Лёд

Автор: wolverene
Бета:нет
Рейтинг:PG-13
Пейринг:эльфы-нолдор, в том числе представители Трех Домов
Жанр:Action/ Adventure, Angst, Drama, General
Отказ:Герои и мир принадлежат Толкиену
Аннотация:Затмение Валинора, исход нолдор из Амана, великий Ледовый Поход... Какими они были для "рядовых участников" событий?
Комментарии:Я решилась реконструировать события, кратко изложенные Профессором. Получится ли реконструкция увлекательной и убедительной? Судить вам, дорогие читатели!

Главы 1, 2, 3 и 7 содержат прямые цитаты из "Сильмариллиона" (в собственном переводе с английского)

По ходу написания пришла мысль, что кое-какие моменты неплохо было бы пояснить (в основном касательно "кто есть кто", поскольку "валинорские" имена канонных персонажей не у всех на слуху). Чтобы не загромождать текст и не навязывать пояснения тем, кому они не требуются, я свела их в отдельную часть.

Вопросы и конструктивные замечания приветствуются - постараюсь ответить и учесть :)


Каталог:нет
Предупреждения:Tекст не требует предупреждений
Статус:Закончен
Выложен:2015-08-28 08:24:39 (последнее обновление: 2018.10.11 18:07:16)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 0. Пролог. Дети Полудня.

Когда-то мы знали в жизни только радость.

Странно вспоминать это здесь, в затененных землях. Странно представить, что существа из плоти могут не ведать страха, страданий, скорби и быть неподвластными смерти. А ведь мы и были такими – бесстрашными, беспечальными и бессмертными.

Рожденные в Благой Земле, мы пришли в мир, полный света и любви. Сияние Дерев согревало и лелеяло наш народ. Наш край не знал темноты, а мы не знали несчастий и лиха.

Мы трудились легко и весело, словно играли, танцевали без устали, как танцуют пылинки в лучах света или листья на ветру, пели, как поют птицы, и голос лишь повторял то, что звучало в сердце.

Нам знаком был только свет, мы не умели бояться тьмы. И не сумели распознать ее – до последнего мига.

Все начиналось исподволь, безобидно и незаметно. Для забавы состязались певцы и танцоры; шутя спорили мастера, чья работа искуснее; и ради потехи затевали поединки, сначала неумелые и неловкие, потом – сноровистые и горячие, с оружием в руках, до ушибов и боли, до слез проигравших и злой радости победителей… И мало-помалу шутки стали не смешны, забавы не веселы, а мечты более не тешили, но бередили и тревожили душу.

После говорили, что во всем виноват Падший Вала, который обманул Владык мнимым раскаянием и бродил по нашей стране невозбранно, и наставлял в своем знании всех, кто желал его слушать. Его речи были слаще меда, они увлекали и затягивали, сулили дивные прозрения и чудные открытия. Но от них оставалось едкое, горькое как желчь послевкусие, а душу словно жгло огнем. Однако тем речам внимали многие. И надо ли удивляться, что страсти кипели все сильнее и вырвались наконец из-под спуда, и среди нолдор возник разлад?

Соперниками стали старший и средний сыновья нашего короля. И старший, одержимый недоверием и гордыней, бросил в лицо брату слова гнева и угрожал ему мечом, и был изгнан. Вместе с ним, оставив свой народ, отправился в изгнание и король. Средний сын воссел на его трон в Тирионе. И отныне не было мира в нашей земле и в наших душах, и раздор между Первым и Вторым Домами не утихал.

Поначалу он не коснулся нас, подданных Третьего Дома – Дома младшего сына короля. Глава нашего Дома не участвовал ни во власти, ни в распре. Сын ваниа, он унаследовал от матери золотые волосы и склонность к созерцанию и размышлениям; дела правления не привлекали его, а ссора между братьями глубоко печалила. В свое время он взял в жены дочь государя тэлери – народа мореходов и певцов, кому подвластны были пути вод и ветра, создателей белокрылых судов, обликом схожих с лебедями. В его детях смешалась кровь Трех Народов эльдар. Они были прекрасны, четверо братьев и сестра, дети Благой Земли, дети Полудня – золотоволосые, с ясными сияющими лицами, с глазами цвета неба и моря, живые и быстрые, как порывы ветра, радостные, как звон колоколов Валмара в час Смешения Света.

Мой отец был дружен с нашим Лордом и разделял его склонности. Мы – я и мой брат – водились с его детьми и разделяли с ними веселье и забавы. Вместе с ними мы танцевали и пели, пировали и охотились, носились по лугам на резвых конях или по волнам на корабле-лебеде. Вместе с ними мечтали о земле за Морем и смеялись над гордыней Первого Дома и упрямством Второго.

Вместе с ними мы отправились на Праздник Сбора Плодов, что в урочный час устроил Владыка Манвэ в своих Чертогах на высокой горе Таниквэтиль.



Глава 1. Затмение

Что это был за праздник! Мы не встречались всем народом со времени ссоры сыновей нашего короля. И теперь нам следовало наверстать упущенное — веселиться так, чтобы наш смех достиг Небес, пение — Моря, а от танцев содрогнулась бы земная твердь.

Поначалу так оно и было. В Чертогах Манвэ собрались жители Тириона и жители Валмара, и майар, и Владыки в телесном своем обличье. От пестроты праздничных одежд рябило в глазах, драгоценные уборы блистали, как роса в свете Дерев, с лиц не сходили улыбки, и не смолкали приветствия и заздравные речи.

Я выглядывала в сутолоке друзей и подруг — тех, с кем не виделась много кругов света. Мне хотелось рассмотреть их наряды, узнать их новости, подразнить их возлюбленных… Словом, сделать вид, будто время непокоя и смятения миновало бесследно или его и вовсе не было, и теперь мы снова прежние — беспечальные и беззаботные, как птицы или мотыльки.

И вот этого-то мне и не удавалось. Наш король не явился на праздник — предпочел суровую печаль изгнанника сумасбродному веселью. Из Северной Твердыни пришел — по велению Манвэ! — лишь его старший сын, и мой взгляд то и дело натыкался на него, как пальцы, бывает, натыкаются на впившуюся в тело занозу. Он был чужд праздничной толпе — весь в черном, с черными как вороново крыло волосами, без дивных своих Камней, без единой драгоценности. Правда, глаза его сверкали на бледном лице так, что запросто перебили бы блеск Камней — если бы он украсил себя ими. Сразу видно было, что его несчастная мать не ошиблась, нарекая сына Пламенным Духом!

— Ах, он прекрасен! — с придыханием прошептала рядом со мной Арквенэн.

— У него жена. И семеро взрослых сыновей, — сказала я. «И желчный нрав», — но этого я вслух не произнесла.

Подруга обиделась:

— О чем ты, Тинвиэль? Я только говорю, что он красив!

Ну да, красив. Как красивы изделия его рук — блистающие камни и острые мечи…

Не только я то и дело посматривала на мрачного гостя. Многие устремляли на него взгляды — восхищенные, возмущенные, участливые, недоверчивые… Порой казалось, что именно он, а не Владыки, стал средоточием наших мыслей и нашего странного торжества.

Впрочем, пока ничего дурного не случилось. Больше того, перед тронами Владык Феанаро пожал руку брату своему Нолофинвэ, а тот пообещал вдохновенно:

— Полубрат по крови, истинным братом по духу буду я. Ты станешь вести, а я следовать. И да не разделят нас впредь никакие беды!

Феанаро принял его обет, хоть ничего и не посулил взамен; и не ошибусь я, если скажу, что ни братья, ни мы, ни даже Владыки — никто и вообразить не мог, чем обернутся те благие намерения.

Меж тем праздник шел своим чередом. Играла музыка, кто-то подпевал быстрым флейтам и арфам, кто-то пустился в пляс; под здравицы наполняли и осушали кубки; даже Феанаро смягчил лицо, пригасил огонь очей и благосклонно внимал речам почитателей. Я, правда, видела, что Лорд наш Арафинвэ следит за ним пристально и беспокойно, будто ждет, что тот снова затеет ссору и смуту. Та же тревога мелькала в глазах двоих из его детей, даром что Артафинде не отходил от своей возлюбленной, а Артанис с шутками и смехом судействовала в состязании, что затеяли поклонники ее красоты: они (и среди них мой брат) наперебой восхваляли ее в стихах. Остальные трое сыновей Арафинвэ веселились от души: они отплясывали, взявшись за руки, а потом в танце помчались по чертогу, вовлекая в движение все больше народу. И вот уже длинная змея несется меж самоцветных колонн, рвется и вновь срастается и с хохотом рассыпается на поворотах… Я тоже вылетела из ц епи и чуть не упала, но меня подхватил приятель мой Ниэллин и завертел вихрем, так что в глазах все слилось в цветные полосы. И когда зрение мое стало меркнуть, я решила, что это просто закружилась голова.

— Ниэллин, довольно! — крикнула я сердито.

Он без слов повиновался и поддержал меня, чтобы я устояла на ногах; я слышала его частое дыхание, но темнота все сгущалась, пока не стала непроглядной чернотой. Музыка расстроилась и смолкла, и мне показалось на миг, что я лишилась и слуха. Тут же тьма забила мне горло, так что невозможно стало дышать… А когда я все-таки вдохнула, выдох изошел из меня с криком. Слух мой был при мне, и вопли и рыдания других пронзили его.

— Тинвиэль, не бойся… — с трудом, сдавленным голосом выговорил Ниэллин. Он не выпускал меня из рук, и это касание в равной степени нужно было мне и ему.

Не бояться?! Как бы не так! Ужас поднялся откуда-то из глубин естества, и навстречу внешней тьме ринулась тьма внутренняя: страх, и злость, и обида на Владык — как могли они допустить такое?! И отчаяние — теперь мы вечно пребудем во мраке, лишенные зрения! И снова ужас, ужас без конца… Я уж и кричать не могла и, наверное, обезумела бы, если бы вдруг не услыхала чистый звук флейты. Кто-то играл детскую песенку, незатейливую, как лепет ручейка; она уняла страх и прояснила разум. Плач и крики стихли. У кого-то из мастеров нашлось огниво, кто-то догадался запалить тряпичные фитили в плошках с розовым маслом, и трепещущие огоньки осветили наши испуганные, растерянные лица.

Рожденные в Свете, мы не мыслили себе жизни без него. Но Свет погас, а мы все еще были живы.

Я смогла бросить взгляд по сторонам. Еле видные в полумраке троны Владык были пусты. Стихии и Могущества покинули нас, и я вновь ощутила себя брошенным ребенком. Снаружи ярилась буря. Как знать, кто и зачем вызвал ее, и не довершит ли она начатое — не сотрет ли с лица мира наш народ, беспомощный и бессильный перед Тьмою?

В чертоге снова стало шумно и суетно: многие выкликали друзей и родичей. Нам хотелось соединиться с близкими, взяться за руки, прижаться друг к другу — вместе легче было противится тошнотворному страху. Я попробовала было дозваться своих с помощью осанвэ — бесполезно: отчаянные мысленные призывы были оглушительны, как до того — наши испуганные крики. Хорошо, что я помнила, где были мои родители, когда наступила тьма. Я попросила Ниэллина проводить меня. И на полпути мы встретились с братом.

— О, Тинвиэль, вот ты где! — воскликнул он. — Ниэллин, друг, благодарю!

— Не за что, Тиндал, — отвечал тот (он, казалось, вполне оправился от испуга), — с кем же еще бродить во мраке, как не с Тинвэ!

Да, меня нередко называли Тинвэ, Искорка. Но сейчас я вовсе не чувствовала себя искрой — скорее, потухшим угольком или пылинкой пепла…

Я вцепилась в брата, и вместе мы пробрались сквозь толпу к родителям. Никогда я не видала у матушки такого лица — ужас как будто навеки смыл с него всякое иное выражение. Но и я, наверное, сейчас была похожа на нее, как отражение в зеркале. Отец озирался, сдвинув брови; он приобнял мать за плечи, как будто уже готов был защищать ее от неведомой опасности. Тьма пугала его меньше, чем других, ведь он родился в Серединных Землях и помнил тамошние сумерки, озаренные лишь светочами Варды. Помнил он и чудищ, что таились в тенях и зарослях того мира — сказочных, невероятных чудищ, страшные истории о которых мы так любили в детстве. Весело было пугать ими друг друга во время прогулок в лесу! Но настоящий страх оказался вовсе не смешным.

 — Тинвиэль, ты нашлась, — с облегчением сказал отец, а мать крепко обняла меня. На глаза мне вдруг навернулись слезы. Я постаралась удержать их — и без меня кругом хватало рыдающих дев. Вместо этого я попросила жалобно:

— Пойдемте домой!

Мне вдруг почудилось, что, стоит вернуться в привычный, знакомый дом, как тут же вновь воссияет свет и прежняя жизнь — привычная, знакомая, безмятежная — вернется к нам.

Отец покачал головой:

— Погоди. Потерпи, дитя, пусть буря хоть немного стихнет.

Откуда он знал, что буря не будет вечной? Однако и другие не спешили расходиться. И правда, жутко было представить, что придется выйти из Чертогов в бушующий мрак! Внутри шум постепенно затихал: семьи и друзья собирались вместе. К нам подошел Ниэллин, он поддерживал Арквенэн, совсем обессилившую от плача. Ей не удалось найти своих родных, и она кинулась ко мне, но из-за судорожных всхлипываний вымолвила только:

— Т-тинвэ, ч… что это? Я… я б-боюсь…

Мне казалось, что я сама вот-вот обращусь от страха в безжизненный камень; но, когда мы обнялись, и я принялась утирать ей слезы, бормоча какие-то бессмысленные утешительные слова, моя собственная боязнь как бы умалилась и способность мыслить вернулась ко мне. Я осознала, что стены и своды все еще не рухнули на нас, мы дышим и сердца наши бьются. Значит, придется как-то жить дальше. Но что же делать сейчас? Где Лорд Нолофинвэ и его братья? Что скажут они?

Я осмотрелась. Чертог был велик, в слабом мерцании самодельных лампад я не видела его весь, но я сразу заметила Феанаро. Он стоял в одиночестве, молчаливо и неподвижно, скрестив руки на груди; сверкающий взор его, казалось, пронизывал мрак. Он был словно хрустальная светильня, заточившая в себе палящий огонь: прозрачные стенки ее с виду холодны, но попробуй, прикоснись — неминуемо обожжешь пальцы! И потому никто не смел подойти к нему за утешением или советом.

Найти взглядом Нолофинвэ мне не удалось. А Лорд Арафинвэ стоял неподалеку. Как и наш отец, он казался спокойным и обнимал жену; дети окружили их. Здесь же была и возлюбленная Артафиндэ, Амариэ из ваниар, и даже в полутьме я заметила, как она бледна. Артанис что-то горячо говорила своим братьям — вот кто вовсе не потерял присутствия духа! Артафинде даже улыбнулся, слушая ее речь. Но тут же улыбка его пропала, он с беспокойством взглянул на Троны Владык. О, скорей бы они возвратились и остановили неведомое бедствие!

Но время шло, а ничего не менялось: так же пусты были Троны, так же свистел и завывал ураган снаружи, и Тьма по-прежнему застилала нам глаза, туманила умы и леденила души. Ожидание в бездействии сделалось невыносимым, так что я обрадовалась, когда услышала голос Лорда Нолофинвэ — он поднялся на возвышение, на котором стояли Троны, и звучно воскликнул:

 — Друзья мои и сородичи!

В Чертоге тут же установилось молчание. Все взоры устремились на него: все ждали слов короля. Но у него — одного из нас — не было власти и силы словами исправить случившееся.

 — Вы видите, какая беда постигла нас, — начал он («Еще бы!» — горько пробормотал отец за моей спиной). — Мы лишились света Дерев. Хорошо, если он всего лишь скрыт от нас завесой мрака. Но, быть может, он иссяк. Несчастье это или злодеяние? Не знаю. Таких несчастий в благословенном Амане не случалось от века, однако же всем нам памятны козни Падшего Валы.

Он осекся, как видно, не желая вслух вспоминать о распре со старшим братом. Тот тоже молчал — разве не примирились они совсем недавно при Владыках и всём народе?

 — Может статься, — решительно продолжал Нолофинвэ, — это — месть Мелькора за неудачу: ведь ему не удалось взрастить меж нами смуту. А может, в несчастье виновны иные, неведомые и неподвластные нам силы. Нам остается лишь надеяться, что Владыки сумеют одолеть их… но мы узнаем это только от них самих. Однако нам нет смысла отчаиваться и в бездействии оплакивать свое бессилие. Пусть мужья и отцы отведут по домам своих жен и дочерей, если им нужен отдых. Пусть мастера сделают достаточно светилен для домов и улиц — не годится нам, спотыкаясь, ощупью бродить в потемках. Кто пожелает, пусть остается здесь ждать возвращения и слова Владык, вместе со мною... и моими братьями.

Он умолк. В Чертоге поднялся гул голосов

 — Послушать Нолофинвэ, так без Владык мы — точь-в-точь слепые котята, — проворчал кто-то рядом со мною.

 — Скажешь, нет? — печально спросил другой. — Король прав: мы сами ничего не можем сделать с этой Тьмою…

 — Будь во главе нашего народа Финвэ, он не допустил бы такого отвратительного нестроения! — высказавший это наверняка был сторонником Первого Дома.

И тут же прозвучало насмешливое:

 — Позволь узнать, каким образом?!

 Увы, несчастье вновь всколыхнуло едва притихшее несогласие между нами. Должно быть, споры звучали по всему чертогу, отголоски их долетели до Нолофинвэ, и он, воздев руку, призвал:

 — Друзья! Только сообща мы можем выстоять в этой беде! Да не разделимся мы тогда, когда должны быть соединены, иначе ложь Мелькора обернется правдой, и всякая удача отвернется от нас!

Возразить на это было нечего. Разговоры и препирательства притихли, хоть и не умолкли совсем. Король спустился с возвышения, и нолдор Второго Дома обступили его. Другие с сомнением поглядывали на двери — не рискнуть ли выйти наконец наружу? Мы с матушкой попросили отца проводить нас домой — нам казалось, что там легче будет выносить страх и томительное ожидание. А Тиндал заявил твердо:

 — Я останусь. Я хочу сам услышать, что скажут Владыки.

Отец не возражал. Но все равно прошло время, пока собрались наши попутчики — те, кто тоже отважился вернуться в свои жилища — и мы сделали факелы, намотав на древки от праздничных флагов ленты промасленного полотна — на них пришлось разорвать нарядные скатерти.

Уходя, я оглянулась на разоренный Чертог. Оставшиеся эльдар столпились вокруг лампад или расселись у подножия колонн и статуй. Я заметила, что ваниар собрались возле Ингвэ, их короля, который поднял над головой яркий фиал. Ясное чело его было на диво безмятежным; без слов, одним видом он унял волнение среди своего народа. И, когда я переступала порог, вслед мне хлынула песня — древняя молитва к Элберет о даровании света.

Может, она была услышана? Ибо ветер, который поначалу рвал волосы и платье, сбивал с ног и едва не загасил наши факелы, вскоре стих, а душный, мутный мрак стал вдруг расползаться клочьями — и в просветах показались звезды.

— Как чудесно! — прошептала Арквенэн. Запрокинув голову, она с восторгом смотрела на небо; на губах ее блуждала улыбка, хоть глаза еще не просохли от слез.

Я кивнула. Я видела звезды не в первый раз — мне довелось смотреть на них в холодных пустошах Арамана, куда мы с братом и с детьми Арафинвэ отправились однажды. Тогда я подумала, что небесные светочи красивы — словно россыпь драгоценных камней на темно-синем бархате — но их холодным лучам не сравниться с живым сиянием Дерев. Как я ошибалась! Лишь сейчас я поняла, сколь они прекрасны, как нужны тем, кто бродит по затемненной земле! Мрак скрыл их на время, но оказался не в силах погасить, и они приветливо и ясно смотрели на нас с высоты. После мятущегося, резкого пламени факелов их ровный свет тешил зрение, радовал, как вода родника радует уставшего путника, попутный ветер — морехода, звон арфы — певца… Кажется, я вздохнула полной грудью впервые с наступления Тьмы, и даже смятение в моей душе чуть улеглось. Жаль, что нельзя было идти, не сводя взгляда с небес! Засмотревшись, я шагнула мимо ступени и полетела бы кубарем, если бы Ниэллин снова не поймал меня.

 — Тинвиэль, ты решила осветить нам путь искрами из глаз? — участливо спросил он.

Его неуклюжая шутка заставила меня улыбнуться и устыдиться своей неловкости, так что дальше я уже не забывала поглядывать себе под ноги. Это было не лишне! Смешавшись с лучами звезд, непроглядная темнота превратилась в серебристо-синие сумерки, но все в них изменилось пугающе и странно. Очертания стали неузнаваемы, расстояния неопределимы, взор не проникал вдаль, да и вблизи терялся в непривычном тусклом одноцветьи, которое разбивали лишь рыжие всполохи факелов. Мощеная светлым мрамором дорога мерцала, змеей извиваясь по крутому склону Таникветиль, но пышные деревья по сторонам ее превратились в неведомых страшилищ. Наш город, белокаменный Тирион, прежде ясно видный от Чертогов, будто отдалился на многие лиги, стал размытым белесым пятном в глубине неизмеримой пропасти. От этого кружилась голова и слабели колени, так что мы старались ухватиться взглядом за ближние предметы или друг за друга. Впрочем, отец мой не собирался ждать, пока мы освоимся в изменившемся мире, и решительным шагом двинулся вперед. В хмуром, жестком лице его не было страха. Он высоко поднял свой факел, чтобы лучше осветить дорогу; в другой руке он наизготовку, как меч, держал крепкую палку. Наверное, так эльдар шагали опасными тропами Серединных Земель, когда наш народ по призыву Владык отправился на Запад от берегов Озера Пробуждения… Но разве палкой оборонишься от Тьмы? Однако даже такое — простое и бесполезное — оружие придало уверенности ему, а заодно и всем нам.

Поначалу трудно было поспевать за отцом, хоть и шел он не быстро: в полумраке земля будто уходила из-под ног, и мы то и дело оступались. Потом тела наши начали привыкать к новой жизни, и мало-помалу к нам вернулась обычная легкость шага. Я даже смогла оглянуться на ходу. Вереница печальных теней — жителей Тириона — далеко растянулась по склону горы. Тут и там над нею горели факелы, и по соседству с ними глубже и ярче становилась густая синева сумерек. Я мельком удивилась: значит, даже в этой тьме таится красота! А еще через несколько шагов началась лестница, крутая и длинная, и мне стало не до размышлений: меня вдруг сковала внезапная боязнь высоты. Это было странно и жутко, я ведь всегда любила горы, да и на лестнице мне был знаком каждый камень — прежде, при Свете, я поднималась и спускалась по ней бессчетное число раз! Но сейчас руки мои заледенели от страха, ноги точно одеревенели, и я никак не могла заставить себя сделать первый шаг. Я хотела взглянуть на звезды, надеясь приободриться, но не в силах была отвести глаз от земли — мне казалось, что я тут же рухну вниз и расшибусь… Матушка заметила мою слабость и с неожиданной твердостью поддержала меня под руку:

 — Не пугайся, Тинвэ, дитя мое, — шепнула она ласково, — это лишь наваждение мрака…

Дергано, как игрушка на нитках, я переставила одну ногу, потом другую… Дальше дело пошло проще: рядом с матушкой боязнь постепенно отпустила, и я вновь обрела утраченную было ловкость. И все же спуск показался мне бесконечно долгим, так что к концу его от напряжения я вся дрожала.

Не только меня настигла внезапная немощь: многих женщин поддерживали мужья и братья, а некоторых так и вовсе пришлось снести на руках. А нам еще предстояло пройти изрядный путь по равнине и взойти на Туну к вратам нашего города…

Едва поднимая ноги, привалившись друг к другу, мы с Арквенэн брели по дороге в толпе изнуренных сородичей, и судя по вздохам вокруг, другим приходилось не легче. От усталости я забыла бояться и все глубже погружалась в тоскливое безразличие, как вдруг слуха моего коснулось пение, да какое! Кто-то на два голоса выводил песенку-потешку про улитку — о том, как тяжело ей, бедной, тащить свой домик вверх по стеблю травы. Я обернулась — ну конечно! Нас догоняли Ниэллин и Алассарэ, его сосед — кто еще мог шутить и дурачиться посреди всеобщего уныния? Алассарэ с младенчества ни слова не вымолвил серьезно! Вот и сейчас он вклинился между мною и Арквенэн и, обняв нас за плечи, заставил идти быстрее:

— Поторопитесь, девы, а то над вами будут смеяться и улитки — вы ползете к своим домикам медленнее, чем они ползут со своими на спине!

Арквенэн сердито фыркнула. А я пробурчала мрачно:

— Алассарэ, скажи — не из-за тебя ли эта беда? Может, ты нечаянно изрек нечто мудрое, вот мир и перевернулся вверх дном?

 — Это вряд ли, — без тени смущения заявил тот. — Но на всякий случай я постараюсь еще поглупеть — вдруг это поможет миру встать на место? Побуду-ка и я улиткой, — подмигнул он мне, — посмотрим, каково это — носить на себе домик? Ниэллин, помоги-ка!

Ниэллин подсадил Арквенэн на закорки приятелю, и тот размеренным, нарочито тяжелым шагом потащил ее вперед, как таскал еще в детстве. Бедняжка, она так измучилась, что даже не возразила! Я же посмотрела на Ниэллина взглядом, достойным Феанаро, так что он просто предложил мне руку.

Рядом с нами послышались смешки, а кто-то пробормотал неодобрительно: «Нашли время для баловства!» Что ж, затейники добились своего: кого-то рассмешили, кого-то рассердили и ободрили и тех, и других. Мне тоже было легче идти, опираясь на сильную руку Ниэллина. Сначала мы шли молча. Я чувствовала, что в душе он подавлен и озабочен, хотя скрывает это. Теперь и мне хотелось как-нибудь утешить его, но я нашла только скудные слова благодарности:

— Спасибо тебе, Ниэллин. Я и правда ужасно устала.

 — Всегда пожалуйста, — улыбнувшись, отвечал он легко, — рад был помочь тебе, Тинвэ.

Я все-таки не удержалась от бессмысленного:

 — Как думаешь, надолго ли пала тьма?

 — Хотел бы я знать… — вздохнул он. — Надеюсь, со временем все образуется…

Ответ стоил вопроса. Но другой надежды у нас не было.

То же самое повторила матушка, когда мы добрались наконец до дома и собрались в общей комнате. Увы, наш уютный дом разительно переменился. Выстроенный руками отца, любовно украшенный руками матушки, он всегда был ласков и приветлив к нам. Теперь же он, казалось, подставлял нам порожки, ступеньки и косяки в самых неожиданных местах. Звездных лучи проникали через окна, но их не хватало, чтобы как следует осветить дальние углы и коридоры, так что там застоялся мрак. Факел наш прогорел; отец долго на ощупь перебирал склянки и фиалы в мастерской. Наконец он нашел, что искал: чудесный кристалл, который когда-то подарил ему Феанаро. Не напрасно того называли величайшим мастером нолдор! Еще юношей он научился заключать в прозрачные камни толику сияния, разлитого в воздухе Благого Края, и щедро раздаривал их друзьям и знакомым. Вершины мастерства и хранимые драгоценности Феанаро, Сильмариллы, блистали светом Дерев во всей его полноте и силе. Наш же кристалл после того, как отец подышал на него и согрел в ладонях, затеплился робким золотистым отстветом Лаурелин. Его свечение не могло сравниться с сиянием Златого Древа, и все же оно разогнало мрак вокруг нас и согрело сердца. Мы сидели втроем, соединив руки, не в силах расстаться друг с другом и с источником света. И тогда матушка сказала, взглянув на отца:

 — Не будем отчаиваться. Со временем все образуется. Так ведь, Тиринхиль?

— Да, Хельвен, — помолчав, ответил тот. — Пока мы вместе — да.

Усталость навалилась на меня свинцовой тяжестью и никак не отпускала; но мне и помыслить было страшно, чтобы уйти от светильника в темную, холодную спальню. Поэтому я не раздеваясь прилегла здесь же, на кушетке. У меня не осталось сил даже на слезы, и я быстро погрузилась в сонное оцепенение. Грезы мои были тревожны: в них завывал ураган, раздавались крики и плач, огонь факелов трепетал и угасал в наползающем мраке, сверкал глазами Феанаро… Стоило мне задремать покрепче, как я тут же летела в пропасть, вздрагивала и просыпалась. Наконец я забылась черным сном без сновидений… и будто в тот же миг меня разбудил грохот двери и топот ног. Я подскочила на своем ложе, села и в ошеломлении уставилась на брата — оказывается, это он так ворвался в дом. По-прежнему было темно. Брат держал в руке горящий факел, и по бледному, осунувшемуся, потерянному лицу его было видно, что вести он принес неслыханные и ужасные.


Глава 2. Весть

— Тиндал, что?! — крикнула я нетерпеливо.

Облизнув губы, брат заговорил глухим, надтреснутым — будто чужим — голосом:

 — Владыки вернулись. Сказали: Мелькор приходил — и ушел. Он привел нечто… неимоверное… Чудище, бездонную прорву, что пожирает свет и изрыгает тьму. Оно осквернило и изранило Древа… и… их Свет иссяк. Там… на Эзеллохаре… Йаванна поет, чтобы вдохнуть в них жизнь…

Он перевел дыхание и закончил тверже:

— Владыки собираются в Кольце Судьбы и призывают всех. Ингвэ со своим народом уже отправился туда. И наши Лорды тоже.

Не находя слов, я во все глаза смотрела на брата. Наверняка он сказал правду, ведь сумрак так и не рассеялся. Но разум отвергал услышанное: Древа вечны, они не могут увянуть, как сорванные цветы! Пусть их Свет умалился — он не угас навсегда, он вернется! Иначе... Я похолодела. Нет, невозможно представить, что нам до конца времен придется пресмыкаться в темноте!

Нестерпимое беспокойство обуяло меня, я вскочила: мне надо было самой увидеть Древа! Я готова была тотчас же бежать на Эзеллохар… Но матушка — я и не заметила, как вошли они с отцом! — проводила меня в мою комнату, помогла сменить измятое платье и привести в порядок волосы. Потом мы вернулись к отцу и брату, матушка усадила всех за стол и подала яблоки, ягодный взвар и печенье. Удивительно: наш мир рухнул во тьму, а нам все так же требовалось есть, пить, одеваться и плести косы…

 — Не спеши, — сказал отец, глядя, как Тиндал торопливо глотает пищу. — Беда уже случилась. Ты не исправишь ее суетой.

Как он мог быть так бесстрастен, когда нас с братом жгло нетерпение?! Мы ни на миг не затянули приготовления. И вот уже вчетвером мы снова шагаем по неузнаваемым, сумрачным улицам Тириона.

Путь наш лежал за врата города и дальше, к обители народа Ингвэ, Валмару Многозвонному, что раскинулся у самого Эзеллохара. Там, на вершине Холма, росли чудесные Древа, а на пологом склоне его Владыки собирались, чтобы держать свой Совет.

Далеко разносился звон колоколов Валмара в час Смешения Света… Но сейчас они молчали. До боли в глазах я вглядывалась в сумрак впереди — не увижу ли отсвет знакомого сияния? Иногда мне казалось — вот он!.. Увы, то были лишь смутные отблески факелов и фиалов: многие из эльдар откликнулись на призыв Владык и собирались к Кольцу Судьбы.

Сколько кругов света прошло с начала напасти? Один, два? Несколько? Не угадать… Но мы, оказывается, уже привыкли к темноте: ноги более не подводили нас, зрение прояснилось, и очертания холмов и рощ отчетливо виднелись сквозь прозрачную синеву. А может, это звезды стали ярче? Узор их переменился, как будто купол небес чуть повернулся над нами — отныне наше время отмечал хоровод светил… Он был неспешен: созвездия не прошли и половины пути по небосводу, когда мы одолели длинную дорогу и вместе с сородичами поднялись на Эзеллохар.

Странное то было место! Холм не казался ни особенно высоким, ни обширным, но, сколько бы народу ни взошло на него — тесноты не было никогда: каждый мог окунуться в теплое сияние Дерев и Купелей Варды. Если же Владыки собирались в Кольце Судьбы — с окрестных травяных склонов каждый мог видеть их и слышать их слова.

Вот и теперь: тысячи и тысячи нолдор и ваниар пришли сюда, однако не было ни шума, ни толчеи. Мы тотчас встретились с Арквенэн и ее родичами и быстро нашли Лорда Арафинвэ и его детей; рядом с младшими его сыновьями стояли Алассарэ и Ниэллин. Все четверо, они были очень дружны между собою, и в прежней жизни не уставали состязаться в шуточках и проказах. Но сейчас их лица были растерянны и мрачны. Я поняла, почему — как только отважилась взглянуть на вершину Холма.

Нечто ужасное виднелось на месте Светоносных Дерев: черные, недвижные, неживые остовы. Листья и цветы с них облетели, многие ветви обломились и упали вниз. От Купелей Варды не осталось и следа, земля у корней Дерев иссохла. Тихая песня-вздох донеслась оттуда; из мрака у подножия угасших Светочей проступила мерцающая фигура в струящихся, переливчатых серебристо-зеленых одеждах. На мгновение по ним скользнул золотистый отблеск… Но тут же они потускнели, слились с тенью, песня смолкла. У Владычицы Йаванны не достало сил исцелить Древа.

Я услышала судорожный вздох матушки; и у меня защемило в груди и сдавило горло… Зажмурившись, я поспешно отвернулась. Я не желала верить глазам. Пусть это будет всего лишь морок мрака!

Увы, над толпою пронесся слитный стон — значит, тот же морок привиделся и другим…

Спустя миг меня овеял невесомый порыв ветра, что-то мягко коснулось сознания и будто толкнуло изнутри… Я открыла глаза — Владыки явили себя в Круге Судеб.

