно, следует проверить заодно и другие учебные заведения…

— Но ведь они магглорождённые, — возразил Билл, — родители нашей Гермионы тоже говорили своим знакомым, что их дочка учится в частном пансионе за границей. Чтобы возникало поменьше вопросов. А реально заграничные школы обычно выбирают чистокровки или полукровки, которые в нашем мире хорошо ориентируются. Магглам хоть бы наш родной, английский Хогвартс переварить… Ну-ка, вспомни: много в Шармбатоне было магглорождённых иностранцев?

Флёр покачала головой, тряхнув серёжками:

— Ни одного не помню. Что ж, тем лучше!

— Я даже не знаю, — вздохнула Милисента, — будет ли благом для бедного ребёнка узнать, кто он такой. И как это воспримут его родственники. Наверно, на месте матери Тэсс я была бы не слишком расположена к… — она вовремя осеклась, вспомнив, что рассказала отнюдь не всю правду. Догадаться, конечно, можно, но орденцам не было никакого дела до репутации и личной жизни бывшего министра. Скримджер противостоял Волдеморту, как уж умел, а его героическая смерть нивелировала прежние противоречия.

Билл задумчиво почесал за ухом.

— Во всяком случае, лучше знать правду, чем бродить впотьмах, — рассудил он, — а пока что мы подождём Макгонагал и не будем понапрасну терзаться философией. В конце концов, вы им расскажете, предложите помощь — а они уже будут решать, что делать и куда бежать.

— Мудро, — вздохнув, согласилась мисс Корнер, — а пока мы ждём профессора Макгонагал…

Милисента хотела сказать, что хотела бы быть полезной и предложить свою помощь в любом деле, но дело нашлось само собой. Грохот и многоголосые возгласы в холле — если этот закуток можно было назвать холлом, — заставил всех троих подпрыгнуть на месте и ринуться к дверям.

— О mon Dieu! Кг’овь!

— Чёрт! Осторожней!

— Помогите, ради Мерлина! Я его не удержу!

— Фред, на что ты похож!

— Я Джордж!

— Братец, больше не прокатит: у тебя оба уха целы… кажется…

Под эти возгласы и охи в гостиную были препровождены изрядно потрёпанные Фред и Джордж, маленькая белокурая ведьмочка в форменной мантии, Ремус Люпин, Джинни и Чарли Уизли. Флёр и Милисента засуетились вокруг Фреда, чья левая половина тела представляла собой ужаснейшее зрелище: оказалось, он попал под обжигающее заклятие. Белокурая Верити, до сего момента державшаяся молодцом, упала на стул в углу и разревелась, но успокаивать её истерику было некому.

— Эй, — фыркнул Джордж, которому Билл наскоро перевязывал раненную ногу, — Верити, ты что? При приёме на работу ты уверяла, что у тебя крепкие нервы. Это было нашим обязательным условием! Что ж ты теперь воешь? Выходит, ты нам соврала? Нехорошо изменять собственному имени!

Но девушка в ответ только всхлипнула, и успокоилась лишь тогда, когда перевязанного и вымазанного противоожоговой мазью Фреда отнесли наверх, в гостевую спальню, а ей, испуганной продавщице, поднесли чашку с успокаивающим бальзамом. Вскоре она заснула прямо на диване; Флёр сунула ей под голову подушку и укрыла пледом, а затем увела всех на кухню, чтобы они своими разговорами не мешали девушке отдыхать. Джинни взяла со стола кувшин воды и отправилась с этой ношей наверх — когда Фред очнётся от воздействия обезболивающего зелья, ему надо будет очень много пить. Ремус проследил взглядом упрямый девичий силуэт и грустно вздохнул: она повзрослела и уже не торопилась попасть на тайные совещания и услышать важные разговоры, как ещё год назад на Гриммуальд-плейс, а просто брала на себя часть работы и выполняла её. Дети слишком быстро взрослеют на войне…

— Итак, на ваш магазин напали, — начал Билл, обращаясь к Джорджу и одновременно помогая Флёр выгрузить из шкафчика ингредиенты для укрепляющего зелья, — почему вы нам не просигналили?

— Всё произошло слишком быстро, — ответил Джордж, — даже обидно. Мы успели послать за Чарли, а профессор Люпин сам оказался поблизости. Наш магазин мог бы продержаться и подольше, но ведь с нами были девчонки. Нет, от Джинни в бою на самом деле много пользы, она у нас в маму пошла, но… — он многозначительно вздохнул и переместил под стол раненую ногу, чтобы не мешать женщинам нарезать круги вокруг плиты, — Мы не могли рисковать попасть в плен. Понимаешь, этот мерзавец Снейп изобрёл новую штуку, вроде антиаппарационного мешка…

— Постой, так он ничего не изобрёл, это же как у нас в заповеднике или в Хогвартсе… — начал было Чарли, левитируя котелок над головой Джорджа; правда, Чарльз взял слишком низко, и днище котла слегка стукнуло его брата по затылку. Джордж возмущённо взвыл и пробормотал что-то нелицеприятное про криворуких родственников и днища котлов.

— Нет, — вступил в разговор Люпин, не обращая внимания на братьев Уизли, — не знаю точно, как там у вас в заповеднике, но в Хогвартсе совершенно иные чары. Это же средневековый замок. Антиаппарационным барьером там распоряжается директор, который, по сути, является сеньором: чтобы наложить эти заклинания, надо быть владельцем замка, его частью. Это — защита владений. Другое дело — чары, которые набрасывают на чужое, даже враждебное здание, как мешок. Кажется, у Снейпа были мысли об этом ещё в школе, — негромко добавил Ремус, — вот и…

— Вот они и опробовали на нашем магазине этот свой «мешок», — продолжил Джордж, — но мы-то знали, какое крутое здание снимать… короче, у нас там был подземный ход в маггловский Лондон. Когда мы поняли, что дело хреново, то отправили туда девчонок, а в зале запустили серию хорошеньких заклятий… — лицо юноши расплылось в самой что ни на есть довольной улыбке, и он даже стал потирать руки, — словом, всё, что там могло взорваться — взорвалось!..

— Вы снесли весь Косой пег’еулок? — спокойно осведомилась Флёр, нарезая сушёные листья мандрагоры и передавая их Милисенте, которая медленно добавляла ингредиенты в котёл, помешивая зелье половником за неимением специальной ложки.

— Нет, — не без сожаления признался Джордж, — мешок-то был! Поэтому всё разнесло внутри. Мы сбежали, а Упивающиеся остались там, в ловушке!

— Честное слово, они подали шикарную идею, — фыркнул Чарли, — мы сами так не догадались бы.

Все рассмеялись. «Эмили и Джорджиане тоже понравилась бы эта идея, — подумала мисс Корнер, — вот уж они бы посмеялись!». Милисента вздохнула. Интересно, когда она разучится рассуждать и чувствовать так, будто она снова одна во всём мире, как в студенческие годы, и не рассчитывать во всём ещё на двух девочек?.. Да, а во время визитов в Косой переулок, которые в последний год почти прекратились, они аккуратно обходили «Всевозможные волшебные вредилки» стороной: таков был приказ Скримджера. Не то чтобы девочки были согласны с таким положением вещей, но им приходилось смиряться с волей отца. «Это приказ мистера Скримджера. Я обещала ему и не стану нарушать этого обещания. Поймите, он беспокоится о вашей безопасности. Сейчас его меры кажутся вам слишком суровыми, но потом…» — и, слыша этот ставший знакомым непререкаемый тон, Эмили и Джорджиана вздыхали и опускали головы: мисс Корнер могла быть сколько угодно доброй и мягкой в другое время, но если она ссылалась на данное обещание, умолять было бесполезно. В глубине души Милисента полагала, что многие «шутки» братьев Уизли и впрямь переходят границы допустимого, но сама идея — смехом и весельем, злым осмеянием и добродушной насмешкой бороться с удушливой волной ужаса и паники, накрывавшей общество, — ей очень нравилась. Этот путь был верным, но Министерство не желало придерживаться его…

— Надеюсь, Снейп лишился там обоих ушей, да и остальных конечностей тоже, — мечтательно улыбнулся Билл, прерывая ход мыслей Милисенты.

— Если вы его ещё не убили, — подала голос Флёр, — надо просто прислать ему флакончик с воспоминанием о том, как мы здесь варим зелье на кухонной плите, и с ним случится инфаркт от такого кощунства над великим искусством зельеварения.

Все вновь засмеялись, а Джордж сказал:

— Вы, миссис Флёр Уизли, становитесь истинным членом нашей семьи!

— Кстати, о семье… — нож замер в изящных пальцах Флёр, — а мистер и миссис Уизли в курсе, что?..

— Отец в курсе — он-то нас и предупредил. Прислал Патронус Фреду с Джорджем, — отвечал Чарли, — а мама, судя по тому, что ещё сюда не примчалась — нет. Она же за приболевшей тётушкой Мюриэль ухаживает. У той опять язва разыгралась. Пусть вернётся, тогда и расскажем. А то она дорогой с ума сойдёт… Ещё расщепится.

Обсуждение продолжилось, став более серьёзным; Флёр сменила Джинни у постели Фреда, братья разошлись по своим таинственным делам, Билл отправился за Макгонагал — подошло время условленной встречи; Милисента осталась на кухне одна, следить за зельем и думать, думать...

Она не сразу заметила Ремуса Люпина, который тихо вернулся на кухню и остановился у окна, задумчиво понурив голову, а когда заметила — ахнула от удивления и даже подпрыгнула на месте.

— О Мерлин! Вы что, трансгрессировали сюда? Я едва котёл с зельем не обернула, — проговорила девушка, одной рукой держа половник, а другой — хватаясь за сердце. Выглядело это довольно комично, но Ремус даже не улыбнулся. Мисс Корнер заметила, что и прежде, на кухне, он смеялся со всеми как-то глухо и нерадостно. А в глазах у него вовсе не было веселья.

— Простите, — как сомнамбула, отозвался Люпин, — я не хотел вас напугать.

Милисента кивнула, мягко улыбнувшись, и вернулась к своему занятию. Она заметила, что Ремус находится в какой-то прострации, и гадала, почему не обращают внимания на это остальные члены Ордена. Должно быть, у них есть причины для молчания; возможно, Люпин находится в одной из тех ситуаций, которые надо просто пережить, и постоянными напоминаниями и выражениями сочувствия не поможешь. В любом случае, Милисента для него сейчас — абсолютно чужой человек, который не имеет права лезть к нему в душу.

— Вы учились зельеварению в Праге, мисс Корнер? — рассеянно спросил Люпин.

— Да… как учитель средней школы.

— Средней?

— Там иная система образования. Несколько ступеней: младшая, средняя, старшая. У меня есть диплом учителя средней школы. Для старшей школы уже идёт специализация, и там я выбрала историю магии.

— Историю? Странный выбор.

— Если бы вы знали госпожу Коменскую, такой выбор вовсе не показался бы странным…

Милисента медленно засыпала в котёл смесь из мелко натёртых кореньев, оставленную Флёр на столе, и посмотрела на Люпина. Если уж он расположен разговаривать, возможно, ей стоит спросить… а вдруг?

— Мистер Люпин, а вы не знаете никого из семейства Черрингтон? Джон или Тэсс Черрингтон? Магглорождённые волшебники из Уэст-Йоркшира?

Люпин нахмурился, подумал — и отрицательно покачал головой.

— Нет. Никогда не слышал.

— Жаль… что ж, остаётся лишь ждать профессора Макгонагал.

Люпин рассеянно кивнул, явно думая о другом.

— Очень жаль, что я не могу помочь вам, мисс Корнер… профессор Корнер! — вдруг ахнул он, — В самом деле! Послушайте, а вам случайно не приходится родственником профессор ЗОТИ Эдвард Корнер?

Милисента улыбнулась.

— О да — это мой дедушка… по отцу. А почему вы спрашиваете?

— Я его хорошо знаю. Точнее, его портрет в Хогвартсе. Одно время я тоже преподавал там ЗОТИ… признаться, советы профессора Корнера были для меня просто спасительны. И не только советы, — невесело усмехнулся Ремус, — но и нахлобучки тоже.

Рука Милисенты дрогнула, и половник звякнул, ударившись о край котла.

— Я не знала, что там есть его портрет… ведь он умер через много лет после того, как оставил преподавание…

— О, это не имеет значения, если учитель был достойным и сам хотел, чтобы портрет появился в замке после его смерти. Я преподавал всего год и ушёл со скандалом, но когда я умру, мой портрет появится в Хогвартсе — Дамблдор так решил. И Снейп ничего не сможет с этим поделать! — невесёлая улыбка вновь мелькнула на усталом лице Люпина, — Представьте, если он сам меня убьёт в какой-нибудь стычке — и тут же получит в вечные спутники в замке!

Милисента рассмеялась, хотя в её смехе тоже было мало веселья.

— Значит, и вы тоже учитель? Вы преподавали ЗОТИ? Я слышала, что… что эта должность была проклята… так это неправда?

Она слегка нахмурилась, но её лоб тут же разгладился. Впрочем, Люпину хватило и этой секунды, чтобы понять, о чём подумала его собеседница — взять оборотня в учителя было весьма рискованно, чтобы не сказать безответственно, со стороны Дамблдора. Ремус вновь помрачнел.

— Да, проклята. Возможно, это-то меня и привлекло. Многие уходили оттуда вперёд ногами, хотя и не все.

Милисента пожала плечами, убавляя огонь под котлом. Подобная бравада ей не понравилась, и отвечать ожидаемыми репликами о ценности жизни и безумии самоубийства не хотелось.

— Но меня всего-то выгнали с работы из-за того, что я забыл… не успел… выпить антиликантропное зелье в полнолуние. Иногда я думаю — Снейп тогда мог убить меня. Должен был это сделать. Никто не призвал бы его к ответу. Он этого не сделал… и иногда я жалею об этом. Очень сожалею.

Милисента вздохнула. И это то, что гнетёт его? Наверно, человек с таким несчастьем, как ликантропия, не раз должен был пожалеть, что появился на свет; нельзя сказать, что самой мисс Корнер не было знакомо это чувство; и всё же…

— Вы сами знаете, что неправы в этом, мистер Люпин. Никто не должен думать так.

Ремус потряс головой, отрицая её слова. Он и сам не знал, что заставило его высказать своё давнее сожаление этой полузнакомой девушке, лишь недавно принятой в Орден. В ней было нечто, располагающее к доверию; а сам Люпин слишком долго бегал по кругу, отчаянно запутавшись в собственных мыслях и чувствах, и необдуманные слова срывались с губ сами собой. Никто из знакомых с его ситуацией не мог бы посочувствовать ему сейчас; он прекрасно понимал, что ни одна женщина в Ордене Феникса не одобрит его бегства от молодой жены, да и ни один мужчина тоже. Тем более что большинство из них имели право сказать: «А ведь я предупреждал /предупреждала, что ничего хорошего из вашего брака не выйдет». Мисс Корнер же была не в курсе его личных дел, и это придавало уверенности.

— Если человек портит всё, к чему прикасается — разве ему не стоит умереть?

— Как-то я не заметила, чтобы вы что-то испортили, прикрывая нашу встречу с мистером Уизли в Лондоне или защищая сегодня магазин Фреда и Джорджа, — парировала Милисента, — нет, сэр, вы меня не переубедите… и себя только растравляете напрасно. К тому же наша эпоха — одна из тех, что освобождает от подобных сомнений. Идёт война; сейчас нужны все мы — и вы, и я, и каждый, у кого достаточно храбрости рискнуть собой. Мы не принадлежим себе. Это опасное состояние… нет хуже человека, который верит, что цель оправдывает средства… Но мы ведь не об этом, здесь нет речи об отчуждении собственной воли, как это происходило у сторонников Гриндевальда и Того-кто-заслужил-себе-место-в-аду. Речь только о необходимости защищаться. А коли так, то один тот факт, что вы находитесь сейчас здесь, — она обвела глазами кухню, — уже говорит о том, что вы живёте не напрасно.

— Да? А знаете, какую роль я выполняю в Ордене Феникса?

— Полагаю, об этом не стоит говорить, если это составляет тайну. Исход войны всё же важнее исхода нашего разговора.

Люпин покачал головой.

— Это не секрет. Я бегаю со стаей Фенрира Грейбэка. Он достаточно близок к Тёмному Лорду… тьфу, видите — как я стал оговариваться! Мне удаётся шпионить за Грейбэком. Это… отвратительная служба.

Но мисс Корнер недаром три лета провела в исследовательских экспедициях в глубине магического Богемского леса, среди затерянных там замков, полных призраков, и деревень, где время замерло в шестнадцатом веке, в эпоху религиозных войн. Там она наслушалась таких вещей, от которых кровь стыла в жилах и волосы на голове вставали дыбом. После этого напугать её простым упоминанием чего-то страшного было довольно трудной задачей.

— Это война, мистер Люпин. Вы не можете поступать иначе, если только не оставаться в стороне. Своё горе вы обратили во благо — а такое не каждому удаётся… И… знаете, что говорила в подобных ситуациях моя госпожа Коменская? «Меньше задумывайся о собственной драгоценной персоне!»

Ремус задумчиво потёр подбородок и вдруг усмехнулся — не то удивлённо, не то презрительно.

— И что же смешного в моих словах, извольте пояснить? — Милисента невольно улыбнулась, ибо эта фраза вызвала в памяти ворох ностальгических воспоминаний о педагогической практике в пражской школе.

— Простите, я не хотел вас обидеть. Знаете, то же самое я слышал когда-то от Снейпа. И примерно в тех же выражениях. Это… поразительно.

— От Снейпа? — машинально переспросила мисс Корнер, вновь отвлекаясь от разговора и сосредотачивая всё своё внимание на зелье: она старалась понять, достигло ли оно необходимой густоты или требуется добавить ещё порошка из кореньев.

— Да, от него самого. Он был нашим двойным агентом, вы знаете. Он презирал меня — было за что… Но нам приходилось проглатывать свои старые обиды и ссоры — и работать вместе. Мне до сих пор трудно поверить, что он нас предал. Было столько случаев… несколько раз он чуть не погиб, но не изменил нам. Спасал — едва не ценой своей жизни. И требовал, чтобы я молчал, когда знал о его... подвигах. Я и молчал… вот, говорю вам, зачем-то. Почему после всего, что Снейп сделал, он нас предал?.. Он не боялся смерти, не боялся боли, казалось, даже его честолюбие умерло. У слизеринца-то! Мне казалось, я понимаю его — мы играли похожие роли. Но — нет.

Милисента подняла глаза от котла и задумчиво посмотрела на Люпина.

— Возможно, мы не знаем чего-то о нём. Нет ничего беспричинного, если мы не имеем дела с сумасшедшим. Возможно, какая-то часть мозаики скрыта от нас.

— Иногда мне казалось, что он способен на человеческие чувства. Я даже полагал, что немного догадываюсь о… о причинах того, что он перешёл на сторону света. Он любил… одного человека. Дамблдор как-то обмолвился… я сейчас не смогу даже вспомнить фразы, настолько это было… тонко, что ли, я не сразу осознал даже, как это можно трактовать. Но как увязать ту теорию и…

На губах мисс Корнер мелькнула печальная насмешка.

— О, сколько раз мне казалось нечто подобное в отношении совершенно бесчувственных людей!

Она думала о своём; Люпин встряхнул головой, отгоняя воспоминание иного рода. Дело было всего-то в прошлом году — тогда, когда Тонкс несла службу в Хогвартсе. Несколько новоиспечённых Упивающихся Смертью сделали небольшую вылазку в Запретный Лес на границе со школой; Тонкс оказалась на месте — одна отбиться она бы не смогла, а позвать на помощь ей не удалось — в своих растрёпанных чувствах девушка не сумела вызвать Патронуса. Не окажись Снейп поблизости, даже тела Тонкс не отыскали бы. На следующий день было собрание Ордена. Тонкс была подавлена, Люпин уничтожен — он, конечно, знал, что девушка расстроена из-за него; Снейп же, которому пришлось отвечать за случившееся перед Тёмным Лордом и разбираться с последствиями того, что в стычке он ранил одного из нападавших, пребывал в ярости. Когда все расходились с собрания, Люпин задержался, втянув Снейпа в разговор — дабы не оставаться наедине с Тонкс. Северус же его манёвр понял и уж так поговорил с бывшим однокурсником, что мало не показалось. Ремус узнал, что он — ничтожество и никуда не годная тряпка, что такие люди, как он, вредны для дела и его следует уничтожить, пока он не наделал ещё больших бед. Снейп честно признался, что, возвращаясь вместе с Тонкс в замок, посоветовал ей выбросить Люпина из головы, и даже не потому, что он — оборотень и во всех отношениях ей не пара, а потому, что их отношения ни на гран не похожи на любовь, зато сильно смахивают на нездоровую зависимость с её стороны и весьма неблагородное самолюбование — с его. Пересказывать, куда его послала в ответ на это Нимфадора, Северус не стал, сказав вместо этого нечто другое: «Но всё это бесполезно, Люпин! Мы хором, чуть ли всем Орденом, уговариваем её одуматься — но из духа противоречия упрямая девчонка стоит на своём, пока не погибнет из-за тебя! А знаешь, почему? Потому что ты даёшь ей надежду! Ты показываешь своё неравнодушие к ней, а потом отталкиваешь, но не говоришь твёрдого «нет». Это кого угодно с ума сведёт. Я долго молчал — не моё это дело, твоя и её жизнь, но ты сам нарвался». Ремус ответил, что любит Тонкс. Снейп презрительно усмехнулся: «не похоже», и ушёл.

Теперь Люпин не мог понять поведения Снейпа. Он защитил Тонкс, хотя мог пройти мимо — и никто из Ордена не узнал бы об этом; а спасение девушки было чревато для него серьёзными проблемами. Вся эта история, равно как и некоторые другие, заставляли Ремуса признавать, что Северус — тоже живой человек, и он наверно, не меньше других нуждается в любви. В той самой искренней, бескорыстной и самоотверженной любви, от которой сам Люпин не мог решительно отказаться, отталкивая Тонкс. Положение двойного шпиона обязывало Снейпа забыть обо всём этом. И он, будучи человеком с гораздо более сильной волей, казалось, вырвал сердце из собственной груди. А Люпин тогда предполагал, что на чувства Снейп был способен — в его обвинениях в адрес товарища сквозило явное сострадание к Тонкс и её неразделённой любви, так что Ремус даже почувствовал укол ревности. Теперь вспоминать о тех временах было невыносимо; впрочем, в глубине души он уже принял решение относительно своей судьбы и судьбы Тонкс, и ему совсем не хотелось вновь проходить через муки душевной борьбы, на которые его наталкивал разговор с мисс Корнер. Он искал лишь одобрения своим побуждениям.

— В любом случае, последним своим поступком он перечеркнул всё, — прервала Милисента его размышления, — есть такие поступки, после которых прощения нет.

Вот так услышал одобрение! Но Ремус решил не прилагать эту фразу к собственной судьбе.

— Да. Вы правы. Бесспорно.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Мисс Корнер следила за изменениями оттенка зелья — серый, серо-голубой, небесно-голубой… стоп! Она погасила огонь, взяла полотенце и сняла котёл с плиты. Люпин в порыве помощи схватился было за волшебную палочку, чтобы отлевитировать котелок.

— Тише! Кто над зельями палочкой размахивает!? — ахнула девушка, — поставьте лучше на стол доску… пожалуйста.

