Персидский мальчик

Автор: Remi Lark
Бета:Kaimana
Рейтинг:PG-13
Пейринг:Багой (Багоас), упоминается Гефестион/Алекснадр, Птолемей/Таида (Таис)
Жанр:AU, Drama
Отказ:1. Автор не читал произведений Мари Рено "Персидский мальчик" и "Погребальные игры" и не смотрел фильм Оливера Стоуна "Александр", так что все совпадения с указанными произведениями стоит считать случайными
2. Все совпадения с мирами "Вампир" Д. Полидори; "Дракула" Б. Стокера; Vampire: The Masquerade; "Киндрэт. Кровные братья" А. Пехова, Е. Бычковой и Н. Турчаниновой; "Twilight" С. Майер; "Вампирские хроники" Э. Райс; "World of Darkness"; "Underworld" являются не случайными
Вызов:Фандомная Битва - 2015
Цикл:Античные зарисовки [11]
Аннотация:У монеты две стороны - как и у любой истории. Какую сторону покажет вам монета, какую часть истории удастся вам узнать?
Комментарии:Посвящение:
Обожаемой команде за укур

Это в основном джен - с упоминанием слеша и намеками на гет.
Абсолютно все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, достигли совершеннолетия - даже по меркам современного мира. Им всем больше 21 года.

Примечания автора:
1. Написано для команды fandom Antiquity 2015 (спецквест, тема "Аллергия") на ФБ-2015
В основном раскрывается дословный перевод слова Аллергия с древнегреческого: другой, иной, чужой + воздействие
2:
Артахшасса - Артаксеркс
Артахшасса Арсак - Артаксеркс II Арсак
Артахшасса Вахаука - Артаксеркс III Ох
Арихман - Ангра-Майнью
Асто-Видат - в зороастризме персонификация смерти, злой летающий демон, который хватает жизнь. Когда его рука касается человека – это вялость, когда он опускает ее на больного – это лихорадка, когда он смотрит в глаза – прогоняет жизнь
Вайу - в зороастризме имя двух дэвов. Это и воздух, атмосфера, благое божество, сражающееся с одноименным злым
Каталог:нет
Предупреждения:слэш, смерть персонажа, OOC, AU
Статус:Закончен
Выложен:2015-12-07 17:56:04 (последнее обновление: 2015.12.07 17:54:35)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Предословие

Кровь — это жизнь, единственное, что имеет настоящую ценность. Слепы те, кто не способен видеть это. Глухи те, кто не слышит биение жизни. Мертвы те, кто не способен ценить величайшее сокровище.

Ночь — мое время, мне некого опасаться или бояться, ночь принадлежит мне. А я принадлежу ей. Коварная красавица, с одинаковой легкостью готовая давать жизнь и забирать ее, любить и ненавидеть, мстить и прощать. Единственная возлюбленная моя.

Я иду забирать то, что принадлежит мне по праву. Я иду — и возлюбленная моя укутывает меня в черные шелка, укрывая от взглядов, стелет под ноги мягкие ковры, плещет вокруг меня маковым соком. Я иду.


Глава 2. Парса. Начало.

Армия непобедимого Александра неотвратимо, словно змея в птичье гнездо, вползала в Персеполь. Сотни глаз следили за каждым движением великого царя, шепот сопровождал каждый его шаг. Жители не ждали ничего хорошего от того, кто шел мстить за деяния, сотворенные в Греции Ксерксом. Не ждали, но надеялись, что сын бога проявит божественную милость…

Ночь укрыла тьмой кровь на улицах города, ласковой рукой стерла слезы, приглушила стоны и крики. И лишь во дворец не стала заглядывать — там шел пир победителей.

— За великого Александра!

— За Александра!

Таида сытой львицей жмурилась, возлежа около Птолемея. Ее мучения окупились сторицей — новые земли, новые богатства. Новая кровь. В голову ударила жажда, которую не заглушить вином или водой, которая выгоняет на охоту и ничтожнейших из униженных, и величайших из великих. Хвала Гекате, Таида давно уже умеет усмирять эту иссушающую жажду, из-за которой гибнет так много молодняка, но сейчас… Она — в свите Великого Александра, и именно ей принадлежат этот город и этот дворец. А люди… А что люди? Мертвецом больше или меньше — кто заметит еще одного среди груды сегодняшних трупов?

Ласково улыбнувшись Птолемею, Таида грациозно поднялась с ложа и пошла к дверям, провожаемая жадными взглядами. Она привыкла купаться в них: вожделеющих, умоляющих, восхищенных.

Едва только Таида осталась в одиночестве, ее движения, неспешные и плавные, вмиг стали стремительными и быстрыми, словно у львицы, вышедшей на охоту. Впрочем, почему словно? Она и была голодной хищницей, порождением ночных кошмаров, неутомимой и беспощадной. Таида жадно втянула прохладный ночной воздух и, предвкушающе оскалившись, двинулась на поиски жертвы.

Таида бесшумно скользила по полу, наслаждаясь скоростью и предчувствием близкого утоления жажды, как вдруг ее внимание привлек звук. Едва уловимый шорох пронесся среди колонн огромного зала. Таида вслушалась и тут же дернулась, словно от пощечины, ибо поняла: она зашла на чужую территорию, и вот-вот повстречается с хозяином. Тьма снова зашелестела, сгустилась, и в сторону Таиды шагнул высокий, обманчиво хрупкий юноша. Она невольно зашипела — надежда, что это окажется кто-то из молодняка, оказалась ложной. Стоило лишь взглянуть в его черные, словно налитые мраком глаза.

— Вриколакос,— выплюнула она, вкладывая все свое презрение в одно-единственное слово.

— Эмпуса, — процедил юноша по-гречески, высокомерно взирая на нее. — Что тебе здесь надо?

Таида вновь зашипела — она давно отвыкла от презрения, которое сочилось из каждого слова мнимого юнца.

— Это теперь моя территория! — заявила она. — Убирайся прочь, порождение ночи!

Он тихо рассмеялся, еще больше разгневав Таиду.

— Это была, есть и будет моя земля, — негромко произнес перс. — Это ты, словно собачонка, подбираешь объедки с чужого стола и ждешь, когда тебя приласкает хозяйская рука. — Он с видимым удовольствием следил, как бесится Таида. — Беги к своему хозяину, дива!

Таида в ярости кинулась на него, целясь острыми когтями в лицо, но он перехватил ее руки, резко развел их в стороны, дернув Таиду на себя, и прошептал ей в лицо, скаля в усмешке клыки:

— Не стой на моем пути, отродье Арихмана.

И отшвырнул ее прочь, а затем шагнул в сторону колонн, вновь растворяясь во тьме, оставив Таиду шипеть от бессильной злобы.

Охотиться во дворце она не решилась. К счастью, на ближайшей улице ей попалась какая-то девка, с горестными всхлипываниями пробирающаяся вдоль стен, старательно кутаясь в обрывки еще утром богатой одежды. Таида впилась ей в горло, насыщаясь и с удовольствием впитывая ужас жертвы, потом отшвырнула безжизненное тело и вернулась во дворец. Переодевшись и приведя в порядок волосы, она стала обдумывать план мести чужаку.

В пиршественную залу Таида вернулась в хорошем расположении духа. За время ее отсутствия мало что изменилось, разве что мужчины захмелели больше, да прибавилось женщин, томно взирающих на приближенных царя или глупо хихикающих, когда их тискали.

— Я скучал по тебе, — потянулся к ней Птолемей, едва только Таида подошла достаточно близко.

Она позволила себя обнять и благосклонно улыбнулась в ответ на ласки.

Пир достиг как раз той стадии, когда вино ударяет в голову, но еще не расслабляет в сонной одури тела, и кажется, что нет ничего невозможного. Именно то, что необходимо было для удачного исполнения замысла.