Не все они приняли телесные обличья. Я не увидела ни Владыку Вод, ни Охотника, ни хозяев Садов Отдохновения, однако в воздухе будто разнесся отзвук могучего рога, пахнуло морской солью и сонным ароматом цветов… Другие предстали перед нами во плоти: Повелитель Ветров, и бесстрастный Намо Мандос, и Мастер Ауле, и Тулкас — от него исходили осязаемые, жаркие волны гнева. Неподвижно стояла Вайрэ-Ткачиха. Ниэнна склонила голову — в знак приветствия или скорби? Варда, Возжигательница звез, воздела руки к небу, навстречу своим творениям…

Лучи звезд омывали Владык серебряным сиянием, отражались в их глазах, сполохами скользили по одеждам. Был ли то свет извне, или так суть и сила Стихий прорывалась сквозь телесную оболочку — в том свете лица их виднелись отчетливо и ясно. Я жадно вглядывалась в них поисках надежды, и читала в каждом — озабоченность и печаль. Неужто даже Стихии Мира — все вместе, со всем своим могуществом — не сумеют совладать с нежданным бедствием?!

Последней выступила из тени Йаванна. Ее облачение будто присыпало золой и пеплом, и пепельно-серым, истомленным было ее лицо. Все умолкло над Эзеллохаром — и глухо прозвучал в тишине прежде сильный и звонкий голос Владычицы:

 — Свет Дерев иссяк, и живет ныне лишь в Сильмариллах Феанаро. Прозорливым оказался он! Даже для сильнейших после Илуватора есть деяния, которые дано им свершить лишь однажды. Я воплотила Свет Дерев, и до конца Эа не повторю подобного. Но, если б была у меня хоть толика Света — я бы призвала в Древа жизнь, прежде чем их корни иссохнут. Тогда раны наши затянутся, а злоба Мелькора будет посрамлена.

Я едва не вскрикнула от радости: порчу можно исцелить! Конечно, Владычица сделает это! Воистину, Феанаро велик — его искусство спасет всех нас! Где же он?

Взляды всех сошлись на Феанаро. Прямой и напряженный, как перетянутая струна, он стоял у самой границы Круга, оглядывая Владык пристальными, горящими глазами. И молчал.

Молчание длилось и длилось. Наконец Манвэ спросил голосом мягким и глубоким, словно звон большого колокола:

— Слышал ли ты слово Йаванны, о Феанаро, сын Финвэ? Дашь ли нам то, что просит она?

Феанаро вперил в него взгляд, но не шевельнулся, не произнес ни звука. Тишина все крепла, пока мне не показалось, что она вот-вот расколется на куски. И правда, Тулкас разбил ее, прогрохотав:

 — Говори же, нолдо — да или нет! Но кто посмеет отказать Йаванне? Не ее ли трудами в мир пришел Свет, что заключен в Сильмариллах?!

— Не спеши, — лавой растекся низкий, густой голос Ауле. — Мы просим о большем, нежели думаешь ты. Дай ему поразмыслить в спокойствии.

Но Феанаро поразмыслил достаточно, чтобы утратить всякое спокойствие:

 — Не только для великих — и для малых есть деяния, свершить которые дано лишь однажды! — горько воскликнул он и продолжал с жаром: — Тем деяниям отдано сердце! Пусть я смогу расщепить Камни — мне никогда больше не сотворить подобных им. Если же принужден я буду разбить их — с ними разобью и свое сердце, и погибну — первый из эльдар Амана!

Тяжело дыша, он умолк, и тут же Намо Мандос уронил:

 — Не первый.

Тех слов я не поняла, до того потрясла меня речь Феанаро. Не из камня ли его сердце, раз он так боится разбить его? Неужели он откажет в просьбе?!

Замерев, затаив дыхание, ждали мы его решения. Страшная борьба кипела в нем: грудь вздымалась, руки стиснулись в кулаки, глаза метались по лицам Владык. Быть может, зрение ему затмил мрак? Ибо лицо его вдруг исказилось, и он, отшатнувшись, вскричал:

 — Я не сделаю этого по доброй воле! Если же Владыки принудят меня — я буду знать верно, что Мелькор из их родства!

Толпа ахнула, я услышала возглас Нолофинве: «Опомнись, брат!» и слова Мандоса, в которых не было гнева, а лишь печаль:

— Ты сказал.

Спустя миг над Холмом поднялся гул голосов — все заговорили разом.

 — Безумец… — сокрушенно пробормотал мой отец, а мать спросила изумленно:

— Тиринхиль, неужто он не верит Владыкам?!

— Да-а. Сдается мне, потемки-то продлятся, — протянул Алассарэ невесело.

— Похоже на то, — согласился Тиндал, — раз Феанаро жалеет расстаться со своими безделушками. Не больно-то он щедр!

Арквенен возмутилась:

— Не смей говорить так о Сильмариллах! Это не безделушки! Это же… это его лучшее творение, сокровище его души! Других таких нет и не будет!

 — Феанаро в своем праве. Погодите осуждать его, — спокойно сказал Ниэллин. — Нельзя вынуждать Мастера убить свое творение.

 — Не завидую я ему, — буркнул мой брат. — Похоже, он вложил в свое творение столько души, что теперь не он властвует над Камнями, а Камни над ним.

Я не вступала в разговор, мысли мои были в смятении. Я ждала, что Феанаро отдаст Сильмариллы ради общего блага — свободно и по доброй воле. Я сама отдала бы все — все свои фрески и вазы, все вышивки и гобелены, все, сделанное моими руками — ради надежды вновь возжечь Свет. Но… легко мне судить — мои-то творения не так уж и ценны. А главное — от меня-то никто не ждет жертвы!

Разговоры вдруг смолкли — что-то изменилось в Кольце Судьбы: Ниэнна медленно подошла к Феанаро и, откинув с головы покров, устремила на него полный сострадания взор; печаль окутывала ее почти зримо, словно туманное облако. Однако эта дымка не смягчила ни лица, ни взгляда Феанаро — он лишь выше вздернул подбородок. Тогда Ниэнна тихо коснулась его щеки, отвернулась и плавной поступью пошла вверх по склону. Слезы блестели в ее глазах. Толпа раздалась перед нею; вскоре она достигла погибших Светочей и опустилась на колени у их подножия.

Песня-плач зазвенела как струи дождя, полилась как ручей; она смывала черный прах с земли и остовов Дерев, страх и ожесточение — с наших сердец. Угасший Свет оплакивала Ниэнна, и ушедшую радость, и навеки утраченную блаженную безмятежность Валинора. Многие плакали вместе с нею, и с этими слезами из сердца исторгалось и рассеивалось тяжелое, глухое уныние. Феанаро опустил глаза, плечи его чуть расслабились, мягкое, задумчивое выражение проступило на лице… И тут невозможный, небывалый звук оборвал песню — заполошный перестук копыт.

Сердце у меня захолонуло.

Кто-то во весь опор мчался к нам по дороге. Стоявшие внизу шарахнулись в стороны, и чуть ли не в самый Круг на взмыленных лошадях влетели трое всадников — нолдор Первого Дома. Они были до крайности изнурены, у одного голову охватывала запятнанная повязка, и лица у них были точь-в-точь как у моего брата, когда тот принес весть о гибели Дерев.

Спешившись, все трое кинулись к Феанаро и тот, в повязке, упал перед ним на колени.

 — Мой лорд, прости! .. — сдавленно прохрипел он. — Мы… не уберегли… Твой отец, король Финвэ… убит…

Он поник головой.

— Ну?! — страшно крикнул Феанаро. Схватив вестника за плечи, он вздернул его на ноги и сильно встряхнул. — Говори же!..

— Тогда… когда угас Свет… нет, чуть позже… Север затопила Тьма, и в сердце ее была сила, коей нет имени, и мрак изливался из нее… — запинаясь, стал рассказывать тот. — И Мелькор был там. Никто не смог противиться ужасу Тьмы, кроме короля. С мечом он встал на пороге дома… и Мелькор убил его, и кровь его пролилась на землю… — он умолк, как будто не в силах был говорить дальше.

Товарищ его продолжал:

— Мелькор разбил врата и стены Твердыни… и… забрал все кристаллы и драгоценности… все. Сильмариллы… сгинули. Прости, мой лорд.

На мгновение Феанаро застыл — будто окаменел — а потом из груди у него вырвалось хриплое рычание:

— Про-стить? Кого?! На вас нет вины — вы слабы… Вина — на сильных!

Запрокинув к звездам лицо, потрясая кулаками, он вскричал исступленно:

— Мелькор!.. Нет — Моргот, ибо Черным Врагом мира нарекаю тебя!.. И проклинаю — навечно, до скончания времен! Ядом разъест тебя кровь отца моего, огнем сожгут Сильмариллы! И ты сгинешь, пораженный своей же злобой!..

Он перевел полыхающий взгляд на Манвэ:

 — И ты, Владыка!.. И твоя доля есть в беде! Проклинаю час, когда ты призвал меня! Проклинаю час, когда я внял твоему призыву и покинул Форменос! Ибо, будь я в Твердыне, слуги мои не дрогнули бы, отец мой остался бы жив, и Сильмариллы уцелели бы!

 — Ты заблуждаешься, Феанаро, — молвил Владыка Ветров с сожалением. — Будь ты в Твердыне, ты сумел бы лишь погибнуть рядом с Финвэ. Мы тоже скорбим о нем.

— Что ты знаешь об этом! — воскликнул в отчаянии Феанаро и бросился прочь от Кольца Судьбы.

Он вскочил на лошадь, та, всхрапнув, прянула вперед и птицей помчалась вниз по склону. Двое вестников опрометью кинулись следом. Третьего, в повязке, обступили со всех сторон; он начал было отвечать на взволнованные, торопливые расспросы, но вдруг пошатнулся и осел на траву; сквозь толпу пробрался кто-то из ваниар — наверное, целитель — и захлопотал вокруг него.

Лорд Нолофинвэ, лицо которого походило на каменную маску, воздел руку и, дождавшись внимания, объявил:

— Мы с Арафинвэ немедленно отправляемся в Форменос, и сыновья наши с нами. Прошу поторопиться тех, кто желает сопровождать нас. Прочие же пусть возвращаются в Тирион и там ожидают вестей.

Нашим мужчинам не потребовалось другого приглашения: они ни на шаг не отставали от Лорда Арафинвэ и его сыновей. Даже Артанис подалась было за ними, но ее удержала мать — она была взволнована и напугана куда больше дочери; губы ее дрожали. Мы же с матушкой так и стояли, обнявшись, на месте.

Взбудораженные страшной вестью, все будто забыли о Владыках. Когда же я, опомнившись, взглянула вниз — Кольцо Судьбы опустело. Не понять было, удалились ли Владыки или просто сменили облик: я все еще ощущала их присутствие. Но, должно быть, они не сочли необходимым явно участвовать в наших делах. Мы же медленно осознавали случившееся.

 — Какой ужас! .. — воскликнула Арквенен. — Король убит! Сильмариллы похищены! Теперь Древа уж точно не возродить!.. А Владыки?.. Выходит, они напрасно мучили Феанаро… Что бы ни ответил он — Камни-то все одно пропали!

 — Должно быть, Владыки не знали о нападении на Твердыню, — пробормотала я… и осеклась.

Внезапное открытие потрясло меня: Владыки не всеведущи. И не всесильны. Они не сумели сохранить Свет. Они не знали о нападении на Форменос. Они не могут возродить Древа и воскресить короля. Они не защитят нас от Мелькора... нет, от Моргота - ибо он воистину Черный Враг! - если тот вернется.

Мысль эта терзала меня, пока мы решали, что делать дальше, пока отказывались от сочувственных приглашений жителей Валмара и спускались с Холма. И лишь когда мы брели уже по дороге к Тириону под блистающими, ясными звездами, я решилась спросить:

 — Матушка, как же так? Я думала, Владыки хранят наш край… оберегают нас… а они… не смогли… ничего…

Я едва не плакала: с рождения я ощущала любовь и опеку Владык, как нечто неизменное. Как тепло и свет Дерев. Лишиться разом и того и другого было невыносимо.

Матушка долго молчала и наконец проговорила:

 — Да, Тинвиэль, дитя мое. Владыки не всесильны. Они не смогли защитить нашу землю от Врага, ибо Враг некогда был сильнейшим из них. Им не дано делать мертвое — живым. Они не будут править нашими судьбами помимо нашей воли. И иногда даже Великие нуждаются в помощи малых.

Я не все поняла в ее словах: странно было представить, что Стихии Мира могут нуждаться в нашей помощи. Однако… не о помощи ли просили они Феанаро? И не отказались ли от вмешательства в его судьбу? Но какое значение имеет наша воля сейчас, когда порчу Мелькора уже не исправить — не возжечь Свет, не вернуть жизнь королю?

Мир изменился необратимо. При Свете наши пути казались ясными и прямыми; теперь же дорога не просматривалась и на пол-лиги вперед, и, казалось, на ней прибавилось поворотов. И уже нельзя было знать, что скрывается там, в затопивших дали сумерках — что будущее готовит нам.

Мы шли и шли по дороге — кажется, бродить в потемках скоро войдет у нас в привычку. И всякий раз, когда глаза мои уставали вглядываться в полумрак, я поднимала их к небу. Мириады светочей Варды сияли в высоте — будто слали нам привет и ободрение. Тогда я снова вспоминала о силе и благости Владык, и в сердце моем вновь возгоралась надежда. И правда: худшее из возможного уже случилось, значит, наша жизнь вот-вот обернется к лучшему. Ведь так?


Глава 3. Смута

— Тинвиэль! Тинвэ! Ты спишь?! У тебя уже весь песок просыпался!

Звонкий голосок выдернул меня из дремоты. Вздрогнув, я схватилась за песочные часы и быстро перевернула их. Надо же, я уснула за ученым занятием! Я ведь пыталась определить срок, за который звезды совершают над нами полный круг… Но кто разбудил меня? Рядом — никого…

Я потянулась в кресле и снова закрыла глаза; очень скоро послышались осторожные шажки, кто-то тихонько вздохнул… и вдруг со всей силы дунул мне в ухо! Подскочив от неожиданности, я  все же успела поймать проказницу за платье. Ну конечно, это Сулиэль — соседская девчушка! Она и ее братец Соронвэ уже оторвались от материнской юбки, но не достигли еще возраста ученичества, и потому изрядно времени проводили в играх и забавах. Похоже, даже темнота не отбила у них тягу к шалостям!

 — Нечестно! Ты притворялась! — возмутилась Сулиэль.

 — Нечестно пугать спящих, — возразила я строго. — А если бы со мной случилась икота?

 — Я бы принесла тебе водички, — заявила Сулиэль как ни в чем не бывало.

Сбить ее с толку было не просто! На самом деле я была рада ей — уж больно медленно и тоскливо тянулось время с тех пор, как мы с матушкой вернулись домой. Мы пыталась скоротать его за работой — тщетно: хлопоты по дому закончились быстро, а другие дела не ладились.

Наш светильник — чудесный кристалл — почти угас: наверное, ему требовалось напитаться сиянием Дерев, чтобы потом отдавать его в темноте. При мерцающем огоньке лампады у меня не получалось ни ткать, ни вышивать — оттенки нитей путались в полумраке, и я никак не могла подобрать нужные. Я не смогла и читать: какой бы свиток или книгу я ни брала, речь в них шла о жизни при Свете, и я лишь острее ощущала нашу утрату. Я принялась было вместе с матушкой плавить воск и отливать свечи, но и это занятие вскоре приелось мне.

В конце концов я разыскала в мастерской большие песочные часы — в прежней жизни мы замечали по ним время обжига глиняных фигурок — и, усевшись на террасе, снова воззрилась на небо. Танец созвездий был незаметен глазу, и все же они постепенно смещались над флюгерами, башенками и крышами: купол неба будто поворачивался вокруг неяркой звездочки, последней в ручке Ковша. Но как же медлительно было это вращение! В наших часах между смешениями Света песок успевал пересыпаться шесть раз. Я перевернула часы дважды — и за это время звезды едва сдвинулись на небе, а на меня от безделья накатила неодолимая сонливость. Я бы так и упустила песок, если бы Сулиэль не разбудила меня!

Сейчас девчушка приплясывала возле меня с самым нетерпеливым видом и наконец потянула за руку:

 — Тинвэ, пойдем со мною! Мы с Соронвэ играем в Пробудившихся — у нас ведь сейчас совсем как у них! Соронвэ был квэндо и повел меня на Запад, а потом притворился злым… этим… ведмедем! И так рычал! Я спряталась от него и убежала, а он остался в саду… Пойдем, поиграешь с нами!

 — Пойдем, найдем его, — согласилась я. — А ваша матушка не разволнуется, что вы убежали из дому?

Милое личико Сулиэль омрачилось, и она призналась озабоченно:

— Я звала и матушку. А она грустит и не хочет гулять. И батюшки все нет… Тинвиэль, а когда он вернется?

Я пожала плечами. Хотелось бы мне самой знать это! Родители Сулиэль и Соронвэ были преданными сторонниками Первого Дома, и Ингор, конечно, вместе с другими умчался в Форменос. Айвенэн с детьми не ходила к Кольцу Судьбы, но наверняка дурные вести нашли и ее. И неизвестно, что за новости принесут наши мужчины по возвращении… Было отчего печалиться и чего бояться!

Болтушка между тем продолжала:

 — Я знаю: матушка грустная оттого, что Свет пропал. Тинвэ, скажи, когда Свет опять появится, звезд не будет видно? Жалко… Они красивые!

Наверное, никто не объяснил девочке, что мы лишились Света надолго, если не навсегда. Да и у меня язык не повернулся рассказать ей об этом. Проглотив вздох, я предложила бодро:

— Давай-ка найдем Соронвэ и пойдем к вам. Может, вместе мы сумеем развеселить твою матушку?

Сулиэль кивнула, мы спустились с террасы… и, едва прошли по тропинке несколько шагов, как мальчишка, радостный и возбужденный, выскочил из-за кустов к нам навстречу:

 — Сестричка! Куда ты делась? Осанвэ — и то не слышишь! .. А я там видел такое! Ой, Тинвиэль, хорошо, что ты с нами — я и тебе покажу светлинок!

Он схватил Сулиэль за руку и потащил через сад к пруду. Я шла следом, удивляясь, как быстро дети превратили в игру то, что для взрослых было источником страхов и забот. Но в самом деле: сад был прекрасен и при свете звезд. Кроны деревьев кружевом рисовались на фоне неба, блестела роса на листве, таинственно мерцали белые цветы — лилии, россыпи жасмина, гроздья гортензий… По-прежнему пышно цвели розы, а их аромат стал, кажется, даже насыщенней и ярче. Гладь пруда, словно зеркало, отражала яркие звёзды… и не только! Еще издали я заметила, что над водой и над берегом во множестве снуют крохотные золотистые и зеленоватые огоньки, и такие же огоньки поблескивают в траве.

 — Вот они, светлинки! — гордо объявил Соронвэ.

Кажется, отец рассказывал нам о такой диковине, только называл ее по-другому… Мы подошли ближе. Светлинки носились над прудом; тех из них, кто слишком низко опускался к воде, хватали шустрые рыбки. Дети тоже принялись гоняться за огоньками и вскоре поймали нескольких. Так это жучки! Я и раньше видала таких, мелких и неприметных. Кто бы мог подумать, что каждый из них — маленькое чудо? Стоило им раскрыть крылышки, как брюшко у них начинало светиться, словно крохотный фонарик!

— Ух ты! — Соронвэ с восхищением рассматривал свою добычу. — Сулиэль, давай отнесем их домой! Можно посадить их в склянку — тогда у нас станет светлее, и матушка обрадуется!

— Зато вряд ли обрадуются светлинки… светлячки, — я вспомнила, каким словом называл их отец.

— А мы дадим им меду, — не растерялась Сулиэль. — Они, наверное, как пчелы — любят мед.

— Откуда ты знаешь? Может, они едят траву! — немедленно встрял Соронвэ.

Дети принялись спорить, пытаясь одновременно удержать в руках светлячков — те расползались и разлетались, сверкая своими огоньками. Моего же сознания коснулся нетерпеливый зов Арквенэн. Я ответила, и после недолгого ожидания подруга, встрепанная и запыхавшаяся, появилась на дорожке. Едва подойдя, она воскликнула с упреком:

— Кто бы мог подумать: в такое время ты сидишь у воды и любуешься искорками! Как это на тебя похоже! А кстати, кто это? Светлячки? Какая прелесть!..

Переведя дух, она продолжала живо:

 — А я сбилась с ног — всюду бегаю, тебя ищу! Феанаро вернулся, и не один — с ним его сыновья, и Лорды, и наши родичи тоже… Поторопись! Все собираются на Королевской Площади, он вот-вот будет говорить там!

Новость Арквенэн мигом разбудила во мне притихшее было беспокойство. О чем расскажет Феанаро? О том, что видел в разоренном Форменосе? А может, он решил примириться с Владыками? Или открыл способ вернуть Древам Свет? О, если бы!..

Чуть ли не бегом мы проводили детишек домой — те не возражали, так им не терпелось показать матери «светлинок». Я вспомнила и о своих часах: кто проследит за ними, если мы все уйдем? Я заикнулась об этом матушке, и она охотно, почти поспешно согласилась подменить меня. Кажется, у нее не было желания слушать речи Феанаро. А мы с Арквенэн выскочили на улицу, едва не спотыкаясь от торопливости, и быстро пошли вверх, к вершине Туны, где стоял дворец Короля.

Чем ближе мы подходили к Королевской Площади, тем больше народу становилось на улицах. Наш город не был уже сумрачным: многие повесили у своих дверей лампады, а кое-кто — и новые светильники, от которых исходило нежное голубовато-серебристое сияние. Но больше всего было факелов — они горели на стенах домов, на столбиках-опорах по сторонам мостовых и лестниц, многие и многие несли их в руках. Их свет — яркий, трепещущий, тревожный — затмил звезды, сделал небо иссиня-черным, залил светлые камни стен беспокойным румянцем. Беспокойными, напряженными, раскрасневшимися были и лица собравшихся на площади. Факельный свет сделал их такими? Или быстрая ходьба? А может, виною тому были слова Феанаро?

Ведь мы опоздали, как ни торопились, — он уже начал свою речь. Одетый в блистающие доспехи, он стоял на высоком, просторном крыльце дворца, на шаг впереди своих братьев; за ними толпились его сыновья — тоже в доспехах и при оружии — и сыновья и дочери наших Лордов. Беда объединила Три Дома; родичи слушали Феанаро с тем же напряженным, неослабным вниманием, что и заполнившая площадь толпа.

— … И Моргот разрубил ему грудь и рассек его сердце, и кровь его растеклась по земле! Так пал наш Король — храбрейший и благороднейший из нолдор! Он пал в схватке с Врагом, перед коим не выстоять в одиночку! Но он был один — ибо лишь у него хватило доблести защищать свой дом! Он сделал то, на что не отважились и Владыки! — гремел Феанаро, и голос его, казалось, разносился над всем городом. — Не отважились… или не захотели?! Пусть сейчас они называют Моргота врагом — не одного он с ними корня? Ужель все вместе не могли они одолеть отступника? Я говорю: смогли бы — если б пожелали отринуть родство с вором и убийцей!

Он перевел дух и, окинув толпу горящими глазами, продолжал:

 — Король наш мертв, и отныне мне надлежит принять бразды правления — по праву первородства! По праву того, кого он избрал своим наследником! По праву того, кто встал бы с ним плечом к плечу в последней битве — если бы не произвол Манвэ!

Напрасно я понадеялась, что Феанаро смягчился к Владыкам… Чем дальше, тем явственнее звучала в его голосе горечь и жгучий, неукротимый гнев:

  — Почему, о нолдор, должны мы прислуживать алчным Владыкам, кои и в своем королевстве не уберегли нас от Врага?! Месть зовет меня, но и будь иначе — не ступать мне по одной земле с родичами убийцы отца и похитителя сокровища! И не один я доблестен среди доблестного народа! Разве не все вы лишились короля? Разве не лишились вы всего — запертые здесь, в тесной стране между морем и горами?

— Некогда здесь был Свет, в коем Владыки отказали Средиземью, — говорил он дальше, — но ныне тьма уровняла все. Что же — мы так и будем скорбеть здесь в вечном бездействии, превратимся в народ теней, стенающих во мгле, роняющих тщетные слезы в бесстрастное море? Или же мы вернемся домой? Сладки Воды Пробуждения, ясно сияют над ними звезды, широко раскинулись земли, уготованные свободному народу! В спокойствии они ожидают нас — тех, кто по глупости покинул их когда-то! Пойдемте же! Оставим трусов сторожить этот город!

— Разве не сильны мы, не мудры и не искусны? — вопрошал он. — Разве не достойны братья мои и сыновья каждый — своего королевства? Разве не достанет нам решимости добиться свободы, первыми овладеть неведомыми просторами — первыми, говорю я, ибо не вечно будут они необитаемы? Знайте же: Владыки лукаво завлекли нас в свой край, чтобы сберечь Средиземье для последышей — для иного народа, что явится после нас, заселит обширные страны, будет править ими по своему усмотрению! Мы же обречены будем прозябать здесь в тесноте и темноте, скованные запретами Владык! Так разве не достойны мы лучшей участи? Пусть далек наш путь, пусть тяжела и длинна дорога — мы распрощаемся с оковами! Но проститесь и с беззаботностью! Проститесь со слабостью! Проститесь со своими сокровищами — мы добудем большие! Выступайте налегке — но не забудьте мечи! Ибо мы пойдем дальше, чем Оромэ, будем стоять тверже, чем Тулкас: до конца времен не прекратим мы погони за Морготом! Войну получит он и нашу ненависть! А когда мы одолеем его и вернем Сильмариллы, лишь мы будем владеть негасимым Светом, мы — властители благодати и красоты Арды! Ни один народ не превзойдет нас!

От речи Феанаро сердце у меня отчаянно колотилось, голова шла кругом. Он говорил немыслимые, невероятные вещи, но с таким жаром и страстью, что в душу мне против воли закралось сомнение: что, если он говорит правду? Ведь невозможно выдумать такую ложь! Что, если Владыки намеренно молчат о том, другом народе? Что, если они действительно попытаются удержать нас?! И я ощутила вдруг жажду действия и полной, безграничной свободы.

Феанаро не дал нам ни мгновения передышки:

 — Слушайте же мою Клятву! — вскричал он в исступлении, выхватив меч; сыновья кинулись к нему и тоже воздели мечи. — Клянусь не отступиться от мести своей и ненависти! Клянусь до конца мира преследовать каждого, кто покусится овладеть Сильмариллами — будь то Вала, демон, эльф или не рожденный еще последыш, или иная тварь — большая или малая, добрая или злая! Да будут свидетелями мне Манвэ и Варда, что восседают праздно в обители своей на вершине Таниквэтиль! Да услышит меня Эру Всемогущий! Да ввергнет Он меня во Тьму вечную и беспредельную, если не исполню я свою Клятву!

Оцепенев от ужаса, внимала я страшным словам. Я расслышала каждое, ибо следом за Феанаро Клятву повторили его сыновья. Все как один произнесли они неснимаемый, нерушимый обет — обещание мстить и ненавидеть. Когда они договорили, на площади воцарилась потрясенная тишина, и в этой тишине ясно прозвучал твердый голос Нолофинвэ:

 — Опомнись, брат! К чему ты призываешь нас? Пойти против воли и совета Владык?!

 — А тебе, брат, сумрак и неволя дороже свободы? — с насмешкой вопросил Феанаро. — Без оглядки на Владык ты смеешь ступить и шагу? Не ты ли клялся, что всегда будешь следовать за мною? Ненадолго хватило тебе верности клятве!

— Я не отступлюсь от своей клятвы, — ответил резко Нолофинвэ, — и потому еще раз прошу: одумайся! Куда ты поведешь наш народ, если тебя поведет твой обет?

— Я поведу наш народ к победе! Клятва будет исполнена! Мы возьмем свою судьбу в свои руки!

— Твоя Клятва безумна! Не к победе, а к гибели приведет она тебя и тех, кто пойдет за тобою! — не выдержав, возвысил голос Турукано, младший сын Нолофинвэ.

— Ты провидец, сын моего брата? — обернулся Феанаро к нему. — Что ты знаешь о тех, кто пойдет за мною? Не лучше ли я знаю наш народ? Не лучше ли я вижу его путь?

Он вновь обратился к толпе на площади:

— Нолдор! Братья мои и сестры — пусть не по крови, но по духу! Просторы огромного мира ждут нас! Чему внемлем мы: голосу прислужника Владык — голосу трусости и лени? Или голосу доблести и чести — голосу наших сердец?

 — Я не трус и не прислужник! — гневно вскинулся Турукано. — Не смей называть меня так, ты, брат моего отца… алчный безумец!

Вспыхнув, Феанаро шагнул к нему, все еще с обнаженным мечом в руках, Ноловинвэ кинулся навстречу, закрыв собою сына… мы ахнули… И неизвестно, что случилось бы, если б между ними не встал безоружным Лорд наш Арафинвэ; золотые волосы его блеснули в свете факелов.

— Стойте, — призвал он, и его негромкий голос был слышен не хуже крика. — Не позволяйте здесь и сейчас случиться злу. Не Морготу ли на пользу пойдет оно? Феанаро, брат мой, напрасно ты пугаешь нас Владыками — еще ни в чем не ущемили они нашей свободы, не ущемят и впредь. Нолофинвэ, брат, не держи обиды на Феанаро — всех нас постигло несчастье, но его горе большее, ибо отец был ближе ему, нежели нам… Или мы затеем свару, едва стих погребальный плач?

Слова младшего брата остудили гнев старших и даже как будто пристыдили их — оба отступили, склонив головы, и Феанаро убрал меч в ножны. Я заметила, что тем временем и между детьми Лордов завязался спор: Финдекано и Артанис наперебой говорили что-то, указывая на сыновей Феанаро, те в подтверждение кивали; Артафинде молчал, сжав губы, Артаресто в раздражении отвернулся, младшие сыновья Арафинвэ перешептывались, взявшись за руки… Очевидно, и среди близких родичей не было полного единомыслия.

Феанаро же опять принялся уговаривать и убеждать собравшихся. Вновь и вновь говорил он о бездействии Владык, о тоске и безнадежности, что навеки поселились в затемненном Валиноре, о свободных просторах Средиземья, которые расцветут и украсятся под нашими руками более, нежели земли Амана, о святом нашем долге вырвать из рук Моргота Сильмариллы — освободить благодатный Свет, чтобы он, незамутненный и непорочный, беспрепятственно изливался на принадлежащие нам земли… И такая сила была в его речах, такой огонь во взгляде, что даже домоседы решились отправиться в путь, даже музыканты захотели ощутить в руках тяжесть оружия, даже в самых робких сердцах затеплилось предвкушение сражений и побед. И, когда Феанаро вопросил громко: «Нолдор, народ мой! Братья мои и сестры! Со мной ли вы? Готовы ли вступить на мой путь — путь свершений и славы?» — множество голосов вскричало в ответ: «Да-а! Готовы! Веди нас!» Нолофинвэ и Арафинвэ промолчали, как и старшие их сыновья, но это уже было не важно — Феанаро склонил большинство на свою сторону.

Улыбка торжества озарила его лицо; воздев руки в благословляющем жесте, он воскликнул:

 — Благодарю вас, друзья! Клянусь, вы доверились мне не напрасно, и деяния наши войдут в легенды! Сейчас же идите по домам, готовьтесь к походу! Но не затягивайте приготовления — я  выступаю через круг звезд и не буду ждать отставших!

Толпа разразилась одобрительными возгласами, и тут же в ней возникло движение: собравшиеся начали расходиться. Некоторые шли с задумчивым, озадаченным видом; лица других, напротив, были оживленными и радостными, как будто все наши беды были уже позади.

— Тинвиэль, пойдем скорее! — поторопила меня Арквенэн. — А то я не успею собраться: не помню, куда я прибрала охотничье платье? Попробуй, разыщи что-нибудь в этой темнотище!

Я кивнула: моя дорожная одежда тоже пряталась на дне какого-то сундука — вспомнить бы, какого… Но беспокоило не это: я чувствовала странную растерянность, как будто мысли мои раздвоились и тянули в разные стороны. Обещавшая войну клятва Феанаро пугала; и в то же время меня вместе со всеми охватило горячее желание раздвинуть границы привычного — уйти прочь, увидеть новые земли, самой прикоснуться к неизведанному… Здесь наш дом давно построен, сад взращен руками родителей; так значит, мои руки будут вечно пребывать в праздности? Неужели у нас — и у меня — нет права заложить новые сады, построить новые дома, возвести города на просторах ничейных земель? И ведь нам не придется ради этого ссориться с Владыками. Что бы ни говорил Феанаро, я верила матушке и Лорду Арафинвэ: Владыки не станут вмешиваться в нашу жизнь против нашей воли и не лишат нас свободы. Ну, а война с Морготом… Может, все не так уж и страшно? В конце концов, Феанаро — искуснейший из нашего народа. Наверняка у него есть задумки, как заставить Моргота вернуть Сильмариллы. Разве дал бы он такую клятву, если бы не знал, как исполнить ее? Да и стоит ли печься об этом здесь и сейчас? Мы ведь еще даже не тронулись в путь!

Отбросив тревоги, я поддержала игру Арквенэн: та вслух раздумывала, где бы в новых землях она желала поселиться. Густой лес, пожалуй, не годился — слишком темно, на лугу — слишком открыто, на вершине горы не очень-то удобно — попробуй то и дело бегать по склону вверх-вниз! В конце концов мы сошлись, что лучше всего жить в роще на склоне холма, и чтобы внизу было большое озеро, а на той стороне — горы. Выбрав место, мы принялись выдумывать дом; и тут нас догнал Алассарэ и стал давать нам советы один нелепей другого, да еще и пообещал проследить за их исполнением!

 — Так значит, ты тоже пойдешь с Феанаро? — спросила я.

Алассарэ кивнул:

 — Конечно! Куда Айканаро и Ангарато — туда и я. Они с Артанис рвутся в поход впереди старших — ну и мне не годится отставать. А потом: должен же кто-то таскать бревна и камни для вашего дома! Да, и дикие звери, и всякие там чудища — кто защитит вас от них, если не я?