Ремус извинился, и они водрузили зелье на стол, накрыли его крышкой и облегчённо вздохнули.

— Прекрасный оттенок вышел у вас. Я так никогда не мог: ничего лучше грязно-серого не получалось. А знаете… для Снейпа это было искусство, как… живопись или музыка. Он был поэт в душе. Вы не поверите, да?

— Отчего же? Знаете, сколько было таких «поэтов»? Людей, одарённых великолепными талантами, которые они бросали на службу самым страшным злодеяниям?

Ремус пожал плечами.

— Боюсь, я не в курсе. Историю магии, я, кажется, благополучно проспал…

Между тем в холле уже послышались голоса Билла Уизли и Минервы Макгонагал. Мисс Корнер вышла следом за Ремусом из кухни, думая о том, что, кажется, их разговор не был напрасным — очевидно, Люпин принял какое-то решение. Да и выглядеть побитой собакой перестал.

Знала бы она, что это за решение! Впрочем, отповедь, которая ждала Ремуса в доме на площади Гриммо, была и вполовину не столь обидной, чем то, что он мог бы услышать от мисс Корнер, узнай она, что Люпин вознамерился сбежать от жены как раз тогда, когда он был ей особенно нужен. Так что он не напрасно придержал язык…

Когда Макгонагал обсудила со своими соратниками касающиеся Хогвартса дела, они остались наедине с Милисентой.

— Черрингтон, Черрингтон из Уэст-Йоркшира… — Минерва покачала седой головой, — да, с ними был связан редкий случай. Джон учился на Рейвенкло, а Тэсс — на Хаффлпаффе. Она была одной из лучших учениц Помоны, её гордостью. Умненькая девочка, староста, отличница. После школы служила в Министерстве, а потом… как-то пропала, я ничего не слышала о ней. Вы… знаете что-нибудь? Она… с ней ведь всё в порядке?

— Нет… она умерла восемь лет назад.

— Как умерла? Такая молодая? — на лице Макгонагал отразилось искреннее огорчение, — как же так? Мы, старухи, живём, а дети — умирают? Почему же она умерла? Её убили?

Милисента почувствовала, что Минерве станет легче, если она узнает хотя бы часть правды.

— Нет, профессор Макгонагал. Она умерла при родах. Просто несчастное стечение обстоятельств. Я ищу её сына, он остался сиротой.

Минерва глубоко вздохнула, сжав на коленях сухонькие руки.

— Значит, в маггловской больнице. Если бы она рожала в Мунго, мы бы узнали хоть что-нибудь… А… — очевидно, она хотела что-то спросить об отце ребёнка, куда он-то делся, но решила не поднимать эту тему, и заговорила о другом:

— Вот как, оказывается, сложилась судьба нашей Тэсс. А Джон… с ним и связан был редкий случай. Он учился у Флитвика, талантливый был мальчик. Сильный маг, кроме того, у него был прекрасный голос (пока не начал ломаться) и абсолютный слух. Знаете, наш Флитвик очень любит создавать всякие кружки…

— Знаю, — тепло улыбнулась Милисента, словно вспомнив о чём-то далёком и прекрасном, и Макгонагал удивлённо переспросила её:

— Знаете? Но вы ведь не учились в Хогвартсе…

— Да, но мой дедушка преподавал там ЗОТИ. Профессор Корнер. Он много рассказывал мне о школе. Потом там учились мои старшие братья…

По тому, как оживилась Макгонагал, Милисента поняла: не один только Ремус Люпин помнил профессора Корнера. А Минерва знала его ещё при жизни, а не только в качестве портрета…

— Эдвард? Вы внучка Эдварда Корнера? И дочь Эдгара Корнера? — переспросила Минерва, — надо же, как не догадалась я сразу… Лицом вы на него совсем не похожи, а вот характер, я так чувствую, тот самый. Безусловно, профессор Эдвард Корнер был выходцем с Рейвенкло, но всё же… позвольте, милая, мне считать, что окажись вы в Хогвартсе — непременно учились бы на моём факультете. Как… и ваши братья. Эдвард и Леон.

Макгонагал с необычной для неё мягкостью посмотрела на Милисенту. Да, как раньше она не поняла, не увидела этого! Кажется, ещё вчера эти мальчишки-близнецы (везёт ей на близнецов в учениках!) выбирали при её помощи — декан случайно подвернулась на пути, — подарки для своей младшей сестрёнки в Хогсмиде. «Она у нас маленькая, ей шестой год. Как вы думаете, что подарить такой малявке, профессор?». Такие чудесные мальчики — и такая страшная, ранняя смерть! Могла ли она представить, что через много лет та «малявка», для которой она, развеселившись, выбирала сладости и девичьи безделушки, будет сидеть перед ней с серьёзным, бледным лицом и сосредоточенным взглядом, готовым к обороне, — одинокая, бесстрашная, с таким же грузом забот и ответственности на плечах, как и каждый из них. Минерве всегда было больно отпускать учеников в этот жестокий, жестокий мир, хотя мало кто мог догадаться о таких сентиментальных чувствах строгого, решительного и требовательного декана Гриффиндора…

— Спасибо вам, профессор Макгонагал. Мы… мы говорили…

— О Флитвике. Джон Черрингтон играл на скрипке и пел в его хоре. Может, музыкальный талант, а может — наследственная предрасположенность, но… его магия была несколько нестабильной. Он легко приходил в волнение, его силы быстро истощались. Поппи даже настаивала на том, чтобы показать его целителям из Мунго. А потом произошёл несчастный случай. Однажды осенью в школу вернулась только Тэсс. Джон потерял магию. Соседские мальчишки-хулиганы подкараулили девочку и хотели побить. Джон вступился за неё — он помнил, что вне школы колдовать нельзя, сначала постарался защитить её по-маггловски, но… какое там! А потом произошёл выброс магии, — он никак не мог с этим справиться… Хулиганов подлатали и подчистили им память, а мы с Альбусом постарались сделать так, чтобы Джон не пострадал — ведь его не за что было наказывать! Но магия к нему так и не вернулась. Он закончил маггловскую музыкальную школу, сочинял песни, и, кажется, стал работать в фирме, которая торгует музыкальными инструментами. Через Флитвика, я уверена, мы можем выйти на Джона.

— Господи, сколько горя перенесла эта семья!.. Что, если я только усугублю его?

— Не думаю, Милисента. Вы намереваетесь раскрыть им некую правду — и предложить наше покровительство. А лучше знать правду и быть во всеоружии, нежели пребывать в слепом неведении. Я предпочла бы, чтобы со мной поступили именно так.

Макгонагал оказалась права. Флитвик действительно знал адрес Джона Черрингтона в Эдинбурге. Туда и отправилась мисс Корнер в сопровождении Джорджа Уизли, после того как Флёр превратила его в солидного седовласого господина с холодными голубыми глазами. Рана у него на ноге зажила без следа, и он жаждал действия.

Но на пороге квартиры барда и музыканта Джона Черрингтона их ожидал новый удар.

Они опоздали. Насколько им было известно, Джон почти полностью порвал связи с магическим миром — лишь изредка продавал с неизменной скидкой бывшему декану кое-какие инструменты. Но, очевидно, что-то встревожило его и заставило увезти родителей и племянника из Хейнворта. Он собирался покинуть Британию вместе с семьей: последние дни они заканчивали дела и жили на чемоданах. Пустые шкафы, мебель в чехлах, сумки и коробки в холле… и следы ожесточённого боя. Вот и всё, что застали Милисента и Джордж на пороге разгромленной квартиры.

Джордж оттолкнул мисс Корнер за спину, а у той потемнело в глазах: перед ней, на полу, растёрлась коренастая фигура в оскаленной серебристой маске — её кошмар, следовавший за ней не одну ночь. Седой, интеллигентного вида старик неловко согнулся в углу, рядом с ним вытянулась маленькая старушка в разбитых очках. Перед ними лежал высокий мужчина в кожаной куртке, глядя в потолок безжизненными, широко раскрытыми глазами. Его руки были раскинуты, словно он пытался заслонить родителей.

— Мама! Мамочка! — надрывный детский голосок раздался из глубины квартиры, и прежде, чем Джордж успел её остановить, Милисента перепрыгнула через тело Упивающегося Смертью и кинулась на этот голос, путаясь в клеёнке, которой был прикрыт какой-то шкаф.

Мальчик лет десяти стоял на коленях за коробками, безумными глазами глядя на лежавшую на боку молодую женщину. «Красивая» — мелькнула неуместная, непрошеная мысль. Милисента склонилась над женщиной, откидывая назад мешающую копну её пышных волос, тщетно ища на горле пульс. Ничего. И этот холод… тело остывает мгновенно после Авады Кедавры.

— Мама! — мальчик вскочил, чтобы ринуться к женщине, отчаянно теребя её, словно требуя, чтобы она очнулась. Милисента схватила его за плечи, и он вдруг обмяк и расплакался, уткнувшись в грудь мисс Корнер. В этот момент к ним подошёл Джордж — у него на руках вытянулся другой мальчик; он был помладше. Бросив взгляд на тоненькое, безжизненное тельце, Милисента содрогнулась.

— Он живой. Остальные мёртвые. Мотаем отсюда, сестрёнка.

Одной рукой крепко держа своего мальчишку, другой Милисента вцепилась в плечо Джорджа. Мир крутанулся, и вот они уже приземлились на корнуоллском побережье. Трубы коттеджа «Ракушка» маячили впереди, как надёжная пристань, а по узкой тропинке к ним бежали Джинни и Флёр.

<1> Ханна Арендт, «Истоки тоталитаризма», 1947. Ханна Арендт (1906-1975) — философ, политолог, педагог, основоположник теории тоталитаризма. Еврейка по происхождению, она родилась и получила образование в Германии. После прихода к власти нацистов ей пришлось бежать из Европы в Америку, где она продолжила свои философские изыскания. Её труды «Истоки тоталитаризма», «Банальность зла» и многие другие посвящены анализу кровавых событий начала прошлого века, свидетельницей которых была она сама и которые были тесно связаны с катастрофой её народа. Процитированное вступление к «Истокам…» было написано в 1947 году, после окончания Второй мировой войны, когда Ханне казалось, что мир стоит на пороге третьей. Госпожа Коменская читает книгу в оригинале, на английском языке, который хорошо знает (потому и общается так легко с остальными персонажами-англичанами))

<2> Эмили вспомнила о том великом значении, которое придавала комнате для гостей героиня знаменитой повести для девочек «Энн с фермы Зелёные крыши» канадской писательницы Люси Мод Монтгомери. Энн считала, что это большая честь для маленькой девочки — спать в комнате для гостей, и наконец её пригласили на день рождения к подруге с ночёвкой и пообещали уложить их в вожделенную комнату. Правда, в переполохе праздника девчонок забыли предупредить, что в дом приехала важная и капризная родственница, которая и заняла комнату для гостей. Разумеется, в темноте Энн и её подруга с разбега прыгнули прямо на спящую сном праведника старушку, в результате чего все трое перепугались до полусмерти, и… а дальше, впрочем, читайте сами — не пожалеете! Заодно узнаете, при помощи какой литературы мисс Корнер знакомила своих учениц с маггловской культурой. В её списке ещё были Джин Уэбстер, Астрид Линдгрен и Фрэнсис Бёрнетт… )))

<3>Министерство Волокиты — один из образов романа Чарльза Диккенса «Крошка Доррит», символическое изображение бюрократического учреждения, чья деятельность заключается в перекладывании с места на место никому не нужных бумажек. Чиновники Министерства Волокиты только и делают, что бездельничают и ставят палки в колёса всякому, кто обратится к ним. Не правда ли, Министерство Магии немногим отличается от диккенсовского образа?


Глава 3. К Небесам долгожданным

Тебе больно идти, тебе трудно дышать,

У тебя вместо сердца — открытая рана.

Но ты все-таки делаешь еще один шаг

Сквозь полынь и терновник к Небесам долгожданным.

И однажды проснутся все ангелы и откроются двери

Для того, кто умел верить…

Fleur. Для того, кто умел верить

— Финеас! Финеас Найджелус Блэк!

Громкий голос госпожи Дайлис Дервент эхом разнёсся по пустому директорскому кабинету.

— Я здесь, Дайлис. Не стоит так кричать, — поморщился Финеас, — поберегите мои уши.

— Как дети?

Под «детьми» она разумела Гарри, Рона и Гермиону.

— Всё с ними в порядке. Ищут медальон моего несчастного потомка.

— Вы слышали что-нибудь о стычках между Орденом Феникса и аврорами, Финеас?

— Немногое, Дайлис. Как вам известно, мои портреты остались лишь в актовом зале, который вечно пуст, да в Западном коридоре, где почти никто не ходит. О столкновениях Вы слышали в Мунго?

— Да, Финеас. В госпиталь привезли нескольких авроров, раненых при… Финеас, я не знаю, что это такое! Они утверждали, будто защищали дома будущих магглорождённых учеников Хогвартса. От людей из Ордена. Вы же знаете, какую репутацию Ордену создал «Пророк» и другие проправительственные издания. Я уверена, что там были переодетые Упивающиеся!

— Акция по дискредитации Ордена? Не слишком ли сложно, Дайлис? Пока что хватало прессы. Люди, в большинстве своём, глупы и легковерны. Оставим пока это. Есть ли иные новости?

— Сегодня я, Финеас, не смогла попасть в Министерство. Моих портретов там больше нет. Мои рамы также убрали из коридоров Мунго и кабинета главного целителя. Остался только парадный портрет в холле, если его уберут, будет слишком заметно, — в голосе Дайлис Дервент мелькнули почти иронические нотки, тут же сменившиеся глубоко встревоженным тоном: — Финеас, послушайте, я боюсь… неужели это знак недоверия к Северусу со стороны… всех этих людей?

— Успокойтесь, Дайлис, я этого не думаю. Это скорее знак недоверия к нам и учителям Хогвартса. Не все ведь считают, как наши доблестные преподаватели, что замок, приняв профессора Снейпа, предал заветы Основателей. И многие подозревают, что мы, портреты, можем вести свою игру… успокойтесь, дорогая Дайлис.

— Будто тут можно успокоиться! Думаю, всё это ещё как-то связано с планами Альберта Ранкорна, которые мы слышали здесь. Ранкорн наведывался к целителю Боуди… Но теперь я не могла подслушать, что они говорят!

— Боуди?

— Да. Теперь он возглавляет Мунго… подозрительная мразь, которая убирает портреты! Где же Альбус? — проговорила Дайлис, окидывая ищущим взглядом кабинет, — иногда он начинает меня раздражать!

— Раздражать? Вы же воплощённое терпение и милосердие, Дайлис!

— Молчите, Финеас! Не время для шуток. Я боюсь за Северуса. Что он там задумал? Как он помешает Ранкорну, не повредив себе?

— Позиции директора достаточно прочны, Дайлис, — задумчиво проговорил Финеас, медленно перебирая худыми пальцами драгоценный медальон с гербом Слизерина, — по сравнению с ним Ранкорн недостаточно силён; он только чиновник Министерства, который принял участие в убийстве Скримджера и стремится заслужить Тёмную Метку. А Северус Снейп — Упивающийся Смертью со времён Первой магической войны, член Ближнего Круга, директор Хогвартса…

— … и убийца Альбуса Дамблдора, спасший от заслуженной расправы Драко Малфоя и лишивший маньяка одной из его намеченных жертв, — голос бывшего директора, внезапно объявившегося на портрете, заставил вздрогнуть и Финеаса, и госпожу Дервент, — Том Риддл пока что доволен им, но рисковать ему небезопасно. Отвечая на твой вопрос, Дайлис: я не знаю, что он задумал. Он собрался очень быстро, успел только переговорить о чём-то с профессором Биннсом, который отказался комментировать мне этот разговор. У нас вышла… размолвка.

— Размолвка? — нахмурилась Дайлис.

— Это мягко сказано, — кротким голосом произнёс Альбус, вглядываясь куда-то вдаль, — вы поняли, Дайлис, что планы Ранкорна — далеко идущие. Он создал… нет, не он… это Том Риддл его руками создаёт нечто похожее на то, что одна моя знакомая из Праги называла по-маггловски — «геноцидом». Единственный способ минимизировать жертвы — выиграть войну. Это машина, против которой не выстоит один человек…

— И он не согласился с вами? — в голосе Дайлис сквозило чувство, весьма похожее на восхищение.

— Да. Он со мной не согласился, — признал Альбус, — он счёл, что сможет осуществить наш прежний план, но с небольшими коррективами. Я уже как-то говорил, что мы слишком рано проводим распределение по факультетам…

Финеас Блэк задумчиво молчал, прислушиваясь к разговору. Дамблдор не знал, что Блэк был свидетелем той «размолвки» между нынешним и предыдущим директором и, более того, впоследствии Снейп посвятил его в кое-какие детали намеченных им «корректив». Риск был немалым, но слизеринец поддержал Снейпа.

— Финеас, ваше молчание слишком значительно.

Разумеется, Дамблдор не мог не заметить этого. Гриффиндорский лис!

— Вы знаете, Альбус, что я — на стороне директора Снейпа. Наши возможности здесь, за рамой, невысоки, так что я предпочитаю содействовать, а не мешать живым.

Финеас Блэк слишком часто слышал подобные утверждения от самого Дамблдора, когда тот был жив, и теперь не упустил случая вернуть Альбусу его же собственные слова. В голосе Блэка чувствовалась угроза, и Дайлис подалась вперёд, готовая предупредить ссору. К счастью, новое лицо пришло ей на помощь.

— Господа, к нам следует Кровавый Барон! — объявил Армандо Диппет, указывая на серебристый силуэт, появившийся у балкона.

Барон учтиво раскланялся с директорами.

— Директор Снейп в своё отсутствие поручил сэру Николасу докладывать вам, глубокоуважаемые директора, о том, как продвигаются дела Ордена Феникса. Но профессор Макгонагал отправила моего друга со срочным поручением, и он просил меня уведомить вас об отсрочке своего доклада.

— Благодарю вас, Барон, — отвечал Дамблдор, вставая со своего нарисованного кресла, — что за поручение получил сэр Ник, вы не знаете?

— Нет, профессор Дамблдор, к сожалению. Сэр Николас торопился, нас не должны были видеть вместе.

В последних словах Барона сквозила горечь. Тень, павшая на Слизерин после убийства Дамблдора, укрыла даже призрак. Прежде Барон и Николас, несмотря на вражду своих факультетов, были большими друзьями; теперь старому Нику пришлось публично отречься от этой дружбы, чтобы оставаться доверенным лицом профессора Макгонагал. Призраки, портреты и эльфы Хогвартса знали правду о новом директоре и должны были всячески ему помогать, скрывая от остальных свою помощь. Через посредничество привидений Снейп узнавал о новых планах Ордена и передавал ту информацию, какую считал необходимым им предоставить; и даже тем, кто успел перешагнуть через порог вечности, приходилось многим жертвовать в этой войне.

— Сэр Николас успел лишь сказать мне, что Орден столкнулся с самыми серьёзными трудностями, — продолжал Кровавый Барон, — в особенности в ходе операции «Дети». По поводу магглорождённых учеников.

— Вы слышали что-нибудь относительно стычек между Орденом и Авроратом, Барон? — спросил Финеас.

— Да, мистер Блэк, — кивнул Барон, — кое-что я слышал.

— Это неправда? — вступила в разговор Дайлис.

— Это правда, — отвечал вместо призрака Дамблдор, — разумеется, бумагомаратели изрядно исказили её.

— Альбус! Что вы знаете? — раздалось сразу несколько голосов.

— Не так уж много, дорогие коллеги. Кое-что я лишь предполагаю, и я уверен, что вы, Финеас, думаете о том же, о чём и я. Но, возможно, пока не стоит озвучивать наши предположения. Они могут оказаться неверными. Подождём сэра Николаса.

— Но что вы слышали, Барон? — не унималась Дайлис.

— Я видел газету и статью в ней, посвящённую… стычке. Там утверждалось, будто люди Дамблдора напали охрану на магглов — родителей будущих учеников Хогвартса. Министерство оборудовало их дома системой слежения, так что…

Дайлис тихо вскрикнула.

— И стоило Ордену вновь явиться к ним, как…

— …как появились авроры, госпожа Дайлис. Сэр Ник высказался в том духе, что следовало бы сразу не спрашивать согласия этих магглов на спасение, — чувствовалось, что Барон полностью согласен с Ником, — Ведь орденцев слишком мало, чтобы следить лично за каждым домом, а у Министерства было так много способов… запудрить им мозги.

Школьный жаргон смотрелся довольно забавно в устах старого призрака, но никто не улыбнулся. Финеас бросил на Дамблдора далеко не дружественный взгляд — слизеринец предупреждал, что Альбус напрасно позволяет своим наследникам из Ордена действовать так, будто Хогвартс останется неприступной твердыней в этой войне, как было в течение веков. Следовало хоть как-то предупредить их, чтобы избавить от резких движений вроде обсуждаемого боя с аврорами. Это же чудовищный просчёт! Глупое гриффиндорство, хотя чего ещё ожидать…

Но Альбус считал, что следует предоставить событиям идти своим чередом. И вмешиваться лишь изредка. Только тогда, когда речь шла о Главном плане.

— Но почему мы не знали об этом? Почему об этой слежке не знали наши авроры? — уже договаривая свои вопросы, Дайлис начала догадываться о том, каков будет ответ.

— Наших в Аврорате слишком мало, Дайлис, — вздохнул Альбус, — кроме того, есть спецотряды Комиссии, в которую мы ещё не пробрались. А люди, что служат там, свято верят, что защищают интересы мирных жителей. Министерству удалось добраться и до магглов… теперь они уверены, будто Орден — и есть «экстремистская группировка» и источник опасности, о котором их предупреждали профессора Хогвартса ещё в начале лета… Заметьте, тогда мало кто из этих магглов решил выбрать заграничные школы и покинуть страну. Теперь все мы расплачиваемся за это.

Финеас Блэк кивнул, молчаливо соглашаясь. Обитатели Хогвартса веками жили, думая о детях, об их интересах и возможностях, об их настоящем и будущем; им не приходило в голову, что родители могут колебаться, когда над жизнями их детей нависает такая угроза. Что для кого-то интересы ребёнка могут не стоять на первом месте. Но это было именно так.

— И что теперь делать? — Дайлис порывисто вскочила с кресла, — что собираются сделать?

— Молитесь, госпожа Дервент, — проговорил Финеас, — чтобы Северусу удалось выполнить задуманное им. Вы единственная из нас, кто ещё может молиться… не так ли, Альбус?

Взгляды директоров обратились к портрету Дамблдора, но там уже никого не было. Установившуюся было тишину нарушили давно знакомые обитателям кабинета звуки — печально-прекрасная мелодия, полная глубокой, нежной тоски; она лилась в комнату из раскрытого окна. Кровавый Барон машинально обернулся, чтобы проследить взглядом силуэт феникса, мелькнувший на фоне тёмного, беззвёздного ночного неба, и подозрительно быстро поднёс к глазам кружевную манжету своей призрачной рубашки.


* * *

— Доброе утро, Пенни!