— Я тоже скучала, — тихо ответила Таида, а потом, возвысив голос, продолжила: — Я шла по дворцу — и мое сердце обливалось кровью!

Она прикрыла глаза, позволяя частице той силы, что поселилась и росла в ней после перерождения, проникать в зал, подобно дыму, заполнять умы всех находящихся в нем.

— Я афинянка! Я помню прекрасный город, который корчился в пламени пожара, разожженном Ксерксом! — Ее голос был прекрасно слышен каждому из присутствующих. — Я дожила до того дня, когда могу отомстить надменным персам. — Перед глазами вновь встали лицо чужака и его презрительный взгляд, и злые слезы выступили на глазах Таиды. — Могу вернуть то, с чем персы пришли в Грецию! Так пусть же Персеполь сгорит в огне отмщения!

Подстегиваемые силой ее желания, македонцы вскочили со своих мест. Сам Александр, схватив факел, с громким смехом швырнул его в ближайшую стену.

— Месть!

С этим криком сотрапезники, словно обезумев, разбегались прочь, поджигая все на своем пути.

— Месть!


* * *

Ненасытное пламя, словно дикий зверь, пожирало дворец царя Дараявахуши. С грохотом рушились перекрытия, погребая под собой обломки некогда могущественной империи.

Багой сидел на ступенях пропилеи, построенной по приказу великого Хшаярши, и задумчиво смотрел на бушующее в парадном зале пламя. После встречи с эмпусой, пришедшей с армией Искандера, он ожидал нападения с ее стороны, а поэтому пожар не стал неожиданностью. Точнее, встреча с ней удивила его намного больше.

— На что ты надеешься, демоница? — усмехнулся Багой и, прикрыв глаза, подставил лицо лунному свету. — Я знаю этот дворец намного лучше тебя, я видел, как положили первый камень в его стены. Тебе не изгнать меня отсюда — я уйду, лишь когда сам этого захочу.

Он встал и, бросив последний взгляд на всполохи огня, пошел в город — ночь еще не закончилась, и это было его время…

— Я искал тебя, Набарзан, — холодно произнес Багой, скользнув в комнату, в которой нашел временный приют бывший вельможа Дараявахуши.

Утро еще только вступало в свои права, но Набарзан не спал. Запах его страха пропитывал крохотную комнатку, и Багой недовольно поморщился.

— Прости, господин, я…

— Я знаю, что ты прятался не от меня, — прервал поток его слов Багой. — Я хочу, чтобы ты завтра отдал меня Искандеру. Как дар.

— Но господин, — задохнулся от неожиданности Набарзан, — он же грязный варвар!

— Я так хочу, — спокойно произнес Багой и пошел к выходу. — Я буду в своей комнате в гареме — он не пострадал от пожара.

Он не сомневался, что приказ будет исполнен. Набарзан был одним из тех, кто знал об истинной природе Багоя, знал и боялся, но никогда не пошел бы на предательство — с тех пор, как младший сын Набарзана принял перерождение.

Багой помнил тот день, когда к нему пришел этот величественный вельможа.

Был жаркий полдень, когда так приятно нежиться в тени деревьев или, что еще лучше, вкушать дневной сон в прохладном каменном дворце. Именно этим Багой и занимался — предавался покою и вкушал прохладу. Приставленные к нему слуга поклонился и, после дозволения говорить, тихо сообщил, что пришел знатный господин. Багой, слегка заскучавший в последнее время, милостиво согласился принять важного гостя.

— Говорят, ты можешь лечить больных? — глядя на прихорашивающегося у зеркала Багоя, мрачно спросил Набарзан.

— Кто говорит? — лениво уточнил Багой, не отрывая взгляда от зеркала, ибо не хотел, чтобы вельможа заметил его интерес Багоя.

— Люди говорят, — еще более мрачно ответил Набарзан и сделал шаг в сторону Багоя.

Тот внимательно наблюдал за вельможей. Один из приближенных к Артахшассе Вахауку, обласканный его преемником Артахшассой и старавшийся не высовываться, когда к власти пришел Дараявахуш, сумевший сохранить свои богатства и все еще имевший влияние при дворе. Хитрый и надменный, однако сейчас явно одолеваемый мрачными мыслями.

— Помоги, — прошептал Набарзан и, сделав еще шаг, повалился в ноги Багою. — Спаси моего мальчика!

Младший сын Набарзана, от любимой наложницы, третий день метался в лихорадке, и вызванные к нему лекари ничем не могли помочь. Уже было разбито множество изображений порождений мерзкого Арихмана, принесены различные жертвы Ормузду, но болезнь не отступала.

— Помоги, — горячечно прошептал Набарзан, словно сам метался в бреду. — Проси все, что хочешь! Все отдам — только спаси моего мальчика!

— Все, что захочу? Действительно все?

— Да!

— Ты сам сказал эти слова, — веско уронил Багой. — Веди.


* * *

Все лекари в один голос твердили, что сыну Набарзана оставалось жить не более нескольких дней.

— На него уже опустил руку Асто-Видат, — с сожалением сказал последний из приглашенных лекарей, принимая плату. — И он вот-вот заглянет в глаза твоему сыну.

Набарзан не хотел верить, что его мальчик, его отрада и кость от кости его, так скоро покинет своего отца. Он готов был сидеть у постели Ардашира день и ночь, отгоняя от него дэвов. И сидел до тех пор, пока сон не сморил его. Именно тогда к нему не иначе как прилетел посланец Ормузда и напомнил о слухах, упорно гуляющих по дворцу уже несколько лет.

Красавец Багой, уверяли дворцовые сплетники, имеет особую власть над смертью. Недаром его отец Фарнук так не хотел расставаться с сыном, недаром с такой неохотой оставил его во дворце, а потом буквально постарел на несколько лет за один лишь день. Неспроста это случилось, ох неспроста!

И Набарзан пошел умолять Багоя о милости. Он готов был отдать все до последней монеты, последней вещи в доме — лишь бы Ардашир снова был здоров. И Багой внял мольбам убитого горем отца, пошел с Набарзаном.

— Я не знаю, смогу ли помочь, — сказал Багой. — И плату установлю только после того, как увижу твоего сына.

И выставил Набарзана из комнаты, где на измятой кровати в бреду метался больной. Вскоре, однако, он появился.

— Я смогу ему помочь, — тихо произнес Багой. — Но твой сын навсегда изменится. Зарман никогда больше не коснется его, и Друхш-йа-Насу уйдет прочь навсегда. Но плата за это будет высока.

— Я все отдам… — начал было Набарзан.

— Платой за это станет твоя служба мне, — прервал его Багой. — И твой сын должен будет уехать из родного дома и поселиться там, где я укажу. Ты сможешь видеться с ним иногда.

Набарзан похолодел — ибо чем это отличалось от смерти? Он мечтал о том, что сын станет утешением в старости, когда сам Набарзан станет дряхл и не сможет подобающе заботиться о себе. Его раздумья прервал тихий стон сына.

— Я согласен, — выдавил из себя Набарзан.

Багой кивнул и вновь закрылся в комнате с Ардаширом. Набарзан не находил себе места, но боялся ходить по дому. Скорбным изваянием застыл он у окна. Изредка до его слуха доносился приглушенный дверью голос Багоя, и один раз Набарзану почудился вскрик сына. Он обернулся, хотел бежать в комнату, но не посмел.

Прошла целая вечность, прежде чем двери в комнату Ардашира вновь распахнулись. Набарзан, боясь услышать дурную весть, медленно обернулся и уставился на Багоя. Тот стоял, опираясь рукой на стену, бледный, словно ритуальные одежды, а под глазами залегли глубокие тени.

— Твой сын больше не болен, — прошелестел голос Багоя. — И отныне ты служишь мне.

— Могу я… подойти к моему мальчику?

— Да.

Ардашир лежал на кровати, укрытый по подбородок. Он был так же бледен, как и Багой, яркие губы, словно омытые кровью, выделялись на лице. Грудь Ардашира медленно вздымалась и опадала.