Он приосанился, выпятил грудь и сверкнул глазами, прямо как Феанаро. Арквенэн фыркнула:

— Тебе не придется трудиться — спой, и все звери и чудища разбегутся кто куда!

— Я буду молчать, — с достоинством возразил Алассарэ, — иначе звери, напротив, сбегутся со всей округи послушать мое сладкозвучное пение! Разве что ты, Арквенэн, подпоешь мне? Вдвоем мы, наверное, справимся лучше!

Так, подшучивая друг над другом, мы дошли до дома Арквенэн. Алассарэ распрощался с нами и с беззаботным видом отправился восвояси, я задержалась, болтая с подругой. И тут с нами поравнялись мои отец и брат. Я окликнула их, но они будто вовсе не заметили и не услышали меня: так и шагали с каменными лицами, не глядя друг на друга, похожие, как близнецы. Ох, кажется, время горячих речей еще не миновало… И я поспешила вдогонку.

Дома отец дал волю своему гневу. Большими шагами он расхаживал по комнате, едва не натыкаясь на мебель, и говорил отрывистым, сухим голосом:

— Это чушь! Блажь! Последняя дурь! Куда вы собрались?! Феанаро поманил вас — и все, вы готовы лететь за ним, как… как безмозглые мошки на огонек!

 — А что, сидеть во тьме сложа руки — умнее?! — запальчиво возражал брат.

— Тиндал, тьма не будет вечной. Увидишь, Владыки как-нибудь вернут нам Свет, — мягко сказала матушка.

Но ее слова лишь усилили раздражение брата:

— Владыки! Не больно-то они торопятся! Если они так сильны — почему не сделают это прямо сейчас? А если им не достает могущества — почему не отпустят нас? Я не хочу вечно прятаться за их опекой, как… как… как младенец за материнской юбкой!

— Да? А ведешь себя, как несмысленыш! — возмущался отец. — Владыки не держат вас взаперти! А стоило бы: ведь вы очертя голову рветесь вон отсюда, не думая, что ждет вас там… в земле под Тенью!

— Сейчас вся земля под Тенью, — фыркнул брат.

Отец уставился на него свирепым взглядом и, похоже, не сразу нашел слова.

— Ты не знаешь Тени, — вымолвил он наконец, — вы не знаете… ничего. Ты думаешь, Серединные Земли пусты? Нет! Там не только наши сородичи, что не возжелали Света… И не одно неразумное зверье! Там — лиходейские твари, Вражьи выкормыши, злые, безжалостные, хитрые…

— Я не боюсь! Я охотник, я владею и копьем, и мечом! — перебил Тиндал.

— Владеешь копьем и мечом? Ты охотился лишь на дичь! Ты не знаешь, каково это — сражаться с… разумными! Со своим подобием, пусть искаженным!

— Да! Не знаю! — выкрикнул брат. — Ты — знаешь! У тебя были сражения, был Поход к Свету… ты прошел испытание! А я сижу здесь в тепле и уюте, словно птенчик в гнезде! Неужели ты не видишь? Нам пришла пора опериться, взлететь… а не прятаться, дрожа, под крылом Владык!

— Сейчас наше испытание — ждать и терпеть, — твердо сказал отец.

— Я так и не узнаю, на что способен, если буду только ждать и терпеть! — выпалил брат в сердцах. — Терпение — отговорка трусов!

Отец шагнул к нему, но остановился, словно натолкнувшись на стену.

 — Ну? Что же ты? — спокойным и оттого еще более страшным голосом произнес он. — Говори дальше. Скажи, что мы трусы — мы, кто не желает предавать нашу землю и Владык в час беды!

— Тиринхиль, не надо! — умоляюще воскликнула матушка.

Тиндал же пробормотал: «Ничего ты не понимаешь!» — и бросился вон из дома, со страшным грохотом хлопнув дверью. После мгновенного замешательства я кинулась за ним, и успела лишь услышать, как матушка сказала отцу с укоризной: «Зачем ты так?»

Как ни быстро я выскочила, брат уже добежал до поворота.

— Тиндал, погоди! — крикнула я.

Он, не оборачиваясь, досадливо махнул рукой. «Оставь!..» — донеслось его осанвэ, и меня будто окатило волной возмущения и обиды.

 — Да стой же!..

Тиндал помотал головой, но все же остановился, и я, пустившись бегом, догнала его. Мы молча пошли рядом. Я понимала гнев брата — резкие слова отца задели и меня. Но… что хорошего может получиться из дела, которое начинается с семейного раздора? И я сказала наконец:

 — Напрасно ты так с отцом. Он желает нам добра.

 — Конечно! — с горечью воскликнул брат. — Да только что это за добро?! Обернуть нас в перинку, уложить в колыбель? Он думает, что нас надо беречь от чужих решений! Для него мы все еще дети! «Несмышленыш!» — передразнил он отца. — Мы никогда не угодим ему, он так и будет держать нас за младенцев!

Я вздохнула. Тиндал тоже был несправедлив: в прежней жизни отец не досаждал нам ни чрезмерной опекой, ни непрошеными советами, и позволял нам сколько угодно учиться на своих ошибках. Однако сейчас ему кажется, что мы совершаем чужую ошибку — ошибку Феанаро. Но разве сам отец непогрешим? Он ведь тоже может ошибаться! Что, если мы поступим по его совету — останемся дома, будем праздно ждать решений и дел Владык? Я вспомнила тягучее течение времени, навеянные мраком сонливость и скуку… Ну уж нет! Лучше какие угодно лишения и труды, чем бессмысленное прозябание!

 — Мы уже достаточно взрослые, чтобы самим решать за себя! — продолжал возмущаться брат.

 — Мы и решили, — сказала я. — Мы пойдем со всеми, так ведь, Тиндал?

Брат кивнул и с признательностью сжал мою руку.

 — Отец поймет нас, когда остынет, — добавила я: мне очень хотелось, чтобы было именно так!

— Не знаю, — буркнул Тиндал, — он ведь не хочет ничего слушать!

Какое-то время мы бродили по улицам, перебирая доводы, которые убедили бы отца в необходимости нашего путешествия; но любой из них разбился бы о его упрямство. В конце концов Тиндал отправился к Алассарэ — я подозревала, не столько за советом, сколько пожаловаться и излить душу. А я пошла домой в надежде вместе с матушкой уговорить и успокоить отца.

К моему удивлению, у нашего крыльца взад-вперед прохаживался Ниэллин. Заметив меня, он направился навстречу и серьезно, без улыбки поздоровался со мною.

— Привет и тебе! — ответила я бодро. — Ты хотел видеть Тиндала? Тогда вы разминулись — он как раз пошел к Алассарэ!

Ниэллин покачал головой:

— Нет. Я хотел поговорить с тобою, Тинвиэль.

— Прямо сейчас? Но о чем?! И почему ты не подождал меня в доме?

Он молчал, будто в замешательстве.

— Говори уже, Ниэллин, — поторопила я, — мы не можем стоять тут вечно. Мне ведь надо собираться, а то, чего доброго, мы с Тиндалом опоздаем к выступлению!

— Так это правда, ты тоже идешь… — пробормотал тот и вдруг заявил решительно: — Тинвиэль, тебе лучше остаться.

 — Что?!

— Останься. Не ходи с нами… с Феанаро.

 — Как… Как ты смеешь, Ниэллин! — я едва подбирала слова от возмущения. — Ты… С какой стати ты запрещаешь мне?! Ты мне не брат, не отец!

— Я не запрещаю, я… прошу, — тон его и правда стал умоляющим. — Тинвэ, ты не знаешь, что это будет за поход!

— Будто ты знаешь!

— Не знаю, — согласился он. — Потому и прошу тебя: не ходи! Не годится женщинам не глядя рваться неведомо куда! Мало ли, что за дорога ждет нас? Лучше мы разведаем путь, приготовим место, а после вернемся за вами!

— Так ты боишься, что мы не поспеем за мужчинами? Станем обузой? — гнев в моей душе кипел ключом: мало мне отца, так теперь еще и друг затеял препирательства! —  Ну, знаешь, Ниэллин! Я ведь бывала с вами и на охоте, и в горах, и ни разу не отстала! И моря я не боюсь — с чего ты взял, что я не осилю дорогу?!

Ниэллин смотрел на меня молча, упрямо сжав губы.

— Уговаривал бы Артанис! Или Арквенэн! Почему ты пришел ко мне?! — сердилась я.

— Артанис у нас — Нэрвен, ее без толку уговаривать. Если не преуспели ее братья, что могу сделать я? — сказал Ниэллин с досадой. — А Арквенэн… она слышит только посулы Феанаро! С нею тоже говорить бесполезно. Но ты-то, Тинвэ — ты всегда была благоразумна, отчего же сейчас ты не веришь мне?!

 — Мало радости быть благоразумной, если из-за этого то и дело приходится выслушивать поучения, — проворчала я. — Сам-то ты идешь, даром, что… благоразумный!

 — Как же я вас брошу, — пробормотал он.

— А что твои? — спросила я, успокаиваясь.

— Отец идет, мать остается, — коротко ответил Ниэллин и, вздохнув, добавил: — Не обессудь. Я все понял. Прости, что досаждал тебе поучениями. Впредь это не повторится. Я зайду за вами. До встречи!

Он низко поклонился, развернулся и направился прочь широким, порывистым шагом. Я растерянно смотрела ему вслед. Кажется, я его обидела! Но он сам виноват, что вздумал вдруг указывать мне! И тут же во мне шевельнулось сомнение: может, он не так уж и неправ?

Нет, хватит! Если вечно сомневаться и колебаться, не стоит и мечтать о делах и свершениях! И я вошла в дом в самом решительном настроении, готовая, если потребуется, спорить со всем миром.

Матушка, однако, управилась и без меня: отец уже обуздал свое недовольство, хоть и не переменил мнения. Он спросил, не передумал ли Тиндал участвовать в этой бестолковщине, и лишь покачал головой, услыхав, что и я собираюсь уйти вместе с братом. Вид у него при этом был совсем не радостный, однако он не стал снова тратить слова на пререкания и ушел в мастерскую. Матушку я нашла в кухне: она замешивала тесто для лембасов, то и дело утирая глаза, так что лицо у нее было все в муке. Позже я украдкой стащила готовый хлебец — он был солон, как будто матушка и впрямь сдобрила тесто своими слезами…

Смутная тревога снова царапнула меня, но я скорее загнала ее поглубже и принялась рыться в сундуках. Я откладывала в сторону тонкие шелковые туники, легкие туфельки и расшитые платья, и собирала то, что пригодится нам с братом в пути: добротную, прочную одежду из шерсти и льна, крепкие башмаки, кожаные куртки и плотные суконные плащи — мы ведь поплывем на кораблях, а морской ветер, бывает, пронизывает до костей. Однако не стоит брать с собой слишком много — если мы пойдем быстро, избыток вещей станет лишней тяжестью и обузой…

Я перебирала и выбирала вещи, как вдруг со двора донеслись отрывистые выкрики и неровный стук. Я кинулась на улицу — и в изумлении замерла на пороге: Тиндал с отцом дрались на палках, на которых когда-то брат учился обращению с копьем. В сосредоточенных лицах их, однако, не было злости — скорее, напряжение схватки и острое внимание к противнику. Алассарэ наблюдал за поединком, стоя у стены.

 — Алассарэ, что они затеяли?! — вполголоса спросила я.

— Тшш, не мешай, — прошептал он, — должен же ваш батюшка убедиться, что Тиндал — не беспомощный младенец!

Отец мой не любил оружия и никгда не участвовал в потешных поединках; но сейчас стало ясно, что он не растерял умений, обретенных еще в Серединных Землях, задолго до нашего рождения. В его руках деревяшка казалась живой — взлетала и со свистом обрушивалась на противника, змеей бросалась вперед, норовила ужалить Тиндала, проткнуть его насквозь — страшно было представить на ней острый наконечник! Правда, брат не давал себя в обиду: он отбивался решительно и умело, пару раз ухитрился достать отца и в конце концов, изловчившись, резким ударом выбил палку из его рук.

— Неплохо, — сказал отец, утирая пот со лба. Вид у него был довольный: поражение явно не огорчило, а обрадовало его. — Твой учитель даром времени не терял. Надеюсь, с настоящим копьем и мечом ты управишься не хуже.

— Теперь ты видишь, почтенный Тиринхиль, — выступил вперед Алассарэ, — что при случае Тиндал сумеет постоять за себя. Да и мы с Ниэллином не оставим его сражаться в одиночестве. Не тревожься: вряд ли нас ждут опасности большие, чем те, через которые в свое время прошел ты.

Отец хмыкнул; очевидно, гладкая речь Алассарэ убедила его лишь отчасти. Все же он сказал нехотя:

— Ладно. Я вижу, что вам не терпится набить себе шишек. Кто я такой, чтобы препятствовать в этом, раз уж Владыки не накладывают запрета на вашу дура… необдуманную затею? Впрочем, я рад знать, что за моими детьми присмотрят их… хм… здравомыслящие друзья.

Алассарэ еще раз уверил отца в своем непревзойденном здравомыслии и откланялся. Выходя, он лукаво подмигнул мне. Он и вправду оказался ловкачом! Я и не думала, что он так легко сумеет примирить отца с Тиндалом, да еще и заставит его принять наш выбор. Тиндал же с задумчивым видом потирал ушибленный бок — похоже, урок отца навел его кое на какие мысли.

Между тем начало похода неумолимо приближалось. С тех пор, как Феанаро закончил свою речь, звезды прошли уже полкруга. Жалко, мы с матушкой все-таки забыли про часы и так и не вычислили время оборота звезд… Но я напрасно упрекала его в медлительности — оно вдруг ускорилось, побежало все быстрее и быстрее. Успеем ли мы к назначенному сроку?

Нам помогли родители, что бы ни думали они о нашей затее. Матушка собрала еду и всякие необходимые в дороге мелочи, отец сам проверил оружие Тиндала — короткое копье, меч, лук, — осмотрел каждую стрелу, прежде чем вложить ее в колчан… Я тоже взяла свой охотничий лук и стрелы к нему. Воевать я не собиралась, но как еще добыть пропитание в диких землях, если не охотой? Когда мы с Тиндалом затолкали все вещи в заплечные сумки и сложили рядом оружие, я впервые по-настоящему осознала, что поход наш будет не из легких.

— Ничего, сестричка, я заберу твой мешок, если ты устанешь, — заботливо пообещал Тиндал.

Я покосилась на груду его снаряжения: унес бы свое! Впрочем, идти нам не так уж и далеко — до Гаваней, а там телери возьмут нас на корабли. И без толку сейчас гадать, как оно будет в Серединных Землях…

Конечно, матушка не отпустила нас в дорогу, не накормив. Странной была эта прощальная трапеза! Не сговариваясь, все пытались делать вид, что ничего особенного не происходит, что мы с Тиндалом отправляемся всего лишь на дальнюю прогулку к Сумеречным Озерам или в предгорья Пелори — раньше мы любили такие прогулки. Но матушка не сводила с нас глаз и почти ничего не ела, а отец был молчаливей обычного и невпопад отвечал на наши с братом шуточки и болтовню. От этого делалось не по себе, и я почувствовала облегчение, когда с едой было наконец покончено и мы все вместе вышли на террасу.

Дом наш, как и большинство домов Тириона, стоял на склоне. С террасы открывался широкий вид на город, на серебристо-сумрачные поля и рощи на равнине внизу, осененные огромным, прозрачно-синим, усыпанным блистающими звездами небом. Город тоже сверкал звездочками светильников, жаркими факельными вспышками, золотыми огоньками лампад, и на белокаменных стенах его играли цветные блики. В листве сада поблескивали светлячки, цветы благоухали нежно и сладостно… Все изменилось, стало не таким, каким виделось при Свете; но и новая картина была по-своему пленительна и чудесна.

— Смотрите, — негромко молвил отец. — Некогда мы пришли сюда — из темноты к Свету, чтобы построить наш город для наших детей. Зачем вы уходите?

— Мы уходим из темноты, чтобы вернуть Свет! Чтобы построить для своих детей свой город, столь же прекрасный! — горячо отвечал Тиндал.

— Что ж. Хотел бы я, чтобы вам не пришлось забыть об этой своей цели, — проговорил отец задумчиво. — А ты, Тинвиэль? — спросил он, помолчав.

— Я хочу увидеть Земли за Морем, — я старалась говорить уверенно и твердо. — Ты столько рассказывал о них! И, раз Тиндал и друзья мои уходят… Простите, отец, матушка… Я не могу остаться, чтобы просто ждать.

Отец хмыкнул:

— Да. Все повторяется. Когда-то я ответил своему отцу почти теми же словами. Он, быть может, по-прежнему живет у Вод Пробуждения… А может, бродит по другим лесам. Вдруг вы встретитесь с ним? Пути судьбы неисповедимы…

Он всмотрелся в наши с Тиндалом лица очень пристально, как будто хотел прочесть по ним наши судьбы. Наверное, это ему не удалось, и он, вздохнув, сказал:

 — Вы сами избрали свой путь. Пусть это будет путь к добру, а не к лиху. И пусть вам никогда не придется жалеть, что вы вступили на него.

Матушка попыталась улыбнуться, но на глаза ее так и наворачивались слезы.

— Дети… Тиндал, Тинвиэль… Берегите друг друга, — попросила она, по очереди обнимая нас. — Мы будем ждать вестей от вас, да, Тиринхиль? Если же та земля будет недоброй к вам — возвращайтесь, ведь у вас есть дом. И… да пребудет с вами благословение Владык!

Что можно было прибавить к этому? Мы долго стояли вместе, соединив руки, открывшись друг другу. Я чувствовала любовь и страстное желание отца и матушки оградить нас от бед, слышала их мольбу к Владыкам, как свои, ощущала горячую благодарность, нетерпение и жажду подвигов Тиндала… И отвечала — своей любовью, радостным предвкушением нового, твердым обещанием будущей встречи. Пусть наш путь начнется с хороших предчувствий!

Ниэллин, как и обещал, зашел за нами. Я боялась, что он снова будет уговаривать меня остаться, но он ни словом не упомянул об этом, да и вообще держался с обычной своей непринужденностью. В придачу к тяжелому заплечному мешку и оружию он прихватил зачехленную лютню. «Поход без музыки — не поход, — объяснил он с улыбкой, — и как иначе я буду складывать песни о наших деяниях и свершениях?» Мы с Тиндлом еще раз затянули ремни и подтянули лямки, навьючили поклажу… Отец и матушка в последний раз обняли и поцеловали нас… И вот мы уже сошли с крыльца и направились по улицам вниз, к Вратам Тириона. На повороте я обернулась — родители так и стояли, обнявшись, на крыльце и неотрывно смотрели нам вслед. Я улыбнулась им, взмахнула рукой… и тут же, торопясь догнать Тиндала и Ниэллина, свернула за угол. Так мы расстались с матушкой и отцом.

Огромная толпа заполнила Привратную Площадь, и прилежащие улицы были тоже сплошь запружены народом. Казалось, жители Тириона все как один поднялись по призыву Феанаро. Однако это было не так: большей частью здесь собрались наши ровесники, рожденные в Амане. Лишь некоторые из тех, кто, как наш отец и отец Ниэллина, пришел сюда из Серединных Земель, решили отправиться в поход. Женщин было заметно меньше, чем мужчин; но я сразу заметила Артанис — высокую, гордую, прекрасную даже в дорожной одежде, — которая вместе с братьями стояла рядом с Лордом Арафинвэ под белым с золотом стягом его Дома. Чуть поодаль развевалось серебряно-голубое знамя Нолофинвэ и впереди, у самых ворот — красно-черное, с восьмилучевой звездой знамя Первого Дома. Три брата, три Лорда вместе возглавили наш поход.

Я озиралась в поисках друзей и знакомых, как вдруг кто-то дернул меня за рукав.

— Тинвэ! Привет! А я не знала, что ты здесь! — прозвенел знакомый голосок.

— Сулиэль! .. — от изумления я едва не утратила дар речи.

— Мы с матушкой и батюшкой идем искать Свет! — похвасталась девчушка.

— И мы взяли с собой светлинок, чтобы у нас был свой фонарик! — рядом с нею Соронвэ гордо поднял над головой большую склянку, в которой среди травинок ползали и перепархивали светлячки.

— Ох… — я не знала, что и сказать.

— Вот вы где, проказники!

Сквозь толпу пробралась Айвенэн и схватила детей за руки.

— Ф-ф-у-у! Обыскалась! Вот непоседы, на миг отвернулась — и все, их уже нет!

— Айвенэн, ты что, идешь? Вместе с детьми?! — спросила я в изумлении.

Та пожала плечами:

— Что еще мне остается, если Ингор навсегда уходит с Лордом Феанаро? Как я буду жить в этом мраке одна, без него?

— Но… дети… как они выдержат поход?

— Не хуже нас, вот увидишь, — заверила меня Айвенэн. — Дома с ними сладу нет, они носятся и скачут без перерыва! Может, хоть тут набегаются и угомонятся?

Не тут-то было! Соронвэ уже наскучило стоять, он ловко вывернулся из хватки матери и, зажав под мышкой свою банку, юркнул в толпу.

- Мамочка! Соронвэ опять сбежал! — тут же наябедничала Сулиэль, и Айвенэн, извинившись, кинулась догонять сына и потянула за собою дочь.

Я смотрела им вслед, открыв рот. Выходит, Ингор и Айвенэн считают затею Феанаро вовсе не опасной! Пожалуй, наши родители волновались зря: что может случиться с нами в походе, в котором участвуют малолетние дети?

Мало-помалу нолдор Трех Домов собрались вокруг своих Лордов. Мы встретились с Алассарэ и Арквенэн и тоже протолкались поближе к нашему стягу. Знамя держал Артафиндэ, и вид у него был довольно мрачный — в отличие от младших братьев и сестры, которые так и светились радостным предвкушением путешествия.

— Еще бы! — прошептала Арквенэн, когда я сказала ей об этом. — Девица-то Артафиндэ не идет с нами, вот он и приуныл!

Она хотела рассказать еще что-то, как вдруг пронзительно и звонко запели серебряные трубы. По толпе прошло волнение — выступаем! Но движение тут же замерло: возле знамени Феанаро возник некто в белых одеждах. Обликом он походил на ваниа, однако был иным: от него исходило неяркое, но явное сияние. Я не знала его; это был не Владыка, а кто-то из меньших духов.

Он заговорил, и каждый слышал его певучий, ясный голос:

— Внемлите, о нолдор, словам Владыки Манвэ! Вот что сказал он: «Только советом могу ответить я на безрассудство Феанаро. Не уходите! Ибо вы выступаете в недобрый час, и вам не дано провидеть скорби, к каким ведет вас этот путь. Валар не помогут, но и не воспрепятствуют вам в этом походе. Знайте: вольно вы пришли сюда, вольны вы и уйти. Ты же, Феанаро, сын Финвэ, своей Клятвой сам приговорил себя к изгнанию. В горестях познаешь ты ложь Мелькора. Он Вала, сказал ты. Тщетна тогда твоя Клятва, ибо в пределах Эа ни сейчас, ни впредь не одолеть тебе никого из Валар — даже если Эру, к Кому ты взывал, утроит твои силы».

Феанаро громко рассмеялся.

 — Значит, сей доблестный народ снова отправит в изгнание своего Короля и его сыновей, а сам вернется в оковы? — вопросил он, обращаясь не к посланцу, а к собравшимся. — Но тем, кто все-таки пойдет со мной, я скажу: вам предрекают несчастья? Но мы уже познали их здесь, в Амане. В Амане низверглись мы от блаженства к скорби. Теперь мы испробуем иное: через скорбь взойти к радости — или хотя бы к свободе!

Затем он повернулся к посланцу и продолжал вдохновенно:

 — Вот что скажи Манвэ Сулимо, Верховному Владыке Арды: пусть Феанаро и не может одолеть Моргота, но он не откладывает погони и не восседает праздно в бесплодной тоске! Может статься, Эру возжег во мне пламя жарче, чем думаешь ты. Такой урон нанесу я Врагу Валар, что даже могучие в Круге Судьбы удивятся, услыхав об этом. Да! В конце концов они последуют за мною. Прощай!

С такой силой и властью прозвучал его голос, что посланец Манвэ с почтением склонился перед ним, отступил на шаг и тут же исчез, будто расточился в воздухе. «За мной!» — с торжеством воскликнул Феанаро, толпа взревела, еще громче протрубили трубы — и знаменосец Первого Дома прошел во Врата. За ним двинулся Феанаро со своими сыновьями, следом — их сторонники… Воинство нолдор покидало Тирион.

Наш поход начался.


Глава 4. Шторм

Город мореходов встретил нас непривычной тишиной.

Раньше здесь никогда не бывало тихо. Дорога к побережью шла между поросших соснами известковых утесов. Морской бриз посвистывал в скалах, шуршал хвоей; издали слышен был шелест и плеск волн, а при свежем ветре он превращался в могучий грохот. Когда путник вступал в город, его встречали веселые приветствия, песни, детский смех… И, чем ближе он спускался к Гавани, тем явственнее становились крики чаек, звонкие команды мореходов, хлопки, с которыми ловят ветер паруса…

Так было всегда. Но не сегодня.

Мы подошли к Альквалондэ в безмолвии и влажной духоте полного штиля. Поэтому — а может, потому, что мореходы не освоились еще с темнотою, — не слышно было ни обычных звуков Гавани, ни разговоров и песен. Догадаться, что мы приблизились к городу, можно было только по голубоватому зареву светилен.

У ворот первые ряды нашего воинства остановились. Остальные потихоньку подтягивались к ним. Мы, Третий Дом, шли последними, и Феанаро пришлось отправить гонца, чтобы скорее призвать нашего Лорда, его сыновей и дочь на совет и переговоры с тэлери.

— Еще бы, сейчас без Лорда Арафинвэ не обойтись, — рассудительно произнес Алассарэ. — Как-никак, он — родич Ольвэ. Кому, как не ему, договариваться о кораблях?

Тиндал окинул взглядом многочисленную толпу.

— Кораблей-то на всех не хватит, — сказал он с неудовольствием. — Как бы не пришлось нам застрять здесь: если мореходы начнут с Первого дома, наш черед наступит не скоро!

— Вечно наш Дом оказывается последним, — проворчала Арквенэн.

А ведь правда: у тэлери не так много судов, чтобы перевезти всех разом. Кому-то придется ждать. Сколько времени займет путешествие через Море? Круг света? Несколько кругов звезд? Несколько недель? И что, оставшиеся будут слоняться по берегу или просить приюта у жителей Альквалондэ?

— Жаль, что Феанаро не предупредил Ольвэ о походе, — задумчиво произнес Ниэллин. — Знать бы, что мореходы решат сейчас.

— Да ладно, брось! — заявил Алассарэ беззаботно. — С чего бы они отказали нам? Разве что подождать придется…

Он огляделся и указал на просторную поляну среди сосен, чуть в стороне от дороги:

— Пойдемте-ка, передохнем — стоит ли без толку топтаться на обочине?

Мы согласились охотно. Отдых был кстати: от Тириона до Альквалондэ путь неблизкий, а мы шли быстро и почти без остановок. Я с облегчением сбросила с плеч сумку, лук в чехле и колчан и пристроила их у камня, друзья мои поступили так же. Мы расселись под сосной, съели по лембасу, пустили по кругу флягу с питьем — его приготовила моя матушка… Потом Ниэллин достал котелок и отправился к реке, что протекала неподалеку — она сбегала с гор и несла жителям побережья чистую, свежую воду. Тиндал собирал хворост для костра, Алассарэ принялся бренчать на лютне… Я же быстро соскучилась сидеть без дела. Мы так спешили уйти из Тириона, а теперь зря теряем время!

— Схожу-ка в город, — объявила я, вставая. — Арквенэн, ты со мной?

Подруга уже успела придремать, удобно устроившись на нашей поклаже.

— Нет, я лучше тут побуду, — сонно пробормотала она, — что-то я устала… Без нас не уплывут…

Хотела бы я быть уверенной в этом! Подойдя к воротам, я обнаружила, что толпа там заметно поредела: оба старших Дома все-таки вошли в Альквалондэ. Правда, женщины большей частью остались ждать здесь, в сосновом бору, и с ними было немало детей. Оказывается, не только Ингор и Айвенэн предпочли подвергнуть малышей тяготам похода, чем надолго расстаться с ними. Но здесь я не увидела ни Сулиэль и Соронвэ, ни их родителей — наверное, они не отстали от Феанаро и были уже в городе.

Я торопливо шла вниз по мощеным мрамором пустынным улицам. Редкие прохожие-тэлери тоже спешили в Гавань, откуда доносился шум многих голосов. Может, Феанаро сказал речь к мореходам, и теперь они обсуждают ее? Или это шумит наш народ — делит место на кораблях?

Чем ближе подходила я к Гавани, тем меньше мне нравился шум: он усилился, в нем слышны стали крики — не одобрительные и радостные, а сердитые, полные гнева и… боли? Что там происходит?! Вдруг Айвенэн там — как она управится с детьми?

Охваченная беспокойством, я пошла быстрее, потом побежала. Теперь я слышала не только крики, но и звон и скрежет железа и, кажется, щелчки тетивы. Стремглав я выскочила на площадь Гавани, залитую нежным сиянием светилен, пробежала по ней несколько шагов… а потом поняла, что вижу перед собою, и ноги мои приросли к земле.

Нолдор и тэлери смешались в кипящую, кишащую толпу. Над нею стоял ор и железный лязг: в свирепой драке эльдар бились друг с другом на мечах и ножах. Снова щелкнула тетива, мимо свистнула стрела, потом другая… Я так и стояла, оцепенев, не в силах двинуться с места. Не в силах осознать, что творится вокруг.

Это нельзя было описать словами. В нашем языке еще не было таких слов. Не было слов для воплей боли и ярости, для искаженных, изуродованных злобой и страданием лиц, для звука, с которым стрела втыкается в живую плоть или кости дробятся под ударом меча. Не было слов для тысячеголового, тысячерукого чудища, в которое обратилось прежде мирное собрание. Толпа шевелилась, извергала из себя дерущихся — одни падали на мраморные плиты и лежали неподвижно, другие бежали прочь или сцеплялись друг с другом, а то и бросались обратно в гущу схватки. Битва расползалась: скоро дрались уже у оснований светилен, на ступенях ближайших домов, под аркой резного камня, отмечавшей вход на пристани, и даже на самой арке сошлись в жутком танце поединщики.

Кто начал первым? Не разобрать… Нолдор и мореходы сражались с равной злостью. Но у наших были длинные мечи, а у тэлери — лишь ножи, да и в ловкости они уступали нашим. Их теснили к пристаням, хотя и на площади тут и там вспыхивали схватки. Вот какой-то нолдо рухнул, сраженный стрелою… Вот морехода насквозь пронзил меч… Рядом послышался топот… Ко мне неслись двое. Один обернулся, вскинув нож, другой взмахнул длинным клинком — и вот уже тэлеро лежит у моих ног, и кровь потоком хлещет из разрубленной груди и пузырится у него на губах.

Тщетно старалась я зажать рану. Жгучие струи текли сквозь пальцы, а он смотрел на меня широко раскрытыми, очень светлыми — будто светящимися — глазами. Губы его шевельнулись…

— Ненавижу… будьте вы… прокляты… — прохрипел он сквозь кровавые пузыри, и взгляд его совсем остекленел, а горячий ручей под моими руками иссяк. Он был мертв.

Проклята. Я теперь проклята. Для этого у меня тоже не было ни слов, ни мыслей. Я так и сидела рядом с мертвым. Я бы спрятала лицо в ладонях, но они были в крови. Поэтому я просто закрыла глаза. Теперь я не видела страшной бойни, однако все еще слышала ее. Мне бы провалиться сквозь землю… перестать жить… перестать быть… хотя бы лишиться чувств… Но и этого было мне не дано, сознание мое оставалось ясным. Даже слишком. Оно вдруг стало прозрачным, как хрусталь, острым и беспощадным, как клинок. Своим новым сознанием я поняла: то, что мы творим — необратимо. Наши деяния не будут прощены и забыты. Они воистину переживут нас, их будут помнить, даже когда мы обратимся в прах и пепел. А ведь так и будет: отныне мы утратили бессмертие. Мы не избежим смерти, раз сами несем ее собратьям…

Сквозь эти мысли я смутно ощущала чей-то зов, но ответить не могла: казалось, я навеки лишилась и языка, и осанвэ.

И вдруг меня схватили и вздернули на ноги, и брат мой рявкнул у меня над ухом:

— Тинвэ! Почему молчишь?! Вставай! Прочь отсюда!

Он развернул меня к себе и увидел кровь на моих руках и платье, и лицо его стало таким же белым, а глаза — такими же огромными, как у мертвого тэлеро.

— Что?.. Ты ранена?! — вскрикнул он.

Я помотала головой:

— Это не моя кровь…

Брат не стал тратить слов, он схватил меня за руку и потащил прочь, прочь от места битвы, вверх по ступеням, по мерцающим мраморным улицам… Я задыхалась, я пыталась вырвать от него свою руку — бесполезно: он был силен и держал меня крепко.

Он отпустил меня только за воротами города, где едва слышен был шум схватки, где собрались женщины с детьми и стояли мужчины Третьего Дома — те, кто не вошел в город, не обнажил клинков. Не пролил еще крови.

— Ты. Никогда. Не полезешь. В битву. Впереди. Меня, — чужим голосом сказал брат.

Я молчала. Мне надо было сменить платье и вымыть руки. Хорошо, что река рядом. Я пошла туда, села на берегу и опустила руки в прозрачные струи. И кровь тэлеро смешалась с водой и устремилась к Морю, чтобы там слиться с темными ручьями — я видела их будто воочию, — стекавшими с причалов и палуб кораблей.

Не знаю, сколько я сидела так. Когда руки мои отмылись, я застирала платье. Оно намокло, и на нем, наверное, останутся пятна… Но разве теперь это имеет значение? Что вообще имеет значение после случившегося здесь, в Альквалондэ?