Голос был до боли знакомым, но Пенелопа Кристал даже не подумала обернуться и ответить на приветствие. Её шея словно окаменела. Она предполагала, чего ей могло стоить такое молчание, но это не меняло дела. И мисс Кристал упрямо шла вперёд, стараясь двигаться как можно быстрее в плотной толпе чиновников, заполнившей атриум Министерства. Как и многие другие, она не смотрела на произведение внезапно прославившегося скульптора, воспевающего величие чистокровных магов. Их лица вышли ужасными, они просто оскорбляли эстетическое чувство. А вот лица магглов, из тел которых был создан пьедестал, удались: искривлённые мукой, почти лишённые человеческого выражения, они производили впечатление. Жуткое впечатление.

И Пенелопа проходила мимо, поджимая губы, нервно поправляя повязку целительницы, скрывшую теперь её великолепные волосы. Многие старые знакомые даже перестали её узнавать без привычных роскошных волн, обрамлявших хорошенькое личико. Ещё бы и этот перестал узнавать, но он, как назло, слишком часто попадался на её пути.

Перси Уизли.

И это в него она когда-то была влюблена! Ошиблась. Так бывает.

«Доброе утро, Пенни!», «Здравствуй, Пенни!», «Добрый вечер, Пенни!» — казалось, он был повсюду. Иногда ей хотелось ударить его, иногда — накричать, но она поджимала губы и молча уходила.

Ей не о чем было говорить с человеком, который мог так поступать. Пенелопа ведь не слепая. Когда Перси рассорился со своей семьей, она вначале поддержала его — кто же не ссорится с роднёй? Разве что те, у кого её нет. Но потом, потом… потом она поняла, в чём была суть их конфликта. Для Перси важнее всего была карьера, и ради карьеры он был готов на всё, даже перешагнуть через собственных отца и мать, братьев и сестёр. Да, не таким я тебя представляла, Перси Уизли. Не думала я, что для тебя слова «честь», «справедливость», «любовь» — звук пустой. Ты же гриффиндорец, мантикора тебя задери! Впрочем, причём здесь принадлежность к факультету?.. Решай всё факультет, дурных людей вообще в Англии не было бы! Даже со Слизерина.

Нет, Перси, я вижу, с каким презрением ты смотришь на своего отца, как выслуживаешься перед начальством, как… всё это мерзко, всё это низко, Перси. Ты перешагнул через свою семью ради какой-то там карьеры. И если бы я не вычеркнула тебя из своей жизни, однажды ты перешагнул бы и через меня. Мерлин, ты и через собственных детей, наверно, перешагнул бы, не морщась. И если для тебя главное — чины и звания, награды и похвалы, так и подавись ты ими! Греби их лопатой, ешь на обед, только не трогай людей, которые видят в этой жизни ещё что-то, кроме денег и почестей.

Давай, женись на какой-нибудь чистокровке… Хм, конечно, если ещё найдётся чистокровная девушка, которой ты, зануда этакая, понравишься… Чистокровки сейчас в чести и имеют право выбирать из множества жаждущих искателей, а потому весьма дорого продают себя. Ты, Перси, — при всём твоём старании, — ещё столько не заработал! Но ты продолжай, продолжай, может, годам к ста пятидесяти и накопишь нужную сумму… Конечно, тебе не ровня какая-то там полукровка, которой чудом удалось подтвердить статус крови. И то, наверно, потому, что её отец, Леон Кристал, чистокровный волшебник и блестящий целитель, а мать — из семьи сквибов… Я тебе не ровня, дорогой мой, и нечего мелькать перед моими глазами и действовать на нервы. Я тебя ненавижу…

Мерлин, как же больно! Может, подойти к кому-нибудь из Стирателей и попросить наложить «Obliviаte»?.. Чушь какая… Соберись, Пенни, и иди работай!

— Ненавижу, — сказала Пенелопа собственному отражению в зеркальце, которое висело над рукомойником в её кабинете.

Мисс Кристал после окончания школы целителей устроилась на работу в Министерство магии, сестрой-помощницей в медпункте, и теперь целыми днями возилась с травмами, которые получали изобретатели в экспериментальном отделе, отмеривала порошки и зелья от головной боли или разыгравшегося не вовремя желудка. Каждое утро она приходила сюда, в этот чистенький светлый кабинет, смотрелась в зеркальце, поправляла повязку и принималась за работу. Её жизнь текла в размеренном ритме, пока… пока не случилось всего этого.

Министром стал Пий Толстоватый, а Скримджер умер, хотя ещё накануне был полон сил. Пенелопа не помнила ни сражения, ни проклятий, ни масок. Но на следующий день после смены власти она увидела, что в её в кабинете не достаёт настойки бадьяна и некоторых других зелий для исцеления ран, а затем вымела из угла вместе с сором осколки бутылочки, которую она не разбивала, и клочки какой-то чёрной ткани. А потом внимательно рассмотрела клеёнчатую простыню на банкетке и нашла на ней мелкие капли разбрызгавшейся крови.

Оттирая антисептиком кровь, Пенелопа с ужасом осознавала, что произошло и во что она оказалась втянута. Кого она исцелила? Кто стёр ей память? Как теперь жить, когда с каждым днём положение становится всё ужаснее? Бежать! Но ей некуда бежать, ей не позволят бежать. У неё есть родители, родственники, братья и сёстры. Скрываясь среди них, она подставит их под удар. Отец тоже не стал бежать и увольняться из Мунго. Все они двигаются, как под прицелом маггловских ружей.

И Пенелопа осталась.

Ей было тяжело, и Перси со своим раздражающим поведением отошёл на задний план, став лишь одной из многих причин для тревоги. Девушка с замиранием сердца здоровалась с мистером Артуром Уизли, думая о том, как же он ещё удерживается на этом месте — все ненавидят его. Почти все! Однажды она изловила его и так и заявила — он в опасности, она видит и слышит это каждый день. Артур Уизли по-доброму улыбнулся, велел ей успокоиться и не думать о нём: он выполняет свой долг, а она, Пенни, пусть выполняет свой.

— Для тебя было бы лучше быть слепой и глухой, Пенелопа.

— Но я не хочу так!

— Тс, ты можешь погибнуть.

А сегодня дверь её кабинета открылась, и туда вошёл Перси Уизли с раскроенной рукой. Он, очевидно, напоролся на что-то острое, кровь так и лилась из раны. Впрочем, дело, как после быстрого осмотра выяснила Пенелопа, не опасное. Она молча остановила кровь, обработала рану антисептиком, не обращая внимания на героические усилия Персиваля не морщиться от острого жжения, и заклинанием срастила рану. Вот, даже следа не осталось. А потратила меньше минуты. Рекорд!

— Можете идти, — как можно холоднее проговорила целительница. Но тут Перси сделал нечто необыкновенное. Он одним прыжком нырнул за ширму, где прятались банкетка и средства первой помощи при серьёзных травмах. Через секунду палату осветило лёгкое серебристое сияние, и взволнованный голос Перси произнёс: «Фред, Джордж, на вас хотят напасть! Берегитесь, они опробуют антиаппарационный мешок!». Серебристый лис, юркнув мимо светильника, растаял в воздухе.

Пенелопа широко раскрытыми глазами смотрела на Уизли, когда он вышел из-за ширмы и направил на неё волшебную палочку. Но сотворить заклинание не успел: в него полетела баночка жгучего антисептика. Жизнь бок о бок с близнецами выработала у Перси кошачью реакцию и ловкость, и от «снаряда» он увернулся, иначе зелье основательно обожгло бы ему лицо.

— Ах ты мразь! — Пенни залепила ему пощёчину; очки у Перси слетели, волосы растрепались, а следующий удар выбил из его рук палочку, — ах ты… может, это ты стёр мне память тогда, а? А что ты ещё сделал? Теперь хочешь братьев своих погубить? Да я тебя!..

— Тише ты! — Перси кое-как изловил свою палочку и наложил Silencio на целительницу. Она снова кинулась на него с кулаками. Он отвёл руки за спину и стоял, не обороняясь и даже не закрываясь от её ударов. Пенелопа вдруг словно очнулась и увидела кровь на его лице — она разбила ему нос; без очков Перси выглядел моложе и как-то… иначе. Обыкновенно, стоило ему снять очки, как взгляд его близоруких глаз становился беспомощным, беззащитным. Теперь было другое: он словно глядел в себя, отрешённо.

— Это не я стёр тебе память, а Мальсибер. Его ранили, и я повёл его в медпункт. Ты испугалась, но подлатала его. Он ничего тебе не сделал. Я всё время был рядом, я…

— Откуда я знаю, что тебе можно верить? Так ты помог падению Скримджера? Они же убили его, я уверена! — Silencio спало, и Пенни обрела голос.

— Я не помогал… в этом. Я не знал, что будет нападение на Министерство. Когда пришёл, здесь уже всё кончилось. Мальсибер был ранен, искал медпункт. Я не хотел, чтобы ты оставалась с ним… одна.

— А почему тебе не стёрли память?

— Понятно, почему. Чтобы держать в подчинении и страхе. Мы все повязаны одной верёвочкой. Но сегодня я понял — хватит. Знаешь, Пенни, это ведь ты… твоё… — взгляд Перси потеплел, но Пенелопа презрительно хмыкнула и тряхнула головой.

Поверила она ему, как же! Разбежался!

И всё же Пенни лениво взмахнула палочкой, поправляя его разбитый нос. Как бы она не относилась к нему, лечение — её работа.

— Ты мне не веришь… но я заставлю тебя поверить! А теперь прощай, — вдруг заторопился Перси, — я и так задержался здесь. Не будем навлекать подозрения…

Он наклонился, шаря по полу в поисках очков. Пенелопа сжалилась над ним, подняла очки, протёрла стерильной тряпочкой и протянула ему. Пожалуй, не один рыцарь на турнире не принимал от прекрасной дамы знака благосклонности с такой благодарностью и восторгом, как Перси взял у неё эти несчастные очки. О, её гриффиндорский храбрый рыцарь! Увы, этот образ навеки рассыпался в прах! Это был только образ…

А Перси уверенно шагал по коридору. Он чувствовал себя существенно лучше, хотя его сегодняшняя выходка была лишь началом, робким шагом к тому пути, который всегда был верным и с которого он сбился так легко, почти незаметно. Он был уверен, что его родители поступали глупо, когда плыли против течения. Его раздражала их бедность, неустроенность, косые взгляды от респектабельных волшебников. В глубине души он считал, что его родители поступали просто безответственно, навлекая на своих детей все эти неприятности и тяготы, хотя и не осмеливался высказать эту мысль вслух. Впрочем, нельзя сказать, что Перси не был прав в этом: едва ли можно назвать благоразумным поведение людей, которые завели больше детей, чем могли обеспечить.

Но если бы Перси набрался храбрости напрямую высказать своё мнение, его родители очень удивились бы. Молли выросла в тонной и чинной семье Пруэтт, и ей казалось, что нет ничего скучнее и губительнее для человека, чем чрезмерно правильная, по часам расписанная жизнь, и никакое довольство и комфорт не искупают отсутствие тёплых отношений и свободы выражать свои чувства. Теперь трудно было поверить, но Молли росла в образцовом семействе и была образцовой девочкой, которая делала книксен, здороваясь с отцом, и смертельно боялась испачкать платьице. А уж о квиддиче и мечтать не смела. Молли и её старшие братья вырвались из этого круга, как только смогли. Что же касалось Артура, то он всегда был чудаком и полагал, что в этом-то и есть счастье — быть непохожим на других, заниматься любимым делом и плевать на чины и звания. Так что Перси, характером пошедший в семейство Пруэтт, не видел ни излишних ограничений, ни холодности «образцовых» родов, зато очень хорошо знал, что такое вечная нехватка то одного, то другого, поношенные вещи и отсутствие личного пространства. Но цена за вожделенные богатство и комфорт на поверку оказалась слишком высокой.

Перси был обижен на родителей. Перси хотел сделать карьеру. Перси хотел жить с комфортом и мечтал, что его собственные дети — пусть их окажется далеко не так много, — никогда не будут знать нужды. Но Перси вовсе не хотел становиться предателем и переходить на другую сторону баррикад… он не видел их, этих баррикад, для него они были лишь плодом воображения его слегка чокнутых родичей. Война давно окончилась. Министерство всё держит под контролем. Можно строить здание собственной судьбы, не ввязываясь во всякие безумные авантюры, из-за которых страдает репутация и реальные возможности, одна за другой, катятся в пропасть. Но в последний год не замечать строящиеся баррикады и стрельбу по ним стало всё сложнее. Перси огляделся и понял — где и с кем оказался. Нет, он не хотел быть пособником Волдеморта. Увольте. Раз уж от этого не отвертеться, он вступит в борьбу. Даже если слишком поздно… Недаром Шляпа отправила его на Гриффиндор со словами: «И всё-таки в тебе есть необходимые задатки!».

Но в тот момент, когда Перси принял это решение, он увяз уже слишком глубоко. В чём и не замедлил убедиться.

Не успел он вернуться на своё рабочее место, как его вызвали к Амбридж. С неохотой вошёл он в розовый кабинет, стараясь не смотреть на вмонтированный в дверь волшебный глаз.

Председатель Комиссии по учёту маггловских выродков встретила его с широкой жабьей улыбкой на лице. Она наговорила ему много разных лестных вещей, где за каждым витком похвалы скрывалась угроза, и под конец отметила, что он, мистер Уизли, привлёк её внимание своей добросовестностью и работоспособностью. Поэтому она сочла, что его можно включить в члены Комиссии (ведь он понимает, какая честь ему оказана?). Словом, на Перси решили свалить кое-какую занудную бумажную работу в этой самой Комиссии.

«Возможно, я сумею кое-что разузнать» — подумал Перси. Сегодня же он подслушал разговор Мальсибера и Макнейра, и слава Мерлину, что у него это получилось! Только бы близнецы успели, Мерлин и Моргана! Только бы успели! Как он сможет жить без этих двух сумасшедших засранцев!? А мать!? Мама…

И вот его провели в архивное помещение и усадили за работу. Статистика, систематизация… Списки имён. Хорошо, что у него фотографическая память!

Из воняющей гадостно-сладкими духами папки, неудачно подвернувшейся под локоть, вылетел листок, исписанный крупным почерком. Перси без труда узнал руку Альберта Ранкорна.

Это был доклад с изложением нового проекта. Молодой человек сорвал с носа очки и поднёс поближе к близоруким глазам документ, пропитанный запахом табака Ранкорна и едких духов Амбридж. Эта тошнотворная смесь навеки осталась в памяти Перси связана с ужасом и страхом.

В записке на имя начальницы Ранкорн представлял свой проект, весьма интересный план, который позволял высокопоставленным членам Комиссии неплохо обогатиться и заодно обеспечить себе самые лучшие места в аду, у чертей на сковородках.

Из вступления Перси узнал, что магглорождённые ученики Хогвартса делились на две категории. Самые сильные и способные, первая категория, должны были обучаться отдельно от чистокровных и составить хорошо обученную прислугу для грязной или вредной работы. Перси шумно сглотнул, вспомнив подругу Рона, Гермиону Грейнджер. Но ведь ей же хватит ума не явиться в школу!

Вторая категория, менее способные ученики, должны были быть выдворены в маггловский мир точно так же, как и те взрослые волшебники, что не смогли подтвердить свой Статус Крови. Особо опасных следовало заключить в Азкабан; о приговорах вслух не говорили, но Перси догадывался, что некоторые люди исчезли с рабочих мест неспроста и наверняка уже отбывают срок в обители дементоров. Его собственного отца держали на месте лишь в надежде через него выйти на Поттера, с которым, как было известно, семья поддерживала дружбу…

Вот тут, на выдворении и депортациях, и начинались предложения Ранкорна. Он-таки сообразил, что Великобритания — это ещё не весь свет. Те, кого они выбросят из английского волшебного мира, при помощи Ордена, существование которого так не хотелось признавать Амбридж, просто переберутся в другие страны, и неизвестно, как отреагируют правительства этих стран на волны беженцев, рассказывающих об изменениях в политике британского правительства, репрессиях и опасном курсе, который взяло Министерство.

Поэтому Ранкорн предлагал предотвратить утечку информации и волшебной крови — пусть даже грязной, — из страны. Если грязнокровки воруют магию у чистокровных (очевидно, бородач и сам понимал, что это бредовое заявление и в него не верил, но добросовестно пользовался одобренной сверху риторикой), то не логично ли заставить их вернуть незаконно приобретённое? У тех, кто не сможет доказать чистоту своей крови, следует взять всё, что они могут дать чистокровному обществу. Имущество. Знания. Органы. Кровь.

Ранкорн предлагал Комиссии никого не выдворять из магического мира, а использовать не подтвердивших Статус крови в своих интересах. Тех, кто достаточно умён, следовало заставить работать мозгами на благо волшебного сообщества и Министерства (читай — для обогащения членов комиссии), а тех, у кого ума и волшебной силы слишком мало, использовать в качестве подопытного материала. Здесь следовала сноска на приложение, и Перси дрожащими руками перевернул страницу, чтобы наткнуться на список экспериментов, которые Ранкорн предлагал провести.

Перси отнёс документ подальше от лица — он уже задыхался от его отвратительной вони; буквы расплылись перед глазами, но он помнил, что там было написано… Неужели можно делать такое… с живыми людьми? Перси затошнило при мысли о «научных исследованиях в области трансфигурации, зельеварения и целительства», которые Ранкорн предлагал проводить над магглорождёнными и магическими существами. Их сгонят в специальные лагеря… и будут проводить «исследования»… уничтожать… Где-то Перси уже слышал о подобном… от отца? Может быть, от Гермионы?..

В архивном помещении и соседних с ним коридорах было тихо. Слышно было, как шелестят бумаги и журчит вода в трубах; стук каблуков по паркету в этой тишине прозвучал с резкостью выстрелов. Перси торопливо сунул записку Ранкорна в папку, папку — на место, и продолжил сводить данные в таблицу. Когда дверь открылась и на пороге показалась Амбридж, Уизли был уже погружён в работу и выглядел так, будто никогда и не отвлекался.

Перси не был наблюдательным человеком, а внимательностью отличался лишь на уроках. Его отличная репутация в школе, перешедшая за ним в Министерство, зиждилась на хорошей памяти и свирепом старании, благодаря которому он всегда всё знал, помнил и справлялся с работой вовремя. Назначая Перси старостой, Минерва Макгонагал напрасно надеялась, что эта должность, которую мальчик, безусловно, заслужил своей добросовестностью и обязательностью, разовьёт в нём чуткость и внимательность к людям — те качества, которых ему так не хватало. Тогда у Перси развилось только самомнение.

Попав же в Министерство, он вдруг ощутил, что его знаний и старания мало, чтобы сделать карьеру. Перси лез из кожи вон, но ему не хватало того элементарного, чем обладали даже его менее успешные товарищи — умения читать между строк, слышать непроизнесённое, мгновенно схватывать суть, чувствовать настроения и намерения окружающих. История с мистером Краучем уже давно показала ему, как он катастрофически глух и слеп.

А теперь Перси безумно не хватало этого навыка — понимать окружающих его людей. Амбридж и Ранкорн обыграют его в два счёта. На их игровой доске он только пешка, его используют и сомнут. Как выпутаться из этих сетей — Перси Уизли не знал, не знал он и того, как теперь вести себя с Амбридж.

— Мистер Уизли, вы случайно не видели здесь мою рабочую папку, розовую с инициалами? Я, кажется, оставила её здесь.

Какой мерзкий, слащавый голос! И, кажется, даже знаний нечуткого Перси хватает, чтобы понять, как фальшивы и лживы эти слова.

— Мм… сейчас поищем, мадам Амбридж! — промычал Перси, с услужливой торопливостью откладывая работу и роясь в противоположной стороне от недавно обследованной им папки.

— О, вот же она! — Долорес схватила свою папку, ту самую, и её пальцы с ярко-розовыми накрашенными ногтями скрючились, царапая плотный картон.

Чиновница откланялась, а Перси ещё долго смотрел на дверь, за которой она исчезла. Эта мерзкая тётка, она же — дура, хитрая, наглая, злобная дура. И, оказывается, такая же плохая актриса, как сам Перси — дурной актёр. Неужели она намеренно оставила здесь такой компромат? И выдержал ли Перси проверку, которую ему тут устроили?

Но Перси, в отличие от неё, не дурак. Он всему научится и, чтоб ему провалиться на этом месте, выпутается из её розовых сетей. Что-то, вроде ростков пробивающейся интуиции, начинало подсказывать Перси, что с Амбридж он справится. А вот грозно возвышающаяся за её спиной фигура Альберта Ранкорна выглядела гораздо более опасной.


* * *

— Немногие служат мне так преданно, как ты, Сэ-эверус, — протянул Волдеморт, поднося поближе к подслеповатым глазам увитые тонким почерком писцов семнадцатого века допросные листы. Его серые пальцы держали документ ловко и уверенно: сказывался опыт приказчика антикварной лавки. Маггловская бумага, которую использовали те, кто допрашивал графиню Батори, была дорогой и качественной, и потому прекрасно сохранилась. Волдеморт поднял один из листков повыше и посмотрел на просвет: в ярком свете колдовских свечей чётко вырисовывались очертания филиграни<1>. Крест, якорь и сердце. Вера. Надежда. Любовь.

«Старьёвщик!» — с отвращением подумал «Сэ-эверус», надёжно укрытый своим невидимым щитом. А «старьёвщик», рассмеявшись сухим, каким-то колючим смехом, опустил документ на стол и отряхнул от вековой пыли свои призрачные пальцы.

Снейп ещё раз взглянул на документы: стремительный старинный почерк выглядел красивым, но абсолютно нечитаемым. Витиеватые строчки убегали в бесконечность, храня свою страшную тайну — тайну рецепта легендарного Эликсира Вечности, чья история уходила во тьму веков, к подножию египетских пирамид и развалинам ассирийских дворцов, и стекалась тонкой нитью к замку Чейт, владениям Кровавой графини. Мельком упоминался Эликсир в старинных тёмных манускриптах; вслух о нём не говорили; Северус догадывался, что в тех научных кругах, в каких он вращался, кое-кто мог слышать об Эликсире, но не смел признаться в этом. Да и зачем? Сколь бы мучительно-манящим не было бессмертие, плата за него являлась слишком чудовищной. К тому же упоминания были редки и отрывочны, а сами авторы тёмных трудов по зельеварению не особенно верили в то, что под этой легендой скрывается хоть какая-то фактическая основа. Но профессор Снейп, декан Слизерина, посвящённый во многие тайны древних родов, Упивающийся Смертью, знакомый не понаслышке с тёмными искусствами, знал: самые страшные и странные сказки оборачиваются явью, стоит лишь внимательнее всмотреться в них.

— Немногие служат мне так преданно, как ты, Сэ-эверус, — повторил Волдеморт, — очень немногие. Твоя служба будет достойно вознаграждена. Это… — некоторое время он подбирал слова, — эта заслуга оценена мною особенно высоко!

Снейп скромно склонил голову.

— Я поклялся служить вам, повелитель. И служу, чем могу и как могу.

— А можешь ты очень многое! — в глазах монстра мелькнули жадные искры, — Тебе, лучшему зельевару Британии, если не мира, под силу восстановить этот рецепт!

Шипящий голос Тёмного Лорда слегка дрогнул — его волнение, неподдельное и глубокое, было слишком велико. Бог ты мой, это же надо так страстно любить собственную персону! Волдеморт всю свою жизнь находился в поиске способов достичь бессмертия; теперь же, когда восстановленное тело оказалось отнюдь не столь крепким и выносливым, как того хотелось бы его темнейшеству, нужда в новом методе взять штурмом мироздание стала ещё более настоятельной. Философский камень, Дары Смерти, тайны даосских мудрецов — все варианты перебирались Тёмным лордом в надежде на победу над человеческой природой. И в критической ситуации Северус решил воспользоваться этими лихорадочными метаниями лорда, прибавив к списку панацей от смерти Эликсир, обещавший телу цветущее здоровье и молодость, счастливое и полное бессмертие.