— Он спит, — тихо произнес Багой. — Вели приготовить повозку, в которую не будут проникать лучи солнца. Завтра после заката ты повезешь его в то место, какое я укажу. Помни — если его коснется хотя бы один луч света, сына ты больше никогда не увидишь. А теперь иди. Я останусь здесь до утра…


* * *

Македонцы, с приходом утра мало напоминающие вчерашних озверевших от вседозволенности людей, разгуливали по улицам Парсы, шумно обсуждали увиденное и строили планы на будущее. Об этом, пыхтя от возмущения, рассказал Багою явившийся с утра Набарзан.

— Они победители, — снисходительно обронил Багой, подкрашивая глаза. — Поверь мне, мы вели себя в Афинах ничуть не лучше.

Набарзан вздохнул, понимая, что Багой вполне мог быть в армии Хшаярши и лично видеть пламя над Парфеноном.

— Я готов, — Багой отвернулся от зеркала. — А ты… Уезжал бы ты из города, покуда жив.

— Как прикажешь, господин, — еще тяжелее вздохнул Набарзан.

— Это не приказ, — мягко откликнулся Багой и положил руку ему на плечо, отметив, как вздрогнул Набарзан от прикосновения холодной ладони. — Я не хочу, чтобы Ардашир скорбел о твоей гибели.

Набарзан в ответ лишь коротко кивнул.

Багой шел по дворцу, морщась от неприятного запаха гари и чутко прислушиваясь к тому, что творилось вокруг. Набарзан, повинуясь его воле, шаркал позади, и звук его шагов, хоть и отвлекал, однако не мешал сосредоточиться. Дойдя до зала, в котором вчера пировали не только пришлые воины, но и порожденное ими пламя, Багой замедлил шаг, а затем и вовсе остановился и, прикрыв глаза, выпустил на свободу часть силы, что поселилась и росла в нем с момента перерождения. Она тонкими нитями поползла прочь, и вскоре весь зал оказался словно опутан невидимой паутиной. Багой, не теряя сосредоточенности, постарался вспомнить, каким он увидел Искандера вчера. Опьяненного победой, горящего внутренним светом, отблески которого можно было увидеть в обращенных на него взглядах воинов.

Одна нить слегка запульсировала и натянулась, и Багой тут же втянул остальные, не желая тратить силу понапрасну.

Все это время Набарзан стоял рядом, тревожно оглядываясь по сторонам и не смея отвлечь Багоя.

— Он в городе, движется сюда, — прошептал Багой. — Думаю, тебе следует встретить его при входе во дворец…

Стоя в тени колонн пропилеи, Багой лениво наблюдал за копошащейся на улицах города толпой. Основу ее составляли пришлые воины, их обслуга и женщины. Немногочисленные местные жители выделялись, словно пятна крови на белом мраморе — столь же яркие и вызывающие жадное, но тщательно скрываемое любопытство. «Впрочем, нет, — решил Багой. — Не кровь. И не мрамор. Скорее, обломки корабля на водах моря. Некогда величественного и непобедимого, но налетевшего на скалу, и теперь все, что остается этим пестрым кускам дерева — ждать, что решит море».

Людское море меж тем заволновалось, слегка расступилось, и Багой увидел группу людей, стремительно приближающуюся ко дворцу. И ощутил, как незримая нить, связывающая его и Искандера, становится все короче.

— Господин, — тихо окликнул Багоя Набарзан, — а который из них Искандер? Высокий темноволосый воин?

— Нет, — скупо улыбнулся Багой. — В красном плаще.

Искандер Великий был невысокого роста — особенно это было заметно на фоне его друга, которого, как уже знал Багой, зовут Гефестион. Бледная от природы, но сейчас заметно покрасневшая под щедрым солнцем Парсы кожа, светлые с заметной в свете дня рыжиной волосы, рассыпавшиеся по плечам, безбородое лицо. Вот он порывисто подошел к лестнице, почти взбежал на нее и собрался было пройти дальше, но навстречу ему шагнул Набарзан.

— Господин, — звучно произнес вельможа по-гречески и склонился в низком поклоне.

Багой увидел, как сопровождающие Искандера воины схватились за рукояти мечей, но царь жестом остановил их.

— Ты пришел просить милости? — Голос у Искандера был довольно резким, с едва уловимой хрипотцой.

— Нет, господин, — ответил Набарзан, не разгибая спины. — Я пришел вручить тебе дар. Это поистине величайшее из сокровищ, которым владел Дараявахуш…

— Его сокровищница уже пуста, — насмешливо произнес кто-то из окружения Искандера.

— Этого сокровища никогда там не было, — тут же произнес Набарзан. — Я говорю про любимца Дараявахуша и украшение его дворца. Багой, подойди сюда.

Багой, потупя взгляд, вышел из-за колонны и тут же распростерся перед Искандером в смиренном поклоне.

— Встань.

Багой послушно встал, быстро взглянул на Искандера и тут же снова опустил глаза долу.

— Я принимаю твой дар, — равнодушно произнес Искандер, обращаясь к Набарзану. — Не сказал бы, что он чем-то отличается от других рабов.

— Господин, — горячо возразил Набарзан, — Багой превосходно танцует и поет. Он способен усладить и слух, и взор…

— И тело, — насмешливо перебил Набарзана стоящий рядом с Искандером воин со свежим шрамом на щеке. — Ишь, размалеван, словно порна!

Македонцы громко расхохотались, а Багой, стыдливо покраснев, снова взглянул на Искандера. Тот не смеялся, лишь улыбался, щуря разноцветные глаза и слегка склонив голову, и Багой, словно зачарованный, уставился на него. Если бы рядом были те, кто способен видеть незримое, они бы заметили, что тонкая прозрачная нить, протянутая между Багоем и Искандером, стала превращаться в дымку, окутывая, словно мягчайший шелк, фигуру Искандера.

— Я доволен твоим даром, — когда смех слегка стих, сказал Искандер. — И проверю, насколько правдивы твои слова.

И продолжил свой путь. Багой снова потупился и пошел следом за своим новым «хозяином», сделав Набарзану едва заметный жест. Тот понятливо отступил к колоннам, а потом — Багой чувствовал это — быстро пошел к своему дому.

Через некоторое время Багой уже знал всех ближайших соратников Искандера, однако решил повнимательнее присмотреться к троим: к Птолемею, в постели которого пригрелась эмпуса, к Кратеру, тому самому воину, что назвал Багоя порной, и к Гефестиону, пожалуй, ближайшему другу Царя царей.

Поначалу Багой был удивлен, услышав гуляющие среди македонцев слухи, что Искандер более любовных утех ценит воинские упражнения. Потом поверил — заметив, что на пирах Искандер пренебрегает женщинами, предпочитая вести беседы с друзьями. Даже решил было, что Искандеру вообще чужды близкие отношения, ибо никого из приближенных особо не выделял, на танцующих что женщин, что мужчин он смотрел одинаково безразлично, чем повергал в недоумение. Нельзя влиять на человека, не имеющего слабостей — а самой большой слабостью Багой почитал привязанность. Искандер же нужен был Багою — ибо он уже давно лелеял мечту создать собственную семью, куда будут входить достойнейшие из достойных. Первый шаг уже был сделан, пусть тогда это и казалось опрометчивым поступком. Однако сейчас он уже не жалел об этом — Ардашир оказался смышленым и умным мальчиком, и года через три Багой планировал призвать его к себе и учить лично. Но это лишь будущее, а в настоящем же Багой хотел Искандера. Получив его, можно будет сделать еще шаг на пути к мечте — извилистом, полном преград. И пока что главной из них была холодность Искандера.

А потом Багой убедился, что слухи — лишь слухи, и верить им не стоит.