Меня разыскала Арквенэн. Вне себя от беспокойства, она вцепилась в меня и с отчаянием вскричала:

 — Тинвэ, Тинвэ! Что же это? Алассарэ и Ниэллин как убежали в Гавань искать тебя, так до сих пор не вернулись! И Тиндал опять там!.. И никто не отвечает на осанвэ! А наш Лорд? А Феанаро?! Что с ними будет?!

Напрасно я думала, что все уже случилось! Страшная картина битвы снова встала у меня перед глазами. Что делают там мой брат, его друзья, Лорд Арафинвэ? Сражаются и… убивают? Или… сами…

Я зажмурилась и потрясла головой. Нет! Я не буду думать о них как о мертвых! А Айвенэн с детьми? О, хоть бы они догадались спрятаться где-нибудь или убежать из города!

Не зная, что предпринять, мы с Арквенэн метались по дороге. Я то порывалась идти в Гавань, то останавливалась, вспомнив о запрете брата и собственной бесполезности — я ведь не умею драться! Я пыталась послать ему и Ниэллину зов — они не отвечали. Я тут же прекращала попытки: наверное, в той кутерьме они просто не могут сосредоточиться для осанвэ… Я прислушивалась, надеясь по звукам догадаться о происходящем — напрасно! Отдаленные крики все не смолкали, и в них все так же звучали боль и ярость. Я не могла даже понять, сколько времени прошло — небо затянуло тучами, как будто самые звезды не желали смотреть на то, что творится внизу.

Наконец шум схватки стал стихать и умолк. Мне слышались теперь стоны и плач, но может, это всего лишь свист порывистого ветра?

Без звезд мрак сгустился, город почти скрылся из виду. Я всматривалась изо всех сил, и вскоре разглядела смутные силуэты — нолдор уходили из Альквалондэ. Одни сворачивали к реке, другие шли к нашей стоянке. Когда первый из них поравнялся со мною — это был кто-то из Дома Нолофинвэ, — я отшатнулось: такое ошеломленное, бессмысленное было у него лицо. В ком-то, напротив, не остыла еще злость; эти шагали быстро, сжав кулаки, сильно размахивали руками, то и дело оглядывались на оставленный город. Я не решалась расспрашивать их. Многие устало сутулились, ступали нетвердо, а некоторые и вовсе не стояли на ногах — их поддерживали или даже несли товарищи, и я с содроганием замечала на их одежде темные пятна…

Потом я встретила детей нашего Лорда — четверых: с ними не было Артафиндэ. Артаресто, измученный и понурый, держал знамя — не гордо воздев перед собою, а просто оперев древко о плечо. На лице Артанис была растерянность, какой я не видела даже в час Затмения. Младшие же братья, казалось, не помнили себя от гнева.

— Не спрашивай, с чего вдруг так вышло! — в раздражении вскричал Айканаро на мои сбивчивые расспросы, но тут же принялся рассказывать: — Это все Феанаро! Ты бы слышала, что он сказал отцу нашей матери! Тот не согласился сразу дать ему корабли, да еще и вздумал отговаривать его. Так Феанаро принялся попрекать его давней помощью, обозвал трусом и неумехой! Кто так просит?! Что странного, что тэлери не пожелали участвовать в нашем деле?

— Наш отец тоже отговаривал Феанаро, да разве тот когда слушал братьев? — подхватил Ангарато. — Первый Дом ринулся на пристани, мореходы их не пустили. Дошло до драки, а там и до мечей… Тэлери схватились за луки… Мы кричали, пытались остановить — бесполезно! А когда прибежал Финдекано со своими, такое началось!.. — он в расстройстве махнул рукой.

— А вы… тоже… дрались? .. — замирая, спросила я.

— С кем?! — возмутился Ангарато. — Нам и те, и те друзья и родичи! Мы только и делали, что пытались не дать им покалечить друг друга! А толку-то! ..

— Первый Дом захватил корабли, — тихо проговорил Артаресто. — Мореходов убито без счета. И из наших… из нолдор… тоже погибли… многие.

— А Ниэллин и Тиндал? И Алассарэ? Ты видел их?! — вскрикнула я.

— Кажется, да, — кивнул Артаресто. — Вроде они были целы… Но там была такая неразбериха… Погоди, не волнуйся, они найдутся!

Да разве можно не волноваться?! Я бегом кинулась к городу… и едва не столкнулась с Алассарэ. Он нес спящую Сулиэль; следом Айвенэн вела за руку Соронвэ. Мальчишка ревел, размазывая слезы по грязному лицу.

— Ты куда? — спросил меня Алассарэ; тон его был непривычно мрачен. — Не ходи. Нечего там делать.

— Где Тиндал и Ниэллин?!

— Там, — Алассарэ дернул головой, руки у него были заняты. — Жди здесь. Они живы, оба.

Соронвэ не дал мне расспросить друга подробнее — он кинулся ко мне и уткнулся в юбку, всхлипывая:

-Ти-инвэ-э! .. Я п… потерял с… светлинок! .. С… склянка разбилась! .. И они улете-е-ли! ..

Чем тут поможешь? Я погладила Соронвэ по голове и подняла глаза на Айвенэн. Лицо ее застыло, словно маска.

— Ингор на корабле, — бесстрастно сообщила она. — Там шторм.

Действительно, ветер все крепчал. Порывы его делались резче и холоднее, трепали волосы, теребили одежду, и из Гавани все явственнее доносился грохот волн.

— Пойдем, Айвенэн, — чуть мягче сказал Алассарэ. — Детей надо уложить в шатре. Тинвиэль, подожди здесь. Я сейчас вернусь, только фонарь найду.

Кажется, он чего-то не договаривает… Арквенэн пошла с ним. Я же снова вперила взгляд во мрак и наконец рассмотрела среди прочих Тиндала и Ниэллина.

Они шли обнявшись, странной — медленной и шаткой — походкой. Когда они приблизились, я заметила, что на боку у Ниэллина болтаются два меча, и поняла, что он поддерживает моего брата, который всей тяжестью навалился на него и едва переставляет ноги.

Задыхаясь от беспокойства, я кинулась к ним навстречу.

— Тиндал… Ниэллин… Что… что случилось?!

— Я… не хотел его задеть… — глухо пробормотал Тиндал. — Я не убийца…

— Вот именно, — сказал Ниэллин хмуро.

О чем они? Но сейчас не время для расспросов! Я поддержала Тиндала с другой стороны; вдвоем мы довели его до нашей поляны и осторожно усадили, прислонив спиной к большому камню. Ниэллин стащил с него куртку… Сердце у меня замерло: под курткой у брата на голое тело была кое-как намотана окровавленная тряпка — кажется, его рубаха.

— Мы пытались остановить… разнять драку, — пояснил Ниэллин, снимая повязку; он говорил вроде бы спокойно, но я чувствовала, что он рассержен и огорчен. — Тиндал хотел защитить безоружного. Бросился под меч, отбил кое-как… И вот, получил сам.

— Кто это тебя так? — в ужасе прошептала я, глядя на длинный, зияющий порез слева вдоль ребер. — Тэлеро? ..

Тиндал, морщась, помотал головой:

— Нет… неважно… не знаю, кто.

— Я не успел, — сказал Ниэллин с раскаянием, — ни вмешаться, ни узнать того в лицо. Он убежал… А Тиндал не говорит.

— Незачем… — слабым голосом подтвердил тот, — не мстить же… своим…

Значит, Тиндал получил удар от кого-то из наших! Да только некогда сейчас думать об этом, надо спасать его! Правда, я уже заметила, что дышит он без затруднений и умирать пока не собирается: меч глубоко рассек кожу и мышцы, но, как видно, не повредил внутренность груди. Однако кровь текла сильно, и Ниэллин тщетно пытался унять ее, прижимая к ране скомканную рубаху.

К нам подбежали Алассаре — в руках он держал фонарь, большую флягу и кусок полотна — и Арквенэн с плащом под мышкой. При виде нас она ахнула:

— Тиндал, бедный! Ужас-то какой!.. Ну ничего, потерпи, все будет хорошо!

Она быстро расстелила плащ на земле, и мы уложили Тиндала. При свете фонаря рана его казалась еще страшнее. Ниэллин омыл ее водой из фляги, но и это не остановило кровь.

Я вспомнила, как однажды у отца соскочил резец и сильно поранил ему руку. Тогда мы позвали лекаря — это был Лальмион, отец Ниэллина. При мне он наложил швы, и порез затянулся всего за несколько кругов света.

 — Надо зашить, — пробормотала я. — Ниэллин, где твой отец? Он ведь может сделать это!

Ниэллин сосредоточился — наверное, слал мысленный зов, — но вскоре покачал головой.

— Отец не придет. Он с Лордом и Артафиндэ там… со Вторым Домом… у них много раненых.

— Тогда ты! — потребовала я.

Он растерянно смотрел на меня:

— Тинвэ, нет… я не умею шить…

Я взглянула на Алассарэ — тот уставился на меня с ужасом и так побледнел, словно сам готов был упасть замертво.

— Решайте уже что-нибудь, — простонал Тиндал, — мне тоже страшно…

Что оставалось делать? Я бросилась к своей сумке, нашарила в ней шкатулку с ножницами, нитками и иголками — матушка положила мне их, чтобы чинить одежду, — и вернулась. Ниэллин снова прижимал к груди раненого промокшую тряпку; фонарь в руке Алассарэ дрожал все сильнее, свет метался и мигал.

— Да что ты, в самом деле! — воскликнула с досадой Арквенэн и выхватила у приятеля фонарь. — Давай, Тинвэ!

Стиснув зубы, я занесла иглу с нитью, но Тиндал весь сжался и дернулся в сторону. Я ничего не смогу, если он не будет лежать смирно!

— Погоди, я попробую, — пробормотал Ниэллин, — спокойно…

Он уселся, скрестив ноги, у головы Тиндала, положил ладони ему на виски и принялся тихонько напевать что-то. Тиндал расслабился, глаза его закрылись… Я отважилась коснуться его иглой — он не шелохнулся. Тогда я принялась шить; игла скоро сделалась скользкой от крови, но я мертвой хваткой вцепилась в нее, втыкала, протаскивала нить, завязывала, а Алассаре — он все же превозмог себя — обрезал ее ножницами. Казалось, это будет длиться бесконечно; но вот я сделала последний стежок и снова взглянула на Тиндала. Он спал; края длинной раны теперь сошлись, и кровь едва сочилась между ними.

— Все? — сдавленно прошептал Ниэллин и отнял руки от висков спящего. — Ох… больно-то как…

Лицо у него осунулось и покрылось потом, как будто я мучила его, а не брата.

— Ты что, чувствовал боль Тиндала? — в изумлении спросила я.

— Наверное… Сам не знаю, как так вышло? Я только хотел усыпить его, заставить забыть о ране… это все осанвэ, — сказал Ниэллин чуть тверже. — Ничего. Все уже прошло. Я-то помнил, что на самом деле цел.

Он глубоко вздохнул и потер грудь. Наверное, будь он опытным целителем, такого бы не случилось… И все же он сумел помочь моему брату. Мы перевязали Тиндала чистым полотном, укрыли вторым плащом — он так и не проснулся.

— Пусть отлежится, — сказал Ниэллин. — Торопиться теперь некуда.

И правда, торопиться было некуда. Даже захоти Феанаро взять нас на корабли, они все равно не пристали бы к берегу в такую погоду. Ветер налетал порывами, завывал и свистел в скалах, раскачивал сосны так, что они скрипели и трещали и, казалось, вот-вот повалятся прямо на нас. Грохот прибоя мешался с громом, а мрак разгоняли только вспышки молний. Сейчас разразится ливень… А нам даже негде укрыться.

Мало кто взял с собой палатки или шатры — мы не рассчитывали на долгий пеший поход. Те, что были, заняли матери с детьми. Раньше нам, конечно же, дали бы кров жители Альквалондэ… Но теперь об этом не могло быть и речи.

Алассарэ пошел на край поляны и крикнул оттуда, подзывая Ниэллина: он нашел нависающую скалу, под которой можно было поставить шалаш. Арквенэн сидела рядом с Тиндалом, не сводя глаз с его бледного лица — похоже, только сейчас она напугалась по-настоящему. Я же подобрала с земли окровавленную рубаху. Ее следовало выстирать и зачинить. Хорошо, что Ниэллин догадался не рвать ее на куски: неизвестно, когда бы удалось раздобыть новую…

Мысли эти были неуместны. Но они, словно щитом, ограждали мой разум от настоящего понимания, настоящего ужаса и горя. Усыпляли его, как Ниэллин усыпил Тиндала.

Сгибаясь под порывами ветра, я снова спустилась к реке. Под высоким берегом было чуть тише; я опять присела над быстрым потоком и опять замутила его кровью. Я полоскала и терла рубаху так тщательно, как будто от этого зависела моя жизнь. Руки у меня заледенели, капли дождя падали на спину и шлепали по воде, а я все никак не могла оторваться от своего дела. Я не думала ни о чем и слушала только шум бури… пока сквозь него не прорвался отчаянный вопль:

— Т-и-и-н-вэ-э-э!!! Тинвиэ-э-э-ль!!!

Я откликнулась, и с берега сбежал Ниэллин с фонарем в руке. Вид у него был такой, что я вскочила:

— Что с Тиндалом?!

— Ничего… — пробормотал Ниэллин. — Но… я волновался… ты куда-то пропала и не отвечаешь… Тинвэ, больше не пугай меня так, ладно?

Лицо его постепенно обрело обычное спокойное выражение. Он поставил фонарь на землю, забрал у меня из рук рубаху, выжал ее и сказал:

— Пойдем. Не надо мокнуть, обсушиться-то будет негде.

Я стояла не шевелясь. Он заглянул мне в глаза, взял за руку и ласково повторил:

— Пойдем, Тинвиэль. Пожалуйста.

От его взгляда и голоса во мне словно обрушилась стена. Слезы хлынули неудержимо; разрыдавшись, я уткнулась лицом в его куртку, а он осторожно приобнял меня, пытаясь прикрыть от ветра и дождя.

— Ни… Ни… эллин… — всхлипывала я. — П… По…чему так… вышло? .. Мы… мы ведь… не хотели… плохого…

— Не знаю, Тинвэ, — грустно ответил он, — не знаю… Знаю только, что твоей вины в этом точно нет. Не плачь: довольно нам воды с неба…

И точно: ливень усилился, тугие струи хлестали нас, с волос у меня текло, платье промокло насквозь. Мне было все равно, но Ниэллин не заслуживал того, чтобы мерзнуть и мокнуть из-за меня. Я заставила себя оторваться от него. Ниэллин помог мне влезть на скользкий речной откос; отворачиваясь от дождя, мы добрели до шалаша из прислоненных к скале жердей и веток, на которые были накинуты наши плащи. Места внутри хватило, чтобы уложить Тиндала; остальные уселись под скальной стенкой, тесно прижавшись друг к другу.

В мокрой одежде меня поначалу колотила дрожь; но, стиснутая между Арквенэн и Ниэллином, я постепенно согрелась и даже задремала. Шум, рев и грохот бури все не стихал; мне чудилось, что мы уже на корабле, что огромные волны швыряют его, вздымают к небу и обрушивают в пучину, что вот-вот алчная бездна поглотит нас… Мне виделись Оссэ и Уинен — Хозяева Морей, — могучие, разъяренные, охваченные неукротимым гневом. Это они раздувают ураган, насылают грозу, вздымают морские валы — хотят отомстить нам, осквернившим их воды кровью сородичей… Я вздрагивала, просыпалась — и понимала, что мы все еще на земной тверди, в шалаше среди сосен, вдали от свирепых волн. Выл ветер, с треском ломались ветки; по скале над нами и по хлипкой стенке шалаша молотил дождь, сверху капало, и Ниэллин, сквозь зубы поминая Моргота, одной рукой поправлял плащи. Я снова погружалась в зыбкий полусон у него на плече… А когда очнулась окончательно, обнаружила, что лежу на сыром дне шалаша рядом с Тиндалом, что он наконец пришел в себя, а буря прекратилась. Снаружи доносились голоса и потрескивание костра, и пахло дымом.

— Ты как? — спросила я брата. — Болит?

— Не сильно… Только ноги не держат и бока отлежал, — пожаловался он. — И есть страшно хочется. Может, найдешь что-нибудь, а, сестричка?

Он и правда выглядел куда живее, это было заметно даже в густой полутьме шалаша. Конечно, ему надо принести поесть, хотя бы лембас. Я вылезла наружу и огляделась.

Небо очистилось от туч, звезды снова сияли ярко и безмятежно. Их лучи ясно освещали принесенное бурей разорение — поваленные деревья, обломанные ветки, хвою и шишки на земле, сбитые потоками воды в неопрятные кочки. И моих сородичей — промокших, озябших, растрепанных и растерянных. Многие собрались вокруг большого костра посреди поляны; между деревьями виднелись еще костры, возле них тоже толпился народ… Мы приходили в себя после нежданной, ужасной бури.

Да. Надо согреться и обсушиться, приготовить пищу и перевязать раненых. Надо решить, что делать теперь — когда не только наш мир, но и мы сами изменились безвозвратно.


Глава 5. После бури

Хлопоты заняли не один час: мы оказались не готовы к настоящему походу, к лишениям и жизни под открытым небом. Прошло время, пока наши мужчины сделали очаг со слегой, собрали разномастные котелки и — у кого какие нашлись — припасы. Из дробленого зерна с овощами мы сварили похлебку для детей и раненых. Остальные довольствовались кашицей из размокших лембасов — далеко не все уберегли свои сумки и мешки от дождя. Сухие дорожные хлебцы решили приберечь на будущее: мало ли, что ждет нас впереди…

Пока мы ели, устроившись вокруг костра на поваленных стволах, на камнях или просто на земле, вернулся наш Лорд вместе с Артафиндэ и отцом Ниэллина. Лица всех троих были серыми от усталости. Не удивительно, если они все это время занимались целительством… и если им, как Ниэллину, каждый раз приходилось терпеть чужую боль.

Лорд Арафинвэ лишь махнул рукой, когда мы поднялись, приветствуя его. Он уселся на бревно рядом со своими детьми, принял из рук Артанис миску и начал есть.

Раньше я нечасто виделась с ним: он был склонен к уединению, любил размышления, музыку и умные беседы, и забавы молодежи не прельщали его. Мудрость и отрешенное спокойствие окружали его невидимым, но осязаемым ореолом, отделяя от нас — быстрых в решениях, легкомысленных и смешливых. Но сейчас, в несчастье, он вдруг стал как никогда близок нам. Я видела, как глубоко он опечален случившимся — опечален, но не лишен присутствия духа. Не сломлен. В нем будто проявился скрытый до поры стержень — опора не только ему, но и всем нам.

Молча, изредка кивая, он выслушал рассказ Артаресто о том, как мы пережили бурю, потом справился, как чувствуют себя пострадавшие. По счастью, ни в битве, ни во время урагана никто из наших не получил тяжелых ран. Однако некоторым не помешала бы помощь целителя, и всем требовался отдых — под проливным дождем мало кому удалось сомкнуть глаза.

— Что ж, тогда мы останемся здесь на полный оборот звезд, — спокойно сказал Лорд. — Нолофинвэ решил так же — у него не все смогут сегодня продолжить путь. И, коль скоро у нас появилось время, стоит поразмыслить, куда идти.

Мы переглянулись. Поразмыслить? О чем здесь думать? Надо идти к морю, чтобы встретиться там с Первым Домом. Ведь волнение скоро уляжется, и корабли смогут подойти к берегу.

Правда, тут же я вспомнила, какой ценой корабли достались нам. Сердце у меня сжалось: страшно было представить, что придется ступить на политую кровью палубу. Но…

Представить, что мы откажемся от похода и вернемся домой, было еще страшнее. Как мы расскажем родителям о случившемся в Альквалондэ? О сражении не с прислужниками Врага, а друзьями и сородичами? Какой ответ дадим Владыкам?

Я содрогнулась, вспомнив крики, лязг железа, хрип умирающего, горячую жижу на своих руках… Получается, мы ушли из Тириона только затем, чтобы принести мореходам смерть? И наш поход запомнится этим деянием и свершением?

Нет. Надо идти дальше. Надо исполнить что должно — победить Моргота, вернуть Сильмариллы. Что еще оправдает нас в собственных глазах?

Впрочем, Лорд Арафинвэ не требовал немедленного решения и ответа. Он отдал несколько простых, обыденных распоряжений: младшим сыновьям велел собрать охотников, добыть нам пищу; Артанис направил к женщинам с детьми — помочь и проследить, чтобы у них ни в чем не было недостатка; Артафиндэ же велел отдыхать. Тот не возражал: он и правда клевал носом. Сам Лорд отправился обходить лагерь. А я попросила Лальмиона взглянуть на Тиндала.

Мы рассказали целителю, как было дело; он похвалил меня и очень внимательно выслушал Ниэллина, который, запинаясь, объяснил, как ему удалось снять боль и усыпить раненого.

— Понятно. А закрыться от его боли ты не смог, — утвердительно произнес Лальмион. — Что ж, пришла пора тебе учиться. Таким даром надо пользоваться умеючи. Я позову тебя, когда снова пойду в лагерь Нолофинвэ.

Ниэллин кивнул, хоть лицо его не выразило собой радости. Мне же стало совсем боязно и смутно на душе. Целитель уверен, что дар его сына пригодится нам. Наверное, он прав: если мы вступим в борьбу с Морготом, новые битвы и новые раны неизбежны…

Нет! Я не буду сейчас думать об этом. Сначала надо залечить то, что уже есть.

Тиндал дремал в шалаше. Лальмион осмотрел его при свете фонаря и остался доволен: крови на повязке было совсем немного, и, хоть швы я наложила вкривь и вкось, порез под ними уже схватился корочкой.

Проведя рукой вдоль раны, целитель заключил:

— Повезло. Легко отделался, могло быть куда хуже. Разнимать драки — дело неблагодарное.

— Какое уж тут везение, — мрачно пробормотал брат.

Лальмион похлопал его по плечу:

— Жив — вот тебе и везение. Через полкруга будешь на ногах, а кругов через пять и не вспомнишь о ране. Это все цветочки…

Он наложил чистую повязку и вылез из шалаша. Заметно приободрившись, Тиндал упросил выпустить «на свет» и его — мол, терпения его больше нет валяться тут в темноте и одиночестве, он чувствует себя отлично и ему незачем ждать полкруга, чтобы встать на ноги.

В самом деле, в шалаше было слишком уж темно и промозгло. Мы помогли Тиндалу одеться и отвели к костру. Правда, ноги у него заплетались, а на бревно он скорее упал, чем уселся.

Только я, устроившись рядом с ним, разложила на коленях его куртку и рубаху — в них надо было зачинить прорехи — как меня окликнула Арквенэн:

— Тинвэ! Иди сюда, поможешь мне!

Я вскочила, решив, будто речь идет о чем-то серьезном. Но подруга отвела меня в сторону и с горечью сказала:

— Посмотри на себя — на кого ты похожа? Лохматая, платье все в грязи, на носу сажа! И ведь я выгляжу ничуть не лучше! Если так пойдет и дальше, мы распугаем чудищ Серединных Земель одним своим видом!

Да уж, после ночевки на голой земле и возни у костра платья у нас измялись, на подолы налипла земля, зола и мелкий лесной мусор, растрепавшиеся волосы висели неопрятными космами. Это было слишком даже для похода. Мы нашли укромное местечко у реки, торопливо омылись в холодной воде, заплели друг другу косы, кое-как почистили одежду. Арквенэн озабоченно разглядывала запятнанную юбку:

— При такой жизни ненадолго мне хватит платья! У меня всего-то два запасных! Повезло Артанис — ей кто-то из братьев одолжил штаны…

Я пожала плечами. Мне было все равно, что носить. Штаны запачкаются, как и юбка. Но лесная грязь на одежде мало беспокоила меня — не появилось бы на ней новой крови…

Когда мы вернулись на поляну, я заметила, что народу вокруг костра стало меньше: младшие сыновья Лорда, с ними Алассарэ и еще несколько мужчин отправились на охоту. В здешних горах в изобилии водились и косули, и дикие бараны с огромными, круто изогнутыми рогами. Правда, подобраться к сторожким зверям на выстрел было непросто. Улыбнется ли охотникам удача в нынешних сумерках? Не грозит ли нам еще и голод?

Но не это волновало собравшихся у огня. Подойдя ближе, я услышала:

— … сами виноваты! Ольвэ мог бы и ответить на просьбу Феанаро, поделиться с нами кораблями! — с жаром говорил незнакомый нолдо, судя по нарукавному знаку, из Второго Дома. — Но он оказался жаден, и весь его народ поплатился за это!

— О да! Отцу нашей матери неведома щедрость. То ли дело Феанаро! Как охотно он поделился с нами Светом Сильмариллов! — едко произнесла Артанис.

— Феанаро и не мог поделиться с нами Светом, раз Сильмариллы похитил Моргот! — воскликнула Арквенэн. — А мореходам стоило бы помочь нам! Ведь, чем скорее мы переплывем море, тем скорее вернем Свет!

Артанис только возмущенно передернула плечами. Артаресто ласково сжал ей руку и сказал, ни к кому особо не обращаясь:

— Нелегко помогать тем, кто требует помощи с оружием в руках и недобрыми словами на языке.

— Глупо не помогать тем, кто требует помощи с оружием в руках, — возразил кто-то из мужчин. — Неужели мореходы не видели, что им не выстоять против наших Домов?

— Они не думали, что мы обратим оружие против них. Они не ждали кровопролития,— тихо проговорил Ниэллин. Он сидел на моем месте рядом с Тиндалом, так что тот мог опереться на его плечо.

— Надо было уступить нам сразу, как только начался бой! — высказался гость. — Тогда бы кровопролития не случилось! А ведь и наших там полегло немало!

— Посмотрел бы я, как ты уступишь тем, кто придет силой отнять твое главное достояние, — проворчал Тиндал.

Гость покосился на него, но ничего не ответил.

— Это Владыки запретили тэлери помогать нам, — услышала я полный обиды голос Айвенэн. — А может, и вовсе велели мореходам нас задержать!

— Это невозможно, — в наступившей тишине твердо молвил Артаресто. — Ты же слышала, что сказал посланец Манвэ: Владыки обещали не препятствовать нашему походу. А они никогда не лгали нам.

Но его слова не убедили Арквенэн:

— Ваш отец и весь ваш Дом слишком доверяет Владыкам! Это они мешают нам! Иначе мы были бы уже на том берегу!

— Если бы они захотели помешать нам, мы бы и шагу не сделали из Тириона, — в освещенный круг вступил Артафинде. Ему, как видно, не спалось, и он вернулся к костру. — Но Владыки слишком уважают нашу волю, чтобы взять над нами власть.

А ведь он прав. Мощь Владык велика. Ополчись они на нас — сможем ли мы устоять перед Стихиями? Одолеть ураган или потоп? Нет. И все же Владыки никогда не пытались подчинить нас силой или внушить нам повиновение — подавить нашу волю. Даже тогда, когда им нужны были Сильмариллы Феанаро. Даже сейчас — когда столкновение нашей воли с волей тэлери закончилось братоубийством.

— То, что сделано — сделано нами. Нам нет причин обвинять Владык, — добавил Артафиндэ.

— Ну так и мы не виноваты! — вскинулся нолдо из Второго Дома. — Всему виной — упрямство и жадность тэлери!

— Да. Они вдруг стали так жадны до наших мечей, что сами напоролись на них, — тихо, но внятно пробормотала Артанис.

Нолдо из Второго Дома резко повернулся к ней, щеки его вспыхнули, он открыл было рот…

И вдруг раздался пронзительный детский визг. Все подскочили. Айвенэн с круглыми от страха глазами бросилась на крик, я побежала за ней… Конечно! Кто бы сомневался, что тут не обошлось без Соронвэ?

Мальчишка подбил на шалость пару своих приятелей. Они вычернили углем лица и теперь пугали девчонок: прятались за деревьями и камнями, и как только жертва приближалась, выпрыгивали, вытаращив глаза и оскалив зубы. Когда передо мной выскочило такое страшилище, я сама едва не взвизгнула! А Соронве вдобавок поймал ужа и теперь подсовывал девочкам под нос, наслаждаясь их испугом. От такой игры бедный змей совсем обессилел и висел безжизненной тряпицей.

— Как тебе не стыдно! — упрекнула я Соронвэ. — Вот если бы тебя схватили и таскали бы туда-сюда, болтали бы в воздухе, трясли и раскачивали — тебе бы понравилось?

— Он сам меня просил! Ему же скучно все время ползать, он хотел посмотреть на землю сверху! И еще он замерз, а у меня руки теплые!

Однако, едва я отобрала и отпустила ужа, тот сразу ожил и мигом исчез в щели между камнями.

Айвенэн отчитывала сына за другое:

— Соронвэ, нехорошо сейчас шуметь и шалить! У нас случилась беда, несчастье… Столько народу погибло! И еще эта буря! А тебе бы все резвиться! Когда я даже не знаю, жив ли твой батюшка… — она вдруг расплакалась.

Да, дети пока не почувствовали и не осознали горе взрослых. Наверное, Соронвэ не понял увиденного в Альквалондэ; для него поход все еще был веселым приключением. Но отчаяние матери напугало его, и он бросился обниматься и целоваться, пачкая Айвенэн в саже. У Сулиэль, прибежавшей, едва мы поймали ее братца, личико вдруг вытянулось, глаза наполнились слезами. Дрожащим голоском она принялась спрашивать, где батюшка и когда он придет за ними.

Я присела перед ней и утерла ей слезы:

— Не плачь. Твой батюшка на корабле. Ты слышала, какой сильный был ветер? Он унес корабли далеко-далеко в море. Сейчас ветер утих. Корабли скоро вернутся, и мы встретимся с твоим батюшкой на берегу.

Сулиэль послушно кивала, шмыгая носиком. Айвенэн тоже успокоилась: ей как будто не хватало именно этих слов, чтобы вернуть присутствие духа. Вдвоем мы отловили остальных шалунов и отвели детей к реке. Потребовалось немало времени и сил, чтобы отмыть их дочиста и в то же время не дать им вымокнуть с ног до головы!

Между тем лес вокруг нас пробуждался после бури. В ветвях возились, перепархивали, осторожно посвистывали, пробуя голоса, птицы; по стволу скользнула белка и затрещала, затеяв ссору с соседкой; издали донеслась дробь дятла… Мягко, успокоительно журчала вода в реке. Забывшись, можно было представить, что мы на безмятежной прогулке в приморских горах… Но, едва с моря долетал порыв ветра, вместо криков чаек мне слышались в нем рыдания и стоны. Страшные картины вчерашней битвы вновь вставали передо мной, и я с усилием заталкивала их обратно в глубины памяти.

С тоской бороться легче, если дать работу рукам. Оставив Айвенэн с детьми, я вернулась к костру и занялась одеждой брата. Тщательно, стежок за стежком, я зашила его рубаху и куртку — такой же иглой и нитью, что и его рану. Нет, мне никак не удавалось отвлечься от мыслей о беде. Если бы она оставила нам на память только дыры в платье!

За хлопотами я почти не смотрела на небо. Но движение звезд не прекратилось, и время текло своим чередом. Тиндала одолела слабость, но лечь в шалаше он отказался и, завернувшись в плащ, уснул прямо под ближайшей сосной; Лальмион с Ниэллином ушли в лагерь Второго дома, врачевать тамошних раненых. Вскоре после того костру прибежали дети. Мы развлекали их игрой в слова и сказками, пока не вернулись охотники с добычей — косулей и дюжиной рябчиков. Разделать и приготовить мясо на костре всегда было занятием мужчин, но и нам досталось работа — пришлось ощипать и выпотрошить птицу.

Потом мы снова варили похлебку, кормили детей, мыли в реке посуду… Когда мужчины покончили с готовкой, мы опять собрались у костра в тесный круг.

Раньше я любила охотничьи трапезы. Набегавшись за день, мы с удовольствием рассаживались у огня, со вкусом вгрызались в сочное мясо, запивали еду вином, от которого согревалось тело и радовалась душа; ловкие охотники между тем наперебой хвастались своими подвигами. Потом кто-нибудь брал в руки лютню и мы пели песни, одну другой веселее и громче; а не то загадывали загадки или состязались, кто смешней изобразит птицу или зверя…

Сейчас было по-другому. Мы утоляли голод молча — каждого тяготили невеселые думы, и разговоры затихали, не успев начаться. Я пристала было к Алассарэ с расспросами об охоте, но он, обычно любитель поболтать, только буркнул: «Охота и охота. Загнали, подстрелили, да и дело с концом».

Чему удивляться? Говорить серьезно он не умел, а шутить сейчас не хотелось даже ему…

Я насытилась сама, разбудила и заставила поесть брата, когда к костру подошли Лальмион с Ниэллином. У целителя вид был уставший, но и только; Ниэллин же, жуткого серо-белого цвета, с темными кругами под глазами, выглядел вконец изнуренным. Тяжело опустившись на землю, он с жадностью припал к фляге с водой, а когда я спросила, голоден ли он — уставился на меня бессмысленным взглядом, будто не понимая, о чем речь.

Я протянула ему кусок мяса — он вдруг поменялся в лице, вскочил и бросился прочь от костра. Оторопев, я сунула миску в руки Тиндалу и кинулась за ним.

Ниэллин убежал недалеко: я нашла его в паре десятков шагов, за большой сосной. Ухватившись за ствол, он корчился в приступе неудержимой рвоты.

— Что с тобой?!

— Уйди… не смотри…

Его прямо-таки выворачивало наизнанку. От острой жалости у меня у самой в животе все свело. Как его можно оставить?

Я сбегала к костру и вернулась с кружкой воды:

— Что они с тобой сделали?

Ниэллин с трудом выпрямился, цепляясь за дерево.

— Я не могу… — прошептал он. — Я… чувствую… Это мнимая боль, но… там был один… его ударили ножом… в живот…

Его снова скрутил рвотный позыв. Я подождала, пока он пройдет, дала Ниэллину напиться, а остаток воды слила на руки, чтобы он умылся и скорее пришел в себя. Убедившись, что ему полегчало, я отправилась к Лальмиону. Все во мне клокотало от жаркого сочувствия и от возмущения: чего ради лекарь мучает сына?! Неужто он не может справиться без помощника?