— Я надеюсь на удачный исход эксперимента, мой Лорд, — ответил Снейп, спокойно встречая горящий взгляд змеиных глаз.

— Да ведь тебе самому интересно поработать над таким великолепным по сложности проектом! Я угадал?

Откровенное веселье на этой змеиной морде вызывало отвращение. Оно было неправильным — Волдеморт и сам вскоре понял, что вышел из роли. Обыкновенно он был Великим и Ужасным Тёмным Лордом, Повелителем, величественно-трагичным героем древнего эпоса, вихрем ворвавшимся в современность из тьмы веков. Это была главная, излюбленная маска Тома Риддла. Разыгрывать спектакли ему безумно нравилось; это стало необходимостью, единственной формой взаимодействия с людьми; и всё-таки он периодически сбивался с тона, этот Нерон магического мира.

Но иногда, под влиянием безумного вдохновения, Тёмный лорд всё ещё бывал очень убедителен; ореол могущественной силы, исходившей от него, напоминал о том мрачновато-героическом образе, который прежде привлекал пылкие сердца и покорял самые сильные и расчётливые умы. Но со времени своего последнего возвращения Тёмный Лорд всё чаще и чаще напоминал злодея из второсортного маггловского боевика, где главную роль играют спецэффекты<2>.

Возможно, так казалось лишь Северусу, который знал о Волдеморте слишком много; во всяком случае, сам профессор исполнял свою опостылевшую роль безупречно.

— Как и всегда, мой Лорд, — голос Снейпа звучал почтительно и уверенно. Как и всегда…

— Ты немногословен, Сэ-эверус, зато много действуешь. Хорошо иметь такого слугу.

Волдеморт задумчиво окинул взглядом библиотеку: рабочий стол, за которым сидел он сам, заваленный бумагами и тяжёлыми фолиантами, старинными и не очень; витражные окна с родовыми гербами; книжные шкафы за стеклянными дверцами, в глубине которых играли отблески светильников и слегка искажённые отражения интерьера. Эти шкафы не были особенно интересны. Те собрания, что скрывались за более или менее безобидными изданиями на открытых полках, собрания, спрятанные в тайниках, были куда значительнее. Но даже в этой великолепной коллекции, которую поколения Малфоев пополняли и лелеяли в течение многих веков, не было ничего вразумительного об Эликсире Вечности. Поистине драгоценными являлись сведения, добытые Снейпом. А размотать эту нить он смог, по его словам, пользуясь материалами библиотеки Блэков на Гриммо. И, по его же свидетельству, от этой сокровищницы уже ничего не осталось.

— Я думаю о том, какое наследие мы потеряли, Сэ-эверуссс, — прошипел, сужая глаза, Тёмный Лорд, — Эти документы с рецептом могли быть уничтожены. Поразительная удача, что этого не произошло. Библиотека Блэков, их коллекции артефактов… — красные глаза остановились на лице Снейпа с явным обвинением, — всё это было уничтожено, стёрто с лица земли, и вы, мои слуги, допустили это.

Снейп вновь склонил голову. Он мог вспомнить, что Тёмный лорд сам отдавал ему приказ не препятствовать — и даже участвовать, — в уничтожении особо опасных вещей, попадавших в руки Ордена, дабы не «раскрываться» перед Дамблдором. Но, разумеется, повелитель об этих своих приказах благополучно забыл, и в любой момент обвинение в потере «наследия» могло разрастись до размеров опалы. Попытка же защититься равнялась смертному приговору…

— А сколько семейств, помимо Блэков, пострадали во время Первой войны? Сколько драгоценностей пришлось кинуть в пасть Министерства Малфоям или Мальсиберам, чтобы выкупить себе право на существование? Из-за этого тёмные искусства откатились на многие века назад. И некоторые потери нам уже никогда не восполнить…

О Мерлин, только не это! Волдеморт мог говорить на эту тему часами… днями… Его речи всегда находились где-то на грани истерики — море эмоций, ни капли чувств, — и были полны сложных конструкций, иногда гениальных, но всё чаще — бессмысленных. Говорить — и высказывать мысли, — мог только он сам, но собеседник был необходим, чтобы трепетно внимать откровениям и изредка откликаться, словно эхо, на витиеватые монологи. Новичков эти «вдохновенные» речи приводили в восторг: им казалось, что Тёмный Лорд доверяет им, возвышает до себя, посвящает в свои великолепные идеи. Но Северус давно знал: в такие часы их повелитель не высказывал ничего нового, важного или интересного, он всего лишь изливал свою больную душу, оставляя собеседнику напоследок лишь усталость и опустошённость. Каждый раз, когда Северус попадал на «разговорчивое» настроение Волдеморта, он чувствовал себя измученным и обессиленным, точно после выматывающей, но бессмысленной работы.

Но, к счастью, Тёмный Лорд замолчал. Он ждал ответа.

— Это война, мой Лорд. Взамен того, что мы потеряли, создано новое. Вспомните о своих открытиях. Практически все области, где вы добились успеха, являлись неразработанными, едва намеченными, забытыми… или даже вовсе не существовали. А теперь?

Волдеморт величественно махнул рукой, словно отметая свои заслуги, которые Северус, надо сказать, нисколько не преувеличил. По сути, это была не похвала, а констатация факта; Снейп никогда не унижался до лести без самой крайней необходимости. То была не его роль. Тёмному Лорду нравилось видеть в качестве своей правой руки сурового и молчаливого человека-статую, чьи блестящие таланты были тщательно скрыты под ледяной и отталкивающей оболочкой, аскета, служителя идеи. Он оттенял величие и очарование самого Волдеморта, не затмевая его. Поэтому даже червоточинка происхождения — ведь Снейп не был чистокровным, — необыкновенно ему шла; Принц-полукровка являлся персонажем, идеальным в своём несовершенстве.

Его роль была тщательно продумана и отыграна. Снейп ненавидел её.

— Следует отметить твою деятельность, Сэ-эверус. В стеснённых условиях ты работал весьма неплохо, — Волдеморт подозрительно быстро сменил гнев на милость, — Тот же антиаппарационный мешок, отличный от защиты Хогвартса… наши бойцы ещё не научились достаточно хорошо применять его, но это дело времени. Как и его дальнейшая разработка, не так ли? Мешок… или скорее мантия. «Мешок» — это так грубо. Я не хотел бы прятать Великобританию в мешок… набросить мантию на остров — вот что было бы прекрасно.

Северус медленно, понимающе кивнул, и от мысли о масштабах предстоящей работы у него начала болеть голова. Всё-таки Дамблдор был неправ: основа личности Тёмного Лорда — не жестокость и не озлобленность на несправедливый мир. И даже не страх. Это — алчность.

Между тем Волдеморт вновь собрался, сосредоточившись на самой насущной для него проблеме, и побарабанил пальцами по столу.

— Итак, теперь дело лишь за тем, чтобы создать условия для приготовления Эликсира Вечности. После можно задуматься и о совершенствовании мантии.

— Да, мой Лорд. Переводчик с венгерского ждёт, когда можно будет приступить к работе; необходим более тонкий перевод, чем первый набросок, — он коснулся исписанных быстрым современным почерком листов, лежавших на столе перед Тёмным Лордом, пока тот разглядывал оригиналы документов.

— Он ждёт с нетерпением, я думаю! — с жестокой насмешкой проговорил Волдеморт, — его необходимо будет уничтожить. А участники этого действа… ты сказал, от них можно не ждать предательства?

— Да, мой Лорд.

— Но… Obliviаte можно отменить, если появится большое желание. У венгерских авроров оно явно велико!

— А смерть их нельзя отменить, мой Лорд.

В красных глазах отразился страх, тот безумный, первобытный страх смерти, что толкал Тома Риддла на путь тьмы и довёл до теперешнего состояния. Страх мелькнул лишь на мгновение и утонул в алом безумии, но Северусу этого было достаточно. В притворном неведении идеальный слуга жестоко и тонко ранил своего «повелителя» — и прекрасно об этом знал.

— То были мелкие сошки, мой Лорд, расходный материал в организации. Они выполнили свою функцию, а надёжность и тайна — прежде всего.

Это было правдой, хотя и не полной. По всей Европе, а уж Восточной и Южной особенно, набралось не так уж много сторонников Тьмы, готовых следовать за английским Тёмным Лордом. Нет, разумеется, в лесах и болотах, в отшельнических поселениях и волшебных кварталах городов этого богатого магическим населением края таилось немало адептов чистокровности и тех, кто практиковал тёмные искусства, но редкий представитель этих стран желал быть втянутым в большую войну. Здесь слишком много наворотил Гриндевальд, а магглорождённым были памятны преступления нацистов. Собственно, они были правы, не желая связываться — ведь те горячие головы, тех-то редких магов, которых привлекала слава Волдеморта, и оставил Снейп в безвестной могиле в венгерских лесах, сохранив лишь того, кто мог служить переводчиком. Но и ему оставалось жить не долго, пусть пока что он и не догадывался об этом, как и об участи своих товарищей. Впрочем, все они должны были понимать, на что идут, и не обольщаться обещаниями достойной награды за ограбление архива; хотя Северус не лгал им и своё слово сдержал — ведь под «достойной наградой» он подразумевал быструю и лёгкую смерть. Это был дар, о котором он не смел мечтать для самого себя.

— Итак, с этой стороны всё в порядке. Документ с рецептом можно копировать?

— Нет, мой Лорд, на него наложены специальные чары. С ними можно было бы разобраться…

— Не стоит тратить время. Возможно, после, если тебе интересно… Но в данном случае необходимости нет. Я не хочу, чтобы столь ценная информация оставалась здесь, в Малфой-мэноре: не доверяю нашему скользкому другу. В Хогвартсе будет надёжнее. Там же будет твоя лаборатория.

— Да, мой Лорд.

— Тебе будет необходим… материал.

— Безусловно, мой Лорд. Много материала. Всё же есть риск, что успеха мы добьёмся не с первого раза, так что…

— Ах, придётся оставить Фенрира почти… без развлечений! Я правильно понял тебя, Сэ-эверус?

— Как и всегда, мой Лорд. Материал должен быть в хорошем состоянии, без увечий. От этого будет зависеть результат.

— Что же, им придётся потерпеть! Фенрир уже излагал мне свои планы… ты улыбаешься, Сэ-эверус?.. полагаю, свои планы он излагает всем, кто желает слушать?

— И всем, кто не желает, мой Лорд.

— Этой твари следует помнить своё место, — отбросив шутливый тон, проговорил Волдеморт, — он может, конечно, воображать, что я жажду заполонить весь свет кусачими блохастыми образинами вроде него, но ты понимаешь, Сэ-эверус… ты понимаешь.

— Да, мой Лорд, — кивнул Снейп, — понимаю.

— Интересы магической аристократии и нашей организации — в приоритете… прежде всего. Так. Что ещё необходимо для нашего эксперимента?

— Те магглорождённые, мой Лорд, что должны были поступить в Хогвартс в этом году — они приедут туда, так что… их можно будет использовать. Равно как и отпрысков тех, кто не подтвердил свой Статус Крови.

— Маленькие грязнокровки… разве это подходящий материал?

— Более чем, мой Лорд. Судя по беглому переводу, который сделал этот венгр, Батори добилась успеха именно… в работе с детьми, причём большинство из них были с грязной кровью; она устроила в своём замке нечто вроде школы магии и этикета, поэтому родители везли к ней своих дочерей на обучение, а Батори… использовала их в своих целях. Ей удалось восстановить рецепт… но не удалось сохранить тайну, и воспользоваться результатом работы ей не позволили. В остальном же… В зельеварении первостепенное значение имеет состояние ингредиента — в данном случае, их здоровье и юность. Их родословная грязна, но кровь — в физиологическом плане, — чиста. Чище, чем у взрослых. Используем же мы в зельеварении магических — и не только магических, — существ.

Это был опасный момент. Северус считал большой удачей тот факт, что Дамблдор его не слышит и уже не услышит — портреты-то на легиллеменцию не способны. Но Тёмный Лорд обладал своеобразным умом, и взгляд учёного — трезвый и лишённый идеологической шелухи, — некогда был свойственен ему. Было время, когда многоликий Волдеморт представал перед своими сторонниками и кандидатами в сторонники именно в этой маске — великого учёного, который ради науки и знания перешагнул установленные слабыми, безвольными моралистами рамки; учёного, очарованного стройностью, сложностью и силой Тёмных искусств, заключавшихся не только и не столько в кровавых убийствах, о которых они говорили сейчас.

Красные глаза скосились на край пергамента, окинули комнату и вперились прямо в лицо собеседника, спокойное и бесстрастное, как если бы он вёл рассказ о новом зелье на каком-нибудь научном форуме, и ничья жизнь не зависела от его слов.

Ставшую угнетающей тишину прорезал неприятный смешок.

— Превосходно иметь дело с учёным, Сэ-эверус! Так скучно общаться с людьми, чьи познания ограничиваются одним «круцио», а взгляды… хм… не отличаются широтой… Я полагаю, тебе следует оставить в школе, — на особом положении, разумеется, как мы оговаривали ранее, — всех маленьких грязнокровок. Пожалуй, твоя идея нравится мне существенно больше, нежели предложения нашей сторонницы из Министерства Долорес Амбридж и этого бородатого викинга, как его… Ранкорна.

«Ну разумеется, ненасытная ты тварь! На это-то я и рассчитывал, для этого и убил двенадцать человек!»

— Ранкорн надеется выслужиться и получить Тёмную Метку, мой Лорд.

— Все надеются выслужиться, все ждут лишь наживы и повышений, — печально вздохнул Волдеморт, откидываясь на спинку высокого кресла, благодаря искусной резьбе напоминавшего трон, — я вижу сотни протянутых рук, жаждущих славы, величия, мести… И только ты приносишь мне больше, чем получаешь в награду. Молчи, Сэ-эверус. Я знаю, что ты скажешь: Хогвартс. Мне нравится, что ты заставил остальных думать, будто принять пост директора было твоим самым пылким желанием. Но я знаю правду… я знаю, как тягостно тебе исполнять эти обязанности, отвлекающие тебя от главного — от искусства… Ты не знаешь радости, ты не знаешь истинной награды, мой верный профессор. Но будь уверен, Сэ-эверус, однажды я сумею достойно вознаградить тебя за преданную службу.

«О да, совсем как я вознаградил тех глупцов! Но вы удивитесь, мой самозваный лорд, я действительно буду рад. И сумею принять свою смерть достойнее, чем вы — свою»

Снейп покинул торжественный сумрак библиотеки Малфой-мэнора, унося с собой папку с документами, стоившими жизни стольким людям — невинным и не очень.


* * *

Французский парк, окружавший дом Малфоев, в последнее время перестал быть пустынным; спускаясь с высокого парадного крыльца, Северус невольно пожалел о прежней величавой тишине старинного поместья, где теперь толклись, точно на базаре в Косом переулке, Упивающиеся, оборотни и егеря. Стремительно сгущающиеся сумерки делали это место ещё более неприятным и непривычным.

Нарцисса Малфой в сопровождении сына шла ему навстречу — они вышли откуда-то с боковой аллеи, и гравий на дорожке тихо шуршал под их ногами. Нарцисса кивнула Северусу, Драко нервно дёрнул головой и отвернулся. У Снейпа не было причин испытывать симпатию к матери несносного, избалованного мальчишки, поставить которого на место декан Слизерина не имел права; после же Нерушимого обета Нарцисса смотрела на профессора глазами побитой собаки, и этот взгляд вызывал в его душе одновременно жалость и какое-то странное отвращение. Но он с прежней учтивостью ответил на приветствие хозяйки дома.

Они поравнялись и разошлись. Под ноги Нарциссе медленно выплыл белоснежный павлин, волоча за собою сложенный хвост. Группа егерей, развалившихся прямо на лужайке, загоготала над какой-то шуткой, заключавшейся в сравнении леди Малфой с этой дорогостоящей и самодовольной птицей. Хозяйка остановилась, задыхаясь от возмущения; Драко втянул голову в плечи; Северус обернулся, в лучших своих традициях взметнув полами плаща, и громовым голосом приказал егерям заткнуться.

Гогот мгновенно смолк. Снейп был страшен, к тому же егеря прежде забирались на территорию, граничившую с Хогвартсом, и уже успели узнать, что с директором шутки плохи. Он стоял слишком высоко, и перед представителем Ближнего Круга они пресмыкались. Другое дело — тот, кто показывал слабость.

Нарцисса и Драко были именно такими; да и Люциус, при всём своем богатстве, уважения не вызывал: слишком много юлил, слишком часто выходил из воды сухим. Сейчас в фаворе у толпы были те, кто успел пострадать, и более серьёзно. Жалкий год в Азкабане не был достаточным для этих людей, которых впечатляли более жестокие и кровавые жертвы, более крупные подношения, сожжённые на алтаре славы.

Снейп проследил за тем, как леди Малфой со своим непутёвым сыночком благополучно исчезла в доме, и зашагал по широкой подъездной аллее. Смех и разговоры смолкали при его приближении, и люди… да и не только люди… расступались, боясь лишним взглядом или движением вызвать недовольство директора Хогвартса.

«Интересы магической аристократии — прежде всего…» — всплыли в его памяти слова Волдеморта. Ну-ну. Гражданская война, подобно тёмному ритуалу на грани безумства, вызывает из пламенеющих ненавистью и ужасом адовых глубин самых мерзких и страшных демонов, которые сметают всё на своём пути, устанавливая собственные законы — законы хаоса, грубой силы и жестокости. Этого ли все они хотели? Хотели ли они плясать под дудку этой толпы, которая составляла большую часть армии Волдеморта?

Тёмный Лорд и сам отлично знал, сам говорил об этом в минуты откровенности, которая уже не могла никого подкупить: все эти люди, толпящиеся в парке Малфоев в надежде на аудиенцию, на благосклонный взгляд, на мелкое поручение, которое поможет проявить себя, — хотели величия, денег, известности, влияния, мести. Их интересы, мелкие, мелочные перед лицом Вечности, за призраком которой гонялись на вершине организации, сталкивались и сметали всех, кто подворачивался неудачно.

В этом не было ничего благородного. И Снейп сам был одним из них, палачом и жертвой одновременно. Он не мог удержать на краю пропасти ни Драко, ни других подобных ему детей, чьи головы к одиннадцати годам были набиты шовинистической чушью, он не мог сказать им в лицо правду и написать её крупными буквами на доске, он мог лишь оттенять свет и играть роль затаившегося неприятеля. Он не мог не убить человека, заменившего ему отца, — и только ради того, чтобы заслужить благоволение сумасшедшего диктатора (разве диктаторы бывают иными?) и уважение толпы мерзавцев и отщепенцев, следовавшей за ним.

Он не мог, несмотря на всю свою власть и на высокое положение, остановить запущенную в Министерстве машину репрессий, не мог спасти всех. Вывести из-под удара вверенных ему учеников, нынешних и будущих, — всё, что ему было подвластно.

Уже давным-давно Снейпу было наплевать на интересы магической аристократии. Он шагнул за грань, где всё маловажное растворилось и рассеялось во мгле. «Дети — прежде всего». Кто сказал эти слова? Если сказал?

Но об этом Северус вспомнит позже… сейчас слишком много дел<3>.


* * *

Выйдя за ворота малфоевского парка, Снейп трансгрессировал на берег озера у Хогвартса, туда, где Запретный лес спускался прямо к воде, и остановился среди деревьев. В лесу пахло наступающей осенью — дождём, прохладой и опавшей листвой. До 1 сентября осталось всего несколько дней… решительных дней.

Директор глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, словно стирая с него невидимую паутину. Виски раскалывались от боли, — разумеется, этого следовало ожидать… Но разве он мог иначе? Если никто — почти никто, — ещё не издевался так над самим собой и своим сознанием, то… что ж, кто-то должен был проверить самые смелые теории на практике. Без права на ошибку.

Северус записывал и анализировал все свои эксперименты в окклюменции — не он сам, но кто-то другой через много лет воспользуется его наработками, надёжно спрятанными в сейфе за семью печатями в Хогвартсе. Никто, кроме директора, не мог видеть его, не мог открыть. Кто прикоснётся следующим к директорскому тайнику? Северус знал, что сделает всё, что в его силах, чтобы после него директором стала Минерва. Сама она не притронется к тому, что связано с окклюменцией и легиллеменцией, но, возможно, передаст столь ценные сведения кому-то из своих учеников. Кто-то другой оформит исписанные наспех конспекты, опубликует то, что можно опубликовать… Мысль об этом «другом» кольнула сердце злой ревностью — и утонула в обуревавших его противоречивых чувствах: физическом страдании и ликовании душевном.

Да, Снейп ликовал, хотя никому, увидевшему его со стороны, и в голову не пришло бы, что он охвачен радостью — пусть даже мрачной и горькой. Его прямая чёрная фигура, застывшая на берегу в тени вековых дубов, фигура человека со смертельно бледным лицом и плотно сжатыми от боли губами, наводила мысли о чём угодно, только не о чувстве радости и облегчения.

Ему до сих пор не верилось, что всё удалось, — он получил карт-бланш от Тёмного Лорда, он сумел защитить учеников! Он оставил позади Ранкорна и Фенрира. Он оставил их позади… а с местью этих мерзавцев он справится. Сам Волдеморт поможет ему в этом!

Здесь, в тишине и молчании леса, боль уходила, а вместе с ней и эйфория от первого верного шага к победе. Разнообразные соображения по исполнению его планов, крупных и мелких, сменяли друг друга в его мозгу; Северус смотрел на вверенный ему замок, чутко дремавший в сумерках, думая о том, как… но серебристая фигура, неторопливо летевшая над тёмной водой озера по лунной дорожке, заставила его остановить бег своих мыслей и сделать шаг навстречу призраку, набрасывая на берег озера сеть отвлекающих чар — теперь никто не мог услышать их разговора.

— Профессор Биннс!

— Господин директор?

— Всё в порядке. Всё удалось. Наш план удался, профессор Биннс.

— Вас ждут в замке.

Снейп напрягся, чувствуя, как стальной обруч боли вновь сжимает голову, грозя раздавить, уничтожить…

— Что стряслось?

Мерлин великий, в школе ещё нет детей, а учителей он завалил работой так, чтобы у них едва ли хватало времени поднять голову от письменного стола; в первую очередь это касалось Кэрроу. Его не было три дня! Всего три дня! Что они успели натворить? Минерва приняла решение не воевать с ним открыто, а уйти в подполье, все её действия были рассчитаны на работу с магглорождёнными. Тогда… Он убьёт Кэрроу, действительно убьёт… если они ещё живы, конечно.

— Ничего, господин директор, — отозвался Биннс, — просто вас ждут.

— Знаю. Но не могу, — Северус коснулся кончиками пальцев бледного виска, где сильно, болезненно билась голубая жилка, — мне нужны были эти несколько минут.

Профессор Биннс смотрел на Снейпа прозрачными, равнодушными глазами. Много веков не испытывал он ни боли, ни удовольствия, ни радости, ни горя. Испытывал ли он когда-нибудь их вообще? Быть может, и нет. Кто знает…

— Всё удалось, профессор Биннс, — продолжил Северус, — магглорождённые дети останутся в Хогвартсе — и всё благодаря… предоставленной вами информации. Вы спасли сотни жизней, профессор Биннс.