Этот стон вряд ли услышал бы кто-либо из людей, ибо они глухи и слишком озабочены собой, чтобы замечать что-либо, их напрямую не касающееся. Багой же привык подмечать любые мелочи — и не только потому, что давно уже не был человеком. Тихий, на грани слышимости, стон, полный мольбы и неутоленной страсти, а потом горячий, страстный шепот, и снова стон. Багой, который хотел этой ночью прогуляться за пределами дворца и, быть может, подразнить эмпусу, свившую гнездо неподалеку, усмехнулся и решил повременить с прогулкой.

Из распахнутых дверей дворца Хшаярши доносились выкрики и громкий смех — там опять пировали. Но Багой прошел мимо — звуки, привлекшие его внимание, доносились не отсюда. Сад у дворца Дараявахуши или сам дворец?

— Гефестион…

В одном-единственном имени шепчущий смог выразить столько чувств! Багой неслышно сделал еще один шаг и замер в тени деревьев. Искандер Великий, который, согласно молве, хранил себя для прекраснейшей из женщин, который, если верить слухам, знал лишь материнские поцелуи и отцовские объятья, для которого дружба была главной ценностью — после храбрости на поле боя, жадно и горячо целовал своего друга и соратника, страстно сжимая его в объятиях.

«Все же есть у тебя слабость, — думал Багой, глядя, как откликается Искандер на каждое движение Гефестиона. — И слабости этой уже немало времени».

Двое, стоящие в тени колонн, двигались, словно один человек, умело лаская друг друга. Поцелуи, быстрые и жадные, сменялись тягучими и неторопливыми, руки то едва прикасались к телу, то сжимали с такой силой, что оставляли отметины.

Багой дождался, пока любовники уйдут в комнаты Искандера, и вернулся к себе. Он еще на шаг приблизился к своей мечте, родившейся в душном мраке Ахметы…

Багой всей душой ненавидел этот город. Он мечтал уехать отсюда, вернуться на родину… Но раба не спрашивают о его желаниях, он вещь, принадлежащая хозяину.

Наверное, его отец желал блага для семьи, продавая младшего, седьмого сына — единственного, кто мог заинтересовать сборщиков налогов. Багой знал, что все соседи, да и не только они, считают, что мать родила его не от мужа, и полагал, что жизнь в рабстве будет не сильно отличаться от той, что приходилось вести в родном доме после смерти матери. Да так оно и было — ровно до тех пор, пока не пришли мидийцы. Хозяина убили, а всех рабов согнали на площадь и вместе с женщинами и пленниками погнали в Ахмету. Новый хозяин радовался удачной покупке — и Багой, поначалу вздохнувший с облегчением, радовался тоже, но недолго, ровно до тех пор, пока нож лекаря не превратил его в евнуха. Впрочем, Багой оказался достаточно крепким или просто удачливым, чтобы выжить, прометавшись несколько дней в полубреду, а затем его стали учить пению и танцам. Снова рынок и новый хозяин.

А потом Ахмета покорилась Курушу. В ночь, когда победители ликовали, опьяненные победой, жизнь Багоя изменилась навсегда.

Он пробирался к тайной лазейке, ведущей за стены третьего города, когда на его шее сомкнулись холодные сильные пальцы. А затем пришла боль…

— Зачем тебе сдался этот щенок?

— Из щенков вырастают псы, верные своим хозяевам.

Именно это услышал Багой, когда слух вернулся к нему. Тело болело, горло жгло, и Багой захрипел, хватаясь за него. Мокро. Горячо. Больно.

— Сдохнет, — равнодушно проронил первый голос.

— Нет, — после небольшой паузы ответил второй. — Еще и твоего щенка переживет.

Шорох шагов, черная тень, заслонившая звезды, и к пересохшим губам прижалось что-то влажное и холодное.

— Пей, мальчик…

Через десять лет Багой в поединке убил Бехруза, любимого из сыновей Шэхривэра, и был им проклят, а еще через пять ощутил в себе пробуждение силы. Его новый отец Гаумата, глава большой и сильной семьи, сам взялся за обучение Багоя.

— Люди считают нас всех порождением Арихмана. Это правда. Но есть те, кто достоин вновь вернуться в свет, кто победит в себе Асто-Видату и рука об руку пойдет с Вайу-светлым. Ты достоин.

И Багой учился вновь не бояться света солнца, изгонял из тела дэвов, пестовал и растил зерна силы.

— Твой дух покинул твои кости в Ахмете, и именно там они вновь должны соединиться.

И Багой вновь вернулся в Ахмету. Стоя на крыше самой высокой башни города, укрытый от взора людей дымкой силы, он собирался окунуться в свет. Страха не было. Были нетерпение и желание поскорее принять свою новую сущность.

— Ты достоин, — сказал отец, и он, как всегда, оказался прав.


* * *

Зима в Персеполе мало отличалась от афинской, но Таида все равно недовольно хмурилась и отказывалась покидать свои комнаты. Днем. Вечерами она, словно большая кошка, нежилась около Птолемея, отогреваясь в его присутствии. Ночами же Таида иногда гуляла по улицам города, одновременно мечтая и страшась новой встречи с местным вриколакосом.

Силы Таиды хватало на то, чтобы спокойно переносить жалящие лучи солнца, но все же она предпочитала прятаться от них. Все новости она узнавала от служанки, которая любила посплетничать и умела добывать интересные слухи. Служанка, не догадываясь о том интересе, с которым хозяйка выслушивает ее болтовню, и не зная об остром слухе госпожи, довольно часто вела пространные беседы со слугами на кухне. Так Таида узнала о появлении в свите Александра «жемчужины Дария» — танцора Багоаса, выслушала множество восторженных слов о милом и воспитанном юноше, который был так робок, что не смел поднять лишний раз взора, но зато просто божественно танцевал. Таида первая посочувствовала бедолаге, сумевшему привлечь к себе внимание стольких сердобольных женщин, каждая из которых готова была приласкать и обогреть на своей широкой груди нежного и скромного юношу. Посочувствовала бы — если бы не помнила тяжелый взгляд темных глаз с плясавшими в них багровыми искрами Аида и его ледяную властность.

Таида помнила, как восстанавливали Парфенон — каждую ночь она приходила посмотреть, насколько выросли стены и что нового появилось, гладила обломки колонн и мечтала отомстить. И пусть теперь ее место в свите Гекаты — но Парфенон был ее детством и юностью.

И вот теперь она видит обгорелые стены в некогда богатом зале, который местные называют Зал ста колонн, и ее сердце ликует. Если бы так легко можно было уничтожить вриколакоса… Но он пробрался к подножию трона Александра, сидит на ступенях у его ног, танцует для него на пирах и наверняка греет его постель.

«Хотя, — усмехнувшись, подумала Таида, — греть он вряд ли может — у него же ледяная кровь. И надо будет намекнуть Кратеру на особую близость новой игрушки».

Болезненная ревность Кратера и его ненависть к любому, кто осмеливался приблизиться к Александру, не была секретом для Таиды. Преданнейший из друзей, он был достоин уважения — и был искренне уважаем воинами. Александр доверял Кратеру и всячески подчеркивал это. Что не мешало ему, однако, делить постель с Гефестионом.

«И Гефестиону надо будет намекнуть на излишнюю близость новой игрушки к Александру. Впрочем, он и сам это замечает — уж слишком пристально в последнее время следит за каждым движением этого раба».

Таида поплотнее укуталась в мех. Пусть ее тело давно уже не ощущало холода или тепла, но так приятно было чувствовать нежную ласку, так дорога был иллюзия, что она все еще та Таида, которая умела любить и радоваться жизни.

«Поскорее бы закончилась зима — быть может, Александр двинется дальше, оставив Багоаса в Персеполе, как оставил он свои прежние игрушки в Мемфисе и Вавилоне».