— Не расстраивайся так, девочка моя, — отвечал Лальмион, когда я налетела на него с упреками. — Да, первые пару раз тяжело. Но Ниэллину это не принесет вреда. Так он скорее научится изгонять чужую боль, не принимая ее за свою.

Интересно, все лекари такие безжалостные?

— У нас ведь есть целители кроме тебя, зачем еще и Ниэллин?!

— Запас суму не тянет. Поверь мне, девочка, в Серединных Землях ни один лекарь не окажется лишним. Пусть Ниэллин учится сейчас. Потом ему может попросту не хватить времени.

Его слова не сильно ободрили меня. Опять он предлагает ждать от будущего несчастий, да каких! Однако… раз Ниэллин согласился с решением отца… Наверное, мне не стоит отговаривать его от благого дела?

Он, действительно, вскоре оправился и вернулся к костру; взгляд его прояснился, лицо вновь обрело живые краски. Правда, поесть он так и не решился, только вдоволь напился травяного отвара. Ему — как и всем нам — стоило бы отдохнуть и как следует выспаться перед дорогой. Но мы медлили, не желая расходиться, удаляться от тепла и света огня — словно нам боязно было оказаться наедине с темнотой и собственными мыслями.

Ниэллин взял лютню; пальцы его перебирали струны, создавая печальные, резковатые созвучия. Сначала разрозненные и спутанные, они становились богаче и напевнее, соединялись друг с другом. Вот-вот под руками музыканта из беспорядка родится мелодия… Я замерла в ожидании этого мига… и вдруг сквозь музыку послышались торопливые шаги и чье-то неровное, шумное дыхание.

Я резко обернулась, но возглас Ангарато опередил меня:

— Что там, брат?!

— Тэлери… Они… у ворот… — невнятно вымолвил Айканаро: это он, оказывается, со всех ног примчался к нам.

— Ой! Они напали!.. — вскрикнула Арквенэн в испуге.

Айканаро покачал головой:

— Нет. Они... выносят наших мертвых.

Узнав такое, разве можно было остаться на месте? Очень скоро мы вперемешку со Вторым Домом столпились у дороги, не решаясь подойти к воротам вплотную — потрясенные, растерянные, оцепеневшие от нового ужаса и горя.

Врата Альквалондэ были распахнуты настежь. На плащах и грубых носилках тэлери выносили убитых и укладывали их на землю, одного за другим. Они не смотрели в нашу сторону, но помнили о нас: под стеной и на стене стояли лучники с наложенными на тетивы стрелами. Мореходы не собирались снова впускать в город живых врагов. И отказали в упокоении мертвым.

Мы стояли неподвижно и тихо. Немыслимо было вмешаться — прервать страшную работу мореходов, устроить над убитыми свару, а может, и новое сражение. Лишь когда последнее тело легло на землю и ворота с лязгом затворились, мы отважились подойти.

Погибших было не меньше сотни. Я никогда не видала столько мертвых тел. Я вообще не видала мертвых так близко — кроме тэлеро, что зарубили на моих глазах. Теперь я не могла отвести взгляд от их пустых, застывших лиц. Все это были нолдор Первого и Второго дома; со многими я была знакома раньше, но сейчас едва узнавал их — до того чужд и непривычен стал их безжизненный облик. Лица некоторых изуродовали раны; другие лежали, будто живые, с открытыми глазами — но зрачки их потускнели и помутнели. Страдание, гнев, страх изгладились из них, и нестерпимой жутью веяло от этого безразличного спокойствия.

Вокруг поднялся плач, Арквенэн разрыдалась в голос. Я же не могла издать ни звука: горе, приглушенное будничной суетой, вдруг затопило меня, ослепило, сжало горло, ледяными тисками сдавило сердце… Если бы горе убивало, я, наверное, тут же упала бы мертвой. Но нет: спустя миг дурнота прошла, дыхание вернулось, только зрение и слух мне будто застлал вязкий, густой туман, сквозь который картины и звуки доносились неясно и зыбко.

Голоса и стоны вокруг слились в неразборчивый гул. Я видела смутно, как идут вдоль длинного ряда тел Лорды, склоняются над лежащими, касаются их лиц… Как заламывают руки над погибшими их родичи… Как Арафинвэ шевелит губами — наверное, говорит что-то… Но я расслышала лишь: «…упокоить в чреве земли».

Я никак не могла сообразить, что это значит; однако мужчины Второго Дома стали по двое поднимать убитых и уносить куда-то за деревья. Я побрела следом, спотыкаясь на каждом шагу. Ниэллин нагнал меня, крепко взял за локоть да так и вел весь медленный, печальный путь через сосновый бор, потом вдоль скалистого основания горы до глубокого черного грота.

Туда, в чрево земли, одного за другим отнесли погибших.

Каждого я провожала взглядом. Они ушли из Тириона, чтобы следовать своим путем, чтобы обрести новый дом в новых землях. Быстро окончился их путь, темным и тесным оказалось жилище! Кто из нас ждал такого, выступая в поход под громкие речи и пение труб?

Вход в пещеру заложили камнями, чтобы покой мертвых не потревожили ни зверь, ни птица. Погребение завершилось, постепенно затихли рыдания. Но мы не расходились, в молчании ожидая слов наших Лордов.

Они стояли у самой скалы, плечом к плечу — Арафинвэ, печально склонивший голову, и Нолофинвэ, прямой как струна, с жестким, окаменевшим лицом. Он заговорил первым, и голос его был сух и тверд, словно камень, а слова отрывисты и резки:

— Нолдор, друзья мои! Ныне мы прощаемся с нашими братьями. Расстаемся с ними навеки, оставляем их, ибо мертвые не могут сопутствовать живым. Страшен этот час, тяжела наша скорбь. Тем горше, что причина ее не в сражении с Врагом, но в жестокой битве с сородичами. Никогда прежде не случалось между эльдар такой усобицы. Наши отцы и праотцы не поднимали оружия друг на друга даже в Затененных Землях. И сейчас не злой умысел, а чудовищная ошибка столкнула в бою нас и тэлери. Эту ошибку не исправить словами. Не утешить словами скорбь, не вернуть мертвым жизнь. Слова пусты. Делами следует нам почтить память убитых. Значит, дела наши должны быть достойны их памяти.

Он помолчал, оглядывая нас пристально, как будто хотел заглянуть в глаза каждому, потом продолжал:

— Будем ли мы мстить за погибших? Нет! Месть повлечет за собой новое братоубийство. Нам не будет прощения, если такое случится вновь, и случится по нашему произволу. Продолжим ли мы путь? Да! Только борьба с Врагом оправдает нас. Нам не будет прощения, если мы откажемся от цели — сделаем напрасной великую жертву, что принесли наши братья. Согласны ли вы со мной, друзья мои?

— Да! Согласны! — загудела толпа.

Нолофинвэ кивнул. Тогда Лорд Арафинвэ поднял руку, призывая к вниманию, и шагнул вперед.

— Помните ли вы слова посланца Манвэ? — спросил он как всегда негромко и мягко. — Они сбылись. Наш путь только начался, а мы уже испытали скорби, которые нам не дано было провидеть. Нас постигло ужасное несчастье, о котором мы не забудем до конца времен. Горько сознавать, что отчасти виной ему – наша спешка. Она исказила наш взгляд, затмила разум, толкнула на дела, воистину достойные сожаления. Потому я прошу — не будьте опрометчивы и поспешны сейчас, когда мы снова выбираем наш путь. Кто знает, что ждет нас впереди? Как еще будет испытана наша стойкость? Наше терпение? Наша совесть? Мы принимаем общее решение. Но перед совестью каждый ответит сам. Спросите себя — готовы ли вы отвечать за свои решения и поступки? Готовы ли принять их следствия как свою, а не навязанную кем-то участь?

Нолофинвэ с удивлением поглядывал на нашего Лорда.

— О чем ты, брат? — резко спросил он, как только тот умолк. — Скажи прямо! Ты сомневаешься в нашей стойкости? Или в нашем выборе?

— Мы не знаем пределов нашей стойкости. И не всегда делаем правильный выбор. Но отныне мы знаем, что цена ошибки – жизнь, и не только собственная. Готовы ли мы платить чужими жизнями за наши ошибки? Чем дальше мы зайдем по этому пути, тем труднее будет вернуться. И потому, если кто-то сомневается, стоит ли ему идти вперед — пусть примет иное решение.

Толпа зашумела: слова Лорда Арафинвэ не понравились нам.

— Ты напрасно пугаешь нас, Лорд! Мы не повторим своих ошибок! — слышала я со всех сторон. — Слова посланца Манвэ исполнились — значит, худшее уже случилось! Дальше путь станет легче!

Нолофинвэ вздернул подбородок:

— Уж не трусость ли говорит в тебе, брат?! Не ее ли шепот ты принимаешь за голос мудрости?!

Он обвел глазами притихшее собрание, и я вдруг заметила, что он похож на Феанаро не меньше, чем на своего младшего брата.

— Я дал клятву, — помолчав, сказал он жестко. — Я исполню ее. Но Арафинвэ прав — сомнения и слабость воистину гибельны в тяжелом пути. Пусть со мною идут те, кто сохранил храбрость, стойкость и верность. Тот, кто напуган и усомнился, пусть возвращается в Тирион.

Лорд Арафинвэ не дрогнув встретил недовольные, презрительные взгляды, что бросали на него многие, и молвил только:

— Я приму любое решение моего народа.

Увы, если он думал уговорить нас вернуться домой, он напрасно потратил слова. Все как один решили идти дальше. Разве можно было отступить — и тем признаться в сомнениях, слабости и трусости?

— Зачем только наш Лорд начал этот разговор? — с досадливым недоумением спросил Тиндал, когда мы шли обратно в лагерь. — Зачем намекал, что лучше бы нам вернуться? Теперь Второй Дом будет держать его — а заодно и всех нас — за слабаков и трусов!

— Лорд не трус, — произнес Ниэллин задумчиво. — Я бы побоялся говорить перед всеми так, как говорил он.

— Это точно. Нужна смелость, чтобы напомнить Нолофинвэ, что и он может ошибаться, — хмыкнул Алассарэ.

— А по-моему, дело не в Нолофинвэ, — сказала я. — Лорд хотел напомнить нам, что каждый должен сам принять свое решение. Потому что отвечать за него тоже придется самому.

— Ну, не знаю. О чем тут думать? Как все, так и я, — заявила Арквенэн. — Разве единство — это не важно? Если сделать, как говорит наш Лорд, мы, чего доброго, разбредемся в разные стороны, и наш поход закончится тут же!

Нет, этого пока опасаться не приходилось. Вернувшись, мы сразу занялись сборами. Не хотелось ни на час задерживаться в месте, отмеченном неизбывной скорбью, тем более что время, назначенное Лордами для стоянки, почти истекло. Большинство пострадавших оправилось; для тех, кто все еще не мог идти сам, сделали носилки. Мы разобрали шатры и палатки, распихали по сумкам вещи, загасили костры…

Вскоре длинная вереница путников потянулась между деревьями. Далеко обходя Альквалондэ, мы спускались к морю, где нас, наверное, уже ждал Первый Дом на захваченных у тэлери кораблях.


Глава 6. Путь на север

Едва мы вышли на прибрежный утес к северу от Гаваней, как увидели корабли. Подобно стае лебедей, они покачивались на волне в широкой бухте. Их было чуть больше пяти десятков. Между ними и берегом, будто птенцы среди взрослых птиц, сновали легкие лодочки.

Странно! Мне казалось, в Альквалондэ больше судов почти на треть. Где же остальные? А впрочем, даже если бы число кораблей утроилось, их не хватило бы разом переправить всех нас через Море.

На берегу горели костры, народ толпился вокруг — Первый Дом ждал нас!

Во главе нашего воинства взметнулись стяги Нолофинвэ и Арафинвэ. Шедшие впереди разразились радостными криками. Сидевшие и стоявшие у костров встрепенулись, тоже стали кричать и махать руками, кто-то побежал нам навстречу. Мы торопливо спустились по крутому склону — и вот уже наши обмениваются приветствиями и рукопожатиями с нолдор Первого Дома.

Тиндала вдруг со всей силы стиснул в объятиях высокий незнакомец в яркой, багряной с черным одежде:

— Друг! Ты жив! Как же я рад встретить тебя!..

— А я не очень… — просипел Тиндал, тщетно пытаясь высвободиться из крепкой хватки незнакомца.

Тот опомнился, выпустил моего брата и отступил на шаг:

— Прости…

Тиндал, схватившись за раненый бок, с трудом переводил дыхание. Незнакомец сказал смущенно:

— Мое имя Элеммир. Прими мою благодарность за то, что… остановил меня там, в Гавани. И мои сожаления за то, что ранил тебя. Я в долгу перед тобой.

Он коротко, неловко поклонился.

— Ты ничего мне не должен, раз уж не убил, — проворчал Тиндал. — Я не держу на тебя зла.

Так вот кто был его противником! Я с возмущением уставилась на Элеммира. На месте брата вряд ли я сразу простила бы его! Но… стоит ли упрекать того, кто уже повинился? Впридачу я разглядела, что он едва ли старше Тиндала и что лицо у него мягкое и добродушное. Как только он отважился поднять оружие на сородичей?

Ниэллин с Алассарэ тоже удержались от лишних слов, хоть и смотрели на нового знакомца без одобрения. Зато не смолчал стоявший поблизости нолдо с резкими, насмешливыми чертами:

— Эй, Элеммир! У кого ты просишь прощения? У недотеп из Третьего Дома? Если кому из них досталось, сами виноваты — раз трусили биться за корабли, так не путались бы под ногами!

— Да как ты смеешь?! — вскричала Арквенэн.

— Раумо! — потрясенно воскликнул Элеммир. — Ты что, правда так думаешь?

Он явно не ждал такого продолжения своих извинений!

Раумо резко обернулся к нему:

— Если б они не мешали нам, мы бы скорее управились с тэлери. Это из-за них столько наших погибло!

— Вы же напали первыми! — вспылил Тиндал. — Сами начали резню! Помешали нашему Лорду договориться по-хорошему. А теперь ты обвиняешь нас. Что за чушь!

— Ищешь ссоры, Раумо? Не хватило тебе той драки? — недоверчиво спросил Ниэллин. — В своем ли ты уме?

Алассарэ быстро сбросил сумку, поддернул рукава, повел плечами:

— Точно, ему не хватило. Иди сюда! Покажи мне свою храбрость!

Раумо, осклабившись, взялся за рукоять меча и шагнул к Алассарэ.

О нет! Только бы встреча с Первым Домом не обернулась новой битвой!

Я кинулась между ними:

— Не надо!

— Глянь-ка! Воины Третьего Дома прячутся за девицами, — насмешливо заметил Раумо.

— Тинвэ, посторонись, сделай милость, — Алассарэ задвинул меня за спину, сам тоже схватился за меч. — Я научу этого храбреца вежливости!

— Прекратите, вы, оба! Мало вам крови?! — Ниэллин, подскочив к задирам, с силой толкнул обоих, так что они отшатнулись друг от друга. — Тогда уж начните с меня!

— Не лезь!

— Сам напросился!

Раумо резко ударил Ниэллина кулаком в лицо, тот успел подставить руку, замахнулся — и они сцепились в жестокой потасовке. Алассарэ аж поперхнулся от возмущения.

Да что же это? Надо разнять их! На нас уже оглядываются. Сейчас сюда сбежится народ, и ссоры между Домами не избежать!

Но первой к нам успела Айвенэн, волоча за собою хнычущих детей.

— Элеммир! Алассарэ! Где мой муж?! — выпалила она.

Охваченная нестерпимой тревогой, она будто и не заметила драчунов. А те оглянулись на нее и вдруг растеряли весь боевой задор. Выпустив друг друга, оба стали как вкопанные. Раумо, опустив глаза, пробормотал глухо:

— Привет тебе, Айвенэн. Ингор… последний раз я видел его в Гаванях. Нам достались разные суда. А потом, во время шторма… корабли разметало на все четыре стороны. Мы потеряли друг друга…

Голос его стал совсем гнусавым, и он торопливо зажал распухший, кровоточащий нос.

Айвенэн кусала губы. Лицо ее исказилось, казалось, она вот-вот заплачет навзрыд.

— Погоди, не пугайся! Просто еще не все собрались, — стал объяснять Элеммир. — Мы и сами приплыли недавно. А некоторых унесло еще дальше в море. Пойдем к нашему костру. Там Ингор скорее найдет тебя, когда сойдет с корабля.

— Ма-а-тушка, я уста-а-ла, — дернув мать за руку, заныла Сулиэль.

Соронвэ только жалобно всхлипывал.

Элеммир подхватил девочку, усадил на плечи и двинулся к кострам, Айменэн с Раумо пошли рядом; Соронвэ семенил, спотыкаясь, вцепившись в руку матери.

Мы долго молчали, глядя им вслед. Потом Тиндал пробормотал:

— Не больно-то нам тут рады.

Алассарэ хмыкнул:

— Не скажи! Как раз тебе очень даже обрадовались. Небось, ребра до сих пор от той радости гудят?

— Какая муха нас покусала? — с недоумением произнес Ниэллин, утирая кровь из ссадины на лбу. — Дался нам этот дурень. Если мы будем сцепляться с каждым болтуном, то передеремся с половиной Дома Феанаро!

— Даже дурням нельзя позволить безнаказанно оскорблять наш Дом, — сказал Алассаре твердо. — Пусть следят за своими языками!

Арквенэн уже беспокоило другое:

— В самом деле, где Ингор? Вдруг он утонул? Как же Айвенэн, бедняжка, будет без него? Пойдемте, пойдемте скорее!

Пока мы препирались с Раумо, все собрались на широком галечном пляже. Наши Лорды уже встретились с Феанаро. Тот поджидал братьев на возвышении берега и, вопреки опасениям, с радостью приветствовал их. За шумом толпы я не слышала слов, но видела, как он, улыбаясь, по очереди обнял Нолофинвэ и Арафинвэ. Над братьями трепетали и переплетались на морском ветру стяги Трех Домов.

Феанаро поднял руку, показывая, что хочет обратиться к нам с речью. Когда шум утих, он начал:

— Нолдор, друзья мои! Я рад снова приветствовать вас — самых верных, храбрых и доблестных из моего народа. На деле вы доказали свою твердость! Не так давно начался наш поход, а мы уже подверглись тяжким испытаниям. Но мы выдержали их с честью! Нас не остановили тэлери, эти недалекие приспешники Владык — мы одолели их в честном бою. Нас не остановила посланная Владыками буря — мы справились с нею, сберегли корабли. Теперь нам открыт путь за Море — путь к настоящей свободе!

Он помолчал, как бы давая нам время осмыслить сказанное. Потом голос его исполнился печали:

— Увы, победы не обошлись без потерь. Немало доблестных воинов погибло в сражении с тэлери, которые по глупости пытались препятствовать нам. Не все пережили шторм — несколько кораблей сгинули в безжалостной пучине, увлекая за собою наших товарищей. В глубинах Моря покоятся ныне их тела, и не дано нам облегчить скорбь должным прощанием. Почтим же молчанием память погибших героев.

Над берегом воцарилась тишина, ее прерывал лишь слабый плеск волн и сдавленные рыдания женщин. У меня на глаза навернулись слезы. Память о недавнем погребении пронзала сердце. Но еще страшнее было думать о судьбе Ингора. Неужели он сгинул в пучине, и Айвенэн с детьми осиротела?

Вдруг кто-то крикнул, оборвав мои мысли:

— Лорд Феанаро, а ты не жалеешь о битве с тэлери? Ведь мы напали первыми, убили у них многих и многих!

В толпе поднялся ропот. Феанаро свел брови, глаза его полыхнули яростным огнем:

— Кто сказал это? Пусть выйдет и повторит открыто!

Золотоволосый юноша пробрался сквозь толпу, поднялся на возвышение — это был Ангарато. Без страха глядя на Феанаро, он повторил уверенно и громко:

— Тэлери не желали нам зла. Мы первыми начали битву, напав на них. Они лишь защищались. А мы силой отняли у них корабли.

Гул в толпе усилился, стал громче, я слышала возгласы:

— Что за ерунда! Пусть замолчит!

— Он прав! Пусть скажет еще!

— Да это Третий Дом! Что они знают, они и не сражались толком!

— Как он смеет говорить за всех?!

Не дожидаясь, пока споры разгорятся, Феанаро снова воздел руку. Он уже совладал со своим гневом и произнес снисходительно:

— Я прощаю твое недомыслие, сын моего брата. Юность судит поспешно, не зная всего, не думая о последствиях. Тэлери не желали нам зла, говоришь ты. Да, некогда наши народы были братьями. Мы во всем помогали им, беспомощным и неумелым, и они обещали нам всякое содействие. Но они нарушили обещание, отказав нам в час крайней нужды. Разве так желают добра сородичам? Хуже того! В ответ на просьбы и уговоры они подняли на нас оружие! Не мы — они первые виновны в битве!

Ангарато раздраженно тряхнул головой. Лорд Арафинвэ тоже хотел возразить, но Феанаро, бросив на него суровый взгляд, повысил голос:

— Я скорблю о жертвах среди тэлери! Но не сами ли они — творцы своего несчастья? Им следовало присоединиться к нам, вместе с нами двинуться в путь к великой цели! Ибо наша цель — победа над Морготом ради блага всех эльдар. Препятствовать нам — глупость сродни преступлению! И преступно сеять среди нас раздор и смуту! Великой цели можно достичь лишь в единстве. Тем, кто колеблется и усомнился, не место среди нас. Пусть уходят сейчас — прежде, чем станут предателями или никчемной обузой!

Феанаро обвел толпу острым взглядом, и следом пробежало взволнованное бормотание.

— Он опять говорит неправду о тэлери! — вполголоса возмутилась я. — Мы же знаем, что было не так!

Тиндал молча уставился в землю. Ниэллин отвел глаза, щеки его залил румянец.

— Я не могу… против всех, как Ангарато и наш Лорд, — еле слышно прошептал он. — Не могу.

— Все равно бесполезно, — мрачно добавил Алассарэ.

— Тинвэ, что с тобой? Ты будто хочешь затеять новую свару! — укорила меня Арквенэн. — Сама-то ты не видела, как все началось! Да и незачем ворошить то, что уже нельзя изменить. Лорд Феанаро прав — если мы начнем сейчас препираться и искать виноватых, то никогда никуда не дойдем!

Да. Проще не искать виноватых, не ворошить прошлое, гнать прочь сомнения и угрызения совести. Если мы хотим и дальше идти со всеми, нам ни к чему слава предателей и никчемной обузы.

И мы промолчали.

Убедившись, что никто больше не решается спорить с ним, Феанаро объявил о дальнейших своих намерениях. Он собирался вести нас всех на север, туда, где наш берег все больше отклонялся к западу, приближаясь к Серединным Землям. Путь через море был там короче, судам требовалось меньше времени, чтобы одолеть его. Все разом не поместятся на кораблях, потому корабельщики будут переправлять народ по очереди. Плавание через море и обратно займет около недели, переправить всех можно будет за три-четыре раза. Значит, с учетом дороги до переправы, через месяц-другой мы водворимся в Серединных Землях… и там наконец исполним свой долг! Сейчас же нам следовало встать лагерем, чтобы в течение круга звезд отдохнуть и подождать отставшие корабли — Феанаро надеялся, что не все они погибли, и хотя бы еще несколько вернутся к нам из бескрайних просторов открытого моря.

Вскоре лагерь на берегу разросся. Сегодня не страшно было оставаться под открытым небом — оно сияло и переливалось звездными огнями, серебряными искрами отражаясь в безмятежной водной глади. Море колыхалось покойно, будто грудь спящего; неторопливые валы едва приподнимали его атласную поверхность и набегали на берег ласковыми, хрустально-прозрачными волнами.

У самой кромки воды, забыв об усталости, резвились дети — играли в догонялки с волнами, собирали мелкие ракушки и самоцветные окатыши, состязались, кто дальше запустит по воде плоский камень… Айвенэн я тоже нашла у воды. Но она не забавлялась с детьми — стояла неподвижно, вперив в морскую даль жадный, напряженный взор. Она не замечала, что волны лижут ей башмаки, а подол платья намок почти до колен. Напрасно я уговаривала ее пойти к огню, обогреться, поесть, выпить укрепляющего отвара — она только молча качала головой. Я напомнила ей о детях, но она лишь досадливо отмахнулась. Уж не повредилась ли она рассудком от неизвестности и тревоги?

Тогда мне тем более нельзя в бездействии предаваться беспокойству! Я поймала Сулиэль и Соронвэ, отвела их к костру, разула и вылила воду из сапожек, накормила. Заставить их обсушиться мне не удалось — поев, они тут же натянули мокрую обувку и снова помчались к воде. Я проводила их взглядом и вдруг вдалеке, у самого горизонта, заметила на мерцающей глади моря темную точку.

Точка постепенно приближалась, росла… Это парусник!

Айвенэн тоже заметила его. Едва дыша, судорожно сцепив руки, она следила за кораблем. Вскоре стало видно, как сильно он потрепан бурей — снасти оборваны, рея болтается кое-как, паруса повисли клочьями. Но и на веслах он легко и гордо, словно лебедь, скользил по воде. Вот на носу появился знакомый нолдо, наклонился, всматриваясь. Айвенэн со слабым вскриком простерла к нему руки…

Кормчий повернул корабль вдоль берега, к остальным судам. Ингор не стал ждать, пока бросят якорь и спустят лодку — он прыгнул за борт. Айвенэн кинулась ему навстречу прямо в волны. Стоя по пояс в воде, они обнялись, жарко поцеловались, а потом Ингор на руках вынес жену на берег. Тут же прибежали дети, принялись с радостными визгами скакать и носиться вокруг родителей. Мешать им не стоило.

С легким сердцем я вернулась к нашему костру. Ингор жив и воссоединился с семьей — разве это не хороший знак? Быть может, вопреки недоброму началу и дурным предчувствиям, дела наши мало-помалу пойдут на лад?

К нашей радости, до завершения круга звезд в бухту вошли еще три корабля. К нашему горю, только три. Все же возвращение товарищей, которых считали погибшими, ободрило и укрепило нас.

Только память об Альквалондэ терзала по-прежнему. В наших душах битва оставила болезненный, кровоточащий, подобный ране след. Страшно было касаться его. Мы не говорили о битве вслух и старались лишний раз не думать о ней. Она поистине стала черной страницей нашей истории. Быть может, если мы заполним чистые листы повестью о славных и достойных деяниях, наша память смягчится?

С этой надеждой мы выступили на Север.

Большая часть народа — Второй и Третий Дома — шли по берегу; Первый Дом двигался по морю на кораблях, то на веслах, то под парусами. Переход занимал половину звездного круга. Потом корабли заходили в какую-нибудь бухту, бросали якорь, Первый Дом сходил на берег. Пешие путники подтягивались туда же. Пока одни обустраивали лагерь, другие выходили на охоту – дорожные хлебцы и корабельные припасы мы берегли для долгого морского путешествия. Потом готовили пищу, ели и спали… С началом нового звездного круга начинался новый переход. Такой уклад быстро разделил наше время на «день» и «ночь».

Поначалу поход казался тяжелым. На гористом побережье то и дело приходилось карабкаться на кручи или пробираться под скалами вдоль воды по крупным, неровным камням. Ниэллин и Алассаре разделили поклажу Тиндала, но даже налегке он с трудом поспевал за ними. Другие раненые тоже еще не восстановили силы, некоторых приходилось нести, и воинство наше продвигалось медленно. Но к концу перехода плечи у меня ломило от тяжелой сумки, ноги деревенели от непрерывной ходьбы вверх-вниз. Мы с Арквенэн уставали так, что нам не хотелось ни есть, ни пить, ни шевелиться. Тиндал чувствовал себя не лучше, Ниэллин на каждой стоянке был занят с тяжелоранеными, и Алассарэ приходилось одному хлопотать, устраивая ночлег, да еще и нас обихаживать.

Другое дело Сулиэль и Соронвэ! В дороге они не забывали хныкать, жаловаться и при первой возможности залезали на плечи к мужчинам. Но, едва мы останавливались, как дети принимались по обыкновению шалить и резвиться, затевали игры с камушками и щепочками, с огнем или водою. Права была Айвенэн, когда говорила, что ее ребятишкам никакой поход не страшен!

Ингор думал по-другому. Желая облегчить семье путешествие, на второй день он взял жену и детей на корабль. Как назло, ветер снова засвежел, море пестрело белыми барашками пены. Чтобы не налететь на рифы, корабли под парусами удалились от берега и вернулись, когда мы уже стояли лагерем.

Сулиэль и Соронвэ, мокрые насквозь, с раскрасневшимися щеками и сверкающими глазами, прибежали к костру и затараторили наперебой, рассказывая, как весело было на корабле.

— Он так здорово качается! Как большие качели — вверх-вниз, вверх-вниз. И мне было ни капельки не страшно! — похвасталась Сулиэль.

— Только батюшка не разрешил нам влезть на мачту. И трогать снасти. И править кораблем, — вздохнул Соронвэ. — А потом взял и привязал меня на веревку… Нечестно!

— Очень даже честно! А то он хотел поймать рыбку и чуть не упал в море! — тут же наябедничала его сестренка.

Жену Ингор принес на руках — идти сама она не могла. Бледная до синевы, Айвенэн сначала только отмахивалась от наших расспросов, потом слабым голосом вымолвила:

— Ноги моей не будет на этой посудине… То взлетает, то падает. И кренится, будто уже тонем. И никуда не денешься! Ох, как мне плохо… а тут еще дети, лезут всюду, никак за ними не уследишь…

— Но, милая, к качке можно привыкнуть, — мягко сказал Ингор.

— Только не мне.

— Как же ты поплывешь через море?

— Не знаю. Перетерплю как-нибудь. Но сейчас, умоляю, не мучай меня... не мучай!..

Ингор отступился. Сам он не мог оставить корабль — он умел обращаться с парусом и кормилом, а таких в Первом Доме было немного. Айвенэн же с детьми продолжила путь по суше.

Через несколько кругов звезд походная жизнь стала как будто легче. Мы привыкли к долгой ходьбе и уставали гораздо меньше. Рана Тиндала совсем затянулась, он окреп, больше не отставал от нас и забрал обратно свою сумку и оружие. Остальные пострадавшие тоже оправились — все, кроме нолдо из Второго Дома, которого ударили ножом в живот. Целители не отходили от него, пытаясь облегчить его страдания. Но на третью ночь путешествия он умер, и Лальмион с Ниэллином были при этом. Ниэллин вернулся к нашему костру, когда кроме меня все уже спали. Я окликнула его, но он только пробормотал: «Тинвэ, не могу…» — и, рухнув на свое одеяло, сразу провалился в тяжелое забытье.

Во сне он то и дело вздрагивал, стонал и метался, а я не находила себе места от щемящей жалости и беспокойства. Он все еще не научился отделять от себя чужую боль. Что, если он сам захворает от этого? Лальмион слишком жесток с ним, даром, что отец, а не просто наставник!

Не зная, чем помочь, я села рядом, взяла спящего за руку. Постепенно он успокоился, дыхание стало ровнее, холодные пальцы согрелись в моих ладонях. Отпустить его было страшно, и я сидела так, пока меня саму не одолел сон.

Друзья пожалели нас — разбудили перед самым выступлением. Ниэллин очнулся вполне здоровым, только был мрачнее и молчаливее обычного. Он не заговаривал о вчерашнем, а я не расспрашивала его. Я уже знала, что некоторые раны лучше не бередить…

Умершего погребли на холме в неглубокой выемке, заложив тело камнями. А потом пошли дальше, надеясь, что на нашем пути это была последняя могила.

Звезды ходили над нами кругами, один за другим, мы же постепенно продвигались на север, навстречу неподвижной звездочке, вокруг которой вращался небесный купол. Она все выше поднималась над горизонтом. На берегу поросшие соснами утесы сменились плоской степью, покрытой подсохшей жесткой травой. Длинными песчаными косами, коварными отмелями степь вторгалась в море.

В этих бесприютных местах мы впервые испытали лишения. Не хватало воды — родники были редки. Не хватало и пищи. На травянистой равнине во множестве паслись изящные, легкие, похожие на ланей звери с тонкими, красиво изогнутыми рогами. Мы часто видели их издалека. Но они были столь пугливы и быстроноги, что охотникам редко когда удавалось подстрелить хотя бы одного.

На кораблях пытались ловить рыбу. Однако нолдор Первого Дома не владели нужной сноровкой, улов был невелик, а из-за мелей суда не везде могли подойти к берегу, чтобы поделиться с нами.

Даже если удавалось добыть дичь или рыбу, приготовление пищи превращалось в тяжелый труд. Мы могли развести огонь только из сухой травы, а та прогорала очень быстро. Приходилось собирать ее чуть ли не стогами, и скоро руки у нас покрылись царапинами и стерлись до волдырей.

Готовую еду делили так, чтобы досыта накормить детей. Взрослые же все сильнее затягивали пояса, от голода сделались раздражительны и сварливы, и мне все чаще приходилось сдерживаться, чтобы не разругаться с друзьями из-за сущих пустяков.

Феанаро по-прежнему предводительствовал Первому Дому, знамя его развивалось на корабле, однако на стоянках он обычно сходил на берег. Наши Лорды, их дочери и сыновья шли вместе с нами. Они терпели те же лишения, что и мы: так же уставали от ходьбы по бездорожью, страдали от голода и жажды, наравне со всеми охотились в степи, разыскивали источники, собирали топливо для костров… После тяжелых дневных переходов Лорды втроем обходили лагерь. Они не могли помочь нам ничем, кроме слов ободрения. Но уверенный, гордый вид Феанаро, спокойствие Нолофинвэ, теплые шутки Арафинвэ изгоняли уныние и внушали надежду на будущее лучше длинных речей.

Торопясь миновать неприветливую степь, мы до предела сократили стоянки, старались идти быстрее, и уже выбивались из сил, когда завидели поднявшиеся над морем холмы.