— Я до сих пор не уверен, что поступил правильно, — медленно проговорил призрак, пряча руки в просторных рукавах своей мантии, — слишком опасная тайна.

Это было странным заявлением, ведь Биннс сам решил рассказать директору о том, что узнал об Эликсире Вечности в те далёкие времена, когда суд над Кровавой графиней был ещё скандальной новостью, а не полузабытой легендой, а сам Катберт Биннс — кочующим студентом, изучающим теологию и право в лучших университетах Европы. Правда, его маршруты иногда странно отклонялись от прямых путей к учебным заведениям, но это частенько случается со студентами…

В ту ночь, выпроводив Ранкорна и Драко, Северус сидел в своём тайном кабинете среди баррикад из пухлых фолиантов, конфискованных у Блэков, и пересматривал подборку упоминаний о Вечном Эликсире. Собранная по крупицам, мозаика сходилась плохо, но это было уже кое-что. Подтверждалось главное: в основу зелья входила кровь, много крови, а уж присочинить, что молодая кровь для этой цели годится лучше всего, было нетрудно. Если бы у него было хоть что-то более конкретное! Тёмный Лорд, к сожалению, далеко не так глуп, как иногда кажется, и расплывчатые формулировки из сборников мифов его не заинтересуют. Да и не в характере самого Снейпа доверять расплывчатым формулировкам!..

…И тогда, когда Северус уже начал придумывать собственный фантастический рецепт, чтобы выдать его за секрет, вычитанный в книге из блэковского собрания непосредственно перед его уничтожением, на страницу книги, ещё раскрытой на письменном столе, упала серебристая тень.

— Что вы ищете, господин директор, в этой книжонке, где нет ни слова правды? В книжонке, полной глупых сказок и недостоверных легенд? — спросил профессор Биннс, паривший над плечом Снейпа.

— Сегодня мне не нужна правда, — отозвался Северус, потирая покрасневшие от усталости глаза, — мне нужна кровавая легенда.

И он отчеркнул ногтём строчку раскрытой перед ним книги. Профессор Биннс прочёл её и покачал головой.

— Тогда я сам могу рассказать вам сказку, господин директор. Страшную сказку… этого никто не расскажет вам, а я расскажу.

Нервная усмешка тронула губы Северуса — за этим присловьем у Биннса обычно следовало длинное, никому не нужное и не понятное цитирование источников по памяти или путаный рассказ, не имеющий смысла для непосвящённых. И слышал он это присловье давным-давно, когда сам сидел за партой; слышали его и Дамблдор, и Волдеморт, тогда ещё являвшийся Томом Риддлом…

Но на этот раз всё было иначе. История, рассказанная Биннсом, была краткой и простой; подслушанный им в молодости разговор, подтвердившиеся слухи, откровения, вырванные у высокопоставленного лица в пьяном разговоре, — все нити вели к подтверждению реальности Эликсира Вечности, к замку Кровавой графини и суду над ней.

— Вам есть, что искать, господин директор. Рецепт зелья не уничтожили, а оставили в архиве суда. Только человек, что должен был прийти за ним тогда, триста лет назад, был убит прежде, чем ему удалось добраться до этих документов. Но их сохранили… Бумаги не могли погибнуть ни в огне, ни во время наводнения, их не тронули жучки: те охранные чары были очень сильны. Благодаря им ещё целы документы возрастом в тысячи лет. А те опасные артефакты, которые люди не могут уничтожить, они предпочитают надёжно спрятать… и сохранить.

…Теперь, когда прелюдия к драме уже была позади, Северус особенно остро осознавал, как важны были ему эти документы — без них даже алчный Волдеморт не согласился бы столь легко на осуществление дерзкого плана. Так что Биннс оказался очень полезен директору, и сейчас… Мерлин, неужели он, Северус Снейп, ждал чьей-то живой реакции на свои слова? Это всё эксперименты с окклюменцией. Он сходит с ума…

— Тише, — проговорил Биннс, растворяясь на глазах и исчезая, — сделайтесь невидимым, господин директор. Сделайтесь невидимым!

Лёгкий взмах палочки — и чёрная фигура растаяла в воздухе. Снейп замер под делюминационными чарами и прислушался… чтобы услышать приглушённые голоса, шум шагов и лёгкий шорох листвы.

Из-за деревьев показались две тёмные фигуры — Северус мгновенно узнал их. Минерва Макгонагал и Ирма Пинс пробирались к озеру, цепляясь длинными юбками за колючий кустарник.

— Вы уверены, Минерва?..

— Уверена, Ирма, уверена. Другого выхода у нас нет. К тому же это едва ли не единственный шанс бедного Флоренца на примирение с сородичами. Что с ним будет, если его выгонят из школы?

Мадам Пинс вздохнула.

— Ш-ш, тише. Мы уже близко к замку…

— Увидимся.

Тени сблизились на мгновение — Минерва крепко пожала Ирме руку, — и силуэт Макгонагал сжался на глазах. Серая кошка неприметной тенью шмыгнула между деревьев и затерялась среди разлапистых папоротников. Ирма быстрыми шагами удалялась по тропке, петлявшей через лес к замку.

Когда они исчезли, серебристое сияние в том месте, где замер Биннс, постепенно приобрело черты его нескладной коренастой фигуры.

— Что это значит, профессор Биннс?

— Книги, господин директор… ваш приказ о чистке школьной библиотеки. Они решили спрятать самые ценные из тех изданий, которые по указанным вами критериям должны отправиться на ликвидацию.

Снейп улыбнулся одними уголками губ: он ожидал от своих коллег чего-то подобного. Не могли они сдать без боя хогвартскую библиотеку, одну из самых роскошных и древних школьных библиотек в мире. Если учителям удастся спасти драгоценные книжные собрания, авторы которых попали в немилость у нынешнего правительства, эта победа прибавит Сопротивлению сил для последующих битв.

— Помощь в поиске места им оказал профессор Флоренц. Кентавры весьма взволнованы сложившейся ситуацией в стране. Они чувствуют угрозу и готовы даже снизойти до сотрудничества с людьми… и охраны человеческого наследия.

Снейп поднял брови и бросил на своего призрачного собеседника недоверчивый взгляд. Не в правилах кентавров объединяться с кем-либо в трудный момент. Чем тяжелее давят обстоятельства, тем сильнее ощетиниваются их луки.

— Профессор Флоренц ждёт увольнения со дня на день. Но он надеется, что сможет сохранить связь со школой и учениками. Особенно с учениками, которым он, имея под рукой часть хогвартской книжной коллекции, сможет преподавать не только Прорицания. Учителя обеспокоены теми учебными программами, которые пришли из Министерства. Они не желают, по выражению профессора Макгонагал, «промывать детям мозги». У неё есть план раскрыть и возглавить Армию Дамблдора и направить их энергию… в мирное русло обучения… нормальным… предметам.

«Собственно, с этого Армия Дамблдора и началась» — подумал Северус, едва ли не с ностальгией вспоминая те времена, когда он прикрывал похождения этих неопытных «воинов», сбивая со следа собственных же слизеринцев из Инспекционной дружины, а учительская не менее слаженными, чем ученики, но более утончёнными усилиями портила нервы Амбридж. Это было просто детской игрой… хотя уже тогда их губы кривились от металлического привкуса крови.

— С профессором Флоренцем они предполагают наладить встречи по субботам, во время походов в Хогсмид. «Лесная школа», кажется, так они это называют. Кентавры примут их под свою защиту…

Профессор Биннс взглянул на Хогвартс, залитый лунным светом. Сейчас замок выглядел удивительно лёгким и светлым, воздушной грёзой, сказочной мечтой… оставаясь величавой каменной громадой, всю тяжесть которой Северус чувствовал сейчас на своих плечах.

— Почему, профессор Биннс? Что кентавры получат взамен?

— Никогда, господин директор, я не замечал за профессором Макгонагал, а тем более за Рубеусом Хагридом дипломатического таланта. Однако именно они сумели склонить кентавров на свою сторону. По словам профессора Макгонагал, кентавры решились пойти на сотрудничество с людьми в память об Альбусе Дамблдоре.

Снейп кивнул. Да, это было больше похоже на правду. В те годы, когда Дамблдор ещё являлся главным чародеем Визенгамота и его слово имело вес в магическом сообществе, он очень многое сделал для улучшения положения разумных магических существ. Недаром Долорес Амбридж, действовавшая в противоположном направлении, так ненавидела Альбуса и постоянно стремилась взять над ним верх. И если некоторым существам Дамблдор не смог обеспечить полноценные права на территории магической Британии, то в его собственных владениях — в Запретном лесу, в Чёрном озере, в небе над ними, — притесняемые, ненавидимые, недооцененные создания могли ничего не бояться и жить по своим законам. Было лишь одно условие: не причинять вреда ученикам, а в крайнем случае — и оказать помощь. Но дни людей и магических существ пересекались редко; существам давали жить спокойно, и неизвестно, не вывелись ли бы в Британии кентавры, русалки и многие другие волшебные племена, если бы не эта спокойная жизнь.

В магическом мире такое не забывается.

Возможно, Альбус Дамблдор вовсе не был ни столь добрым, ни столь благородным человеком; не был он и столь глубоким учёным, несмотря на все звания и чины; не был даже столь прекрасным учителем, словом… он не был тем, кем окружающие его почитали — и всё же, если в память о нём совершались такие поступки, кое-что в своей жизни он сделал правильно. И жизнь, и смерть его не были напрасными и бессмысленными.


* * *

— Эмили… Да ты не спишь!

— Нет. Я не сплю… я рисую тебя — спящую.

Джорджиана приподнялась на локте, щурясь от света «люмоса» парившего над головой её сестры, сидевшей по-турецки на соседней кровати и вовсю чирикавшей карандашом в альбоме с плотной обложкой, разложенном у неё на коленях.

— А можно я к тебе?

— Можно, — Эмили оторвалась от рисования и подняла голову, сдувая упавший на нос локон, — тебе приснился дурной сон?

— Угу.

— Смотри, как ты спала. Ни за что не подумаешь, что тебе снилось что-то плохое.

Джорджиана влезла к сестре на кровать, взглянула на рисунок и одобрительно кивнула. Лица на картинках Эмили всегда получались удивительно похожими на оригинал. Правда, с масштабом у неё бывало не всё ладно, но мисс Корнер говорила, что этому можно научиться. Сама мисс Корнер умела рисовать только цветы и силуэты, но сразу сказала, что у Эмили — несомненный талант. Милисента выросла в Праге, среди крупных учёных и талантливых детей, где все были глубоко убеждены, что любой дар — это большое счастье и большая ответственность, что способности необходимо развивать, а губить и глушить их — грешно и глупо. Она просто не могла представить, что в двадцатом веке может существовать другое мнение.

Но Беттина Скримджер всерьёз считала, что её дочери не следует учиться этому грязному, не совсем светлому ремеслу — магической живописи, — и слышать не желала о том, чтобы нанять для Эмили учителя рисования. Девочки должны были получить общее образование, в шестнадцать лет сдать СОВ, а потом выйти в свет… блистать… и сделать хорошую партию. Руфус, положа руку на сердце, не был столь категоричен… но он не хотел ссориться с женой… и воевать за право дочери на счастливый шанс.

Впрочем, он подарил Эмили учебник по черчению на день рождения.

Кажется, Беттина даже не уловила связи между живописью и черчением, а может, и не заметила странного подарка. Зато эту связь уловили Эмили и мисс Корнер, которая долго терзалась угрызениями совести — сколько презрения к миссис Скримджер было в этом обходном пути! — но сдалась, думая о будущем девочки… и о её умоляющих глазах.

— Ты меня приукрашиваешь, — наконец выдала Джорджиана, внимательно рассмотрев набросок своего портрета.

— Неправда. Просто у меня восприятие другое. Я тебя со стороны вижу, — Эмили отложила альбом и обняла сестру, склоняя голову ей на плечо, — так что тебе снилось?

Мисс Корнер говорила, что рассказанный сон уже не так страшен, и всегда находила успокоительные объяснения самым странным видениям, основываясь на своих обширных познаниях в области разнообразной символики. Иногда девочкам казалось, что она знает всё-всё на свете.

Джорджиана вздохнула и, глядя куда-то в темноту, стала рассказывать. Сюжет был не то чтобы жутким… нет, никаких чудовищ, падающих мостов, бурлящих рек… и всё же чувство, которое оставил этот сон, было более горьким, чем послевкусие от самых отборных кошмаров.

Она видела отца. Они стояли в странной комнате… это была комната в земле. В глубокой яме. Вместо потолка там серело небо, тяжёлое, покрытое тучами. Руфус Скримджер был мрачен, как это грозовое небо, и очень несчастен. Глухим, механическим голосом он что-то говорил, не отвечая на взволнованные вопросы Джорджианы. Точных фраз она теперь не могла вспомнить, но была уверена, что он беспокоился о каком-то маленьком мальчике, и боялся, что встретится с ним. Да, он одновременно страшился встречи и переживал… очень переживал об этом ребёнке.

Джорджиана никогда не видела своего отца таким — усталым, встревоженным, уничтоженным… человечным. Он бывал на её памяти злым и рассерженным — тогда она видела лишь издали его окаменевшее разгневанное лицо, слышала громовые раскаты голоса, от которых звенели зеркала, и хлопок двери в его кабинет. Это всегда было вызвано какими-то проблемами в Министерстве… но не более. Пожалуй, гнев был единственной живой эмоцией, которую Джорджиана видела у него. В остальные дни отец всегда был сдержан, спокоен, в меру ласков, в меру строг. Им можно было восхищаться… но невозможно было любить, как живого человека. Так что сейчас Джорджиана испытывала к нему больше чувств — любви, жалости, мучительно-бессильного желания помочь, — чем тогда, когда он был жив и бродил где-то рядом.

Эмили вслушивалась в рассказ сестры, гладя её по голове, вытирая свои — и её, — слёзы рукавом ночной рубашки, и о чём-то вспоминала.

— Как ты думаешь, о ком это может быть? — спросила Джорджиана, — Я подумала: что, если у нас был брат, который умер? Как в той книжке, помнишь? Мы могли об этом и не знать…

— Тогда он встретился бы с ним… там, — прошептала Эмили, хмурясь, — и не беспокоился бы ни о ком. Нет…

— Это может быть… и просто сон. Моё воображение.

— Вряд ли. Помнишь, мисс Корнер рассказывала, что такие сны бывают даже у магглов, только те редко верят им?

— Мисс Корнер объяснила бы, наверное. Может быть, это символ?

— Не знаю. Она сказала, что дело, по которому она вернулась в Англию, имеет какое-то отношение к нашей семье. Как ты думаешь, вдруг кто-то из наших ещё жив, просто она не хотела давать нам надежду… чтобы мы не разочаровывались, если что…

— Она сказала бы правду. Сказала бы. Она говорила, что не может рассказать нам всё, так как это чужая тайна, и она связана обещанием молчать. Как бы я хотела, чтобы люди никогда не просили… и не давали таких обещаний!

— Возможно, мы узнали бы что-то такое, чего не хотели бы знать, — рассудила Эмили, — но что толку… я хотела рассказать тебе. Я не знаю, простишь ли ты меня за то, что я… молчала. Но я не могла. Это… я хотела бы, чтобы мне это приснилось. Иногда у меня бывает такое чувство… но я знаю, что это был не сон.

Джорджиана замерла, слушая голосок Эмили, которая с трудом произносила слова, не желавшие складываться в предложения.

— Знаешь, это было давно… ещё до того, как к нам приехала мисс Корнер. Когда у нас была няня, миссис Джексон, — Эмили поморщилась, вспомнив об этой надоедной, приторной старухе, — я тогда решила стать художником и первый раз… сказала об этом м-маме. Ты помнишь, что это было.

Джорджиана кивнула. О да, она хорошо помнила, как Беттина в двух словах разрушила все мечты дочки, а потом куда-то ушла, и Эмили плакала, не шла играть даже в свои самые любимые игры, а Джорджиана не знала, как её утешить. Девочки были погодками, не знали жизни друг без друга и всегда были заодно — редкие споры за игрой или делёжка кукольных платьев тут не в счёт. Пожалуй, их чувство взаимной дружбы и привязанности являлось самым лучшим, что они имели в этом мире; было настоящим чудом, как они умудрились сохранить его в этом холодном, недружественном доме.

— Мне тогда в голову пришла нелепая, безумная мысль… Она ведь уехала на какой-то приём, её не было дома до самой ночи, а я решила её дождаться и поговорить ещё раз. Мне казалось, я смогу объяснить… Я пробралась к ней в будуар… помнишь, как мы восхищались её будуаром?

Джорджиана шмыгнула носом. Эта комната, пропахшая самыми дорогими духами, с шёлковыми обоями и с зеркалами по стенам во весь рост, со всей роскошно-женственной, соблазнительной обстановкой была прекрасна… это был сказочный дворец, где жила настоящая Снежная королева, красивая, беспечная и бессердечная. Их мать…

— Я спряталась за китайской ширмой. И, разумеется, заснула там. Я же всегда засыпаю, когда поплачу… Меня разбудили их голоса… Они спорили, не просто спорили… ссорились. Очень сильно… Он ругался на неё… сначала. Он обвинял её, как будто она… — Эмили перевела дыхание, — будто она и лорд Малфой…

Разумеется, несмотря на всё «тепличное» воспитание, девочки знали об этом мире много такого, чего не хотели бы рассказать им ни родители, ни няни; смутные слухи, второсортные романы, позабытые вне своих комнат Беттиной, подслушанные разговоры взрослых… всё это было лишь тенью той тёмной стороны жизни, о которой детям не принято говорить. Для родителей и слуг, подобных миссис Джексон, этой тёмной стороны не существовало. Пожалуй, из множества людей, окружавших девочек в течение их короткой жизни, одна лишь мисс Корнер не стеснялась говорить вслух о тьме, что таится на дне души каждого человека, о пороках и преступлениях этого мира. Иначе как она могла бы рассказать им о том, как складывалась история магов и магглов века и годы назад? Или чему учила бы на уроках этикета, плавно перетекавшего под её руководством в этику, после того, как они усвоили правила поведения за столом и в гостях? Впрочем, речь шла не только об этом… Мисс Корнер говорила, что необходимо называть вещи своими именами и что скромность и честность состоят отнюдь не в игнорировании зла. Удивительно, но именно эта девушка-отличница с великолепными рекомендациями и превосходной репутацией, к которой не смог придраться даже их отец, обсуждала с ними все эти вещи. Может быть, именно потому, что только она ставила себе целью не столько оградить их от всего дурного, сколько научить бороться с ним.

Да, всё это было, и страсти, и преступления, и жестокость, и неверность, девочки всегда знали это. Всё это было… но где-то далеко, в другом месте… не в их доме. И не в их семье.

Но Эмили слышала эти слова обвинения, они прозвучали той тёмной ненастной ночью, когда она сжималась, задыхаясь от аромата духов и пудры, за ширмой и очень хотела умереть… провалиться сквозь землю… только бы не слышать всего этого. Но это было ещё не всё. Беттина не осталась в долгу у мужа: она вернула ему обвинение в измене, припомнив ту чиновницу, которая смотрела на него такими влюблёнными глазами на давнем министерском приёме, и на которую он смотрел так, как смотреть не должен был. Возможно, миссис Скримджер была ограниченна и глупа настолько, что не видела связи между рисованием и черчением, зато она превосходно чувствовала связи между людьми. Эмили помнила её истеричный, срывающийся голос, так непохожий на нежный шёлк, струившийся в речах прекрасной Снежной королевы: «А-а, не нравится! Тебе не нравится, когда я принимаю ухаживания — всего лишь несчастный флирт! — от другого мужчины… Но ты сам знаешь свою вину! Думаешь, я ничего не видела? Не знала? Я тоже умею смотреть в хрустальный шар… но эта грязнокровка поплатилась… и её щенок ещё поплатится!» — «Что ты сделала!?» — никогда, ни до, ни после этого, Эмили не слышала страха в голосе отца. Только тогда. А Беттина расхохоталась — дьявольски, словно злая ведьма из спектакля: «Я? Ничего. Судьба всё расставит по своим местам… сама».

Да уж, расставила.

Эмили и Джорджиана сидели, обнявшись, в полутьме, освещённые слабеющим «люмосом»; за окном темнел сад, щедрые плоды чужой земли, а в соседней комнате спала необыкновенная, чудесная женщина, которая приютила их у себя. Мисс Джейн Ковальска — она предложила называть её «тётей Джейн», так как это было короче и напоминало ей о любимой писательнице Джейн Остин. Ей очень шло это прозвище; девочкам казалось странным и неудобным обращаться как-то официально к этой мягкой, кругленькой, доброй и улыбчивой женщине без возраста — трудно было понять, сколько ей лет, двадцать или пятьдесят. Она была именно такая, какой её некогда описывала мисс Корнер, и теперь они знали, почему Милисента столь ласково улыбалась, вспоминая свою пражскую знакомую. Девочки понимали, как им повезло: их спасли от страшной смерти, а затем дали возможность жить — вольготно и приятно жить, — подле очень хорошего человека. И всё же они ещё не успели оправиться от удара и почувствовать себя уверенно под чужой крышей — несмотря на все усилия доброй «тёти Джейн», на это нужно было время.

А теперь ещё и странный сон, смешавшийся с откровениями Эмили.

— Ты… очень сердишься, что я скрыла от тебя?.. Мы ведь всё-всё рассказывали друг другу…

— Ох, Эмили, разве я могу на тебя сердиться сейчас!.. Мы же не маленькие. Наверно, я бы тоже не смогла рассказать. Я хотела бы забыть…

… Но такое забывать нельзя. Невозможно.

— Зато теперь всё встало на свои места, пожалуй. «Это последняя просьба, её нельзя не выполнить», — повторила Джорджиана слова, сказанные мисс Корнер, — Да, она сказала нам правду… насколько вообще могла её сказать.

Эмили задумчиво перебирала кудрявые волосы сестры. Её преследовало то же чувство, что и тогда, несколько лет назад, в будуаре Беттины — ощущение, что её — теперь их с Джорджианой, — опутывают сотни сетей, липких, неприятных, полных стыда и мучительной неловкости. Ей хотелось зажмурить глаза или разорвать паутину, но это, казалось, было не в её силах. Между тем Джорджиана всё ещё находилась под впечатлением от своего сна: ей было жаль отца… и она понимала — что бы он не натворил, она всё равно его любила. Наверно, в иное время она почувствовала бы ревность к другому ребёнку, которого любили сильнее, нежели её и сестру… но не теперь.

— Послушай, Эмили… если это всё правда… то у нас где-то есть брат. А нам только что казалось, что мы совсем одни на этом свете.

Эмили невесело хмыкнула.

— Возможно, он и знать нас не захочет.

За стеной послышались шаги, шуршание. Девочки притихли — что, если они разбудили тётю Джейн своим перешёптыванием?

В коридоре половицы заскрипели под ногами хозяйки, и вскоре в дверь постучали.

— Девочки, вы не спите? У вас всё в порядке?

— Д-да, — раздались не очень уверенные голоса. Дверь открылась, и на пороге показалась мягкая фигура тёти Джейн в широком домашнем капоте.

— Вы действительно хорошо себя чувствуете?