Таида слышала разговоры солдат и удивлялась — неужели и она была настолько же слепа когда-то? Она верила, что Александр был великим полководцем, гениальным политиком — но девственником? Впрочем, Александр, несмотря на кажущуюся открытость и порывистость, редко показывал свои истинные чувства, позволяя себе расслабляться лишь среди самых ближайших из приближенных. Когда-то Таида хотела связать свое будущее с ним, но вовремя поняла, что в сердце Александра есть место лишь одной возлюбленной — войне. И если делить своего мужчину со стихией — а война была именно таковой — Таида еще согласилась бы, то терпеть другого человека… Александр же слишком был привязан к Гефестиону, слишком одержим своими чувствами к нему. И она одарила благосклонностью Птолемея, не раз и не два порадовавшись такому решению. Птолемей был храбр и умен, в меру честолюбив, но главное — он боготворил Таиду.

— Марпесса, — кликнула она служанку. — Я хочу прогуляться по городу. Приготовь одежду.

Служанка запричитала, напоминая про скорое наступление ночи и холод на улице, но Таида лишь привычно отмахнулась. Она была голодна, и ей было скучно.

Сладковатый запах Персеполя, пропитанный курениями чужим богам, раздражал Таиду. Впрочем, это могло быть лишь следствием ее голода — она не выходила на охоту уже три дня. Свежая кровь наверняка поправит настроение. Таида заскользила прочь от дома — ни один хищник не станет охотиться близ своего логова.

Погоня за жертвой, азарт, запах ужаса почуявшего свою скорую смерть человека, горячая кровь — все это пьянило и доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие. Впиться в горло еще живой добыче, впитать ее агонию, насытиться ее жизнью…

— Убери потом за собой, — раздался насмешливый голос за спиной.

Таида резко обернулась, едва не зарычав от досады. Так увлеклась сначала игрой с едой, а потом утолением голода, что не заметила, как к ней приблизился вриколакос.

— Я думал, что ты питаешься более… красиво.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, и свысока смотрел на нее, скрестив руки на груди. С высоты своего роста — он был на голову выше Таиды. С высоты своего положения — он все еще был сильнее.

— Тебе какое до этого дело? — скривила губы в надменной улыбке Таида.

— Никакого, — спокойно отозвался Багоас. — Может, я просто ищу тему для разговора. Или захотел узнать тебя поближе.

— Меня? — Таида окинула его насмешливым взглядом. — Ты?

Впрочем, он был хорош собой, и может быть, Таида могла бы заинтересоваться им — она любила время от времени разнообразить свой досуг. Если бы не два обстоятельства: он был врагом и не был мужчиной.

— Говорят, что для женщин ты совершенно бесполезен, — усмехнулась она и выплюнула с презрением: — Евнух!

— А ты хочешь проверить, так ли это? — глаза Багоаса блеснули.

Таида хотела рассмеяться, но смогла лишь вдохнуть ставший вмиг таким тягучим воздух. Она не могла отвести взгляда от глаз Багоаса. Черных, бездонных.

— Ты хочешь сама узнать, что я могу сделать с женщиной?

Впервые за много лет Таида чувствовала тепло. Оно зарождалось внутри нее, сладкой истомой растекалось по телу и туманило взор.

— Или тебе интересно, что я могу сделать с мужчиной?

Голос, глубокий и горячий, обволакивал разум. Таида чувствовала, что она словно горит в огне, но он не обжигал, а согревал иззябшее за годы служения Гекате тело, и она потянулась к источнику этого огня.

— Но уверена ли ты, что после меня сможешь наслаждаться объятьями человека?

Ее словно плетью стеганули — наотмашь, в полную силу. Она вскрикнула и отшатнулась, едва удержавшись на ослабевших ногах. Багоас неспешно подошел к ней и тихо произнес:

— Впрочем, ты мне безразлична. И ровно до тех пор, пока не стоишь на моем пути, можешь быть уверена — я тебе не враг.

И пошел прочь, оглянувшись лишь перед тем, как повернуть за угол дома:

— И убери за собой.


Глава 3. Персеполь. Итог.

Армия Александра входила в Персеполь.

Таида никогда не думала, что будет настолько радоваться, увидев стены некогда ненавидимого города, что будет готова рыдать, прикасаясь к камням дворца Ксеркса, что с наслаждением будет вдыхать горячий воздух, в котором смешались тысячи запахов.

Македонцы возвращались в Персеполь после десятилетнего отсутствия.

Александр ехал впереди колонны, в окружении верных соратников. Суровый Кратер, все также охраняющий жизнь Царя царей. Гефестион, едва не сошедший с ума от горя, когда Александр стоял на пороге Аида после осады города маллов. Птолемей, по-прежнему воодушевляющий воинов в битвах. Нет только рядом Филоты и Пармениона — впрочем, они предали доверие Александра. Зато сбоку и чуть позади, за левым плечом невозмутимо едет Багоас. Ненавидимый многими и восхваляемый некоторыми.

Пожалуй, лишь Таида знала, сколько раз он отводил смерть от Александра. Под шлемом не видно лица, доспех скрывает тело, да и сила вриколакоса надежно укрывает от глаз людей «персидского мальчика». Но Таиду ни одежда, ни «маска» не могли обмануть — она всегда чуяла, где находится Багоас. Всегда за левым плечом Александра, сбоку и чуть сзади, чтоб успеть отвести копье или меч, прикрыть от стрел. Один только раз не успел в суматохе боя. И потом почти не покидал Александра ни днем, ни ночью, выхаживая и, как подозревала Таида, делясь силой с раненым. Уж слишком осунулся за это время Багоас, слишком стал напоминать того, кем он являлся на самом деле. Порождение тьмы, вечно голодный хищник, из какой-то прихоти решивший хранить жизнь человеку. Таида заметила, что охотиться Багоас уходил только тогда, когда у ложа Александра оставался один Гефестион. Впрочем, ей самой он по ведомой только ему причине тоже доверял.

Таида вспомнила, как она вместе с Птолемеем зашла справиться о здоровье Александра. Гефестион, сидевший рядом с кроватью, вскинул голову и пристально поглядел на вошедших. Багоас поил Александра из кружки каким-то горячим питьем с резким травяным запахом и вроде бы не обратил внимания, но Таида ощутила, как словно ледяная ладонь мазнула по спине, а Птолемей едва заметно поежился. Александр утомленно откинулся на подушки и тяжело вздохнул. Его грудь все еще была перетянута бинтами, но он не был ни мертвенно бледным, ни горящим в лихорадке.

— Птолемей, друг, — слабо улыбнулся Александр.

Таида не стала подходить к ложу, осталась возле дверей. И только она одна видела, как Багоас сделал шаг в сторону темного угла, потом другой — и затерялся в тени, словно истаял дымкой. Люди не заметили ни его ухода, ни возвращения. Да и сама Таида упустила тот момент, когда из мрака бесшумно выступила высокая фигура. Теперь Багоас выглядел намного лучше, исчезли темные круги под глазами, на щеки вернулся едва заметный румянец, а движения стали чуть менее резкими. Сытый, но уставший зверь.

«Что же движет тобой, вриколакос, что тебе надо от Александра?» — не раз и не два думала Таида. Но спросить ни разу так и не решилась.


* * *

В Шуше, который греки называли Сузами, Багой бывал бессчетное количество раз. Именно в этот город отправился Гаумата со своим кровным сыном после принятия света, именно здесь Багой стал постигать науку управления людьми. Он видел, как Камбуджия сделал этот город своей столицей, был свидетелем пожара при Артахшассе и лично распорядился продолжать восстановление дворца, начатое Артахшассой Арсаком.

Сейчас город утопал в цветах, шумел и ликовал — Искандер Зулькарнайн брал в жены Барсину, его сподвижники женились на местных красавицах, македонцы с удовольствием следовали примеру вождей. Воины, прошедшие со своим царем сквозь иссушающие пустыни и морозные горы, зыбучие болота и каменные лабиринты, готовились к длительному отдыху. Часть их потом собиралась возвращаться на родину под предводительством Кратера.