Как они были прекрасны! Глаз отдыхал на них после скучной, плоской местности. А когда мы подошли ближе, то увидели, что всюду там кипит жизнь.

На прибрежных скалах галдели и ссорились тысячи морских птиц; завидев сверху рыбу, они стаями бросались в воду, а потом дрались в воздухе из-за трепещущей добычи. Внизу, на галечных осыпях, толкались, ревели, визжали несметные стада удивительных водяных зверей. Их большие, толстые туши опирались на смешные лапы-плавники; по земле они передвигались ползком или неуклюжими короткими скачками. Но, едва они бросались в воду, как становились верткими и ловкими, словно рыбы — легко скользили в глубине, затевали игры и танцы, выпрыгивали и кувыркались в воздухе, поднимая фонтаны мерцающих брызг… Мы же, как завороженные, наблюдали за их забавами.

По травянистым склонам бежали полноводные ручьи, срывались в море звонкими водопадами. Дальше от берега становилось тише; там холмы поросли дубравами и хвойными борами, где изобиловала дичь, густо разрослась малина и дикая смородина, благоухали пряные травы… Должно быть, сами Владыки предназначили эти угодья для отдыха после трудной дороги!

Два круга звезд мы стояли на месте, отъедаясь и отсыпаясь. Когда даже самые слабые окрепли, а самые недовольные повеселели, мы снова двинулись в путь. Теплая, тихая погода благоприятствовала пешеходам. Корабельщики же ворчали: им приходилось вести суда на веслах. Зато Ингор уговорил жену снова взойти на корабль. Сулиэль и Соронвэ прыгали от радости, когда узнали, что им снова выпал случай покачаться на «качелях»!

Сейчас не было нужды на ночь прятать корабли в бухтах от волн и ветра. Для стоянок мы выбирали широкие, ровные отлогие луговины и пляжи, где свободно помещался весь народ, где можно было собраться вокруг большого костра и, как в прежней жизни, слушать музыкантов и сказителей или всем вместе петь древние многоголосые напевы, сложенные еще нашими праотцами из Серединных Земель.

Второй и Третий Дома смешивались все больше, Первый же по-прежнему держался особняком и на ночлег располагался чуть в стороне от основного лагеря. Мы почти не встречались с Раумо, а если такое случалось, он отворачивался, делая вид, что не замечает и не узнает нас. Элеммир, напротив, часто приходил к нам вместе с Ингором. Бывший обидчик моего брата на поверку оказался благодушным, веселым парнем, совсем не похожим на своего заносчивого приятеля. Его родители, как и наши, остались в Тирионе с младшими дочерьми. Видно было, что Элеммир сильно скучает по сестричкам. Он с удовольствием играл с детьми Ингора, охотно делал для них игрушки — вырезал зверей и птиц из обломков дерева или мастерил кораблики из щепок. Я просто диву давалась: как такого добродушного и ласкового юношу угораздило отправиться в поход Феанаро, да еще и сразиться в жестокой битве?

Однажды я не выдержала и спросила его об этом. Элеммир пожал плечами:

— Друзья пошли, ну и я с ними. Интересно же новые места посмотреть! А битва…. Сам не пойму. Все побежали, я тоже. А там уж, как драка началась, выбирать не приходилось — или тебя убьют, или ты… ударишь.

Лицо его омрачилось, он отложил недоделанную деревянную фигурку:

— Я как обезумел. Кажется… ранил… кого-то из тэлери. Нескольких. Опомнился, только когда Тиндал на меня выскочил. Я… будто в зеркало взглянул. Хотел удар сдержать, да не получилось…

Нахмурившись, он добавил совсем тихо:

— Знаю, я виноват перед тэлери… и перед ним. Пожалуйста, Тинвиэль, не спрашивай больше. Я не хочу… помнить.

Я кивнула, жалея, что начала разговор. Мне незачем было знать меру вины Элеммира. И у меня не было права наказывать его воспоминаниями.

Путешествие наше продолжалось. Мы двигались все дальше на север, любуясь холмами и водопадами, быстрокрылыми птицами, узорами пены в прибое, звездными бликами на морской ряби… Казалось, все несчастья и препоны остались позади. Берег постепенно отклонялся к востоку, так, что наша путеводная звезда смещалась влево. Мы начали прикидывать, когда наконец взойдем на корабли и достигнем таинственных, манящих Серединных Земель.

Однако нас снова задержала буря.

В тот день мы шли по прямому, высокому, обрывистому берегу, лишенному бухт и заливов. Приближение непогоды выдала внезапная духота, и корабли успели уйти в открытое море. Мы, пешие путники, встретили бурю на голом месте — едва устояли под натиском ветра, вымокли до нитки, продрогли до костей. Когда шквал прошел, а мы смогли осмотреться, не досчитались пятерых из нашего Дома. Должно быть, они остановились слишком близко от края обрыва. Ливень и тяжелые волны подмыли берег, он обрушился, и несчастные упали в воду… Тщетно мы вглядывались в перебаламученное, пестрое от пены море, тщетно выкрикивали их имена — больше мы не видали своих товарищей.

Понурые, подавленные, изнуренные борьбой со стихией, мы брели еще полдня, пока не достигли глубокой, хорошо защищенной бухты. Здесь мы встали лагерем, поджидая корабли.

Айвенэн снова металась вдоль воды, изнемогая от тревоги за мужа. Слов утешения она не хотела ни понимать, ни слышать. Пытаясь хоть как-то достучаться до нее, я открылась для осанвэ, позвала — но вместо ее ответа меня коснулся еле различимый нежный оклик.

Матушка! Она дотянулась до меня через разделившую нас даль!

Радость вспыхнула во мне — и сменилась тут же смятением и стыдом. Что я скажу ей?..

Я сосредоточилась изо всех сил, оставив на поверхности разума только счастье, что слышу ее, только мысль: «Мы с Тиндалом живы и целы. У нас все хорошо». Уловила ответную радость матушки, смешанную с тревогой и любопытством — и тут же закрылась. Я и лицо закрыла руками — до того мне стало муторно и тоскливо.

Осанвэ обнажает мысли и чувства и потому не лжет. Но как рассказать матушке о наших бедах? Об Альквалондэ и ране Тиндала? О недавней буре? О несогласии в народе и нашем трусливом молчании? Такая повесть не добавит родителям спокойствия. Уж лучше пусть они остаются в неведении!

Невозможность поговорить с матушкой по душам так опечалила меня, что я кинулась за утешением к брату. Но, когда я нашла его, он сидел, сжав руками голову, неподвижно уставившись перед собой. Я догадывалась, что с ним случилось, а он подтвердил мою догадку:

— Меня звал отец. И матушка. А я не ответил, не посмел. Что я им скажу?..

Растерянные, удрученные, мы смотрели друг на друга. Впервые мы не могли довериться родителям. Молчание разделило нас с ними вернее, чем долгий, далекий путь. Наступит ли время, когда мы встретимся и расскажем о себе все без утайки?

Но пока до этого было далеко — так же, как до цели похода. Мы с нетерпением ждали корабли — ведь мы не попадем на восточный берег моря, если разминемся с ними. Опасаясь, чтобы этого не случилось, мы разожгли на прибрежном утесе яркий огонь.

Вскоре в бухту вошло первое судно. Корабельщики от души благодарили нас за заботу — без маяка им трудно было бы найти вход в бухту. Следующим пришел корабль Ингора, и Айвенэн с облегчением разрыдалась у мужа на груди. После этой бури страх ее усилился; она умоляла Ингора бросить корабь, идти дальше вместе с нею и с детьми по берегу. А он убеждал жену довериться его умениям кормчего и несравненной прочности судна. Они спорили долго, но толком так ни до чего и не договорились.

Большая часть кораблей вернулась в течение этого звездного круга. Еще два круга мы поджидали отставших… но так и не дождались шести судов — они стали новыми жертвами безжалостного моря.

Перед тем, как выступить в путь, мы опять молчанием почтили память мертвых. Волны бились о берег с печальным шумом, порывы ветра обдавали нас холодными горько-солеными брызгами, проникали под одежду, леденили тело. И душа моя будто озябла от холодной, горькой мысли: мы начинаем привыкать. Гибель товарищей не ужасает нас так, как раньше. Мы смирились с тем, что за нашу затею приходится платить жизнями… Хоть бы нынешняя расплата была последней!

Все же мы упорно шли дальше, и все заметнее становились перемены в мире вокруг нас.

Похолодало. С севера то и дело налетал ветер, натягивал тучи, из которых сеялся ледяной дождь. Мы почти не снимали куртки и плащи, в которых прежде не было нужды. Продвижение наше замедлилось: пологие холмы сменились каменистыми, обрывистыми кручами, скользкими от дождей и частых туманов. Карабкаться по склонам было тем труднее, что в пасмурную погоду звездный свет едва пробивался сквозь тучи. Местами приходилось пробираться по густому лесу или продираться сквозь колючий хвойный стланник. Отлогие поляны попадались редко. Иногда поиски подходящего места для привала занимали не один час, и к концу перехода мы едва не падали от усталости.

Зато как хорошо было наконец сбросить с себя сумку, устроившись у жаркого огня, вытянуть гудящие ноги! По счастью, у нас не было недостатка ни в топливе, ни в пище — в лесах и на вересковых пустошах хватало пернатой дичи, опушки и поляны ковром устилали ягодники, а прибрежные воды изобиловали рыбой.

Тиндал пристрастился к рыбной ловле. Он сделал крючки из мелких сучков и птичьих косточек; выпросив у меня прядь волос, сплел леску, прицепил ее на длинный прут. Теперь на каждом привале он собирал у воды мелкую живность, а потом, устроившись на камнях, раз за разом закидывал свою удочку. Ловля шла по-разному: иногда он за вечер добывал только пару-тройку плоских пучеглазых страшилищ, иногда одну за другой таскал из воды крупных, с локоть, серебристых рыб в гладкой чешуе, а однажды после долгой борьбы вытащил длинное пятнистое чудовище, пасть которого была в несколько рядов усажена мелкими, острыми как иглы зубами. Мы отважились зажарить его на костре, и мясо у него оказалось белое и очень нежное.

Глядя на Тиндала, Алассарэ тоже наладил себе снасть. Вдвоем они предавались рыбалке с таким увлечением, что иногда с их улова кормился весь лагерь. Вот только заставить удачливых рыболовов чистить свою рыбу было не слишком-то легко!

Ниэллин не участвовал в развлечении приятелей: у лекарей опять прибавилось забот. Путь был труден и утомителен, не все оказались готовы к нему. Чуть не каждый день кто-нибудь сбивал ноги в кровь, или подворачивал лодыжку, или срывался со склона, обдираясь и ушибаясь о камни. Однажды мальчишка-подросток, желая показать свою ловкость, влез высоко на прибрежную скалу, но упал, сильно разбил голову и сломал руку. А как-то один из малышей на стоянке опрокинул на себя котелок с кипятком. Хорошо, что мать догадалась тут же облить его холодной водой! Ожоги его были не опасны, но мучительны. Снимая боль, Ниэллин просидел с ним ночь напролет.

Не знаю, за кого я боялась больше — за ребенка или за лекаря. Однако Ниэллин уже умел защищаться от чужих страданий, целительство больше не приносило ему явного вреда. За время похода он выучился и лечить руками. Я узнала это, когда, счищая с рыбы жесткую чешую, по неловкости глубоко разрезала себе ладонь.

Ниэллин взял мою руку, кончиком пальца легонько провел вдоль пореза, сосредоточился… Боль исчезла тут же, через несколько мгновений остановилась кровь, а потом ладонь у меня защекотало — ранка затягивалась на глазах! На лбу у Ниэллина выступил пот — как видно, такое лечение требовало от него изрядного напряжения. Стоит ли этого пустяковая царапина?

Я попыталась убрать руку — он не отпустил. Напротив, сжал мою кисть чуть сильнее и вскинул взгляд.

Я замерла. Глаза у Ниэллина были обыкновенные — серые, как у меня, как у большинства из нашего народа. Но в тот миг они будто вобрали в себя звездный свет — такими они стали яркими и ясными. От его взгляда я согрелась изнутри. К щекам прилила кровь, сердце забилось сильно и часто… хотелось, чтобы он и дальше так смотрел на меня… но вдруг меня охватило смущение. Осторожно высвободив руку, я пробормотала:

— Благодарю тебя, Ниэллин. Стало гораздо лучше, почти зажило.

— Конечно, Тинвэ. Пожалуйста, — опустив глаза, со вздохом ответил он.

В тот вечер странная неловкость облаком витала между нами. Мы занимались обычными хлопотами — варили похлебку, обустраивали место для ночлега, играли с Сулиэль и Соронвэ, которые прибежали показать нам новые поделки Элеммира. Но я заметила, что Ниэллин то и дело поглядывает на меня — когда думает, что я не вижу этого. Новое, незнакомое волнение поднималось во мне; его взгляды будоражили и смущали… и вдруг я ловила себя на том, что и сама украдкой подсматриваю за ним.

Чтобы скрыть свой непокой, я уселась у огня с шитьем. За долгий поход наша одежда поизносилась, и мне не раз уже приходилось подрубать истрепанный подол платья или заделывать прорехи в штанах и рубахах брата. Вот и сейчас я прилежно взялась за работу, стараясь не поднимать глаз от рукоделия.

Тогда Ниэллин устроился чуть поодаль, где свет костра едва достигал его. Впервые за долгое время он взял в руки лютню, тронул струны, запел… Я и забыла, как глубок и мягок его голос!

Ниэллин не сочинил еще сказаний о наших подвигах и свершениях. Сейчас в его устах оживали старые песни — песни покинутого дома, сложенные еще до падения Тьмы. Он пел о золотом и серебряном Свете Дерев, о звоне колоколов Валмара, о белокаменном Тирионе, о снегах на неприступных вершинах Пелори, о просторах полей и светлых рощах… И все, о чем он пел, живо вставало перед глазами.

Удивительное дело! Картины эти не ввергали в тоску по утраченному, а, напротив, согревали и укрепляли сердце. Мы будто заново вспомнили, что у нас есть хранимый дом. Вспомнили наш край во всем сиянии красоты и славы. Сейчас оно померкло… но, быть может, победив Моргота, мы вернем нашей стране прежнюю благодать? Быть может, сумеем привнести благодать и в Серединные Земли?

Вокруг нашего костра собрались многие, пришел даже Лорд Арафинвэ. Ниэллин пустил лютню по кругу; сыграть и спеть мог каждый, кто захочет. Лучшие наши музыканты — Артафиндэ и Артанис — не остались в стороне. Их голоса завораживали, растекались серебряными и золотыми струями, плели волшебные узоры… Мы забыли о времени и внимали им допоздна — пока наш Лорд не отобрал у дочери лютню и не спел сам шуточную песенку о родителях, которым вовсе не просто загнать своих неслухов в кровати! Своей песенкой он напомнил, что пора уже расходиться на отдых — ведь завтра нас ждет новый нелегкий день.

Во сне я снова слышала голос Ниэллина, смотрела ему в глаза, меня опять охватывали странные, смятенные чувства — радость пополам с тревогой, веселье вместе со щемящей грустью, влечение и смущение… Во сне я знала имя этому смятению. Но не смела назвать его.

Проснувшись, я опомнилась. Что на меня нашло? Не иначе, меня взбудоражила музыка! Между мною и Ниэллином нет ничего, кроме давней дружбы. Вчера он просто залечил мне руку, а заодно похвастался новыми умениями. И что странного в том, что ему захотелось спеть? Дома он не выпускал лютни из рук, а в походе все время занят. Вот он и ухватился за редкий случай, когда ему не пришлось весь вечер возиться с болезными.

От этого рассуждения мне почему-то стало грустно, хоть суета сборов и приглушила грусть. Ниэллин тоже выглядел понурым и как будто избегал встречаться со мной глазами. Правда, подавая мне сумку, он помедлил, прежде чем помочь надеть ее, а потом очень старательно расправил лямки у меня на плечах. Но, когда я обернулась поблагодарить его, он уже помогал Арквенэн.

Нет, мне показалось, что он относится ко мне по-особенному. Тогда бы он сказал мне об этом…

В тот день переход оказался особенно трудным: гористый берег был весь изрезан оврагами, расщелинами, заливами, которые приходилось подолгу обходить. Вдобавок нас упорно поливал дождь, на осыпях камни выворачивались из-под ног, а заросли стланника были особенно цепкими и колючими. Наши мужчины как всегда помогали нам — оберегали на опасных склонах, поддерживали на спусках, подсаживали на подъемах — и все равно мы с Арквенэн измучились, как в первые дни похода. Звезды прошли уже полкруга, когда мы вышли на край высокого обрыва. Под ним в сушу далеко вдавался узкий залив, а на той стороне его расстилались пологие, чуть всхолмленные, окутанные туманом вересковые пустоши.

Путь наш лежал туда, и хорошо — место казалось подходящим для ночлега, а в заливе могли укрыться корабли. Правда, они были далеко от берега, и нам пришлось двинуться в обход пешком.

Прошло изрядно времени, прежде чем я почувствовала, как в запах моря вплелся медовый аромат вереска, а камни под ногами сменились мягким, пружинистым растительным ковром. Наконец можно было остановиться, сбросить поклажу, разжечь огонь. Я стала озираться, прикидывая, где бы собрать хвороста для костра…

Вдруг сквозь меня словно прошла мощная, плотная волна, воздух дрогнул от неслышного грома. Раздались возгласы испуга и изумления — и тут же смолкли.

Наступила мертвая тишина. Угас даже шелест ветра, даже вечный плеск волн.

Я медленно обернулась.

За заливом, на утесе, с которого мы не так давно спустились, воздвиглась огромная фигура в тяжелых ниспадающих одеждах. От нее исходила безмерная, бесстрастная сила. Тучи над стоящим разошлись, звездный свет упал на суровые черты — и глаза его засияли, как холодное серебро.

Тогда я узнала его. Это был Владыка Мандос.


Глава 7. Раскол

Владыка высился над нами, подобно гранитной скале, недвижно и неколебимо. Он не выказывал гнева, однако самый воздух, казалось, сгустился и дрожал вокруг него. Его голос обрушился на нас обвалом:

— Стойте и внемлите, нолдор!

Меня объял невыносимый ужас — как при Затмении, когда мы в одночасье погрузились во тьму. Пошатнувшись, я вцепилась в руку Тиндала. Арквенэн ухватилась за меня, Ниэллин с Алассарэ встали у нас за спиной… Мы сбились вместе, как будто готовились снова встретить ураган, а не выслушать речь Владыки.

Он заговорил. Могучий звук его голоса разнесся от земли до неба, заполнил все мое существо. Но в страхе я поначалу едва разбирала отдельные слова: «скитания», «гибель», «предательство», «братоубийство». Вправду ли он произнес их, или то были подсказки неспокойной совести?

Потом слух мой прояснился. Услышанное врезалось в память, как руны врезаются в камень под рукою ваятеля:

— …те же из вас, кто не остановится и не обратится за судом и прощением Валар, сполна испытают свой рок. Бессчетные слезы прольете вы, и Валар оградят от вас Валинор, и исторгнут вас, и даже эхо ваших рыданий не перейдет горы. На Западе ли, на Востоке гнев Валар настигнет Дом Феанаро и тех, кто последует за ним. Клятва поведет их, и предаст, и отнимет сокровище, которое клялись они добыть. Все, начатое добром, обернется худом, ибо родич предаст родича и будет страшиться предательства. Навечно останутся они Изгнанниками.

Беззаконно пролили вы кровь сородичей, запятнав землю Амана. Кровь требует крови. Вне Амана будете вы в тени Смерти влачить свою участь. Эру не назначил вам умирать в пределах Эа, и не одолеет вас ни болезнь, ни телесная немощь. Но вы можете быть сражены, и сражены будете — оружием, муками, скорбью. В Мандос явятся ваши бездомные души. Долго им обретаться там, тоскуя по телам, но не сыскать жалости, пусть даже все убиенные будут просить о них. Тех же, кто выстоит в Серединных Землях и не придет в Мандос, истощит и изнурит великое бремя мира. Печальными тенями покажутся они юному народу, что явится следом. Таково слово Валар.

Речь Судии поразила нас точно громом, придавила безмерной тяжестью, едва не вмяла в землю. Когда он умолк, мы не в силах были издать ни стона, ни звука. В безмолвии смотрели мы, как серебристый туман окутывает устрашающую фигуру… а когда он рассеялся, утес был пуст. Владыка покинул нас.

Первым опомнился Феанаро.

— Ага! — вскричал он. Он стоял на палубе своего корабля; взоры всех обратились к нему.— Вот оно, милосердие Валар! Они лишили нас благословения, наложили проклятие! И за что? За то лишь, что мы поступили как должно и твердо держимся своего пути!

Глубоко вздохнув, он продолжал с силой, напряженным, звенящим голосом:

— Мы поклялись, и не впустую. Мы сдержим Клятву! Нам грозили множеством бедствий, и предательство не последнее из них. Не сказано лишь об одном — что нас погубит страх, трусость, малодушие. Вот мое слово: мы пойдем вперед! И вот мой приговор: мы обречены на деяния, песни о которых будут звучать до последних дней Арды!

Речь Феанаро как будто разбила чары безмолвия. Страшный шум взвился над толпой: крики гнева, возгласы одобрения, плач и стоны, горестный вой, какой я слышала только над убитыми…

У меня в голове осталась лишь одна мысль: Намо опоздал. Нас уже проклял умирающий тэлеро там, в Альквалондэ. Владыка лишь утвердил его проклятие.

Арквенэн, выпустив меня, всплеснула руками:

— Ну и ну! Это уж слишком! Владыки хотят наказать всех, а мы-то ни в чем не виноваты!

— Не уверен, — пробормотал Ниэллин.

— Выходит, мы должны вернуться и просить у Владык прощения за чужое зло? Несправедливо! — возмутился Тиндал.

— Отчего же? Хочешь сказать, в нем нет нашей доли? — с сухим смешком возразил Алассарэ.

— Мы-то не убили никого из тэлери. Напротив, защищали их!

— Но не защитили. И не осудили убийц. Мы идем вместе с ними, собираемся плыть на кораблях, взятых силой, через кровь и смерть. Разве тем самым мы не одобрили братоубийство?

— Это не одно и то же!

— Ближе, чем ты думаешь, — сказал Ниэллин мрачно. — Нам ли гордиться чистотой рук, если мы пользуемся плодами преступления?

— Больно вы с Алассарэ строги, — буркнул Тиндал в ответ.

— Глупости все это! — поддержала его Арквенэн. — Какими-такими плодами преступления мы пользуемся? Ноги моей на корабле еще не было, всю дорогу на себе мешок тащу!

Ниэллин хотел что-то добавить, но его перебили полные отчаяния крики:

— Нолдор! Опомнитесь! Куда мы пойдем против воли и слова Владык?!

— Горе нам! Не видать нам удачи, коль скоро Владыки отвергли нас!

Другие отвечали горячо и зло:

— Трусы! Чуть вас пугнули, вы и дрожите, как листва под ветром! Если вам так страшен Мандос, как же вы сразитесь с Морготом?

— Вам ли браться за деяния, достойные песен? Возвращаетесь, Намо ждет. То-то сладкий отдых уготовил он вам в своих Чертогах!

— Пусть! Лучше быть тенью в Мандосе, чем убийцей!

— Что ж ты не вспомнил об этом в Альквалондэ?

— Жаль, что не вспомнил! Тогда бы убитые не являлись в мои сны!

— Да ты безумен! Тебе и впрямь полегчает в Мандосе. Мой меч при мне — хочешь, помогу попасть туда?

Душа моя сжалось от тоскливого предчувствия. Вот-вот мы снова ополчимся друг на друга… Проклятие уже сбывается, даром, что мы не сделали и шага вперед!

Но тут Феанаро рявкнул:

— Молчать!!!

Его окрик услышали. Шум притих.

— Нолдор! Кто вы — воинство или бездумное стадо?! — накинулся на нас Феанаро. — Стоило явиться Намо, и вы устроили гвалт, словно галки при виде кречета! Каких еще подвигов мне ждать от вас?!

Все замолчали, пристыженные. Феанаро продолжал внушительно:

— Испугались угроз Владык? Помышляете о возвращении? Глупцы! Владыки слабы. Они не удержали нас в Тирионе, не остановили в Альквалондэ. Они бессильны против нашей воли и не смеют препятствовать нам. Их угрозы пусты. Но не пусты мои обещания! Те, кто пойдут со мной, обретут огромный мир, станут творцами своей судьбы. Те, кто вернутся, сами замкнут на себе оковы, чтобы сполна испытать произвол Владык. Жалкую, рабскую участь будут влачить они до конца времен. Выбор за вами! Решайте, мне недосуг ждать!

— Погодите!

Толпа расступилась перед Лордом Арафинвэ. Он прошел поблизости от нас и остановился у самой воды. Дети его встали рядом. Их золотые волосы светло мерцали в полумраке.

— Феанаро, брат мой! Ты заблуждаешься, — начал наш Лорд с необычной твердостью. — Владыки не слабы. Они остановили бы нас, если бы пожелали. Но они все еще доверяют нашему разуму, нашей совести и нашей воле. Не проклятие послали нам они, а предупреждение. Выбор за нами.

Он на мгновение умолк, потом продолжал настойчиво:

— Можно ли возвести крепкий дом на шатком, кривом основании? Можно ли под гнетом вырастить стройное дерево? Нет! Наш путь не прям, ибо с первых шагов запятнан кровью сородичей, и гнетом лежит на нем наша вина. Не к вершинам победы ведет он нас, а в дебри промахов и сомнений. Содеянного уже не исправить. Но, быть может, вернувшись по доброй воле, мы спрямим наш путь — поймем корни несчастья в Альквалондэ, примиримся с Владыками, с тэлери… с собой. Тогда мы выступим вновь, с благословения Владык. Лишь так мы исполним задуманное — одолеем Врага, освободим Свет и стяжаем себе истинную славу.

— Нет, брат! — вскричал Феанаро. — Это ты заблуждаешься! Путаешь славу и бесславие, совесть и трусость, волю и малодушие. Путаешь прямое с кривым — с каких пор ходьба взад-вперед спрямляет путь? Лукавыми речами прикрыл ты свой страх! Да не того ты страшишься!.. Нолдор! — вскочив на ограждение палубы, он простер к нам руки. — Неужели вы доверитесь моему брату? Неужели вы позволите ему навеки лишить вас свободы? Вернетесь — и Владыки заточат вас в Огражденном Краю. Хуже того! Никто не воспрепятствует им отнять у вас жизнь, ввергнуть бестелесные души в серую пустоту Чертогов Мандоса! Не этой ли карой они уже грозят вам?

— Мы сами избрали себе кару, отвернувшись от Владык, покинув Тирион против их совета! Наши несчастья — следствия наших дел. Своими руками мы готовим себе казни, и братоубийство — первая из них. Владыки не измыслят худших, — отвечал Арафинвэ. — Да и почему ты думаешь, что они будут карать вернувшихся?

Я едва узнавала нашего Лорда. В Тирионе он более всего ценил безмятежное спокойствие. Он не любил препирательств, старался примирить спорщиков и всегда готов был уступить, лишь бы не допустить ссоры. В походе, после Альквалондэ, он часто казался озабоченным и грустным, но не утратил мягкости обращения, направляя и поддерживая нас хорошим примером и добрым словом, а не приказами и порицаниями.

Но сейчас он приготовился до последнего стоять на своем. Подавшись вперед, он внимательно, с волнением вглядывался в лицо Феанаро. Решимость и желание убедить чувствовались в его напряженной позе, в черточке между бровями и твердой складке губ, в скупом, коротком жесте, которым он отбросил за спину плащ.

Феанаро по-своему понял его слова:

— Надеешься избежать гнева Владык? Тщетно! Отныне они держат за преступников всех нас. Думаешь отречься от наших деяний и тем очиститься? Не выйдет! Ты запятнаешь себя худшим из преступлений — предательством! Повернув назад, ты предашь меня и весь наш народ. Ты предашь нашу цель. Владыки не окажут предателю снисхождения!

— Пусть. Я приму их справедливость.

— Тогда воистину ты достоин своей судьбы и сам избрал себе кару! — с досадой воскликнул Феанаро и обратился к Нолофинвэ: — А ты, брат? Тоже бросишь меня, чтобы вернуться в клетку?

Выступив вперед, Нолофинвэ отвечал голосом твердым, как алмаз:

— Я не оставлю тебя. Моя клятва была дана не всуе. Мой Дом пойдет рядом с твоим, дабы сражаться плечом к плечу и тем стяжать себе честь и славу. Если на нас и есть вина, мы искупим ее подвигами. Но, — он мельком взглянул на Арафинвэ, — тяжесть проклятия велика. Я не буду удерживать тех, кто согнулся под нею. Они не выстоят в походе и лишь умножат число несчастий. Пусть возвращаются в Тирион.

— Братья, одумайтесь! — сокрушаясь, вскричал Арафинвэ. — Вы — Лорды, вы в ответе за наш народ! И вы подведете его под гнев Владык? Лишенного опоры, бросите в битвы с Морготом? Реки крови прольются ради вашей славы! Неужели совесть не укорит вас?

— А так ли спокойна твоя совесть? — спросил Феанаро. — Ведь ты собрался вести своих друзей и сородичей на заклание к Владыкам. Нам предсказана гибель — но мы сразимся с нею, победим или падем с честью! Вы же примете свою участь безропотно, как лани под стрелами охотников!

— Я верю в милосердие Владык. Они не желают нам гибели.

Последние слова едва не канули в поднявшемся шуме. Нолдор снова кричали, перебивая друг друга:

— Феанаро, веди нас! Мы не страшимся ни Владык, ни Моргота!

— Я не вернусь в заточение!

— На нас нет вины! Мы не станем молить о прощении. Владыки первыми отвергли нас — им и просить о мире!

— Совесть Лордов — не твоя забота, Арафинвэ! Им не в чем будет упрекать себя — за свою судьбу мы ответим сами!

— Лорд Арафинвэ, не уходи! Не покидай нас!

— Я с тобой, Лорд Третьего Дома! Я убивал, хоть и не хотел этого! И тэлери убивали тоже! Пусть Владыки рассудят нас!

Оглянувшись на этот возглас, Арафинвэ кивнул. Он не казался ни оскорбленным, ни разочарованным отповедью Феанаро и неприятием большинства; в лице его была сосредоточенность, какая бывает у мастеров перед тяжелой, сложной работой.

Артанис, беспокойными глазами следившая за ним и за Феанаро, вдруг воскликнула умоляюще:

— Отец, прошу, не уходи! Останься, пойдем с нами дальше!

— Так ты не хочешь возвращаться, дитя? — обернувшись к ней, мягко спросил Арафинвэ. — Почему?

Артанис потупилась было, но тут же вскинула взгляд и ответила, хоть голос ее дрожал:

— Я не хочу снова в клетку, отец. Я… я так мечтала о новых землях… и… если мы вернемся, моя мечта не сбудется никогда. Зачем тогда жить?

— Но Тирион не клетка, не место заточения. Твоя мечта еще исполнится, вот увидишь!

Артанис упрямо помотала головой.

— Понятно, — вздохнул Арафинвэ и перевел взгляд на сыновей: — А вы?

Те переглянулись, но молчали, как будто никто не решался сказать первым.

— Я никогда не принуждал вас к чему-либо, не буду принуждать и сейчас, — добавил наш Лорд устало. — Вы вольны в своих решениях.

— Мы с Ангарато тоже идем вперед, — признался тогда Айканаро. — Отец, ты не клялся… А мы дали обещание сыновьям Нолофинвэ. Мы не можем отступиться.

Ангарато кивком подтвердил его слова.

— На нашем Доме нет крови, Владыкам не за что гневаться на нас, — принялся объяснять Артаресто. — Мы виновны лишь в том, что не сумели остановить битву. Быть может, нам и в Серединных Землях откроется, как искупить эту вину?

— Я не оставлю братьев и сестру, — коротко сказал Артафиндэ. — Прости, отец.

Лорд Арафинвэ склонил голову, плечи его поникли.

— Да, казни себе мы готовим своими руками, — повторил он тихо, — и быстрее ветра настигают они… Дети, дети! — он снова вперил в них тревожный взор. — Вы не знаете, что за судьба ждет вас за Морем, каково будет ваше искупление!

— И ты не знаешь этого, отец. Так же, как мы не знаем твоей судьбы, — возразил Артафиндэ спокойно. — Но я, как и ты, верю в милосердие Владык. Проклятие не может быть вечным. Когда-нибудь Валар смягчатся к нам — и тогда над Серединными Землями воссияет Свет, и уравняет их с Благим Краем. Я верю — мы увидим это.

Покачав головой, Лорд провел рукой по лбу. И вдруг с одного из кораблей донесся громкий, язвительный голос Раумо:

— Слышишь, Арафинвэ? Даже дети твои против тебя! Какой же ты после этого Лорд?

Арафинвэ вздрогнул как от удара. По толпе пробежал возмущенный гул.

— Я его все-таки побью, — сжав кулаки, пообещал Ниэллин.

— Давно пора, — согласился Алассарэ.

— Не смей оскорблять нашего Лорда и отца! — выкрикнул Айканаро, опомнившись от потрясения. — А не то…

Но наш Лорд, остановив его, молвил холодно и ясно:

— Он прав. Я не достоин вести народ отважных воинов. Подойди сюда, Инголдо Артафиндэ.

Артафиндэ вскинул руку в протестующем жесте:

— Нет, отец, ты…

— Будешь спорить со мною?

Артафиндэ, склонив голову, встал возле отца. Тот продолжал, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Я, Ингалаурэ Арафинвэ, возвращаюсь в Тирион, дабы предать себя под суд Владык. Я не могу долее править нашим Домом. Потому я слагаю с себя власть и передаю ее моему старшему сыну и наследнику Инголдо Артафиндэ.

Он снял с пальца родовое кольцо, которое на моей памяти носил всегда. В кольце сплелись две золотые змейки с изумрудными глазами; одна из них держала в пасти корону из золотых цветов, не то отнимая, не то венчая ею голову другой.