— Да-да. Извините нас, пожалуйста, мы нечаянно… мы разбудили вас… извините, — пробормотала Эмили, — И мы знаем, что вообще вредно не спать ночью, нам мисс Корнер объяснила, почему это вредно, мы больше не будем… извините…

— Вовсе нет, вы совсем меня не разбудили. Я плохо сплю по ночам, хотела прогуляться до кухни. Знаете, иногда так весело самой стащить что-нибудь вкусное из буфета в неурочный час, — хихикнула тётя Джейн, — и я увидела полоску света у вас под дверью. Думаю, вдруг у вас что неладно, а вы постеснялись позвать.

— Нет-нет… мы… — Джорджиана опустила глаза, — всё в порядке.

— Знаете что? Милли Корнер всегда была умненькой девочкой, я уверена, что она вам всё правильно объяснила насчёт того, что не спать ночью вредно, но… думаю, от разочка ничего страшного не будет, а? Приглашаю совершить налёт на буфет вместе. Втроём гораздо интереснее!

Эмили как-то странно поёрзала — за спиной у неё лежал альбом с набросками и портретом сестры, и ей не очень хотелось показывать тёте Джейн, как она рисковала измарать следами от чёрного карандаша простыни. Но Джорджиана подтолкнула её в бок и прошептала на ухо:

— Слушай, Эмили, по-моему, тётя Джейн из тех людей, кому можно показать твои рисунки.

Всё человечество у сестёр Скримджер делилось на две категории: те, кому можно показать рисунки Эмили, и те, кому их показывать нельзя. От вторых следовало держаться подальше, а вот первые были на вес золота. Юная художница и сама чувствовала, что их новая покровительница из той породы понимающих и чутких, тех, кому можно доверить своё творчество и рассказать мечту. Только, будь воля Эмили, она нарисовала бы по меньшей мере эпическое полотно, чтобы показать его новому знакомцу.

Но момент настал, и вместо этого пришлось предъявлять лишь слабые, по мнению девочки, наброски. Но знаток искусства, историк и коллекционер, Яна Ковальска эти наброски быстро оценила. В свете её похвал, серьёзных и профессиональных, старая паутина уже не казалась столь тяжёлой… её нити рассеивались. И, смакуя сладкий джем у великолепного старинного буфета, Эмили почувствовала, что разделяет надежду Джорджианы на… на что-нибудь хорошее.


* * *

За окном в ночной тиши шумело море. Было темно, темно совсем по-осеннему, и мягкий свет ночника едва-едва разгонял тьму в маленькой комнатке под ракушечной крышей.

— Идите, миссис Уизли, я буду ждать. Я совсем не устала.

— Я приду… сменю тебя через час.

— Спасибо вам, миссис Уизли.

— Молли… просто Молли.

— Спасибо… Молли.

В полутьме, в неверных отсветах колдовской лампы лицо Молли Уизли казалось совсем молодым, и сейчас Милисенте нетрудно счесть эту почтенную мать семейства своей ровесницей, назвать по имени, как подругу или сестру. Всем сердцем она тянулась к щедрому материнскому теплу, которое излучала личность ангела-хранителя Ордена; остаться у постели больного ребёнка одной, без неё, было страшно, но Молли слишком сильно устала, и девушка бодро улыбалась, отпуская маму Уизли спать.

Дверь закрылась за ней, и в комнате на мгновение стало тихо. Но только на мгновение: ведь этой ночью тишина — враг.

— Ноэль, друг мой, я знаю, что ты слышишь меня… только не знаю, что ты видишь сейчас. Но ты не бойся — ты в безопасности, в кругу друзей, которые хотят помочь тебе. Меня зовут Милисента, и я сижу рядом с твоей кроватью и держу тебя за руку. Ноэль, ты сейчас среди волшебников, которые хотят тебе только добра, — собственный голос казался ей чужим; он звучал чуть хрипло, будто она провела не одну обзорную экскурсию по всей магической Праге. Впрочем, в этот момент не существовало ничего — ни вчера, ни завтра; словно не было ни Праги, ни Лондона, ни особняка Скримджеров, ни даже разрушенной квартиры Черрингтонов, а только эта комната, море за окном, бесконечная ночь и незримый ужас.

— Волшебный мир действительно существует, и он прекрасен, как по-своему прекрасен и тот мир, в котором ты рос. Ноэль, Ноэль, всё будет хорошо, не верь тому, что ты видишь сейчас, верь только моему голосу: ты лежишь на кровати, в маленькой комнатке в коттедже на берегу моря. Его можно увидеть из окна… ты увидишь его сразу же, как только откроешь глаза. Это совсем маленький коттедж, но он надёжнее любой крепости. А стены здесь украшены ракушками… а на одеяле, которым ты укрыт, рисунок из летающих рыбок. Ты когда-нибудь видел летающих рыб? Я — нет. Но когда ты очнёшься, мы их обязательно увидим… Что бы ты ни видел сейчас, Ноэль, это — только сон, только игра воображения. А на самом деле…

Слабый, приглушённый свет ночника лишь слегка разгонял темноту — вполне достаточно, чтобы Милисента могла чётко видеть лицо мальчика. Он казался гораздо младше своих восьми лет и напоминал ангелочка с викторианской открытки. Впечатление усиливали кудрявые волосы; слишком длинные для мальчика, они рассыпались по пёстрой наволочке, усиливая его сходство со старшими сёстрами. Наверно, эти упрямые кудряшки было так же трудно расчесать по утрам… Милисента узнавала знакомые черты: линии высокого умного лба, очертания упрямого подбородка. Да, все они были похожи друг на друга. Только цвет глаз… У Эмили глаза были голубые, как у матери; у Джорджианы — золотисто-карие, как у отца (возможно, этот факт не засел бы в памяти мисс Корнер столь крепко, если бы девочки не обсуждали его так активно между собой). А вот какого цвета глаза у Ноэля, было неизвестно. Он ещё не приходил в себя…

Казалось, Ноэль просто спит, сладко спит, но Милисента знала, что это не так. Она знала, что его дыхание слишком поверхностное, а сердце бьётся слишком медленно и тихо; то и дело проверяя пульс ребёнка, Милисента не отпускала его маленькой руки, словно надеялась, что таким образом сможет удержать его рядом, на этой земле.

Из тёмных углов лез страх, медленно ступая на чёрных лапах. Всё ли правильно? Всё ли сделано?

Что, если не всё?

Собственно, никто в точности не знал, что произошло с Ноэлем и как помочь ему. Все симптомы — аритмия, продолжительный обморок, бледность кожи, — всё говорило о сильном магическом истощении. Только… только его не могло быть у восьмилетнего ребёнка. С Джоном Черрингтоном подобное несчастье произошло, когда он был подростком, учившимся магии. Но стихийная магия детей регулирует себя сама; человек овладевает своей силой позже, когда начинает учиться колдовству и контролировать его, подчинять себе. Тогда, усилием собственной воли, возможно довести себя до истощения и даже до смерти, а нестабильность может оказаться роковой. Но природа не допускает подобных перегибов. Обыкновенно не допускает…

…Второй мальчик, Энтони Джонс, рассказал немного. Упивающиеся напали на них внезапно, разбрасываясь проклятиями в разные стороны. В доме не было ни одного взрослого волшебника: только магглы Черрингтоны и мать Энтони — сквиб. Она числилась при Министерстве, в отделе магического правопорядка, и следила за исполнением Статута о секретности, живя маггловской жизнью и работая в маггловской больнице. Магглом был и отец Энтони, погибший в авиакатастрофе, когда его сын был совсем маленьким. Джон Черрингтон собирался жениться на матери Энтони; она знала, что ни ей, ни её сыну не место в новом мире; и хотя Энтони в этом году пришло письмо из Хогвартса, его мать написала заявление об отказе от обучения в этой школе. Джон Черрингтон собирался перевести всю свою семью в Америку, и даже палочку для Энтони собирались покупать у американского мастера. Но они ничего не успели.

У них не было шанса спастись, не было шанса защититься. Но кто же убил тогда того Упивающегося, чей труп они видели в коридоре?

Разбираться с причинами смерти этого персонажа у них с Джорджем не было ни времени, ни возможности, и теперь Милисента немного жалела об этом. Лицо убитого врага было скрыто под маской, зато руки обнажены по локоть, рукава задрались, — долго же ей будут сниться эти противные, полные мёртвые ручищи! Но на них не было характерных шрамов. Это не обскур… да и не мог Ноэль стать обскуром. Невозможно это…

— Ноэль, всё будет хорошо. Ты выздоровеешь и поедешь учиться магии в самую замечательную школу, и у тебя будет много друзей. Ноэль, Ноэль, я должна рассказать тебе, что ты принадлежишь к старинному роду волшебников, и твой отец велел мне передать тебе родословную книгу. Это книга, в которой записана история твоего рода, твоей семьи, из века в век. Ты откроешь её и увидишь, к какой знатной семье принадлежишь…

Продолжая говорить, Милисента сняла с шеи цепочку и раскрыла свой медальон. Крошечная книжечка упала ей на ладонь, кольнув воспоминанием об игрушечных домиках в детской, где жили две девочки, ещё ничего толком не знавшие об изнанке жизни, измене и горечи расплаты. Им придётся узнать, узнать очень скоро, и вынесут ли они тяжесть этого знания?.. Кто вынес его, не упав?

Увеличив книгу, она положила её рядом с Ноэлем, на платок, предварительно разложенный поверх одеяла. Старинный артефакт, символ рода, он должен был помочь, поддержать его своей силой. Так поступали в старые времена, так поступают иногда и теперь, когда целители бессильны.

А целители были бессильны… Энтони рассказал, что когда Упивающиеся ворвались в комнату, где они находились, после вспышек проклятий он увидел свет — нестерпимо ярким светом его ударило по глазам, так что на несколько мгновений он лишился зрения. А ещё Энтони слышал голос Ноэля, кричавшего, чтобы враги убирались прочь.

Выброс стихийной магии, настолько сильный, что лишил мальчика сил и поставил его жизнь под угрозу?.. Это казалось невозможным, никто о таком не слышал. Почти…

Из памяти выплывали пожелтевшие страницы пухлого тома воспоминаний. Дело было во времена Тридцатилетней войны. Но описанный несколько веков назад случай был слишком смутным и неясным, чтобы можно было что-то утверждать наверняка. Кроме того, там речь шла о двух детях, шести и девяти лет: две девочки, ставшие свидетельницами разграбления их дома… Тогда тоже произошло нечто необыкновенное; в воспоминаниях была описана волна страха и гнева, а потом темнота. Грабители погибли, как говорили, от слепящей вспышки света, озарившей помещение. Девочек спрятала служанка; младшая умерла через сутки, старшая очнулась после двух дней беспамятства. Два дня и две ночи странные и страшные, но необыкновенно реалистичные видения преследовали её; и она слышала всё, о чём говорили рядом с ней — о смерти сестры, о том, что ей тоже недолго осталось. Девочка запомнила все фразы, и ухаживавшая за ней служанка потом подтвердила: да, это и впрямь было сказано у одра больной. Она выжила, сохранила магию, и, прожив весьма бурную жизнь, на восьмидесятом году взялась за перо, чтобы поведать потомкам о прежних временах. Подробное описание ранних лет мемуаристки, а затем и тщательные, полные деталей рассказы о рождении и взрослении её четырнадцати детей и более двух десятков внуков в своё время живо интересовали Милисенту<4>, и эти не слишком популярные в кругу историков воспоминания стали ей практически родными.

Но… в историю целительства тот единичный, описанный много лет спустя случай так и не вошёл. Ведь это всего лишь мемуары, субъективные, полные эмоций…

Целительница, которую привёл Билл Уизли, услышав этот рассказ Милисенты, покачала головой.

— Значит, у нас есть надежда на чудо. Но я настаиваю, что нужно обратиться к мистеру Кристалу. Он блестящий целитель, лучший специалист по детским болезням в Британии. Я всего лишь школьная медсестра. Ушибы, переломы и простуды — вот вся моя специальность!

— Но, мадам Помфри, — вступился Билл, — Кристал не состоит в Ордене. Более того, он общается со всеми этими снобами, лечит Малфоев и Мальсиберов. У него тесные связи с этими семействами…

Целительница фыркнула.

— Я тоже лечила Малфоев и Мальсиберов!

— Но…

— Речь идёт о жизни ребёнка, как вы не понимаете! — вступилась миссис Уизли, — в конце концов, есть и Обливиэйт… как дети малые, вот честно!

В это время дверь комнаты скрипнула, и все заметили, что Артур Уизли тихонько исчез. Милисента растерянно взглянула на Молли.

— Будет у нас целитель Кристал, — устало улыбнулась та.

И действительно, ровно через пятнадцать минут Артур Уизли стучался в дверь коттеджа, для верности держа сердитого и возмущённого Леона Кристала за плечо.

— Это грубое нарушение… так, где больной?

Увидев Ноэля, ворчать Леон Кристал перестал. Но после осмотра оказалось, что «лучший специалист» может помочь им не больше, чем Поппи. Неописанный случай. Магию лучше не применять. Если очнётся — постельный режим, специальная диета (мадам Помфри знает, какая), общеукрепляющее зелье. А пока что…

— Я не представляю, что с этим делать. Заклинания, предназначенные для реанимации взрослых, его убьют. Это я гарантирую. Что? Случай с двумя девочками из Богемии? Да, слышал. Была статья в «Британском целителе»… Вы понимаете, что это ни о чём не говорит, не так ли? Что? Нет, самих воспоминаний не читал. Не до того, знаете ли… А, так вы потому закрыли дверь и уже который раз на меня шикаете?

— Да, сэр! Что, если он может слышать всё это? Представьте, каково было бы вам… а ведь он ещё маленький и мало знает о нашем мире!

— Вы не целитель. Не лезьте и не накручивайте себя. Терпеть не могу таких мамаш, как вы. И таких, как вы! — это уже было обращено к Молли, которая угрожающе уперлась руками в бока, — А теперь кто-нибудь отпустит меня в больницу, где я приношу хоть какую-то пользу!?

Артур вернул Леона Кристала в Сент-Мунго, стерев ему предварительно память о коттедже «Ракушка», Поппи возвратилась в Хогвартс — отлучаться из замка надолго она не смела. По делам Ордена разошлись почти все; с детьми остались Молли и Милисента. И ещё один человек… Мюриэль Пруэтт. Её, как деликатно выразился Джордж, «принесла на хвосте» миссис Уизли; тётушка заявила, что приехала ухаживать за Фредом. Начала она с громогласного заявления, что парень — не жилец; больной показал ей язык и сказал: «не дождётесь». На том её помощь окончилась, и сейчас эта дама, как полагала Милисента, крепко спала. Во всяком случае, когда миссис Уизли уходила, даже в коридоре раздавался могучий храп. Всё это было бы очень смешно… но сейчас у мисс Корнер не было желания смеяться.

— Ноэль, всё будет хорошо. Сейчас ночь, самый тёмный час перед рассветом. Небо ясное, и так хорошо видно звёзды… но скоро встанет солнце и наступит утро. И будет новый день…

Самый трудный час — перед рассветом. Кажется, именно в эти мгновения смены времени суток душе легче всего расстаться с телом. Если бы смерть имела материальную форму! Но она была разлита в воздухе, невидимая, едва ощутимая, и её нельзя было схватить за костлявые плечи и выставить за дверь; и Милисента вновь и вновь повторяла успокаивающие фразы, описывала комнату, поправляла одеяло, не выпуская маленькой руки, всей душой желая пересилить свою незримую противницу.

Лунный луч, яркий и холодный, заглянул в окно и блеснул на золотом ободке чашки с остывшим кофе, отразился где-то в глубине флакона с зельем из тёмного стекла, мелькнул на металлических застёжках родословной книги.

Лунный луч… где сейчас, интересно, Ремус Люпин?

«Это… отвратительная служба».

— И всё-таки, Ноэль, этот мир прекрасен. Мир магии и волшебства. Ты выздоровеешь и сможешь узнать его… стать его частью…

Милисента держала левую руку Ноэля, а его правая рука покоилась на переплёте книги: тактильный контакт со старинным артефактом должен был как-то помочь. О, Скримджеры, люди из прошлого, поколения, сошедшие во тьму веков, помогите же своему потомку! Сколько вас было? Среди вас были воины, бестрепетно смотревшие в глаза смерти и знавшие, как страшно умирать! Среди вас были матери, нежные и любящие, чьи руки и сердца всегда были открыты детям… среди вас были отцы, которые вели своих сыновей на битвы и знали, как мучительно и противоестественно навеки закрывать им глаза — им, юным и не ведавшим жизни…

«Я слышала, как говорили рядом со мной, а перед глазами всё шла и шла круговерть какая-то из тех монстров, которых я видела однажды в зверинце. И так жутко мне было, что сердце в пятки уходило. А они рычали и всё пытались меня достать, разевали пасти. И вдруг слышу я голос: Марта говорит кому-то, мол, тётка моя, которую я любила очень, едет в наши края — она то на картах видела. И так мне радостно стало, и потемнело всё, и монстры мои исчезли. А потом я очнулась и вижу: лежу я на кровати в хижинке, а рядом Марта и незнакомая старуха прядут…»

Магические существа из зверинца, напугавшие маленькую девочку… Чего может бояться ребёнок, выросший в мире магглов на излёте двадцатого века?

— Ноэль, ты принадлежишь к старинному, славному роду… это род твоего отца. Он очень любил тебя и волновался о тебе. Он был сильным магом и знаменитым человеком. И он любил тебя… очень любил.

Голос мисс Корнер дрогнул: она подумала, не напрасно ли заговорила о Скримджере в прошедшем времени. Но сказанного не воротишь…

Небо за окном поменяло цвет, посветлело, а на горизонт упал розовый отблеск, но Милисента не видела всего этого. Она откинула голову на спинку кресла; лицо Ноэля расплывалось перед её усталыми глазами. Он вдруг глубоко вздохнул, его веки дрогнули — мисс Корнер выпрямилась, боясь дышать: неужели ей это приснилось?

Ноэль открыл глаза и окинул комнату растерянным взглядом.

Глаза у него были золотисто-карие.

А Смерть ещё раз обернулась — и ушла изгнанницей, оставив Ноэлю один из самых своих частых и ценных даров — осознание краткости этой прекрасной жизни, полной волшебства.


* * *

— Проснулась? Маловато проспала… сейчас только двенадцать часов дня, — голос Молли Уизли звучит бодро и при этом немного ворчливо, как и всегда. Она подошла к окну и отодвинула шторы. В комнатку хлынул солнечный свет.

— Как Ноэль? — Милисента села на постели, протирая глаза, — И Энтони? Фред?

— Хорошо. Позавтракал и опять заснул. Всё как Поппи с Кристалом говорили: точно после магического истощения поправляется… Энтони — хорошо. К Фреду его отправила — вредно одному сидеть. Фред тоже ничего. Самое страшное для него позади. Поправляется.

— Слава Богу… а вам, миссис Уизли…

— Молли!

— Вам, Молли, должно быть стыдно! Нечестно поступать так! — Милисента сдвинула брови в полушутливом возмущении. Туман в голове, вызванный зельем Сна-без-сновидений, рассеивался, и она чувствовала себя отдохнувшей и полной сил — чудесное, полузабытое чувство.

Молли уперла руки в бока и слегка наклонилась вперёд, входя в образ.

— Пф! Мне лучше знать. Много бы от тебя было пользы, не выспись ты как следует. Нечего геройствовать без особого повода. Геройство надо оставлять на тот случай, когда другого выхода нет… Знаю я таких, как ты… сама такая была…

— … и поэтому тайно подлили мне в чай сонное зелье! Это… это не по-гриффиндорски!

— Ещё как! Причинять добро и наносить заботу — это очень по-гриффиндорски, — возразила миссис Уизли.

— Вы — иезуитка.

— Станешь тут…

Молли обернулась, уже коснувшись дверной ручки. Милисента стояла у кровати, застёгивая верхние пуговицы на лифе платья; она умела одеваться одним взмахом палочки, но это заклинание у неё не всегда получалось идеально, и мелкие пуговки вечно попадали не в те петли.

— Большое собрание — вечером, — проговорила миссис Уизли уже серьёзно, — Кингсли сказал, чтобы ты присутствовала… если не передумала. Время идёт едва ли не на часы, а он — собрания… Стратегию разрабатывать. Операция «Дети». Так он сказал.

Мисс Корнер кивнула, и её взгляд из утреннего, сонного, стал сосредоточенным и строгим. Но на щеках девушки вспыхнул лёгкий румянец: доверие Кингсли не могло не обрадовать её. Милисента ещё раз взмахнула палочкой, заправляя постель, и она сложилась как-то особенно ровно и аккуратно.

— Я не передумаю. Это невозможно.

— Знаю… — Молли чуть склонила голову на плечо, окидывая задумчивым взглядом девически стройную фигуру мисс Корнер и неожиданно вздохнула: — своего бы тебе родить…

— Время неподходящее, — откликнулась Милисента, наклонившись, чтобы расправить несуществующие складки на покрывале.

— Да когда оно было подходящим?.. — не останавливалась миссис Уизли, — Мои вот старшие во время Первой войны родились… Они спасали меня тогда, правда. А время разве выберешь? Мы времени не выбирали. И ничего. И все выросли, все…

Молли хотела сказать, что все стали замечательными людьми, но воспоминание о Перси заставило сердце матери болезненно сжаться: да, все выросли, но как?

И всё же… С извечным материнским беспокойством миссис Уизли смотрела на молодёжь, и, стоило ей увидеть «хорошую девушку», как желание выдать её замуж за «хорошего парня» становилось неодолимым. Тем более теперь, во время войны. Одинокому человеку терять нечего… и так легко погибнуть, в порыве самоотверженности нарваться на самую страшную смерть…

Что бы там ни было между Ремусом и Тонкс, Молли была искренне рада за Нимфадору, когда узнала, что та ждёт ребёнка: он спасёт её жизнь, придаст ей смысл. В самый тяжкий час женщине нужен тот, ради кого стоит продолжать самое невыносимое существование. А мужчине нужно помнить, что ему есть за кого бороться… и к кому возвращаться.

…А её Чарли всё ещё был одинок, отшучивался, что его, представителя драконьего племени, ни одна девушка не выдержит. Чепуха всё это…

Только вот Перси… ох.

Милисента выпрямилась — все эти соображения о собственных детях, войне и семье промелькнули в голове миссис Уизли в какие-нибудь доли секунды, всего-то и хватило, чтобы несколько раз провести рукой по покрывалу. Но и Милисенте тоже было о чём вспомнить за эти краткие мгновения.

Она могла бы сказать о том, что кто-то должен позаботиться о тех детях, которые уже живут на этом свете, что кто-то должен погибнуть за них, так как война всё равно потребует крови и жертв. Она могла бы ответить, что лучше уйти, не оставив по себе иных плакальщиков, кроме товарищей в борьбе — ведь их такая потеря сделает только сильнее. Милисента могла заговорить также о том, что семья — это совсем не обязательно счастье и опора. Подчас это лишь очередное слабое место… люди, от которых так больно ждать удара. И ещё больнее — его получать. Дочь Аделины Лестрейндж была осведомлена об этом слишком хорошо.

Она могла бы рассказать об всём этом, пытаясь достучаться, так же, как ещё недавно пыталась добиться до Люпина, но… не сказала ничего. Наверно, та ночь у постели Ноэля что-то в ней навсегда изменила. Силы, что обыкновенно направлены на «причинение добра», были, видимо, растрачены в борьбе с невидимой противницей.