Искандеру нелегко далось это решение. Ближайшие сподвижники занимали слишком много (по мнению Багоя, которое он, впрочем, никогда не озвучивал) места в жизни и мыслях Царя царей. Его привязанности были слабостью, а слабость — любая — требовала искоренения. Хотя Багой видел, что сейчас лучше не торопиться — кое-кто из ближайшего окружения не выдерживал и сгорал, запутавшись в паутине заговора, кто-то погибал, оплакиваемый друзьями, кто-то постепенно отдалялся, как, например, Птолемей.

Все еще верный Искандеру, готовый закрыть его собой в бою и помочь в мирной жизни, тем не менее, постепенно отдалявшийся — и в этом немалую роль сыграла Таида. Она хотела существовать спокойно, она мечтала о своем доме и своей территорией, на которой можно было бы установить порядок, выгодный лично ей. Бесконечные походы уже утомили эмпусу — это особенно явно было заметно во время ее охоты.

Раньше она любила поиграть с добычей, вела себя как большая кошка. Домашняя кошка, изнеженная и шаловливая. Теперь же это было злое, лишенное дома животное, все усилия которого были направлены лишь на утоление голода. Багою уже приходилось видеть такое — в те времена, когда он еще жил в семье. Были те, кто умел выйти из тени Зервана, именно они могли получить второе перерождение и стать детьми Ормузда. Но были и другие. Рано или поздно они окончательно подчинялись демону, который жил внутри каждого, испытавшего первое перерождение. Сауру пожирал их изнутри, смотрел на мир их глазами, получал силу от их жертв, становился их костями — и подставлял их шею под петлю Визареши. Впрочем, были те, кто мог изгнать демона из своих костей, вернуть себе власть над собой и снова обрести силу. Багой надеялся, что Таида сможет. А он, Багой, поможет ей в этом — и сделает еще один шаг по дороге, ведущей к мечте.

Пердикка тоже оставался рядом с Искандером, но взгляд его все чаще устремлялся на север, где осталась гордая и неприступная Рокшанек, носившая под сердцем дитя Искандера. Пердикка еще не знал, что остался без сердца, что сжимает его своей рукой жена друга и повелителя и что в ее власти сломить доблестного воина — либо возвысить над всеми. Живи долго, Рокшанек, и пусть Зарман еще долго не коснется тебя.

Кратер радел об Искандере, хранил его покой — но был слишком большим препятствием, как и Гефестион. Лишить Искандера любого из них — и одной слабостью станет меньше. Преданность или привязанность — кого выбрать? Багой решил выбрать привязанность — и Кратер увел решивших покончить с войной по домам.

Никто — даже эмпуса — не знал, что скромный евнух, появляющийся в пиршественных залах лишь для того, чтобы усладить взор и слух пирующих, а потом вновь скрывающихся в своих покоях, стоит за решением Искандера отослать Кратера в Македонию. Зато в комнатах Искандера Багой пребывал почти постоянно и пользовался этим, чтобы исподволь проникать в разум Царя царей и подталкивать к этому деянию.

Искандер заглушал тоску по другу дневными делами и ночными пиршествами, а потом и вовсе решил увести армию в Ахметы и провести зиму там.


* * *

С уходом Кратера Гефестиону стало скучно жить. Их противостояние, начавшееся еще в юности, никогда не перерастало в открытую драку — даже когда они обнажили мечи. И дело было не в том, что их тут же растащили — они слишком уважали друг друга и слишком любили Александра. Кратер был искренним и верным другом царя — но Гефестион был другом Александра. Больше, чем другом — но, к счастью, гораздо меньшим, чем смысл жизни.

На свадебном пиру в Бактрии захмелевший Птолемей спросил у Гефестиона — не ревнует ли он к красавице-жене своего друга. Гефестион тогда ответил чистую правду:

— Жен может быть множество, но любит он лишь Нику.

О да, она лишь раз изменила своему любимцу — но сторицей воздала позже. Он же не изменял ей никогда, лишь иногда позволяя себе отдых, чтобы потом с новыми силами вновь любить и почитать ее.

Гефестион не знал, поклоняются ли Нике в Персии — да и не особо стремился узнать. Он стал носить персидскую одежду — потому что здесь это было удобно и выгодно. Он женился на персидской царевне — потому что это было нужно Александру. Он был рядом с Александром — потому что они оба хотели этого.

— Ты печален, — заметила как-то Таида. — Может, я смогу помочь?

До Гефестиона доносились слухи о том, что Таида приняла посвящение орфиков, но сама она не отвечала ни «да», ни «нет» на прямые вопросы, лишь улыбалась тепло и чуть снисходительно, как умела только она одна. Знал и даже верил этим слухам, но принимать от нее помощь не желал, понимая, что за каждую услугу рано или поздно придется платить.

— Это все город, — ответил он. — Он словно тянет из меня силы.

— Уезжай, — после недолгого молчания посоветовала Таида. — Эктабана убьет тебя.

Гефестион только молча покачал головой — он собирался быть рядом с Александром до тех пор, пока это возможно. Пока это нужно Александру.

И он был рядом — днем ли, ночью, на военном совете или пиру. До тех пор, пока мог.

Гефестион всегда думал, что встретит Танатоса во время битвы, как и подобает воину. Но он ошибался — Танатос пришел за ним через несколько дней после пира, явившись в облике игрушки Александра.

— Пойди прочь, — прохрипел Гефестион, отталкивая ледяную руку, которой мальчишка тянулся к его горлу.

Танатос в тот раз послушался его, отступил, но Гефестион знал, что он придет вновь и будет приходить до тех пор, пока не добьется своего.

— Как он? — сквозь боль и жар иногда пробивался голос Александра, и тогда Гефестион улыбался и засыпал без сновидений.

— Тебе нужна моя помощь? — спрашивала Таида, но Гефестион только качал головой.

— Ты нужен ему, — шептали черные тени, змеями извивавшиеся в руках безжалостных Эриний. — Но мы заберем тебя.

— Ты поможешь мне, — спокойно и властно произнес Багоас, и на Гефестиона обрушились боль и тьма.


* * *

Среди солдат и горожан гуляли самые разные слухи о смерти Гефестиона. В одних говорилось о том, что его убили — дескать, с чего еще здоровому воину, прошедшему от Пеллы до Эктабаны, побывавшему на берегах Инда и прошедшему пустыни Гедрозии, умирать после кубка вина? Отравили его, понятное дело. Другие слухи уверяли, что слишком напраздновался ближайший друг Царя царей, виданное ли дело — осушить кубок самого Геракла! Третьи уверяли, что заболел Гефестион, от того и умер.

Но как бы то ни было, город погрузился в траур…

— Я хочу увидеть Александра, — упрямо повторял Гефестион.

— Увидишь, но не сейчас, — устало отвечал Багой.

Иногда он все же жалел, что поддался минутной слабости, а теперь вынужден удерживать нового кровного сына от глупости. Впрочем, говорят, дети глупы, пока не повзрослеют…

— Почему я не могу подойти к нему сейчас? Он один, и нас никто…

Гефестион едва успел сделать шаг в сторону двери, как Багой уже схватил его за плечо и рывком притянул Гефестиона к себе.

— Ты. Никуда. Не. Пойдешь! — едва сдерживая ярость, отчеканил Багой. — Не для того я вырывал у тебя из рук Асто-Видаты, чтобы ты познал, что такое купель света! — Он разжал пальцы и отвернулся, снова уставившись в окно. — И тогда он навсегда останется один.

«Еще немного. Осталось ждать всего несколько дней — и здесь будет Ардашир, — глядя на звезды, уговаривал себя Багой. — И я смогу отдохнуть от забот об этом несносном греке».

Он чувствовал, что Гефестион все еще жаждет исполнить свое желание, но уже внутренне смирился с тем, что придется подчиниться ему, Багою.