Внезапно я осознала, сколь удивителен этот образ: он оказался провидческим! Быть может, Лорд Арафинвэ, когда ковал это кольцо, знал, что ему суждено утратить власть?

Вложив кольцо в руку сына, он сказал:

— Отныне тебе вверены судьбы тех из нашего Дома, кто продолжит путь. Да не довлеет над вами ненависть и вражда. Да будет ваша дорога благополучна. Да исполнятся ваши чаяния и надежды. Да не оставят вас стойкость и милосердие ни в пути, ни в Серединных Землях. Правь с миром, сын мой. Какой бы приговор ни вынесли мне Владыки, я буду молить их неотступно, чтобы они отвели гнев от нашего народа.

Артафиндэ смотрел на отца без радости — точь-в-точь как Ниэллин, когда Лальмион велел тому обучаться целительству. И, как тогда Ниэллин, Артафиндэ не стал противиться.

— Я принимаю власть, раз таково твое решение, — чуть помедлив, ответил он. — Обещаю беречь наш Дом в пути и в Серединных Землях, во времена мирные и не мирные. Обещаю, что никто из нашего народа не останется без помощи в час нужды. Обещаю, что не допущу в наш Дом усобицу и вражду. Я постараюсь быть достойным тебя, отец. И я верю в грядущую встречу.

Прижав руку с кольцом к сердцу, он опустился на колено и низко склонился перед Лордом. Следом преклонили колено его братья и сестра, мы с Тиндалом, наши друзья и весь наш Дом — в знак почтения к Лорду Арафинвэ, в знак благодарности за его неизменную доброту и заботу. В знак того, что мы принимаем его волю, как принял ее старший сын.

Когда Артафиндэ встал и надел кольцо, Лорд Арафинвэ крепко обнял его. Мы же приветствовали нового правителя поклоном. Но никто не восславил его ни песней, ни рукоплесканиями, ни радостными криками — под тяжестью проклятия, перед лицом новой разлуки нам было не до веселья. Старшие Дома встретили избрание Артафиндэ сдержанным гулом голосов, удивленными восклицаниями, нестройными хлопками… К моему облегчению, я не услышала ни одного недоброго, колкого словами.

Лорд Арафинвэ объявил, что выступит в обратный путь с началом нового круга звезд. Только тут я до конца осознала, что решение его необратимо и что он вот-вот покинет нас. Многие, и мы с Арквенэн, стали просить его остаться. Но он лишь сказал:

— Если я нужен вам, идите со мною.

В эту ночь каждому из нас предстояло сделать окончательный выбор..

Однако прежде всего надо было обустроить ночлег. Пусть нас поразило проклятие, пусть мы снова исполнились сомнений — мы все еще были живы, и нам по-прежнему требовались еда, тепло и отдых. Толпа стала расходиться.

Ужасные пророчества Владыки Намо, предложение Лорда Арафинвэ взбаламутили мне душу, как шторм баламутит воды моря. Одна, я быстрее соберусь с мыслями…

Вспомнив, что надо набрать хвороста, я побрела к зарослям ольшаника в ложбине у ближайшего ручейка. Там я принялась ломать ветки, не отличая зеленые от сухих — думы мои были совсем о другом.

Вернуться. Это означало еще раз проделать долгий, трудный путь вдоль берега. Миновать Альквалондэ. Вновь увидеть мерцающие в сумраке белые стены и стройные башни Тириона, войти в свой дом, броситься в объятия отца и матушки…

Любовь и тоска по родителям пронзили меня… а следом пришел жгучий, мучительный стыд.

Придется рассказать матушке и отцу все, о чем мы с Тиндалом умолчали, прервав осанвэ. Придется оправдываться перед Владыками и с повинной явиться к тэлери… Не так страшно оказаться в Чертогах Мандоса, как во всеуслышание, глядя в глаза родичам убитых, заявить о наших деяниях в Альквалондэ!

Пускай даже Владыки простят меня. Утишит ли это мою совесть? Смогу ли я — смятенная, отягощенная горькой памятью — вернуться к прежней безмятежности? Смогу ли наслаждаться покоем Благого Края, расставшись с друзьями и братом?

Нет, никогда! Я не забуду проклятие, не перестану терзаться тревогой за ушедших. Чем в разлуке томиться неизвестностью, лучше уж вместе встретить беду лицом к лицу!

В ушах у меня вновь громом раскатились слова, обещавшие нам многие скорби и гибель. Исполнятся ли они? Если Владыка Намо — провидец, почему загодя не предрек нападение Моргота, гибель Дерев, смерть короля Финвэ? А если он ошибся тогда — может, ошибается и сейчас?

Мне никак не верилось, что поход лишен смысла, а мы обречены. Владыки разгневаны, но неужели они обрушат на нас всю тяжесть своего гнева? Неужели отторгнут нас навечно?

Это казалось невозможным, как утрата материнской любви. Родители не бросают детей. Владыки не откажутся от нашего народа. Должно быть, Намо просто пугал нас, как строгий отец пугает непослушных чад…

Но… с другой стороны… разве слова Судии могут быть пустыми?

Я застыла в задумчивости, сжимая в руках охапку веток, и ничего не замечала вокруг. Кто-то вдруг коснулся моего плеча — я вздрогнула так сильно, что выронила хворост.

Обернулась — Ниэллин! Но что это с ним?

Бледный, донельзя серьезный, он смотрел на меня неотрывно и пристально, как будто хотел разглядеть что-то, неизвестное мне самой. И молчал.

— Ты меня напугал, — пробормотала я, едва ко мне вернулся голос.

Кажется, он не услышал. Глубоко вздохнув, он взял мои руки в свои — теплые и жесткие — и начал неожиданно ровным, спокойным тоном:

— Тинвиэль. Раз Лорд Арафинвэ уходит, тебе не стоит продолжать поход. Прошу, возвращайся домой вместе с ним.

— Что? Ты опять?! — вскричала я, не веря.

— Опять. Я не хочу, чтобы гнев Владык пал на тебя. Возвращайся.

— Да как… почему… кто тебя надоумил?..

Я едва могла говорить — к горлу подступили непрошенные, злые слезы. Он гонит меня! Гонит прочь!

Деланное спокойствие мигом слетело с Ниэллина. Сжав мои руки, он воскликнул:

— Тинвэ, ты же слышала, что сказал Владыка Мандос! Его пророчество не шутка! Мало тебе бед? Ты хочешь новых?!

— Это ты хочешь мне новых бед! Хочешь разлучить меня с друзьями… с Тиндалом! Или он надумал вернуться?

Ниэллин на мгновение отвел глаза:

— Нет. Но я еще раз поговорю с ним.

— Мы повернем назад, только если ты покажешь пример!

— Да не могу я уйти, пойми! Я нужен здесь. Я целитель.

— Какой из тебя целитель? Ты сам болен всякий раз, когда врачуешь кого-нибудь!

— Неправда! — вспыхнул Ниэллин. — У меня уже получается лучше!.. — он вдруг осекся и, сглотнув, продолжал тише: — Ладно. Пусть я никудышный лекарь. Тем более. Вдруг с тобой или с Тиндалом что-нибудь случится… а я не сумею помочь?

— И не надо, мы сами о себе позаботимся! Так и скажи, что тебе надоело возиться с нами!

— Тинвэ, Тинвэ, ты ошибаешься! Ты будто не слышишь! — его голос дрогнул. — Я… я правда боюсь за тебя. Открой осанвэ — ты поймешь, что я не лгу. Прошу, Тинвэ, позволь мне сказать!

Не выпуская моих рук, он опустился на колени прямо в торфяную жижу и снизу с мольбою посмотрел на меня. Но во взгляде его прорывался иной огонь — и я испугалась.

Я боялась узнать истинные мысли и чувства Ниэллина. Боялась, что они необратимо изменят и меня. И больше всего боялась, что не смогу тогда противиться его уговорам.

Разрыдавшись, я вырвала от него руки и кинулась прочь. Не разбирая дороги, спотыкаясь, бежала по кочковатой пустоши, пока ноги не заплелись о вереск — и рухнула ничком в сырые заросли.

Рыдания сотрясали меня, слезы лились ручьем. Горе казалось неодолимым, даром, что я не разбирала его причин. Я оплакивала все разом — Альквалондэ, осуждение Владык, вечную разлуку с домом, наши грядущие беды и утрату прежней, простой и ясной, дружбы с Ниэллином… А может, все дело в обиде? Как легко он решил за меня мою судьбу! Как легко решился на расставание!..

Я плакала долго. Слезы мало-помалу иссякли, но я все лежала, всхлипывая, не в силах встать и пойти к своим. Не в силах встретить взгляд Ниэллина.

А потом послышались легкие шаги, кто-то присел рядом и погладил меня по волосам.

— Ну и чего ты ревешь? — спросила Арквенэн.

— Ни… Ниэллин… прогоняет меня… за… заставляет вернуться домой… А я не хочу!..

Подруга хмыкнула:

— Глупая ты, Тинвэ. Нашла о чем плакать! Не хочешь — не возвращайся, никто тебя не заставит, даже Ниэллин. Смотри, какая кругом сырость. Уж не твои ли это слезы?

Приговаривая так, Арквенэн заставила меня подняться, отряхнула на мне промокшее платье и, как маленькой, платком обтерла лицо. Мне стало стыдно за свой ребячливый порыв и бурные слезы.

— Не знаю, что на меня нашло, — пробурчала я, оправдываясь.

— Вот я и говорю — глупая, — вздохнула Арквенэн. — Чего тут непонятного?

Жаль, она не потрудилась объяснить, чего именно я не понимаю, и просто отвела меня в лагерь.

Сегодня он был неуютным и тревожным. Костры горели дымно и тускло, народ тесно жался к ним. Где-то кипели споры, где-то, напротив, сидели в мрачном, подавленном молчании. Кто-то с отсутствующим видом бродил между костров, кто-то суетливо перетряхивал походную сумку… Даже дети притихли и не носились, как обычно, туда-сюда, а робко льнули к матерям.

Сулиэль и Соронвэ тоже смирно сидели у огня и под присмотром Айвенэн сушили свои сапожки и накидки. Кроме них, у костра была только Артанис; морщась от дыма, она длинной ложкой мешала похлебку в котелке. Мы спросили, где остальные — она недовольно передернула плечами:

— Не знаю. Разбрелись кто куда. Отец с Артафиндэ и Артаресто все объясняются с народом. Каждый хочет от них самих услышать, что случилось. Будто и без того не ясно! Айканаро с Ангарато мешки бросили, огонь развели и исчезли, как дым. Вместе с вашими. Можно подумать, раз Владыки нас отвергли, так можно и бездельничать!

Она принялась размешивать варево с усердием, обличающим сильное раздражение.

В самом деле, куда делись наши мужчины? Зачехленные луки и удочки были на месте, значит, они не отправились охотиться или рыбачить. Не найдя мечей, я ощутила укол беспокойства: зачем бы им ходить по лагерю с оружием? А впрочем, за время похода они так свыклись с ним, что частенько снимали только на время сна.

Наверное, они обсуждают с другими речь Мандоса и нашу грядущую участь. Неужели Ниэллин уговаривает народ вернуться, как уговаривал меня? Неизвестно, чем кончатся те уговоры — получается-то у него не слишком хорошо...

Чтобы успокоиться и поторопить время до их возвращения, я занялась делом: собрала по сумкам посуду к ужину, потом обошла вокруг костра, стряхивая влагу с кустиков вереска, укладывая и приминая их, чтобы нам удобнее было сидеть и лежать. Только я начала расстилать одеяла, как заслышала возбужденные громкие голоса и разобрала среди них сердитый голос Нолофинвэ.

Полная дурных предчувствий, я побежала туда.

В толпе, собравшейся на краю лагеря, я нашла и сыновей Лорда, и Тиндала, и Алассарэ. Потемневший лицом Элеммир держал в руках два меча в ножнах. А в середине толпы, в пустом круге, рядом с Нолофинвэ и нашим Лордом стояли Ниэллин и Раумо.

Их будто потрепал ураган — оба были без плащей и курток, лохматые, взмокшие, хмурые. С виду невредимый, но в грязной, покрытой сором рубахе, Раумо то и дело потирал грудь. Ниэллин схватился левой рукой за правую повыше локтя; между пальцев у него сочилась кровь. Оба понуро слушали, как Нолофинвэ выговаривает Лорду Арафинвэ:

— …я не удивлен Первым Домом! Но от твоих юнцов, брат, я никак не ждал такого безрассудства!

— Увы, юность подвержена безрассудству. Тем паче если старшие подают в том пример, — грустно сказал наш Лорд.

— Вот уж это не о тебе, брат! Ты у нас — образец рассудительности. Возвращаешься домой, оставляя на меня… на нас с Феанаро своих забияк!

— Я поступаю как решил. Вы вольны присоединиться ко мне или поступить по своему усмотрению. Что до моих забияк… Я поговорю с ними. Думаю, впредь они будут вести себя разумно.

Нолофинвэ недовольно покачал головой:

— Да есть ли у них разум? Затевать драку между Домами, когда народ и так в смятении! Когда нам более всего нужно прочное единство! Только раздоров сейчас нам и не хватало!

— Прости, Лорд Нолофинвэ, — дерзнул подать голос Ниэллин, — мы не затевали драки между Домами. Мы… это касалось только нас двоих.

— Да? Поэтому и ты, и он привели с собой друзей?

— Мы просто смотрели, мы не собирались драться, — стал оправдываться Ангарато.

— Смотрели, как готовится новое братоубийство? — уточнил наш Лорд холодно.

Его младшие сыновья сникли.

— Поединок был до крови, не до смерти, — нехотя проговорил Раумо.

— А жаль, — сердито заметил Нолофинвэ. — Было бы справедливо, если бы вы снесли друг другу головы. Зачем они, если в них нет ума? Будь иначе, вы поберегли бы свою кровь до битвы с Врагом. А не тратили бы ее понапрасну на потеху приятелям!

Он повысил голос:

— Слушайте все! Эти двое доблестных воинов запятнали свое оружие бессмысленной дракой. Они лишаются мечей на десять кругов звезд. Если впредь кто-либо решит повторить их забаву, пусть знает — он вступит в Серединные Земли безоружным. Если же кто-то снова и снова захочет оружием доказывать свою правоту — я буду настаивать на его изгнании из нашего народа. Уверен — Лорд Феанаро подтвердит мое решение. Что скажешь ты, Лорд Ара… Артафиндэ?

— Я согласен, — сказал тот мрачно, дотронувшись до своего кольца.

Тем и кончилось это странное судилище. Нолофинвэ заставил Раумо и Ниэллина пожать друг другу руки в знак примирения. Потом, передав меч Ниэллина Артафиндэ, он приказал Раумо и другим нолдор Первого Дома следовать за ним — и пошел к берегу. Наверное, он собирался рассказать о происшествии Феанаро.

Раумо накинул плащ, подобрал куртку и послушно зашагал за Нолофинвэ. Я услыхала, как он прошипел Элеммиру: «Трепач!.. Я тебе этого не прощу».

— И не надо, — опустив голову, упрямо пробормотал Элеммир.

Он нес в руках меч Раумо, словно оруженосец. Любопытствующие потянулись следом — может, к своим кострам, а может, послушать, что скажет Феанаро. Скоро на краю пустоши остался только наш Лорд с сыновьями и мы.

Тогда Лорд Арафинвэ устало спросил у Ниэллина:

— Это все из-за слов Раумо?

Тот опустился перед ним на колено:

— Прости, мой Лорд. Я виноват. Это было глупо.

— Твой Лорд теперь — Артафиндэ. Думаешь, вы оказали ему добрую услугу, затеяв свару в первый же день его правления?

Ниэллин склонил голову.

— Не упрекай его, отец, — вступился Артафиндэ. — В сваре участвовал не он один. И есть слова, за которые стоит взымать виру.

— Не кровью, — возразил наш Лорд. — Словесная обида не стоит боли и ран. Она не стоит даже памяти. Со временем вы поймете это… Встань.

Поморщившись, Ниэллин поднялся. Рукав его рубахи совсем промок от крови. Лорд Арафинвэ быстрыми, уверенными движениями ощупал его руку и на несколько мгновений ладонью зажал рану. Когда он отпустил Ниэллина, кровь уже не текла.

— Благодарю, мой Лорд, — смущенно пробормотал тот.

— Не стоит. Надо перевязать. Иди, покажись отцу. Надеюсь, ему придется врачевать такую рану в первый и последний раз.

Он перевел взгляд на нас с Алассарэ и Тиндалом:

— Ступайте, проводите Ниэллина. И ему, и вам не повредит отдохнуть. А вы останьтесь, — велел он своим сыновьям, которые тоже двинулись к лагерю. — С вами разговор еще не закончен.

Мы подчинились беспрекословно — никогда мы не видели Лорда Арафинвэ в столь мрачном расположении духа, и сердить его дальше совсем не хотелось. Алассарэ помог Ниэллину одеться и вместе с Тиндалом ушел вперед, предупредить Лальмиона.

Ниэллин плелся нога за ногу — наверное, у него не было желания объясняться еще и с отцом. Я шла рядом. Жалость у меня в душе боролась с возмущением: как можно из-за слов драться на мечах, и не с врагом, а с сородичем, пусть даже это злоязыкий Раумо? Неужели нам мало Альквалондэ?

— Скажи, ну зачем вы это затеяли? — не выдержала я наконец. — А если бы он тебя убил?!

— Не убил бы. Мы дрались не насмерть.

— Не насмерть! А вдруг он не сдержал бы удар? Или промахнулся? Ткнул бы нечаянно — и остались бы мы без целителя.

— Сама говоришь, что целитель из меня никудышный, — огрызнулся Ниэллин.

Кажется, те мои бездумные слова задели его больнее меча! Но признавать вину трудно, и я проворчала неохотно:

— Сам знаешь, что это неправда. Мало ли, что сболтнешь со зла… Прости.

— Я не сержусь, — сказал он сухо.

Впору было снова обидеться: я же попросила прощения, мог бы и поласковее ответить! Но, взглянув на его несчастное лицо, я устыдилась. Ниэллину досталось сегодня едва ли не больше всех. Не хватало еще изводить его своими обидами!

Дальше мы брели молча. Я пыталась поймать взгляд Ниэллина, но он смотрел в землю — так упорно, что чуть не налетел на своего отца, когда тот вдруг возник перед нами. Подняв голову, Ниэллин обреченно воззрился на него — видно, ждал новых упреков и порицаний.

Лальмион с еле слышным вздохом обнял сына и, прижав к себе, ласково похлопал по спине.

— Прости, отец… Я дурак, — пробормотал Ниэллин.

— Не без того, — согласился Лальмион, — но с кем не бывает? Мало кто рождается мудрецом. Ничего, за одного битого двух небитых дают. Пойдем, гляну, во что тебе встала твоя доблесть.

Он подхватил Ниэллина под здоровую руку и быстро повел вперед, к нашему костру.

Друзья ждали нас. Они уже успели согреть воды и приготовить чистые тряпицы для перевязки. Алассарэ держал яркий фонарь.

Ниэллин разделся, ежась на холодном ветру. Кожа его вмиг покрылась мурашками. Порез над локтем уже не кровоточил, но оказался длинным и глубоким. Его нельзя было заживить сразу.

Лальмион взялся за лекарскую иглу. Он предложил Ниэллину уснуть, но тот отказался, буркнув:

— И так стерплю. Давай скорее.

Пожав плечами, Лальмион начал шить. Я отвернулась — смотреть на это было выше моих сил. Однако Ниэллин выносил мучение без звука. Может, он научился отстраняться от своей боли так же, как от чужой?

Озираясь по сторонам, я заметила на земле скомканную, перепачканную в крови рубаху — и меня сковало жуткое чувство повторения уже бывшего. Я словно вернулась в ночь после Альквалондэ, во все ее горе, отчаяние и страх. Мне вдруг воочию привиделось, как Раумо насквозь пронзает Ниэллина… Привиделось распростертое на земле бездыханное, окровавленное тело.

Нет!

С усилием я встряхнулась.

Та ночь не повторится! Сегодня битвы не было, никто не погиб. Рана Ниэллина скоро заживет, рубаху я отстираю и зачиню. У меня нет повода для горя и отчаяния! И запоздалый страх пройдет, если я все узнаю о поединке. Тогда не придется терзаться домыслами один ужасней другого...

Я подобрала рубаху. А потом схватила за руку Тиндала, оттащила в сторону и потребовала:

— Рассказывай, как все было!

Брат не стал запираться:

— Да я сам толком не понял, почему все так обернулось. Ты пропала куда-то… Мы с костром возились — хворост сырой, еле-еле разожгли. Вдруг приходит Ниэллин, сам не свой. Весь бледный, глазами сверкает, как Феанаро! И заявляет, что вызвал Раумо на поединок за оскорбление нашего Лорда и нашего Дома... Мы аж оторопели. Попытались его отговорить, да куда там! Уперся — дело чести, и все тут. Мы вчетвером с ним пошли. Ну, знаешь, если что, подтвердить… что было не нападение, а поединок. С Раумо пришел Элеммир и еще некоторые. Элеммир все твердил, что ни к чему это, нехорошо оружием спор решать, да никто его не слушал. Ниэллин с Раумо куртки скинули, изготовились — Элеммир между ними встал. Тогда его свои оттащили и связать пригрозили, если не угомонится. А эти давай на мечах махаться…

Он передернулся:

— Знаешь, они уговорились до первой крови биться, но смотреть страшно было. И вмешаться страшно. Вдруг крикнешь, а у Ниэллина рука дрогнет? Я уж думал, он не отобьется, так Раумо на него насел. А он вдруг р-раз — и выбил у Раумо меч! Ткнул его рукоятью в грудь, тот и свалился. А потом вскочил и давай требовать продолжения — мол, раз крови нет, то поединок не закончен. Только они снова сошлись, кто-то как заорет: «Стоять!» Смотрю, а это Нолофинвэ с нашим Лордом, и Элеммир рядом с ними. Мы и не заметили, как он ушел. А он, выходит, наябедничал! Я на них отвлекся и проглядел, как Раумо Ниэллина достал. Алассарэ крикнул, что нечестно, что Ниэллин уже меч опустил… Но тут Нолофинвэ как начал обоих ругать последними словами! Раумо еще огрызался, а Ниэллин молчал, как рыба, так и не возразил ничего. Потом народ набежал. А дальше ты видела.

Вдруг, пристально взглянув на меня, он добавил:

— Не пойму, с чего вдруг Ниэллин так завелся. Он ведь до того тебя искал? Ты с ним говорила?

— Я тут не при чем!

— Ну-ну…

Еще бы Тиндал не заметил моего лукавства! Но не оправдываться же перед ним за спор с Ниэллином. Мне сразу расхотелось продолжать разговор:

— Ладно. Спасибо, что рассказал. Пойду, постираю. Оставь мне еды.

Хмыкнув, Тиндал вернулся к костру. Ну вот, теперь он точно решит, что в бедах Ниэллина моя доля — наибольшая!

Мысли о случившемся не оставляли меня, пока я отмывала рубаху в ледяной воде ручья и сушила ее над костром, пока ела и потом, когда мы зябко жались друг к другу у затухающего огня. Странно было вспомнить, что накануне мы весь вечер пели! Сегодня нам не хотелось даже разговаривать, даже обмениваться взглядами. Мы будто опасались заметить в глазах другого отражение собственных сомнений и тревог. Ниэллин, по-прежнему мрачный и удрученный, с рукой на перевязи, и вовсе ни разу не посмотрел на меня. Неужели он до сих пор сердится? Ему же хуже!

Во мне шевелилось колкое чувство вины пополам с обидой, но я упорно загоняла его внутрь: я здесь не при чем!

Я никого не заставляла драться. Я не тянула за язык Раумо и не виновата в умопомрачении Ниэллина. Уж не проклятие ли так подействовало на них, что они словно лишились рассудка? Возможно ли такое?

Мне хотелось поговорить с Лордом Арафинвэ. Наверняка у него нашелся бы ответ! Но он с сыновьями пришел только к трапезе и едва успел перекусить, как к нему потянулся народ.

Одни сообщали, что они тоже решили вернуться в Тирион, и справлялись о месте сбора и времени выхода. Другие просили передать оставшимся дома родным и друзьям устный привет, а некоторые приносили с собой короткие послания, начертанные на кусочках пергамента, на клочках рисовальной бумаги и даже на тряпицах. Лорд Арафинвэ не отказывал никому, и скоро возле него собралась горка сверточков и свитков.

Пока я собиралась с духом, чтобы вклиниться в этот поток, явился Лорд Нолофинвэ. Я испугалась, что он опять будет ругать Ниэллина и требовать наказания, но он ни слова не сказал о поединке. Оказалось, у него была просьба к нашему Лорду.

— Будь добр, брат, поговори с теми из моего Дома, кто взял с собой детей. У меня кончилось терпение объяснять, что наш поход не семейная прогулка, и детям отныне здесь делать нечего!

Лорд Арафинвэ без возражений ушел с братом. Дождаться его возвращения не получилось: усталость от бесконечного, полного неурядиц дня вдруг навалилась на меня, словно вязкая, неподъемная песчаная куча. Я уснула где сидела, привалившись к плечу Тиндала.

Сквозь сон я ощутила смутно, как кто-то уложил и укрыл меня. Но одеяло и плащ нынче были плохой защитой. Холод и сырость без труда проникли в мои сны.

Мне снились промозглые, бесприютные места — высокогорные ледники, глубокие гроты, наполненные густой темнотой, ветреные приморские пустоши. Снилось, что я развожу костер, высекаю огнивом искры, но те одна за другой гаснут под бесконечным серым дождем. Снилось, как, скованная оцепенением, я медленно и неотвратимо погружаюсь в черную ледяную воду. Она уже давит мне грудь, подбирается к губам, вот-вот зальет горло…

Я судорожно вздохнула — и очнулась.

Во сне я сбросила с себя плащ и оттого совсем замерзла. Дрожа, я снова закуталась в отсыревшую ткань, теснее прижалась к Арквенэн, которая мирно посапывала рядом… Но сон не шел ко мне.

От костра по-прежнему доносились голоса. Нашему Лорду так и не дали отдохнуть! Невольно я прислушалась и разобрала, как он говорит устало и терпеливо:

— Подумайте еще. Вы не знаете, какова будет дорога, не знаете, что ждет вас на том берегу. Вы знаете, что бы ни случилось, Владыки не окажут вам помощи. Неужели этого мало, чтобы призвать вас к осторожности?

— Не пугай нас, Лорд Арафинвэ, — в голосе Ингора звучала неприязнь. — Мы слышали все это. Но мы не малые дети, чтобы вечно цепляться за руку Владык и подчиняться их велениям. Они и прежде не очень-то помогали нам. Почему они, Могущества, не остановили Моргота и не отобрали у него Сильмариллы?

— Понятно. Вы собрались одолеть Моргота сами. Однако у тебя семья. Ты уверен, что сумеешь защитить жену и детей, если начнется война? Отправляйся на подвиги, если тебе неймется, но позволь им вернуться домой!

— Почему ты не спросишь меня, Лорд Арафинвэ? — вмешалась Айвенэн. — Мне не нужно мужнино позволение вернуться. Я не собираюсь возвращаться без него! Ты что, хочешь разлучить нас навечно? Кто дал тебе такое право?!

— Я хочу уберечь вас от вечной разлуки… Ладно. Вы не желаете расставаться даже на время. Пусть. Но тогда позвольте мне отвести в Тирион Сулиэль и Соронвэ. Ваши родичи позаботятся о них до… вашего возвращения.

— Ну уж нет! — не сдерживаясь, вскричала Айвенэн. — Это еще хуже! Хочешь забрать у нас детей, воспитать в послушании Владыкам? Долго же им придется ждать нашего возвращения! Разве ты не слыхал слов Мандоса? Нас не допустят в Валинор. Мы не увидим своих детей никогда!

— Ш-ш-ш, милая. Тише, ты всех разбудишь, — мягко сказал Ингор. — Не бойся. Лорд Арафинвэ не заберет Сулиэль и Соронвэ. Мы не его подданные. У него нет права менять судьбы наших детей… Лорд Арафинвэ, не пытайся лукавить с нами. Мы помним слово Мандоса, навечно отлучившего нас от дома. Отныне наш дом там, где семья. Мы не расстанемся с детьми и друг с другом.

Лорд Арафинвэ ответил, помедлив:

— У меня нет подданных. Нет и не было права менять чьи-либо судьбы. Участь ваших детей — в ваших руках. Я тоже помню слово Владыки, помню, что он предрек уходящим муки и скорбь. Заклинаю вас, подумайте — такой ли судьбы вы желаете детям?

— Но Мандос сказал, что будут и те, кто выстоит, — возразил Ингор. — И, если ты так боишься мук и скорби, как же ты отпустил своих детей?

— Я не могу запретить им идти за Феанаро. Они, как и вы, имеют право решать сами. И потому скорби и муки не минуют ни меня, ни вас, боюсь я этого или нет… Что ж. Я не задерживаю вас более. Идите, поразмыслите. У вас еще есть время до начала нового круга звезд.

— Благодарю за участие, Лорд Арафинвэ, — сказал холодно Ингор.

Послышался шорох одежды и звук шагов. Когда он стих, я приподнялась и осмотрелась.

Ингор и Айвенэн ушли. Костер почти угас, в груде пепла еле-еле тлели угольки. Наш Лорд сидел один, ссутулившись, закрыв руками лицо. Что бы ни было предсказано нам, его муки и скорби уже начались.

Вдруг он выпрямился и, обернувшись, сказал ласково:

— Тинвиэль, ты не спишь? Иди сюда. Спроси, что хотела.

Я подошла к нему, но, растерявшись, спросила первое, что пришло на ум:

— Лорд Арафинвэ, ты правда веришь, что мы все погибнем?

Он долго молчал, глядя на слабо мерцающие угольки, и наконец сказал:

— Нет. В это я поверить не могу.

— Почему же ты так боишься за нас?

Он поднял на меня глаза:

— Разве того, что обещал вам Владыка Мандос, мало для моего страха? Пусть погибнут не все, а лишь некоторые – разве этого мало для скорби?

Возразить было нечего. Но смириться с унынием нашего Лорда я не могла:

— Не оплакивай нас до срока, Лорд Арафинвэ. Может, Владыки еще сменят гнев на милость?

— Только если вы сами примете ее.

Его слова удивили меня: разве мы не желаем милости Владык? Однако… Принять ее — не означает ли снова довериться Владыкам, снова следовать их поучениям и советам? Но мы отказались от этого, еще когда покинули Тирион. Отказываемся и сейчас, не желая выполнять веление Намо Мандоса. Выходит, мы сами отвергаем их милость, поскольку она лишает нас свободы?

Я отвела взгляд. Не дождавшись моего ответа, Лорд мягко спросил:

— Тинвиэль, каково твое решение? Не надумала ли ты вернуться?

Я помотала головой.

— Надо полагать, Тиндал решил так же. Ваши родители спросят о вас. Что мне сказать им?

Мысли мои пришли в смятение. Отец и матушка ужаснутся, узнав о пророчестве Владыки Мандоса! Как уберечь их от отчаяния? То, что я скажу сейчас, станет для них нашим последним, прощальным приветом. Какие слова мне найти?

— Скажи… скажи, что мы любим их, — сбивчиво залепетала я, — что мы просим прощения за… они поймут, за что… Скажи, что мы сами расскажем им все — когда вернемся!

— Лорд Арафинвэ, передай отцу — теперь мы знаем, что такое Тень, — сказал вдруг Тиндал. Он подошел так тихо, что за беседой я не услышала его шагов. — Передай, что мы не позволим Тени завладеть нами. Передай матушке — что бы ни случилось, я позабочусь о Тинвиэль. Мы надеемся вернуться. И вернемся, когда над Серединными Землями воссияет освобожденный Свет.

— Да сбудутся ваши чаяния, дети, — проговорил Лорд со вздохом. — Я передам все.

Мы с благодарностью поклонились. Хорошо, что Лорд Арафинвэ будет рядом с матушкой и отцом. Кто, как не он, сумеет помочь им дождаться встречи?

После разговора ложиться не имело смысла — круг звезд подходил к концу. Лагерь просыпался, тут и там снова затеплились дымные огоньки. Начинался новый день, обещавший нашему народу новое разделение.

Утро прошло за обычными хлопотами — набрать хвороста, оживить костер, принести воды… Привычные занятия вернули нам присутствие духа; пророчество Мандоса уже не лежало на нас тяжким гнетом. Страшные события и деяния, которые сулило оно, отодвинулись в неопределенное, далекое будущее. Нас не поразила молния, не поглотила бездна. Мир вокруг не изменился: все так же плескались и шумели волны моря, свистел над пустошью ветер, приветливо сияли звезды. И в нас воспряло желание идти вперед и жажда свершений.

Даже Ниэллин выглядел уже не таким несчастным. Лицо его хранило замкнутое, спокойное выражение, и говорил он с нами ровным, ясным голосом. Он пытался заниматься сборами наравне со всеми, но ему приходилось беречь раненую руку; Алассарэ помог ему свернуть одеяло и уложить сумку. Когда я спросила Ниэллина о самочувствии, он, не поднимая глаз, ответил очень вежливо:

— Благодарю, Тинвиэль. Лучше.

От его вежливости я опять едва не заплакала. Но сдержалась. Не хочет на меня смотреть, ну и не надо! Я не буду огорчаться из-за этого. У меня и так хватает поводов для огорчения!

Теперь, когда расставание с Лордом Арафинвэ стало неизбежным, оно все больше печалило нас. Сыновья его старались держаться к нему поближе; Артанис, украдкой утиравшая слезы, и вовсе не отходила от него. Но долгие проводы мучительны, и потому мы не затянули ни сборы, ни скудный завтрак.

После трапезы наш Лорд крепко обнял и расцеловал сыновей и дочь, и каждому сказал короткое, теплое напутствие. Нашлось у него слово и для нас:

— Держитесь друг друга, дети. Легко сломать тонкий прутик, но вязанку хвороста уже не переломишь. Какая бы ни случилась буря, легче выстоять в ней легче, чем по одному. И какая бы ни случилась буря, она бессильна угасить светочи Варды. Пусть надежда никогда не оставляет вас. Я буду ждать вашего возвращения.