— Молли, пожалуйста… не будем спорить, — взмолилась она, — вы такая добрая, такая хорошая… я понимаю, что вы хотите дать лучший совет. Но и вы поймите меня… и моё прошлое.

Её слова прервал чей-то жалобный крик — не то стон, не то плач, не то вопль возмущения.

— Молли! Где ты? — громовой голос Мюриэль Пруэтт разнёсся по коридору, миссис Уизли и Милисента переглянулись и выбежали из комнаты.


* * *

— Молли! Куда ты запропастилась? Не успела домой вернуться, уже исчезла куда-то! — перекрикивая всхлипывания и неясные возгласы, вопрошала мисс Пруэтт. Она обнаружилась на пороге комнатки, куда поместили Ноэля. Он сам лежал на кровати, всем телом сотрясаясь от рыданий. Милисента склонилась над ним, спрашивая, что случилось, но он только пробормотал что-то нечленораздельное и оттолкнул её руки.

— Что здесь произошло? — Молли, на этот раз вполне серьёзно, уперла руки в бока, угрожающе глядя на Мюриэль. Тётушка фыркнула и высокомерно посмотрела на неё, не желая снисходить до объяснений. Между тем на шум прибежал посланный Фредом на разведку Энтони, но его быстро выставили из комнаты — только этого любопытного носа здесь не хватало!

Наконец из отрывистых, обиженных фраз мисс Пруэтт Молли и Милисенте удалось кое-как реконструировать события, произошедшие за те десять минут, на которые миссис Уизли оставила Мюриэль Пруэтт без присмотра и занятия. Любопытная старуха обследовала дом, сунулась к Фреду и Энтони, которые были заняты разбором по частям какой-то маггловской штуковины и быстро вытурили тётку, нашла спальню отсутствующих дома Билла и Флёр закрытой, едва не обожглась о зачарованную ручку каморки Джинни, и наконец обнаружила не запертого Ноэля. Мальчик спал, но так как у тётушки Мюриэль была скверная привычка комментировать вслух всё, что она видела и делала, он быстро проснулся от её бормотания. Доверчивый по природе и расположенный ко всему волшебному миру, Ноэль с радостью узнал, что тётушка Мюриэль — ведьма, задал ей пару смешных вопросов о магии и сам не заметил, как в ответ выболтал ей всю свою биографию, включая и то, что узнал, очнувшись этой ночью, от мисс Корнер.

А именно то, что он, Ноэль, принадлежит к славному и знаменитому роду волшебников, и доказательство тому — старинная родословная книга, которую может открыть лишь тот, в ком течёт кровь Скримджеров. Великое мгновение, когда он своими слабыми руками раскрыл тяжёлый фолиант, запомнилось Ноэлю на всю жизнь. Долго он гладил покрытый узорами переплёт книги, в которой ничего не понимал, но которая значила так много…

Руки Милисенты были полны отгадок к прежним тайнам его маленькой жизни, но ещё больше было у неё припасено загадок, ответы на которые она обещала дать завтра, потому что Ноэлю нужно было выздоравливать и высыпаться, а не разговаривать всю ночь напролёт. Он заснул под нежный напев колыбельной, и во сне ему виделись звёзды, освещавшие путешественникам путь, и цветы, похожие на диковинные растения, что украшали страницы родословной книги.

Разумеется, мисс Корнер предупредила его, что родословная книга — тайна, а он должен остерегаться врагов, тёмных магов, быть осторожным и никому о книге не рассказывать. Впрочем, она же заверила мальчика, что в коттедже «Ракушка» врагов нет и бояться ему нечего. Стало быть, нечего бояться и мисс Пруэтт!

А мисс Пруэтт быстро сложила два плюс два… и расхохоталась.

— Как же, тёмные маги ему мешали с тобой встретиться! Да, оно и видно, ты вылитый Руфус Скримджер, я-то его давно знаю, с пелёнок! Как это раньше не заметила? Ха-ха-ха! Тёмные маги! Жена ему мешала, вот кто! Женат он был, вот и плёл тебе про тёмных магов! Надо же, Руфус, образец наш! А ты и уши развесил! Ха-ха! Интересно! Кто ж была твоя мать?

— Это неправда! — Ноэль вскочил на кровати, забыв про свою слабость, — Это неправда! Вы вечно врете! Там, в Хейнворте, тоже никто не верил, что у меня есть папа! Все говорили, что я вру, а сами лгали на каждом шагу — мне и друг другу!

— Ещё что! От горшка два вершка, а туда же… я тебе покажу, как дерзить старшим!

— Вы лжете! Мой папа был самый лучший! И он мне не врал!

Ноэль упал обратно на подушку, давясь слезами и дрожа, как осиновый лист. У него не было сил спорить. Тут мисс Пруэтт испугалась и принялась звать Молли — на выручку.

Ноэль плакал горько, навзрыд, сотрясаясь всем своим маленьким телом. Не оправившись от одного потрясения, он был не в силах спокойно вынести другое.

— Ребёнок капризничает, и его следует высечь! — последнее высказывание тётушки Мюриэль донеслось до слуха Милисенты прежде, чем разгневанная Молли с чувством захлопнула дверь, припечатав её заглушающим заклинанием. Мисс Корнер с тоской посмотрела эту дверь: ей бы очень хотелось, чтобы миссис Уизли осталась рядом и помогла успокоить Ноэля, а не убежала выяснять отношения со своей злосчастной родственницей.

Всё-таки Молли вырастила семерых детей, а Милисента никогда ещё не видела такой истерики. В пансионе и городской школе магии в Праге до чрезвычайных ситуаций никогда дело не доходило, а Эмили с Джорджианой жили довольно мирно и если плакали, то тихо и редко, и осушить эти слёзы было не так уж и трудно.

Взывать к Ноэлю в его состоянии было бесполезно; он ничего не слышал, не видел и уже изнемогал от рыданий. Позволить ему надрываться дальше было просто опасно. Мисс Корнер присела на край кровати, осторожно завернула Ноэля в одеяло, взяла на руки и начала медленно укачивать, словно младенца.

И сквозь пелену истерики Ноэль услышал тихий голос, который ночью вёл его по тёмным дорогам, уводя от обрывов и рвов на надёжные равнины.

Ты мигай, звезда ночная,

Где ты, кто ты — я не знаю.

Высоко ты надо мной

Как алмаз во тьме ночной…<5>

Мелодия была знакомой до боли — мелодия из бабушкиной музыкальной шкатулки. Почему-то это воспоминание вызвало не боль, а странное, глубокое успокоение. За негромким, на грани слышимости пением стояла какая-то величавая, бесконечная, спокойная и прекрасная тишина. Темнота отступила. Сморгнув последние слёзы, Ноэль открыл глаза и взглянул на укачивавшую его женщину.

— Это вы? — прошептал он, — Это вы были ночью?

— Да, да, — тихо проговорила она, призывая стакан с водой. Руки у Ноэля дрожали, и она помогла ему напиться. В голове немного посветлело.

— Это что, тоже волшебное зелье?

— Нет, это просто вода, Ноэль, — она всё ещё ласково укачивала его, раскачиваясь взад-вперёд, — просто вода…

Её лицо казалось ему красивым и спокойным, и он не представлял, как ей на самом деле горько и страшно. Колыбельная колдуньи успокоила его, вернув способность мыслить ясно, и Ноэль вспомнил уже спокойнее о своём таинственном отце. Мальчик был уверен, что мисс Пруэтт клевещет, но он должен был знать наверняка. Из ночного разговора он твёрдо запомнил, что мисс Корнер знала его отца… что тот поручил ей найти Ноэля… и всё же… Вопрос сорвался с губ прежде, чем Ноэль успел опомниться, вернуться на эту грешную землю и вновь начать стесняться и робеть перед чужими взрослыми.

— Ведь она солгала?

Милисента вздохнула и слегка отодвинулась, чтобы взглянуть Ноэлю в лицо.

Януш Корчак… да и не только он… все они, эти великие учителя, утверждали, что детям нужно говорить правду. Вот только как? Мюриэль уже сказала правду, чтоб ей провалиться в тартарары!

В голове мисс Корнер мелькнули утешительные, с налётом постмодернистского безумия, мысли об относительности истины… контексте времени… и развеялись под взглядом заплаканных золотисто-карих глаз. Исторический факт — вещь относительная… текст источника — многомерен… но кое-что в этом мире вечно, и предательство остаётся предательством, грех — грехом, а любовь — любовью.

— Скажите… она соврала, да? Они вечно врут! Вечно говорят, будто я ничего не понимаю!

— И да, и нет, Ноэль. Твой отец любил тебя и беспокоился о тебе, — проговорила мисс Корнер, обнимая ребёнка, — очень сильно. Он многим рисковал, когда просил меня найти тебя. Но… у него действительно… была… семья… а я работала учительницей у его дочерей.

Вот. Самое трудное сказано. Ноэль тихо всхлипнул, уткнувшись ей в плечо.

— Он говорил, что это… тёмные маги… что ему опасно брать меня с собой… потому что он — глава магической полиции…

— И это тоже правда, Ноэль. Сейчас на территории магической Англии идёт война… гражданская война, — здесь Милисента вспомнила, что говорит с ребёнком, и вздохнула, поняв, что необходимы объяснения, — жители острова воюют между собой, и это вышло из-под контроля. Твой отец был министром и храбрым человеком, но не в его силах было остановить войну. Теперь тёмные воюют против светлых. Аристократия крови против магглорождённых и полукровок. Твоя мать была магглорождённой, Ноэль, ты сам — уже чистокровный. Но если бы ты не подтвердил свою принадлежность к древнему роду Скримджеров, считался бы магглорождённым. А магглорождённые сейчас вне закона. Их жизни в опасности. Именно поэтому твой отец раскрыл свою тайну передо мной, чужим человеком… боюсь, я не была к нему добра… Но он рискнул своей репутацией и добрым именем, которыми очень дорожил, ради тебя.

Ноэль слушал, слушал с жадностью, с какой страдающий от жажды путник припадает к источнику чистой воды в оазисе среди пустыни. Слова Милисенты были странным напитком, горьким, но утешающим. О войне она говорила и вчера, но не столь конкретно, как и о его отце тоже. Впрочем, между вчерашним и сегодняшним не было противоречия. То, что он слышал сейчас, было прямым продолжением прежнего рассказа.

— Твой отец погиб в первый же день этой войны. Он был героем, Ноэль, и всякого, кто посмеет утверждать обратное, ты смело можешь называть лжецом и клеветником…

Ноэль никогда не мечтал стать солдатом и громить врагов, как его неслучившийся брат, Энтони Джонс, но ему и прежде нравилось думать, что его папа — смелый и сильный, настоящий герой. Отец жил в другом, волшебном мире, и принадлежал к иному, более прекрасному, сказочному измерению. Вокруг было много детей, которые не знали своих отцов или чьи родители состояли в разводе, — то были будничные, обычные ситуации. Но отец Ноэля был другим. Он умел появляться из ниоткуда и исчезать, тая в воздухе. Он был самым замечательным и самым добрым. Люди считали его фантазией… но Ноэль видел его, держал за руку, помнил голос. Теперь оказалось, что его чудесный, волшебный отец был таким же, как все остальные.

— Да, Ноэль, ты можешь гордиться своим отцом. Он был храбрым и заслуженным человеком… и он тебя любил. А что до всего остального… постарайся понять… люди поступают не так, как должно, поддаваясь порыву… и из-за их ошибок кому-то приходится быть умнее и сильнее.

Ноэль поднял голову, и Милисента постаралась не отводить взгляда от его ищущих, встревоженных глаз.

— В данном случае, тебе пришлось повзрослеть раньше. И постараться простить своего отца за то, что он не был рядом с тобой все эти годы… и не доверил тебе всех причин своего… отсутствия в твоей жизни. И понять, что твои сёстры ни в чём не виноваты. Они очень хорошие, добрые девочки… и они тоже остались одни на всём свете.

Ноэль прерывисто вздохнул и вновь уронил голову на плечо мисс Корнер, чувствуя, как её лёгкая рука гладит его по взъерошенным кудрям. Она взвалила на его плечи тяжёлый груз, прося простить и принять, роняя слова о сестрах, которых он не знал, но нести эту тяжёлую ношу было почётнее, нежели слепо идти по чужим следам, не задавая вопросов — до сих пор все взрослые, включая таинственного героя-отца, требовали от него именно этого бездумного послушания.

Этого эффекта Милисента и добивалась, надеясь, что ей удастся найти правильные слова.

— А где они? — негромко спросил Ноэль.

— Твои сёстры? Они далеко отсюда, в другой стране. Тебе тоже придётся уехать, когда ты достаточно окрепнешь. Орден Феникса занимается эвакуацией магглорождённых… там, за рубежом, есть люди, которые помогают нам, так что тебе не о чем беспокоиться.

— Значит, я тоже уеду? Мы поплывём на корабле, или…

— Или. Скорее всего, это будет магический способ перемещения. Раз — и ты там! — Милисента улыбнулась, и Ноэль усмехнулся в ответ. Жизнь продолжалась.

— Это чудесно, конечно, — проговорил мальчик, — раз и там. Но вообще путешествовать долго тоже интересно… помнится, мы… — он помрачнел и замолчал на несколько мгновений, — тогда я видел летающих рыбок.

— Думаю, в твоей жизни будет ещё много путешествий ради самих путешествий. А пока что это всего лишь бегство, — вздохнула Милисента. Разговор становился слишком мрачным, и она решила сменить тему:

— Послушай, Ноэль… что ты любишь делать больше всего? Может быть… рисовать? Или какая-то игра… конструктор? Тебе нужно поскорее выздороветь. А для выздоровления нужна радость. Понимаешь, нужно радоваться… чтобы жить.

— Я люблю рисовать, — вздохнул Ноэль, — бабушка не разрешала мне играть на компьютере… конструкторы я не очень люблю. Зато люблю музыку…

— Музыку? — удивилась мисс Корнер. Ноэль не понял этого удивления: он, выросший в семье музыкантов, слушая то великих классиков, которых так любили его бабушка и дедушка, то песни дяди-барда, полные таинственно-сказочных сюжетов, не мог понять, что для большинства детей, включая Эмили и Джорджиану, музыкальные инструменты являются инструментами пыточными, а музыка — сложной и путаной абракадаброй. Для него мир гармонии и звуков был родной стихией.

— Ну да. Я умею играть… немного. Д-дядя обещал подарить мне скрипку…

— Скрипку наколдовать нелегко, — вздохнула Милисента, лихорадочно соображая, как добыть этот инструмент, — такую, на какой можно будет играть…

— Рисовать я тоже люблю, — повторил Ноэль, — у разных цветов тоже есть свои звуки.

Рисовать… что же, ожидаемо. В самом деле, это что-то родственное. Но…

— Ты слышишь, как поют цвета?

— Да. Наверно, это потому, что я волшебник?

— О нет! Далеко не всем волшебникам это свойственно… это очень редкий дар. Я никогда не видела таких людей, только читала о них.

Ноэль снова уткнулся носом в плечо мисс Корнер, закрыв глаза; после встряски он почти засыпал, а она укачивала его, словно младенца, остановившимися глазами глядя в стену.

Ей снова было за него страшно. Необычный, талантливый ребёнок. Судьбы таких детей никогда не бывают лёгкими. А сейчас, в этих обстоятельствах…

Но, как бы там ни было, первым, что увидел проснувшийся после дневного сна Ноэль, был не только поднос с обедом, но и альбом с коробкой карандашей — их мисс Корнер трансфигурировала из валявшихся во дворе щепок, но рисовали они ничуть не хуже настоящих маггловских карандашей; к тому же такое разнообразие оттенков Ноэль видел только в дорогих, профессиональных наборах, о которых он лишь вздыхал украдкой, не смея просить.


* * *

Тихонько притворив дверь в комнатку Ноэля, Милисента решила поискать Энтони. Для начала она заглянула к Фреду: тот был уже один, но безмерно обрадовался гостье — в одиночестве ему было очень скучно.

— Энтони? Он к себе пошёл. Мы с ним говорили… о разном. Он ещё в шоке немного. Ему надо было, как он сказал, кое-что записать, что-то очень важное для него — я ему тетрадку отдал, тут лежало в столе несколько чистых тетрадей. Я так понял, он один побыть хочет.

— Как бы он только не натворил чего-нибудь, — нахмурилась Милисента, — как он тебе показался?

— Да вроде ничего. Обычный парень… тихий, спокойный. Удивительно спокойный для своего… состояния.

Милисента заметила, как Фред сжал здоровую руку в кулак, мучаясь своим бессилием перед творимым где-то совсем рядом злом. Смотреть на это было очень больно.

— Это-то меня и беспокоит, — вздохнула она, отводя взгляд, — такое спокойствие хуже всего.

— По-моему, он вчера своё отплакал, — слушать непривычно серьёзного мистера Уизли из Умников Уизли было ещё больнее.

— Едва ли.

Мисс Корнер нахмурилась. Когда погибла её семья, она не плакала. Совсем. Она держалась «очень мужественно» до тех пор, пока они с миссис Корнер не оказались в Праге и не получили поддержки в Обществе помощи бедствующим волшебницам. Там она перепугала всех продолжительным обмороком, из-за которого оказалась в больнице. А потом…

Словом, кто-кто, а Милисента знала цену такому вот «спокойствию».

— Всё-таки я схожу и посмотрю, как он там.

— Ну, человек имеет право побыть один. Тем более в такое время… зайдите потом, а?

Кивнув, мисс Корнер вышла из комнаты Фреда, сердито сверкнув глазами в сторону пыхтевшей на лестнице Мюриэль Пруэтт. Крошечный коттедж изнутри казался гораздо более вместительным, чем снаружи, и всё же его обитатели постоянно сталкивались друг с другом…

Оставшийся в одиночестве Фред, вздохнув, отвернулся от двери. Он лежал на диване напротив окна, наполовину забинтованный, но вполне живой и деятельный. Своевременно оказанная помощь сделала своё дело, и он чувствовал себя неплохо. Ему было не столько трудно, сколько нельзя двигаться, к тому же прикован к постели парень оказался впервые в жизни. Между тем Джордж с остальными братьями (да и не только братьями…) где-то мотался по делам Ордена, ушла даже Верити, принятая в ряды бойцов совсем недавно, и Фреду невыносимо было чувствовать свою бесполезность. Он хотел сражаться. Впрочем, кое-какое занятие себе по силам парень нашёл, реанимировав старую переносную радиостанцию, валявшуюся на чердаке со времён Фабиана и Гидеона. Теперь ему хотелось поделиться планами хоть с кем-нибудь… кроме тётки Мюриэль, конечно. Поэтому он был очень рад, когда Милисента вновь показалась на пороге.

— Что же, Фред, ты был прав. Энтони действительно сидит и пишет что-то у себя за столом. Наверно, это его способ пережить всё это… судя по его словам, он знаком с маггловской психологией. Это оттуда, я думаю… Он говорил что-нибудь о Ноэле? Мне показалось вчера, что они не дружны.

— Мягко сказано, — хмыкнул Фред, — Энтони его ненавидит. Я так понял, мелкий ничем конкретным перед ним не провинился. Просто такая индивидуальная непереносимость друг друга.

— Слишком разные… словно из разных миров.

— Вроде того… но вообще котелок у Энтони варит. Ему понравилась, во всяком случае, эта идея, — Фред махнул здоровой рукой в сторону радиостанции, — Сейчас по радио передают там всякую хр… фигню. Все каналы под министерскими прихвостнями, аж зубы сводит от их клеветы. Но у меня есть идея. Нам нужна своя волна.

— Вот это замечательно! Информационная война — это ваше призвание, насколько я поняла ещё раньше, — воскликнула мисс Корнер.

Фред расплылся в довольной улыбке.

— Ну, во всяком случае… попробовать стоит. Я уже название придумал… «Поттеровский дозор». И темы набросал. Вообще-то я уверен, что тут импровизация нужна, Ли Джордана бы нашего сюда… эх… Но так. Делать нечего. Мы с Энтони здорово провели время, сочиняя это. Взгляните… если хотите. Только не бейте меня за то, что я мальца таким словечкам учил.

— Кто кого ещё научит, — пробормотала Милисента, вспомнив, какие проклятия вчера посылал Энтони в адрес Упивающихся смертью.

Между тем Фред следил за её лицом с тем же вниманием, с каким прежде наблюдал за очередным экспериментом. Пару раз губ девушки коснулась слабая улыбка, но сил смеяться по-настоящему у неё не было.

— Так я и думал… что вам не понравится. Вы похожи чем-то на нашу Флёр, — с несколько наигранной беспечностью проговорил парень, — Вы слишком утончённая, чтобы смеяться с нами, грубиянами. Да ещё над преподами…

Вот теперь Милисента усмехнулась.

— Боюсь, даже моя профессиональная солидарность не распространяется так далеко. А что до текста — он именно что мне понравился. Это то, что нужно. Некоторые обороты относительно раздутого самолюбия того… кто… словом, этого, похожи на те вещи, которые писали о Гриндевальде в листовках времён… той войны. Ты читал их?

— Обижаете! Я сам всё придумал.

— Верю-верю, — улыбнулась Милисента, — само время говорит… через тебя.

— Слишком возвышенно для нас, — фыркнул Фред, явно польщённый.

— Но это так. Когда-нибудь на основе твоих радиовыступлений кто-то защитит диссертацию, — продолжила мисс Корнер, подходя к окну и вглядываясь в неровные линии холмов, поросших кустарником, — правда.

— А, я понял. Вы на всё смотрите как на историю… так легче, наверно, да?

Милисента чуть склонила голову. Фреду, лежавшему на диване, видно было только небо и её профиль на фоне этой чистой, безоблачной голубизны.

— Нет, Фред. Не думаю.

Она хотела ещё что-то сказать, но вдруг подскочила и приникла к стеклу.

— Ой, Фред! Там кто-то из наших вернулся! Флёр… Нет, погоди, это Верити! С ней мужчина, женщина и ребёнок. Целая семья!

Она обернулась к парню, который слегка приподнялся на своём ложе. Вид у него был крайне взволнованный; голубые глаза так и сверкали, словно драгоценные камни. В этот миг лицо Фреда — веснушчатое, забавное, со здоровенным пластырем на всю левую щёку, — было по-настоящему прекрасным.

— Фух, — произнёс он, — значит, вернулась.

Милисента улыбнулась так весело и лукаво, как могла бы улыбнуться Джинни, поняв, что старину Фреда угораздило влюбиться. Он замахнулся на неё диванным валиком, но мисс Корнер с быстротой и проворством, каких он от неё и не ожидал, улизнула из комнаты.


* * *

Мисс Корнер торопилась вниз, где уже звучали голоса Молли и тётушки Мюриэль, заглянула по пути к Ноэлю, а затем бросила взгляд за приоткрытую дверь каморки, где уединился Энтони. Её взгляду открылась пустая комнатка. Отодвинутый стул… стол. А на столе — листок, вырванный из тетрадки.

Предчувствуя недоброе, Милисента вбежала в комнату и схватила записку. Поперёк разлинованного листа было написано неровным, ещё детским почерком:

«Я ухожу мстить. Я не желаю отсиживаться в безопасности, пока другие воюют. Я хочу мстить. Не ищите меня. Вы ещё обо мне услышите. Энтони Джонс»

Чернила были свежие, они размазались от прикосновения дрогнувших пальцев. Сунув записку в карман, девушка кинулась к окну, чтобы увидеть упрямую мальчишескую фигурку, взбиравшуюся на соседний холм.