«Ты все еще видишь перед собой того мальчика, кто танцевал на пирах, к кому ты снисходил, когда он был полезен, и тут же забывал, лишь в нем отпадала надобность. Но ты чувствуешь, что я сильнее тебя. И надеюсь, мне не придется ломать тебя, показывая эту силу».

— Я голоден, — прервал его размышления Гефестион.

Багой повернулся и внимательно посмотрел на него, а затем кивнул.

— Я пойду с тобой.

Они вместе вышли из дворца, скользили мимо спящих домов, наслаждались ночным воздухом — хищники, предвкушающие скорую встречу с добычей. На время совместной охоты исчезло все то, что разделяло их, остались только голод и азарт.

Багой вел Гефестиона в те кварталы Ахметы, где особенно любил охотиться сам. Гефестион, еще плохо знакомый с городом, следовал за ним шаг в шаг. Багой, чутко прислушивающийся, резко остановился, Гефестион замер рядом с ним.

— Что? — выдохнул он.

Вместо ответа Багой указал ему на женскую тень, плывущую в их направлении, а потом знаком велел накинуть капюшон, скрывая лицо.

— Багоас? Ты?

Женщина шагнула из-за угла, и Багой, успевший набросить на Гефестиона дымку мрака, на всякий случай еще и обездвижил его.

— А ты ожидала встретить сейчас кого-то другого? — усмехнулся он.

Таида покачала головой.

— А я вот удивлен — не думал, что ты можешь снизойти до бедных кварталов, — честно признался Багой, одновременно наблюдая, как Гефестион пытается сбросить с себя тень силы. «А может, это сам Ормузд указал мне на него? Со временем я смогу гордиться этим сыном. Наверное».

— Мне грустно, — зябко обхватила себя руками Таида и уставилась на стену внутреннего города, отчетливо видную даже сейчас. — Скажи, неужели ничего нельзя было сделать?

— Он умирал, — честно ответил Багой и добавил, предупреждая ее следующий вопрос: — Я сделал все, что мог.

— Мне жаль его, — тихо всхлипнула Таида. — Мне жаль обоих.

Багой шагнул к ней и обнял, явно ожидавшая совсем не этого Таида тихо охнула.

— Ты же знала, что рано или поздно за ними придет ваш Танатос и уведет за собой? — он погладил Таиду по спине. — Не стоит жалеть их — рано или поздно они снова будут вместе.

— Утес забвения, — тихо прошептала Таида. — Ушедшие в Аид не помнят свою земную жизнь.

— Мне почему-то кажется, что забвение не их удел.

Они помолчали. Багой чувствовал, как постепенно Таида расслабляется в его объятьях, как скорбь покидает ее разум.

— Ты сегодня не один?

Багой разжал руки и отступил от нее на шаг, в сторону все еще неподвижного Гефестиона.

— Скоро к нам присоединится второй мой сын, — кивнул он. — Я устал быть один.

— А кто первый?

— Вижу, ты снова стала прежней, Таида, — тихо рассмеялся Багой. — Да, у меня два сына, и обоих я вырвал из рук демона смерти, когда он готов был уже забрать их жизнь. И нет, я пока не хочу, чтобы ты знала их в лицо.

Таида снова взглянула в сторону внутреннего города.

— Ты прав, — после недолгой паузы произнесла она. — Рано или поздно они должны были уйти — как Патрокл и Ахилл. Как уходили многие до них… — Она вздохнула и тихо добавила. — Спасибо тебе, Багоас. Я не ждала от тебя помощи, но ты был милосерден ко мне.

— Иди, Таида. Мой сын голоден и жаждет не только чужой крови.

Таида тихо рассмеялась и пошла прочь, не оглядываясь и не останавливаясь, а Багой, тяжело вздохнув, вернул Гефестиону подвижность.

«Поскорее бы приехал Ардашир, — с тоской думал он, отвечая на многочисленные вопросы Гефестиона. — А то я не выдержу… И снова обездвижу».

Ардашир приехал следующей ночью, ближе к рассвету, и Багой с облегчением поручил его заботам непоседливого и упрямого Гефестиона. Иногда, когда выдавалось свободное от других дел время, Багой, стараясь оставаться незамеченным, наблюдал за такими непохожими детьми. Горячий, порывистый, недавно перешагнувший порог совершеннолетия Ардашир и не менее горячий, но уже научившийся иногда сдерживаться Гефестион.

— Ормузд вдыхает жизнь, — важно просвещал Ардашир, не замечая ехидный взгляд Гефестиона. — Отец земной дает кость, отец кровный — уводит из объятий Асто-Видаты и дарит возможность выйти из-под руки Зармана. Тебе понятно?

Гефестион кивал и тут же забрасывал своего «учителя» новыми вопросами.

Незаметно пролетела зима. Искандер вернулся в Вавилон, стал планировать поход на Карфаген. Гефестион печально вздыхал, слушая рассказы Багоя, мечтал быть рядом с Искандером, и не только во время походов.

А потом наступило лето — и Искандер слег.

— Его отравили, — мрачно произнес Гефестион, услышав новость от Ардашира, любившего ночью пошнырять по дворцу.

— Он заболел, — покачал головой Багой. — Точно так же, как ты. Он тоже пил из чаши Геракла, а после этого…

— Отравили.

Спорить с ним Багой не стал. Да и не до того было — он часто мечтал о том, как Искандер войдет в его семью, но был не готов, что это произойдет так скоро. Днем он все время проводил у ложа Искандера, ночью учил Ардашира, как правильно проводить ритуал принятия крови и обговаривал с Гефестионом действия до и после ритуала.

Искандер сгорал в огне лихорадки. Лекарь не отходил от ложа ни на шаг, боролся за жизнь Царя царей как мог — но его знаний и умений не хватало, и на исходе десятого дня Багоас, надеявшийся, что Искандер справится с демонами, понял, что пришло его время.

— Ардашир, Гефестион, нам пора, — тихо произнес Багой, входя в комнату, где его ожидали кровные сыновья. — Гефестион, помни, что я тебе сказал.

— Я помню, — тихо ответил Гефестион. — Я все сделаю.

Они неслышно прошли по коридорам, словно ночные тени скользя мимо часовых, завороженных Багоем. У одной из лестниц Багой приостановился и едва заметно кивнул Гефестиону, и тот растаял во тьме, провожаемый недоуменным взглядом Ардашира.

— Идем, — тронул его за плечо Багой и пошел дальше.

В следующий раз Багой остановился уже у дверей, ведущих в комнаты Искандера, и легким толчком распахнул тяжелые створки, накидывая на всех людей полог безвременья. На всех, кроме Искандера.

Тот почти недвижно лежал на кровати, только дрожь, пробегающая по телу, обильный пот на лбу и тяжелое дыхание говорили о том, что он все еще жив. Багой подошел к кровати и печально улыбнулся.

— Я здесь, — прошептал он.

— Багоас, — едва слышно выдохнул Искандер. — Я встречу его в Аиде?

— Гораздо раньше.

Багой сноровисто и аккуратно ухаживал за больным, чувствуя взгляд Ардашира. Мальчик следил, как Багой нежно проводит губкой по лбу Искандера и как ласково убирает мешающуюся прядь волос, и сгорал от ревности.

— Не медли, — прошептал Багой в его сторону. — Готовься.

Ардашир молча стал переодеваться, иногда поглядывая на тяжело дышащего Искандера, и ревность в его груди постепенно сменялась раскаянием и стыдом — видно, мальчик вспомнил, как сам метался на ложе, пытаясь увернуться от крепкой хватки Асто-Видаты.

— Я не опоздал?

Искандер вздрогнул, услышав голос вошедшего Гефестиона, вскрикнул едва слышно и попытался сесть, но Багой удержал его. Гефестион же уложил принесенное тело на край кровати и быстро подошел к Искандеру. Ардашир, уже одетый точно так же, как и Искандер, тут же занялся мертвецом, быстро раздевая его, а затем одевая в приготовленные вещи.