Мисс Корнер бросилась вниз по лестнице и налетела на Молли, которая как раз выходила из кухни с каким-то свёртком в руках.

— Что такое? Куда ты? — ахнула она.

— Энтони сбежал! Туда…

И Милисента выскочила из дома, завернула за угол, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Энтони широким шагом удалялся всё дальше и дальше. Ещё немного — и он перейдёт границу защиты, зараза такая!

С трудом подавив желание крикнуть ему вслед «стой!» или поймать при помощи заклинания, мисс Корнер закрыла глаза, выдохнула… и трансгрессировала прямо на дорожку перед Энтони. От удивления он застыл, как вкопанный, и этого мгновения изумления Милисенте было достаточно, чтобы схватить парня за плечо. Теперь он от неё так просто не убежит.

— Энтони, что это значит?

Он сердито сверлил её взглядом.

— Что значит? А то, что я не собираюсь тут отсиживаться! Я хочу мстить. Я же волшебник!

Мстить он собрался! Вся волдемортова рать уже дрожит от страха! Орден может спать спокойно — Энтони Джонс вышел на тропу войны!

— О Энтони!

Она взглянула на него — худощавый мальчишка, злой, несчастный, отчаянный. Взъерошенные волосы. Оттопыренные карманы куртки (что он туда напихал? провиант?), смятая толстовка... Её взгляд остановился на стилизованном силуэте летучей мыши, украшавшем грудь Энтони, и мисс Корнер начала что-то понимать…

Когда-то давно, в другой жизни, она видела этот силуэт. На иллюстрации в монографии, посвящённой сравнительному анализу магической и маггловской массовой культуры. Точнее, тех историй в картинках, которые магглы называют комиксами… всего Милисента уже не помнила, но главной чертой маггловских сюжетов было очень своеобразное обыгрывание магии — волшебство описывалось как суперспособность, которой не надо учиться. Поэтому героям комиксов всё даётся на редкость легко. Впрочем, и магическим персонажам было море по колено, таковы уж законы жанра. Первое время мисс Корнер случалось увидеть в детской Скримджеров номера розово-сиреневых журналов с девичьими комиксами, и их героини со своими неправдоподобными фигурами и ещё менее правдоподобными приключениями подвергались самому беспощадному осмеянию с её стороны. Девчонки смеялись… и учились критиковать.

И если когда-то Милисенте требовалось доказательство, что комиксы и прочая массовая макулатура — вредное и опасное чтение, то теперь это доказательство стояло прямо перед ней. Мальчишка, свято уверенный, что если он — маг, то ему всё подвластно.

— Энтони! Что за… что ты знаешь о магии?

— Я смогу! И я лучше умру, когда буду мстить, чем отсиживаться там, куда вы меня сошлёте!

Милисента смотрела в упрямые, несчастные глаза мальчишки. В её памяти встало красивое мёртвое лицо его матери… Энтони вздёрнул подбородок и сжал кулаки, готовясь к бою: он был уверен, что мисс Корнер на него злится. Но она не злилась. Она узнавала в нём себя.

Её взгляд потемнел — если бы Энтони видел скрытые под масками лица Упивающихся смертью, он бы сейчас испугался. Милисента выхватила палочку из рукава и направила на высокое дерево, одиноко качавшееся под ветром на вершине следующего холма. Мгновение — и оно приняло очертание человеческой фигуры. Ещё один резкий взмах палочки — и фигура, рассечённая проклятьем, разломилась надвое. Противник был повержен.

С губ Энтони сорвался невольный вздох восхищения. Поначалу мисс Корнер — хрупкая, невысокая девушка с негромким голосом, — не вызвала у него особенной симпатии. До супергероини ей было далеко — по крайней мере, на несколько миль. К тому же она слишком много носилась с Ноэлем, которого Энтони не выносил. Но человек, умеющий одним движением сразить наповал врага с большого расстояния, безусловно, заслуживал уважения.

— Попробуй, — Милисента уже протягивала ему палочку рукояткой вперёд. Энтони несмело взялся за деревянную рукоять, ещё хранившую тепло чужой руки и магии. Затем, перехватив артефакт поудобнее, со свистом рассёк воздух, целясь в остатки дерева, и… и ничего не произошло. Сердце у него упало: неужели он на самом деле не волшебник? И то письмо пришло зазря?

— Всё в порядке, Энтони. Невербальные заклятия — то есть когда произносишь их про себя, — редко выходят с первого раза. А такие и подавно.

— Неверба… — он оборвал речь на полуслове и взглянул на мисс Корнер. До него только сейчас дошло, что она просто не произнесла заклинание вслух; а она наконец постигла всю глубину его невежества относительно магического мира. «Скверно получилось, — мелькнула у неё невесёлая мысль, — И почему я была уверена, что он хоть что-то знает? Хотя… его мать была сквибом, и ведь сохранила связь с волшебным миром, неужели сыну ничего не рассказывала? Не читала наших книг? Знала же она, как написать отказ от Хогвартса! Что же, тем лучше для Энтони. Придётся ему принять горькую пилюлю».

— Пойдём, посмотрим, что там с нашим деревом, — сказала Милисента вслух. Энтони так удивился её спокойному голосу, что беспрекословно послушался, и они взобрались на холм и осмотрели ветки, срезанные заклятием. На месте среза дерево казалось оплавленным. Энтони никогда не видел ничего подобного.

— Бедное, бедное деревце, — проговорила девушка, несколько растерянно рассматривая результат собственной деятельности.

— А если так человека… то это насмерть? Это то самое… смертельное заклятие?

— О, нет! Совсем не обязательно насмерть. Эти чары щадящие, если можно так сказать. Первое время на месте ранения не будет кровотечения, нервные окончания тоже отключатся и не станут болеть. В крайнем случае, человек может самостоятельно оказать себе помощь. Более того, это не тёмная магия, и конечность можно будет восстановить.

— Как хвост у ящерицы? — нервно хихикнул Энтони.

— Не-ет. Под присмотром целителей, со специальным курсом зелий, и очень-очень долго. И если человек молод. Чем старше, тем труднее восстановление. После семидесяти-восьмидесяти лет лучше и не начинать… Волшебники живут гораздо дольше, чем магглы, Энтони, — предвосхитила она его вопрос.

— А, — он кивнул, — но ведь если… вот так, — он оглядел располовиненное дерево, — то ничего не поможет?

— Нет, конечно.

— Я не думал, что вы можете… — Энтони вновь осёкся, испугавшись, что обидит её своим суждением. Но мисс Корнер только улыбнулась.

— А я и не могу. В совершенстве я владею только уровнем начальной школы, я ведь учитель. Будь перед нами не дерево, а живой человек... я бы просто трансгрессировала с тобой — переместила тебя в другое место, — чтобы не вступать с ним в поединок.

— Почему? Ведь вы его... разбили!

— Потому что живой противник не стал бы стоять столбом, ожидая, пока я снесу ему голову. Враг успел бы напасть первым, он был бы сильнее, ловчее и быстрее. Здесь много людей, Энтони, которые владеют искусством ведения боя в разы лучше, чем я, но и они не считают себя непобедимыми…

Энтони отвёл глаза, теребя срезанную ветку. Ему не хотелось признавать свою неправоту, хотя он и понимал, что ничего другого не остаётся. Он даже с деревом не мог справиться. Какая уж там месть…

— Хочешь, я научу тебя этому заклинанию? Оно несложное. Сначала вслух…

На то, чтобы научиться рассекать предметы, у Энтони ушёл битый час. Он весь взмок и вымотался, точно целый день провёл в спортивном зале. Наконец у него получилось расколоть на две части ветку, трансфигурированную в толстое бревно. При мысли о том, что трансфигурации тоже надо учиться и это ещё труднее, у мальчика закружилась голова. Один урок одного-единственного заклинания осветил перед ним огромный, сложный, точно лабиринт, образ нового мира.

Наконец уставший, измотанный Энтони уселся на своё бревно, протянул Милисенте её палочку и отвернулся. Мисс Корнер была добра к нему и терпелива, но он знал, что за такое количество неудач и недопонимания в маггловской школе его уже обозвали бы умственно отсталым. Наверно, он страшно неспособный ученик и плохой волшебник.

Тёплый ветер овеял его с ног до головы, высушив промокшие волосы и одежду. Ещё одно заклинание, Мерлин и Моргана! Энтони поёжился. Милисента уселась прямо на землю рядом с ним, и он с изумлением отметил, что у неё дрожат руки.

— Ты молодец, Энтони. Это материал не для первого урока, к тому же тебе ещё и пришлось колдовать чужой палочкой, а это всё только усложняет. Но ты просто умница. Определённо, способности у тебя есть. А уж быстрота реакции получше моей!

— Это… я натренировался, играя на компьютере. Там надо быстро…

— Вот как. От всего бывает польза, как говорила одна моя знакомая… Тебе нужен хороший учитель, Энтони, который научит тебя всему. Ты сможешь стать воином… если, конечно, не передумаешь.

— Не передумаю, — он мрачно сжал кулаки.

— Увидишь… никогда не знаешь, когда дорога сделает поворот, — она положила руку поверх его худого кулачка — жест, позаимствованный у госпожи Коменской, — и куда он приведёт. Все… почти все, кого я любила, погибли в Первой войне. Мне тоже хотелось отомстить тем, кто это сделал. Заставить их заплатить… сполна. Чудом меня остановили на скользкой дорожке — ещё немного, и тёмные — по-настоящему тёмные, — искусства овладели бы мной навсегда. Стать такой же, как те, кого я ненавидела — разве это не было бы их победой?

— И вы отказались от мести, — странным тоном проговорил Энтони. Столь кроткое решение было ему не по душе; может, это было слишком уж… правильно? Когда его бабушка-маггла была жива, она ходила в церковь и порывалась привести туда внука. Там было тихо, торжественно и скучно; после кровавой бани боевиков страдания христианских мучеников не впечатляли, а проповеди и поучения вызывали глухое раздражение. Чем-то знакомым, церковным повеяло на него от слов мисс Корнер, и он вновь готов был спорить и сердиться.

— Нет, — вновь удивила его Милисента, — но я решила не посвящать им всю свою жизнь. Они такого не достойны… и это едва ли обрадовало бы моих родителей.

Она поднялась с земли и отряхнула платье. Энтони хотел было подняться тоже, но она жестом остановила его.

— Постой. Посмотрим, что можно сделать для этого бедного дерева… а ты сиди, тебе нужен отдых.

Милисента подошла к истерзанному деревцу. Сначала одним простым заклинанием она вернула ему прежнюю форму; манекен исчез. Затем она медленно, очень медленно подняла палочку и стала тихонько напевать. Энтони не понимал слов — язык, на котором она пела, был ему неизвестен; но ласковый и нежный напев вкупе с торжественной плавностью движений колдуньи завораживал. С лёгким шуршанием ветки и листья вырастали, раскручиваясь, пока, наконец, дерево не вернулось к первоначальному виду. Это было необыкновенное зрелище… словно из диснеевского мультфильма.

На мгновение Милисента замерла с поднятыми руками, затем шумно вздохнула, чуть пошатнувшись, и спрятала палочку в рукав. А потом обернулась к Энтони, улыбнувшись ему новой, доброй и открытой улыбкой.

— Я даже думать не хочу, сколько усилий надо, чтобы выучить такое заклинание, — проговорил бедный ученик.

— Ты и представить себе не можешь, — покачала головой мисс Корнер, — чтобы этому научиться, надо было заблудиться в Богемском лесу и понравиться ведьме стихий…

— Кому? — слабым голосом переспросил Энтони. Культурный шок, в который Милисента окунула его, точно щенка, был велик, и ощущение выбитой из-под ног почвы не покидало его. Энтони ещё не понимал, что сам не оставил ей выбора и не дал возможности ввести его магический мир более мягко.

— Позже, позже объясню! Пойдём, тебе нужно плотно поесть и хорошенько отдохнуть после такого урока…

Они бок о бок спустились с холма и направились к дому. Их встретила тётушка Мюриэль с шумными расспросами и рассуждениями, но Милисента только отмахнулась от неё. Усадив Энтони за стол на кухне, она медленно вышла в холл и сползла по стене на пол, уткнувшись лицом в согнутые колени.

— Вот-вот, смотри, что выходит, когда с такими неслухами носишься, — ворчала над ней Мюриэль, — розги по таким плачут. Ты выкладывайся, выкладывайся, расходуй силы, они тебя отблагодарят потом, не сомневайся. Уж так отблагодарят, не встанешь!

— Если бы со мной не носились, — проговорила Милисента, не поднимая головы, — я бы умела убивать гораздо профессиональнее. И совсем не умела бы думать…

Тётушка Мюриэль помолчала, соображая, совсем ли сошла с ума её новая знакомая или это временное помутнение рассудка.

— Кофе хочешь?

— Благодарю вас, — отозвалась Милисента, — вы очень добры, тётушка Мюриэль, — ласково добавила она, поднимаясь с пола и наслаждаясь замешательством на полном лице старой перечницы.

А Энтони, уписывая на кухне кашу, напряжённо прислушивался к их диалогу. Мисс Пруэтт напоминала дам из церковных комитетов гораздо сильнее, чем Милисента. И ему вдруг захотелось доказать, что права именно мисс Корнер — и что она не зря «носилась» с ним.


* * *

Люди всё прибывали и прибывали в коттедж. Ноэль слышал их шаги и голоса внизу. Он помнил, что домик был совсем крошечным, но видимо, магические помещения устроены по-особому. Мысль об этом восхищала и волновала его.

В комнату к нему несколько раз заглядывали мисс Корнер и миссис Уизли — последняя оставила на столике рядом поднос с ужином, укрытым согревающими чарами.

— А то, не дай Мерлин, позабудем, — сказала она, — столько тут всего, голова кругом! Как проголодаешься, бери. Тут всё готово.

Ноэль долго сидел, поглощённый миром красок и звуков, примостившись на кровати с альбомом на коленях, совсем как Эмили за много миль отсюда. Но в конце концов ему захотелось отвлечься и выглянуть наружу.

Сначала мальчик подошёл к окну и бросил взгляд на море. За сегодняшний день он не раз видел этот пейзаж и даже срисовал; поэтому Ноэль поддался искушению и выглянул в коридор. Здесь, наверху, было пустынно и тихо: Фреда, лежавшего в соседней комнате, братья вынесли вместе с диваном вниз ещё полчаса назад. Ноэль наблюдал за ними: это было так забавно!

Там, внизу, за видневшейся с лестницы дверью, проходило важное собрание. Это туда ушли все взрослые… почти все. Он видел, как разделялись группы людей, маги и магглы, дети и взрослые. А Энтони было поручено проследить за тётушкой Мюриэль, и он взялся за это задание с видом заправского тайного агента…

«Счастье, что ему не дали задания следить за мной!» — подумал Ноэль и зачем-то уселся на верхней ступеньке лестницы.

— Ага! Это кто тут шпионит? — раздался над его головой весёлый голос. Мальчик поднял голову и увидел хорошенькую рыжую девушку, одетую, как ведьма. В руках у неё была пачка каких-то бумаг.

— Я не шпионю! — возмутился Ноэль, — а вы кто?

— Я — Джинни, — ответила девушка, — а ну-ка пошли отсюда.

Она отвела его обратно в комнату, положила свои бумаги на стол и начала их раскладывать по стопкам.

— Что это? — спросил Ноэль.

— Это — листовки. Тут написана правда про нас… и про компанию Того-кого-нельзя-называть. В газетах и по радио городят всякую чушь, пора им и кое-что дельное услыхать.

— Услыхать?

— Ага, половина из них будет работать как вопиллеры. Это такие письма, которые кричат в лицо адресату всё, что о нём думает тот, кто это написал.

Ноэль хихикнул, а Джинни взмахнула палочкой: пачка посланий, повинуясь ей, поднялась в воздух. Каждый листик складывался в аккуратный конвертик, запечатанный алой печатью со стилизованным изображением феникса.

— Вот так, вот так, — приговаривала девушка, касаясь палочкой стопок.

— Что ты делаешь? — осмелился спросить Ноэль.

— Активирую таймеры. Когда эти листовки отправят, они появятся на месте в заранее запланированное время. Например, в тот час, когда все идут на работу!

— Ого!

— А это оставим маме, — Джинни отодвинула часть стопок, — её исполнение вопиллеров гениально. Сколько она их Фреду с Джорджем наслала! У неё уже голос поставлен.

Ноэль снова рассмеялся, а Джиневра ответила ему звонким мелодичным смехом.

— Да, кажется, что это просто весёлая игра. А на самом деле всё очень серьёзно. Знаешь, вчера авроры… то есть эти министерские прихвостни в аврорских мантиях… схватились с нашими, орденцами. Никто не погиб, но есть раненые. А то, как это выставили в газетах…

— Но теперь они узнают! — воскликнул мальчик, желая подбодрить помрачневшую Джинни.

— Ещё как! И этот дурацкий закон о школе! Я сейчас сама напишу, что об этом думаю, иначе просто взорвусь от возмущения!

С этими словами девушка расчистила себе место за столом, достала перо и чернильницу из шкафчика и начала яростно строчить что-то на свободных листах. Ноэль, чтобы не мешать ей, вернулся к рисованию.

Вскоре к ним присоединились ещё двое бойцов информационного фронта. Флёр и Милисента, тоже с какими-то бумагами, заглянули в комнату.

— О, Джин, ты здесь? — спросила Флёр, — можно мы к вам?

— Естественно, — отозвалась Джинни, не поднимая глаз от своей писанины, — что у вас ещё?

— Вот именно, ещё, — Флёр положила на стол большую вырезку из газеты, воняющую типографской краской, — между прочим, вас, юные незамужние девицы, сие и касается. Новый закон. О том, как при помощи брака можно закабалиться женщине «с неблагонадёжным происхождением».

Джинни схватила вырезку и, читая её, даже покраснела.

— Нет, это… это просто…

— Я уже предвкушаю, как пошлю гаду, который это сочинил, вопиллер со своими комментариями, — мечтательно проговорила Флёр, — а может, с комментариями мисс Пруэтт?

— Мы будем сочинять ответ на… это безобразие?

— О, да. Собственно, глава нашей редколлегии — Милисента, как человек опытный в этой сфере и вооружённый кое-какими аргументами, которых у нас нет. Она превосходно знает маггловскую историю, нам это пригодится…

— А пока, девочки и мальчики, нам надо отправить те листовки, которые уже есть, — вступила в разговор Милисента, — Ноэль, хочешь с нами?

— Хочу! Очень!

Он вылез из кровати, мисс Корнер несколько раз взмахнула палочкой — и вот его пижама превратилась в тёплый костюмчик с шарфом и шапкой, а тапочки — в удобные ботинки. Милисента взяла его за руку, и они осторожно, медленно спустились вниз. Джинни и Флёр, подхватившие по дороге Верити, слетели по лестнице как на крыльях.

Они вышли на площадку перед домом, залитую лучами заходящего солнца. Ноэль внимательно наблюдал, как взрослые распределили между собой листовки — ему даже случилось помочь им и несколько мгновений подержать бумаги, — и встали в ряд. Они подняли палочки — стопки взвились в воздух; и девушки начали произносить названия тех мест, куда листовки должны были отправиться.

— Лондон, Атриум Министерства Магии!

— Лондон, Косая Аллея!

— Хогсмид, Главная площадь!

— Лондон, холл Академии высшей магии!

Пачки бумаг взмывали ещё выше и исчезали в воздухе, отправляясь в своё путешествие, а Ноэль следил за ними, как зачарованный. В вечерней тишине голоса женщин звучали задорно, с каким-то особым вызовом; в них звенела магия. Весь этот вечер был пронизан волшебством, и Ноэль дышал им, впитывая его бодрящую и пьянящую силу.

Яркие солнечные лучи освещали фигуры четырёх ведьм, золотя их волосы. Косы Джинни горели и переливались не то медью, не то алым пламенем; на белокурые локоны Флёр и Верити упал нежный отблеск, и даже в тёмных волосах Милисенты то и дело вспыхивали золотистые нити. Сейчас все четыре колдуньи были прекрасны — именно за эту гордую, полную силы и свободы красоту женщин, подобных им, некогда проклинали и сжигали на кострах.

А наверху смотрели в окно Артур, задержавшийся дома на полчаса, и Фред, возвращённый в свою комнатку из гостиной вместе с диваном, радиостанцией и кучей восторгов и наставлений относительно Поттеровского дозора.

— Да, сынок, — проговорил мистер Уизли в порыве сентиментальности, — разве мы можем в чём-то сомневаться, когда эти женщины стоят за нашей спиной?

— Думаю, самым сложным будет удержать их и дальше за спиной, пап, — хмыкнул Фред.

Вздохнув, Артур Уизли очень серьёзно кивнул, соглашаясь с сыном.

<1> Филигрань (водяной знак) — особый рисунок на бумаге, видимый на просвет. В Западной Европе в XIII — XVIII веках в процессе изготовления бумаги использовались специальные формовочные сетки, а на этих сетках методом филиграни (припаивания к сетке рисунка из тонких проволочек) создавались различные изображения: гербы, литеры, эмблемы. Теперь при помощи этих знаков, отпечатавшихся на бумаге, можно примерно датировать документ. Волдеморт же здесь просто развлекается: альбома-то с филигранями XVI-XVII веков у него под рукой нет, а помнить наизусть все особенности маггловской бумажной символики он не может, даром что Тёмный лорд. Кстати, в моих фанфиках в волшебном мире используется бумага, а не пергаменты. Пергамент — слишком дорогой материал для ученических эссе и подобной ерунды. И, в конце концов, книги-то они явно бумажные использовали — не на пергаменте же с рукописным текстом распространялись массовые издания, вроде бессмертных творений Локхарта и школьных учебников! Упоминание пергамента — один из самых крупных косяков госпожи Роулинг, на мой взгляд.

<2> Это сравнение имеет исторические корни. Советский публицист Михаил Гус приводит в своей книге «Безумие свастики» отрывок из воспоминаний дипломата В.Г.Путлица — «По пути в Германию (воспоминания бывшего дипломата)», — где тот сравнивает Гитлера, который вырядился во фрак и пытался изображать аристократа на очень важном банкете, со «слегка помешанным комедиантом из третьеразрядного варьете». Справедливости ради следует отметить, что в самих воспоминаниях Путлица, опубликованных в Интернете, этой фразы нет (то ли вырезали, то ли…). Но сравнение мелькнуло, зацепило, так что я заменила «третьесортное варьете» на более подходящий 1990-м годам «второсортный боевик» и вставила в текст.

<3> «Дети — прежде всего» — один из вариантов той фразы, которую сказал Януш Корчак немецкому офицеру в ответ на предложение спастись, оставив своих подопечных — еврейских детей из приюта, отправляемых в гетто. Другой вариант его слов — «Не все люди — мерзавцы». Это легенда, у неё несколько прочтений, но суть остаётся неизменной.

<4> А почему Милисенту так сильно интересовали воспоминания о детстве — см. фанфик «На узких перекрёстках мирозданья…».

<5> «Ты мигай, звезда ночная…» — знаменитая колыбельная, написанная в 1806 году английской детской писательницей Джейн Тейлор. Автор перевода неизвестен.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"