— Я готов, — тихо произнес он, когда все было закончено.

Гефестион, сидящий рядом с притихшим Искандером и держащий его за руку, оглянулся и с сомнением заметил:

— Одежда похожа, но… Мальчик выше и худее, а про этого, — он кивком указал на принесенного им мертвеца, — я вообще молчу.

Багой отмахнулся от его слов и принялся за «Искандеров». Сначала он занялся мертвецом, словно вылепляя из его плоти новое тело, практически неотличимое от Искандера настоящего, снова впавшего в беспамятство, затем набросил морок на Ардашира. И получил заслуженную награду — впервые во взгляде Гефестиона, обращенном на Багоя, можно было увидеть восторг.

Уже уверенный в том, что самое сложное позади, Багой склонился над Искандером и впился удлинившимися клыками в его горло. Искандер вскрикнул, распахивая глаза, его тело содрогнулось… А Багой, хрипя и пытаясь выдохнуть ставший ядовитым воздух, осел на пол. Впервые со дня второго перерождения он чувствовал боль, зарождающуюся внутри, и не мог избавиться от нее, вытолкнуть через ставшее чужим горло, давясь этой болью, задыхаясь от нее. Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, Багой видел, как к нему кинулся Ардашир, что-то шепча, как его лицо искажается от ужаса, и сумел прохрипеть:

— Нож… режь…

Но мальчик словно не слышал его, он сидел рядом, раскачиваясь и продолжая что-то шептать дрожащими губами. Гефестион отвесил Ардаширу мощную оплеуху и встряхнул его, возвращая разум. Дальнейшее Багой видел словно со стороны.

Его тело, все еще хрипящее и конвульсивно содрогающееся, подняли и уложили рядом с телом Искандера, глаза которого безразлично смотрели в потолок, а глубокие раны на шее обильно кровоточили, не затягиваясь. Гефестион полоснул Багоя по руке, дождался, пока неохотно выступит темная, почти черная кровь, дал каплям стечь на губы Искандера… Плоть Багоя словно плавилась, сознание медленно уплывало прочь, но он успел увидеть, как выгнулось тело Искандера и услышать крик Ардашира:

— Держи его! Прижми и держи!

Пришел в себя Багой от резкой боли в руке — там, где Гефестион делал надрез. Багой чувствовал, как плоть медленно сползалась, и через пару мгновений от раны не осталось и следа. Он открыл глаза, с трудом повернув голову, посмотрел на Искандера и успокоился. Грудь его нового кровного сына медленно и едва заметно вздымалась и опадала, на шее не было больше ран.

— Жив?

Над Багоем склонился Гефестион.

— Все живы, — прохрипел Багой.

— Не все, — истерично хихикнул Ардашир и сел на пол у кровати. — Тот, кого принес Гефестион, по-прежнему мертв.

— Успокойся, мальчик, — с трудом протянув руку, Багой слегка взъерошил его волосы. — У нас все получилось.

Ардашир, пошатываясь, встал. Гефестион, бережно подняв на руки тело Искандера, пошел к двери, а Багой, опираясь на кровать, тяжело поднялся и пошаркал вслед за ним. Ардашир с ужасом смотрел на него, и, глянув в зеркало, Багой понял, что именно испугало мальчика. Вместо юноши в расцвете красоты было чудовище: обтянутый пергаментной кожей скелет, с горящими алым огнем глазами в провалах черепа, огромными клыками и когтями. Ходячий мертвец.

— Это все голод, мальчик. Все будет хорошо.

Ардашир явно успокоился, жалко улыбнулся и тихо произнес:

— Я готов.

Он улегся на то место, где лежал Искандер, и прикрыл глаза. Багой, выйдя за дверь, плавно снял с комнаты полог безвременья. Тут же заговорили люди, тревожно глядя на лежащего на кровати, лекарь подошел поближе, и в этот самый миг тело «Искандера» стала сотрясать агония. Багой удовлетворенно улыбнулся и, стараясь не шуметь, пошел прочь.

Он знал, что еще до наступления утра Ардашир улучит момент и подложит в кровать заранее приготовленное и тщательно спрятанное тело, а потом вернется в их убежище. Что Гефестион поможет Искандеру принять его новую сущность и будет неотлучно находиться рядом — вплоть до того момента, когда придет время покидать дворец и Вавилон. И что потом придется рассказать семье о том, что случилось с Багоем — и выяснить, кто из предков Искандера смешал свою кровь смертных с божественным ихором, ибо только ихор может вызвать удушье и отторжение у тех, кто принял перерождение.

Но все это будет потом, а сейчас Багоя мучил голод.


* * *

Таида бездумно брела по улице прочь от дворца, надеясь, что когда она вернется, слухи о смерти Александра окажутся лишь слухами.

— Проклятый город. Проклятая страна. Проклятое богами место, — шептала она.

«Ты же знала, что рано или поздно за ними придет ваш Танатос и уведет за собой?»

— Слишком рано… Он пришел за ними слишком рано…

Ночь только вступала в свои права, звезды еще мерцали не в полную силу, словно сомневались — а пришло ли их время. Равнодушные звезды.

Смутная тень колыхнулась неподалеку, а потом из мрака соткалась высокая фигура в персидской одежде, с длинными черными волосами и лукавой улыбкой на губах.

— Не спится, Таида?

Таида бросилась на Багоаса, мечтая растерзать его.

— Как ты мог? — выла она. — Он умирал на твоих руках! А ты убил его!

Ее перехватили. Молодой вриколакос, совсем еще мальчишка, выскочил сбоку и схватил Таиду за руки.

— Не смей до него дотрагиваться! — коверкая греческие слова, прошипел он.

— Ардашир, — негромко окликнул его Багоас, и когда мальчишка, ожегши Таиду злым взглядом, отступил, обратился к уже утратившей злость Таиде: — Поверь мне, я сделал все, что мог.

— Ты! — воскликнула Таида, но подавилась словами.

Из тьмы за спиной Багоаса соткались еще две тени в греческих одеждах, и их движения были слишком знакомы Таиде. Тот, что был ниже ростом и чуть более коренастым, казалось, высокомерно взирает на мир: подбородок поднят, лицо повернуто вправо, голова наклонена назад и влево. Второй обнимал его за плечи и улыбался озорно и совершенно по-мальчишески.

Таида узнала их, тихо всхлипнула и опустилась на колени перед Багоасом.

— Спасибо.

— Я сделал все, что мог, — повторил Багоас, опускаясь рядом с Таидой и беря ее за руки. — Скоро здесь начнется война. Уезжай так далеко, как только получится.

— Александрия, — откликнулась она. — Птолемей хочет уехать в Александрию.

— Нам пора, — неприязненно косясь на Таиду, произнес мальчишка.

— Прощай, Таида.

— Приезжайте в Александрию, — не желая прощаться навсегда, сказала Таида. — Я буду ждать.

Багоас пожал плечами и выпрямился.

— Быть может.

Он повернулся к своим спутникам, что-то сказал по-персидски, и все четверо пошли к ожидающим неподалеку лошадям, а Таида смотрела вслед Александру и улыбалась.


Глава 4. Послесловие

Кровь — это жизнь, единственное, что имеет настоящую ценность. Слепы те, кто не способен видеть это. Глухи те, кто не слышит биение жизни. Мертвы те, кто не способен ценить величайшее сокровище.

Ночь — мое время, мне некого опасаться или бояться, ночь принадлежит мне. А я принадлежу ей. Коварная красавица, с одинаковой легкостью готовая давать жизнь и забирать ее, любить и ненавидеть, мстить и прощать. Единственная возлюбленная моя.

Я иду — и слышу шаги за своей спиной. Это идут те, кто сумел научить меня любить, и я готов в ответ подарить им весь мир.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"