Потом, взвалив на плечи походную сумку, разбухшую от чужих посланий, он пошел к берегу, туда, где вчера спорил с братьями. Мы последовали за ним — и оказались в плотной, густой толпе. Напротив нас такой же толпой стояли уходящие.

Наши и их ряды были словно два края пропасти. Всего несколько шагов разделяли нас — необратимо и несоединимо, как будто между нами и впрямь пролегла бездна. Каждая сторона сделала свой выбор, самый верный и правильный; каждая жалела другую за непоправимую ошибку.

Однако время споров миновало. Никто не затевал словесных перепалок и не говорил пламенных речей. Все было решено. Предстояло лишь исполнить решение.

Окинув взглядом своих сторонников, Лорд Арафинвэ повернулся к нам.

— Прощайте, друзья! — громко сказал он. — Не держите на меня сердца за обиды, что причинил я вам вольно или невольно. Я верю — мы расстаемся не навечно. Да не оставит нас всех надежда на будущую радостную встречу. Прощайте!

Он преклонил перед нами колено.

В ответ ему раздались редкие возгласы:

— Прости и ты нас, Лорд Арафинвэ!

— Не поминай лихом!

— Пусть Владыки окажут вам милосердие!

Нолофинвэ, стоявший впереди, в три шага пересек разделившее народ пространство и, подняв нашего Лорда на ноги, обнял его:

— Мне нечего прощать тебе, брат. Пусть тебе не придется жалеть о своем выборе и о тех, кто идет за тобою. До встречи!

— До встречи, брат. Пусть вам сопутствует удача, — ответил наш Лорд.

Он снова обвел глазами толпу, будто высматривая кого-то. Наверное, он хотел проститься и с Феанаро. Но тот не показался ни на суше, ни на корабле. Быть может, у него не нашлось для отступников добрых слов, и он решил сдержаться и не отравлять проводы едкими речами.

Краткое прощание завершилось. Лорд Арафинвэ, еще раз поклонившись, первым двинулся вдоль берега залива. За ним потянулись остальные — едва ли не треть народа из нашего и из Второго Дома. Детей среди них было гораздо больше, чем среди остающихся. Значит, их родители не упорствовали, как Ингор и Айвенэн, и прислушались к уговорам нашего Лорда... Хватало и взрослых — тех, кто не мог вынести мук совести, разрыва с Владыками и тяжести их осуждения, тех, кто предпочел милость Владык свободе, а родной дом — новым землям.

Мы смотрели им вслед, пока длинная вереница не скрылась за изгибом берега. Тогда с кораблей донесся резкий звук труб, и Нолофинвэ объявил выступление.

Пришла пора и нам делом доказать свою решимость. Мы привыкли уже бороться с ветром и дождями, с голодом и лишениями. Теперь к этим невзгодам добавились зловещие обещания Владыки Мандоса. Останутся ли они лишь обещаниями, или нас и правда ждут невиданные напасти? Научимся ли мы противостоять им, как научились противостоять бурям? А может, проклятие Владык умаляется с расстоянием и в Серединных Землях лишится силы?

Ответы мы узнаем, только если будем двигаться вперед.

Мы затянули ремни и шнуровки обуви, запахнули плащи, навьючили сумки, подобрали оружие... Один за другим, не оглядываясь, мерным, привычным шагом мы двинулись вдоль берега дальше на север, туда, куда скользили уже белокрылые корабли — навстречу собственной, избранной нами вопреки предостережению Владык судьбе.


Глава 8. Предательство

Наш путь пролегал отныне по обширным, простиравшимся на север, сколько хватало глаз, вересковым пустошам.

Низкие холмы спускались к морю длинными, отлогими склонами. Угрюмые валы накатывали на них, смывали дерн, обтачивали и шлифовали гранитные лбы. Сквозь каменные гряды морские волны вливались в ложбины и низменности между холмами, добавляя соли в торфяную воду бесчисленных ручьев и озер.

Бесприютные с виду, места эти были изобильны — солоноватые озера кишели рыбой и давали приют огромным стаям птиц. Пищи хватало, крутые скалы и обрывы остались позади, и нам казалось, что поход наконец станет легче.

На деле вышло иначе.

Поначалу мы пытались идти по гладким камням вдоль берега. Но при ветре с моря их захлестывали волны, по колено обдавая нас ледяной водой. Тогда приходилось сворачивать прочь от прибоя, в заросли вереска и ивняка. Пробираться по кочкам сквозь спутанный кустарник было нелегко, и наше продвижение замедлялось.

В низинах же болотистая, пропитанная влагой почва под нашими ногами быстро превращалась в топкую грязь, густо облеплявшую обувь. Ковыляя по вязкой черной каше, я гадала, скоро ли развалятся мои башмаки. Не пришлось бы добираться на тот берег босиком!

После длинных, изнурительных переходов по холоду и сырости больше всего хотелось обсушиться и согреться. Но этого не удавалось и на привалах. Мелкого хвороста, который мы собирали по дороге, только-только хватало, чтобы приготовить пищу. Мы толпились у огня, пока варилась похлебка. Сразу после трапезы костер догорал, а мы укладывались вповалку, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть так сберечь в себе тепло. В дождь не помогало и это, и я дрожала без сна под мокрым плащом ночи напролет.

Утром мы выступали в путь сонные, хмурые, не избавившиеся от вчерашней усталости.

— Похоже, Владыки заодно с нами прокляли эту землю, — ворчал Алассарэ, с чавканьем шлепая по болоту. — Или приказали ей цеплять нас за ноги, чтобы мы далеко не ушли.

— Не дождутся, — отвечал мрачно Тиндал.

Арквенэн возмущалась:

— Сколько еще мы будем месить эту грязь?! Феанаро что, хочет, чтобы мы ковыляли так до самых Серединных Земель? Пора бы уже начинать переправу. Раньше начнем — раньше доберемся.

С нею были согласны многие. Чуть ли не на каждом привале мы гадали, когда же наконец Первый Дом возьмет нас на корабли. И далеко не всегда Феанаро поминали с почтением и приязнью.

— Терпение, — отвечал Артафиндэ, когда к нему подступали с раздраженными вопросами и с требованиями поговорить с Феанаро как Лорд с Лордом. — Разве вы не знали, что выбираете, когда выбирали наш путь? Или хватило болота, чтобы поколебать вашу стойкость? Лорд Феанаро начнет переправу, как только мы найдем удобную гавань. Вы же не хотите, чтобы корабли разбились на камнях.

Его разумные речи худо-бедно успокаивали недовольных. И правда, море здесь изобиловало рифами и мелями и никогда не бывало спокойным. Корабли снова, как когда-то в степи, по несколько переходов не могли пристать у берега и бросали якоря на отдалении. Даже на лодках преодолеть прибой бывало нелегко, так что нолдор Первого Дома нечасто сходили на твердую землю. Когда это случалось, к нам всегда приходили Ингор с Элеммиром.

Дети висли у Ингора на шее, и он, обнимая их, снова и снова уговаривал Айвенэн всей семьей плыть на корабле. Она держалась стойко:

— Ты напрасно беспокоишься о нас, милый. Ни мне, ни детям на суше ничего не грозит. Не то, что в море! Мы еще успеем натерпеться страху, когда поплывем в Серединные земли.

— На суше — может быть. Но здесь-то не суша, а сплошное болото! — возражал Ингор, тщетно стараясь найти сухой клочок земли, чтобы усесться. — Дети устали… Им будет легче на корабле.

Айвенэн качала головой:

— Посмотри на них — они только окрепли. Носятся, не поймать. Ты же знаешь, на корабле они будут путаться у всех под ногами. И вряд ли у вас там намного суше и теплее!

Наверное, она была права — в бурном море палубу то и дело осыпает брызгами, захлестывает волной. Все отсыревает, а согреться негде, ведь на корабле не разведешь костер и не затеешь игру в догонялки.

Сулиэль же и Соронвэ, действительно, привыкли к долгой ходьбе и почти не тяготились ею, тем более что детей среди нас осталось мало и их оберегали пуще прежнего. Сквозь путаницу кустарников их несли на плечах, в топких местах поддерживали или передавали из рук в руки. Спали дети в шатре, ели досыта, и на привале всегда находились желающие развлечь их играми или рассказать сказку.

После своих родителей Сулиэль и Соронвэ больше всех любили Элеммира, неистощимого на затеи и поделки. Даже в здешней скудности он ухитрялся мастерить игрушки: плел крошечные корзиночки из тонких прутиков, делал куколок из палочек и птичьих перьев, строил в ручейках запруды с водяными колесами. Руки его работали неутомимо, и с детьми он всегда был внимателен и приветлив.

Однако я замечала — что-то тяготит его. Едва дети убегали, привлеченные другой забавой, лицо его мрачнело, он умолкал и почти не участвовал в общем разговоре. Он даже с виду переменился: похудел, осунулся и от этого повзрослел.

Улучив момент, когда рядом никого не было, я прямо спросила его, в чем дело. Элеммир начал было отнекиваться… Но я молча смотрела на него — и он не выдержал.

— Раумо… и еще некоторые… теперь меня презирают, — пробормотал он, спрятав лицо в руках, будто стыдясь своих слов. — Делают вид, что не замечают… А если замечают, как только ни честят. Доносчиком… предателем. Говорят, лучше б я с Арафинвэ ушел.

Он судорожно вздохнул, как всхлипнул, но продолжал:

— А я не мог… не мог смотреть, как Раумо с Ниэллином дерутся. После Альквалондэ… что, если бы один убил другого?.. Если бы мы вслед передрались? Меня не слушал никто… Что было делать?

— Ты все сделал правильно! — горячо сказала я. — Ты не предатель. Ты их спас!

Мне было очень жаль его. Дорого же ему обошлось миролюбие и обращение к Лордам, чтобы остановить поединок! И как теперь быть? Требовать к ответу Раумо, опять идти за помощью к Лордам? Не сделать бы хуже!

Подумав, я предложила:

— Может, пока оставишь корабль? Пойдешь с нами?

Не отнимая рук от лица, Элеммир помотал головой:

— Нет… Не хочу, чтобы думали, что я сбежал… Да и не знаю я, как ваши меня примут. Вон, Ниэллин со мной тоже… не разговаривает.

— Он ни с кем не разговаривает, — с обидой буркнула я раньше, чем успела остановиться.

Элеммир поднял голову и с удивлением посмотрел на меня. Я скорее отвела глаза, чтобы не выдать собственной грызущей тоски.

Виновны в ней были не трудности пути и не задержка с переправой. Куда больше меня мучило внезапное и долгое отчуждение Ниэллина.

Он как будто замкнулся в себе после того злополучного поединка — не злился и не жаловался, но общался с нами только по необходимости. А меня так просто избегал.

В первое время его беспокоила раненая рука. Я видела, как он морщился всякий раз, если нечаянно делал быстрое, резкое движение. Однако, когда я спрашивала его о самочувствии, он ровным голосом отвечал, что все прекрасно и мне не о чем беспокоиться.

Через три круга звезд рана зажила, но общительнее и веселее Ниэллин не стал. Он почти не смотрел мне в глаза, не садился рядом за едой и даже спать укладывался всегда последним, чтобы лечь подальше от меня, с краю. В пути, если мы вдруг оказывались поблизости, он помогал мне, когда в том была нужда. Но и тогда подавал мне руку не глядя. Я отнимала свою сразу же, как только могла — не нужно мне его одолжений!

Иногда я спиной чувствовала его взгляд. Но, оборачиваясь, не успевала понять выражение его глаз, так быстро он опускал их.

С другими он тоже держался ровно и спокойно. Это спокойствие сильно отличалось от его обычного живого обращения, и ясно было, что с ним неладно. Мы думали сначала, что он подавлен наказанием за поединок. Однако и возвращение меча не обрадовало его — с мрачным видом он приторочил оружие к своей сумке. Арквенэн и Алассарэ пытались его разговорить — тщетно. Он упрямо твердил, что здоров духом не менее, чем телом, в помощи не нуждается и потому говорить тут не о чем. Они обратились к Лальмиону, но тот отсоветовал лезть к Ниэллину в душу — мол, в запертые двери ломиться нет нужды, надо подождать, пока откроются. Кажется, он не принимал происходящее с сыном всерьез.

Арквенэн обиделась и с тех пор только глаза закатывала при виде каменного лица Ниэллина. Алассарэ же как-то раз на привале решительно отвел его в сторону и втолковывал что-то долго и с жаром. Слов я не слышала, но видела, что Ниэллин отмалчивается, глядя в землю. Только раз он, подняв голову, ответил Алассарэ так, что тот, похоже, утратил дар речи. К костру оба вернулись раскрасневшимися и сердитыми. Я даже немного обрадовалась: значит, Ниэллин еще способен на какие-то чувства, кроме холодного безразличия!

Это безразличие чем дальше, тем больше вгоняло меня в тоску. Лучше настоящая ссора, чем такое вот отчуждение! Мне хотелось иногда подойти к нему и поговорить начистоту, но я не решалась. Наш последний разговор по душам закончился моими рыданиями и его злостью… которая теперь, очевидно, перешла в отвращение. Его-то он и прячет за своей вежливой ровностью. А раз я неприятна ему, зачем навязываться?

Как только я думала так, на глаза наворачивались слезы. Я поспешно моргала, сгоняя их, и тут же сама начинала злиться — да кто он такой, чтобы мне расстраиваться из-за его неприязни?! Не буду!

Если кто-то обращался ко мне в такой момент, мне с трудом удавалось сохранить видимость спокойствия. Я старалась лишний раз не вступать в разговоры ни с кем, даже с Тиндалом. Его не обманывало мое притворство, а объясняться с ним не хотелось. Что можно объяснить, если сам себя не понимаешь? И я, как могла, избегала его вопросительных, тревожных взглядов.

Потом я догадалась, что проще не прятаться от вопросов, а объяснять свое расстройство усталостью от невзгод и тягот пути. Это казалось правдой, и друзья не доискивались других причин. Зато пришлось отбиваться от предложений облегчить мне поклажу. Сумку удалось отстоять, а лук и стрелы у меня без спросу забрал Ниэллин. Ну правильно! Кому, как не ему напоминать о моей бесполезности: он не только лекарь, но и охотник хоть куда, а я за все время похода всего-то подстрелила пару птиц…

На следующий день пришлось признать, что Ниэллин облегчил мне ношу очень кстати: переход выдался на редкость утомительный. Мы вступили в обширную заболоченную низину и бесконечно долго брели, шлепая по воде и проваливаясь в жидкую грязь. Невозможно было даже остановиться, чтобы передохнуть. Когда мы наконец снова выбрались на небольшую возвышенность, все так измучились, что тут же расселись на валунах и кочках.

Не снимая заплечной сумки, я опустилась на большой камень. Кто-то уселся со мною спина к спине. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать Ниэллина. Наверное, он тоже устал и не заметил, с кем рядом оказался… Вставать и уходить от него было глупо. И я осталась сидеть, опершись о его спину, а вернее, упершись своей сумкой в его.

Алассарэ пристроился тут же, но не сел, а поставил ногу на край камня между нами и принялся перешнуровывать сапог, громогласно сетуя:

— Это были лучшие мои сапоги! Я так надеялся щегольнуть ими в Серединных землях! А теперь на них без слез не взглянешь. Я забыл, какого они цвета… Вот-вот запросят каши, даром, что кашей-то я кормлю их досыта!

Мне тоже не помешало бы разуться, вылить воду из башмаков и счистить с них грязь. Но шевелиться было лень. Зачем, если в следующем болоте они опять испачкаются и промокнут?

Между тем Алассарэ долго возился с одним сапогом, потом, все так же причитая, принялся за второй. Наконец Ниэллин оборвал его жалобы.

— Оставь, Алассарэ, — тусклым голосом сказал он. — Подумаешь, сапоги прохудились. Не было бы большего горя.

— Ха! Так худые сапоги в походе и есть горе! — возразил Алассарэ, но послушно убрал ногу и отошел от нашего камня.

Мы отдыхали, пока не начали зябнуть на сыром ветру. Пора было идти дальше.

Я дернулась встать — и не смогла. Что-то держало меня за заплечную сумку. Дернулась еще — бесполезно! Она за что-то зацепилась.

Я принялась выпутываться из тугих лямок и только высвободила одну руку, как Ниэллин вскочил, вскричав с досадой:

— Алассарэ! Твои штучки!

Наши сумки оказались связаны! Вскочив, Ниэллин невольно дернул мою — та слетела с плеча, едва не вывихнув мне руку. От боли потемнело в глазах. Охнув, я повалилась на камень.

— Тинвэ!.. Тинвэ, что с тобой? Что я наделал!..

Ниэллин, сбросив поклажу, кинулся ко мне. Приподнял, заглянул в глаза…

Совсем близко я увидела его лицо, доброе и встревоженное. Живое — совсем как раньше!

Перемена была столь разительной и внезапной, что от потрясения я разрыдалась. А при мысли, что сейчас он вспомнит о своей неприязни и отвернется от меня, слезы полились еще сильнее.

— Тинвэ, да что с тобой? — повторял Ниэллин. — Больно?

Он усадил меня, осторожно ощупал плечо:

— Вроде ничего страшного… сейчас…

Под его руками боль тут же стихла. Но я никак не могла успокоиться:

— Уй… уйди… А… Алассарэ, зачем… Знаешь же… что я… ему… про… противна…

— Что?! — поразился Ниэллин, отнимая руки. — Да это ты меня на дух не переносишь!

Слезы мои мигом высохли от возмущения:

— К… кто тебе сказал?!

— Сам догадался!

— Ну-у, начало-ось… — ехидно протянула Арквенэн.

Я открыла было рот, чтобы спорить дальше… и осеклась. Ведь мало того, что опять реву, как маленькая, так еще мы с Ниэллином при всех затеваем ссору! Не хватало только, чтобы на наши пререкания любовался весь Дом!

Ниэллин, выпрямившись, гневно воззрился на Арквенэн, потом перевел взгляд на Алассарэ. Тот едва сдерживал улыбку.

— Ваши дурацкие шутки! Я ей чуть руку не сломал! А вам смешно!..

Алассарэ смутился на мгновение, но тут же ухмыльнулся:

— Кто ж знал, что ты так подскочишь… Но ведь не сломал же! А если сломал, сам и залечишь. И клянусь, если я не посмеюсь, от тоски с вами зачахну. С тенями в Мандосе и то было б веселее!

Мы с Ниэллином переглянулись. Разве мы похожи на тени? Он растерян и сердит, я наверняка красная от смущения и плача. Хотя… насчет Ниэллина Алассарэ в чем-то прав. Но мне казалось, что я держусь куда лучше!

— Стоило позлить вас немного, чтобы вы пришли в разум, — безжалостно продолжал Алассарэ; подойдя к нам, он склонился над сумками и принялся распутывать связанные ремни. — Надеюсь, теперь вы договоритесь, за что именно дуетесь друг на друга. Чтобы нам больше не ломать над этим головы. И чтобы вам впредь не страдать от пустой обиды.

— Да никто не обижался… — пробормотал Ниэллин. Вид у него был пристыженный.

Он взял обе наши сумки, но тут же бросил их и снова склонился надо мною:

— Тинвиэль, ты можешь идти?

Я встала на ноги. Плечо все еще немного ныло, но это ничего не значило: вернулся прежний Ниэллин!

Он больше не прятал от меня глаз и не спешил убирать руки, когда еще раз ощупал мне больное место. Но, может, он просто заботится обо мне как целитель?

Пошевелив плечом, я сказала:

— Мне уже не больно. Все прошло. Спасибо, Ниэллин.

— Не за что, Тинвиэль, — почему-то погрустнев, ответил он. — Я сам виноват. Прости.

Он отпустил меня, отступил на шаг… Сейчас снова отвернется и закаменеет!

— По… постой, — торопливо сказала я. — И ты меня прости… ну… сам знаешь… за то, что я наговорила тогда… когда…

— Да я же не обиделся! — с готовностью перебил Ниэллин. — Просто… Ты убежала. Я решил, что… всё. А потом, после драки… ты так разозлилась. Мне казалось, ты видеть меня больше не хочешь… только из жалости притворяешься… а мне не надо так.

Он умолк и опустил глаза, щеки его залила краска. Я в изумлении смотрела на него — плохо же он меня понимает!

— Я тебя не жалела. То есть…

Арквенэн, громко вздохнув, объявила:

— Мы, пожалуй, пойдем. Вы так и до завтра не объяснитесь, а я здесь ночевать не хочу!

Я оглянулась — действительно, большая часть народа двинулась дальше. Те, кто еще не ушел, стояли наготове. Ниэллин, встрепенувшись, кивнул Арквенэн:

— Да… уже идем.

Он помог мне надеть сумку и, осторожно расправляя на плечах лямки, шепнул:

— Тинвэ, ты правда не сердишься меня?

— Не сержусь, — буркнула я. — Больно надо сердиться на твои глупости.

Опять сказала, не подумав! И забеспокоилась — вдруг он обидится на неласковые слова? Но, обернувшись, я встретила его улыбку и сияющий взгляд. Наконец-то он все понял правильно!

Он взял меня за руку, мы двинулись следом за остальными и шли рядом, пока позволяла тропа. Потом снова началось кочковатое болото. Пришлось разделиться, но это уже было не важно.

Теперь, когда между нами не стояла придуманная обида и неприязнь, когда на плечи не давило уныние, бороться с дорожными тяготами стало куда легче. Ведь друг поддерживает заботливей, чем невольный попутчик, а улыбка и ободряющий взгляд согревают не хуже огня… Тиндал и Арквенэн тоже повеселели. Алассарэ и вовсе светился, как фонарь. Еще бы! Если бы не его дурацкая шутка, неизвестно, когда бы мы с Ниэллином решились поговорить друг с другом!

Привал в тот вечер был куда уютнее обычного. Мы с Ниэллином больше не боялись вступить в беседу, встретиться взглядами, передать друг другу за трапезой еду и питье… На душе у меня было легко, и от этого костер казался ярче, а пища вкуснее. Даже ледяной ветер смягчился и не пронизывал до костей, как обычно. А когда Ниэллин уселся рядом и укрыл меня полой своего плаща, мне стало совсем тепло и — странно! — одновременно и волнительно, и покойно. Его близость волновала, радовала — и изгоняла тоскливую тревогу, ставшую после Проклятия привычной. Грядущие испытания уже не пугали меня — если мы с Ниэллином преодолели собственную глупость и отчуждение, неужели вместе не справимся с тем, что готовит нам путь?

Новое, легкое настроение не оставляло нас и в следующие дни. Ниэллин, Алассарэ и Тиндал снова шутили и дурачились друг с другом и, как мальчишки, задирали нас с Арквенэн. Мы то возмущались, то смеялись вместе с ними. Наши перепалки забавляли других; оглядываясь, я теперь чаще встречала веселые, смеющиеся взгляды, чем унылые и угрюмые.

Потом мне показалось, что и идти мы стали легче и быстрее. Это и правда было так! Местность постепенно повышалась, под ногами уже не чавкало болото.

Еще через два круга звезд мы поднялись на гряду прибрежных холмов, обдуваемых пронзительным северным ветром. С вершины самого высокого из них мы заметили, что северный край окоема странно посветлел, а звезды на нем выцвели, как будто размытые неясным отблеском. В море тоже появились необычные серебристые плоские камни или обломки скал. Мы долго всматривались в них, прежде чем разглядели, что они двигаются вместе с водой, и поняли, что это большие куски льда.

Даже тэлери редко заходили на кораблях так далеко на север. Первому Дому пора всерьез думать о том, чтобы повернуть на восток!

По счастью, среди холмов отыскалась удобная, глубокая бухта, в которую смогли войти все корабли. Наши Дома, Второй и Третий, стали лагерем на ее северном берегу, в ложбине, поросшей тощими, жилистыми лиственницами и елями. Крутой склон холма прикрывал нас от ветра.

Каждого из нас снедало нетерпеливое предвкушение перемен. Наконец-то надоевший пеший поход закончится, и мы по морю отправимся к настоящим подвигам, к новой жизни!

Но Феанаро охладил наше нетерпение. Он объявил, что сначала на ту сторону моря переправится только его Дом. Неизвестно, что за напасти ждут нас в Серединных Землях. Его воины разведают побережье, выберут удобное место и начнут обустраивать лагерь, в то время как лучшие мореходы вернутся сюда, чтобы перевезти Второй Дом, а за ним и Третий. Судя по картам тэлери, здесь путь через море должен был занять три-четыре круга звезд. Значит, корабли вернутся за нами не позже, чем через восемь кругов.

Речь Феанаро звучала разумно и убедительно. Все были согласны, что первыми в неизвестность должны шагнуть воины. Правда, многие из женщин и юношей Первого Дома ни за что не желали отставать от мужчин, и Феанаро не возражал против этого. Несколько матерей с детьми помладше сошли на берег, чтобы отправиться позже, с нами, и тем избежать опасностей первого путешествия. Айвенэн решила сделать так же. На сей раз Ингор легко согласился с ее решением— ему самому не хотелось подвергать семью лишнему риску.

Нолофинвэ предлагал брату взять на корабли лучших воинов Второго Дома, доказавших в Альквалондэ свою доблесть.

Феанаро отказался:

— Я не собираюсь сходу вступать в битву. Для разведки главное не число, а умение. Пусть твои бойцы не завидуют моим — врагов и сражений хватит всем. Лучше твое войско сбережет силы, чтобы потом помочь моему в трудах или в бою — смотря в чем будет нужда.

Нолофинвэ пожал плечами и отступился. Он понимал не хуже прочих, что спорить с Феанаро бесполезно.

Вечер накануне отплытия Первого Дома мы все провели на берегу. Хвороста здесь было в достатке, и мы разожгли большой костер. Всей толпою мы собрались вокруг; яркое пламя грело и веселило наши сердца. Мы снова — впервые после Проклятия! — вместе пели древние песни нашего народа. Голоса наши звучали вдохновенно и стройно, эхом отражаясь среди холмов, а неумолчный шум волн вторил нам.

Следом за песней душа моя воспарила к звездам, и я вдруг вспомнила Владык — не только сурового Намо Мандоса, но и повелителя ветров Манвэ, и Варду, возжегшую для нас небесные светочи, и Ульмо, голос которого слышен и в нежном лепете ручейка, и в реве бушующего моря… Даже здесь, на Севере, мир одухотворяло их незримое присутствие. Но если Владыки по-прежнему даруют благодать всей земле, неужели нас — живых и разумных — они отвергли навечно? Нет, быть этого не может! Когда-нибудь они вспомнят о милосердии и вернут нам свое благословение…

Наше единение в песне было прекрасно, но и оно закончилось — костер мало-помалу прогорел, пение смолкло. Мы стали расходиться. Многие из нолдор Первого Дома направились к лодкам, чтобы вернуться на корабли. Другие смешались с нами, чтобы распрощаться со знакомыми и друзьями из наших Домов. Они покидали нас ненадолго, но как знать, какие случайности ждут их в открытом море?

Я выглядывала Ингора и Элеммира, чтобы пожелать им доброго пути. И вдруг заметила Ниэллина, с озабоченным видом пробиравшегося сквозь толпу. Конечно, я поймала и расспросила его. Оказалось, он «нечаянно» встретил Раумо. И, «раз уж так случилось», потребовал, чтобы тот прекратил преследовать Элеммира.

— Откуда ты знаешь? Элеммир сказал? — перебила я.

— Разве я сам не вижу? А Раумо такое удивленное лицо сделал! Будто не понял, о чем я. Уверял, что заботится об Элеммире, как о младшем брате. А тот не ценит его заботу, раз жалуется всем подряд… Тьфу! Ну, я пригрозил — только посмей Элеммира в плавании тронуть! Узнаю — побью, на кулаках драться никто не запрещал… А толку-то?

Я покачала головой. Ниэллин никак не сможет защитить Элеммира, когда тот будет на корабле. Как бы не вышло хуже! Что, если Раумо только сильнее озлится?

Ниэллина тоже тревожила эта мысль. Помолчав, он пробормотал:

— Ох, я, наверное, только напортил. Поговорить, что ли, с Ингором? Может, он возьмет Элеммира на свой корабль?

Вместе мы вернулись к нашему костерку. Ингор и Элеммир были там. Они собирались переночевать с нами, а на корабли вернуться утром, перед самым отплытием. Улучив момент, Ниэллин в сторонке перемолвился с Ингором. Тот не смог сразу принять решение и обещал подумать до утра. Тогда я снова предложила Элеммиру остаться с нами, и он снова отказался. Ему так не терпелось отправиться в плавание, что даже насмешки Раумо уже не пугали его. Ободренный радостным предвкушением, он от души веселился, играя в «угадайку» с Сулиэль и Соронвэ.

Когда дети устали, Айвенэн и Ингор отвели их в шатер спать, а сами вернулись к костру да так и остались в обнимку сидеть возле огня. Последнее, что я видела, засыпая, были их тесно прильнувшие друг к другу, слитые воедино силуэты.

А наутро нас разбудил отчаянный вопль:

— И-и-инго-ор!!!

Я вскочила. Элеммир, стоя у прогоревшего кострища, с ужасом смотрел на море.

Бухта была пуста. Ни единый корабль, ни единая лодка не тревожили мерцающую гладь воды. Ингор уплыл вместе со всем Первым Домом. А Элеммир остался на берегу.

Бедняга! Он был вне себя от горькой обиды и только твердил:

— Почему?.. Почему он меня не взял?!

Напрасно Ниэллин, сам ошарашенный, взывал к его разуму: мол, ничего непоправимого не случилось, Серединные Земли от нас не убегут, мы все вместе приплывем туда попозже, только и всего…

— И Раумо в пути цепляться к тебе не будет, — добавила я.

Но наши увещевания только сильнее разозлили Элеммира. Сбросив с плеча руку Ниэллина, он бегом кинулся к выходу из бухты, будто надеялся догнать корабли. Тиндал бросился следом. Может, хоть он найдет слова, чтобы успокоить беднягу?

А я пошла к Айвенэн. Пусть расскажет, что такое учудил ее муж!

Айвенэн возле шатра помогала детям умываться, сливая им на руки воду из кружки. Вид у нее был грустный и усталый, похоже, она этой ночью вовсе не ложилась. На мои возмущенные вопросы она отвечала нехотя:

— Да, Ингор очень рано ушел. Сказал, надо успеть, пока ветер попутный. Еще все спали, когда они с якорей снялись. Не знаю, почему он Элеммира с собой не взял. Сказал, для него так лучше будет. Толком не объяснил, а я не спрашивала.

Видно, на лице моем отразилось все, что я думала о поступке Ингора, потому что Айвенэн добавила:

— Не кривись. Нечего Элеммиру обижаться, невелико горе. Вместе с нами приплывет на все готовое. Пусть спасибо скажет, что ему от качки передышка вышла.

Вольная или невольная, передышка в походе выпала всем. И огорчаться ей не стоило. Лагерь мы разбили в удобном месте, в дождях случился перерыв, и мы наконец могли отоспаться и привести себя в порядок.

Разглядывая свою одежду, я поняла, что давнишние опасения Арквенэн сбылись: когда мы явимся в Серединные Земли, мы напугаем тамошних обитателей одним своим видом. Мы прошли сотни лиг по скалам и пескам, по зарослям и болотам, мы мокли под дождями, спали не раздеваясь. Подол моей юбки истрепался до лохмотьев, цвет стал неразличим из-за грязи. Одежда Арквенэн, да и всех остальных, тоже запачкалась и изорвалась.

Нет, мы не желали смириться с этим!

Переодевшись в последнее запасное платье, мы полоскали наши тряпки в ручье, пока от холодной воды не онемели руки. Потом, высушив вещи у костра, ковыряли их иглами до боли в пальцах. Самую рваную свою юбку я без жалости перекроила в штаны. Глядя на меня, то же сделала и Арквенэн. Новая одежка не блистала красотой, но выглядела опрятнее старых лохмотьев, в ней было удобно и тепло. У нас даже осталось немного лоскутов про запас!

Правда, увидев нас в обновках, Ниэллин почему-то огорчился, Тиндал хмыкнул, а Алассарэ расхохотался в голос — как он позже уверял, от восхищения нашей красотой и смекалкой. Мы постарались не принимать это близко к сердцу. Им кажется, в штанах мы подурнели? Пусть на себя посмотрят — сами те еще оборванцы!

Разобравшись со своим платьем, мы взялись за мужскую одежду, и за этой работой коротали время ожидания. Мужчины тоже не скучали, занимаясь обычными делами — охотились и рыбачили, добывали дрова, поддерживали огонь в костре… Элеммир впридачу много занимался с детьми и нашел в этих занятиях утешение. Алассарэ почти серьезно утверждал, что знает, почему Ингор «забыл» его: лучшей няньки в помощь матерям не найти, как ни старайся! Элеммир протестовал вслух, но видно было, что благодарность и похвалы приятны ему.

Все же он каждый день взбирался на холм над лагерем — посмотреть, не возвращаются ли корабли. Он-то и принес нам нежданную весть.

Это случилось на четвертый день после отплытия Феанаро. Мы готовили ужин, когда Элеммир, спотыкаясь, слетел по склону холма. Лицо у него было такое потерянное и испуганное, что я снова вспомнила Альквалондэ.

— Там… там… зарево… Огонь!..

Он махнул рукой в сторону моря, но отрог холма закрывал нам вид. Не сговариваясь, мы кинулись вверх по склону. Увидев наш переполох, соседи побежали следом. За ними подхватились другие… На холм ринулась толпа.

Задыхаясь, мы вскарабкались на вершину, посмотрели на восток…

Да! У самого края окоема на тонкой полоске облаков рдел яркий отсвет. Там, на далеком, невидимом восточном берегу полыхал огонь.

Кто-то крикнул:

— Это Моргот! Он напал на Первый Дом! Там битва!

Что другое можно было подумать? Мы шли так долго… Враг узнал о походе и приготовился к встрече! Феанаро попал в западню, а мы никак не можем ему помочь!

Я услышала голос Финдекано:

— Не бойтесь! Первый Дом силен, они отобьются!

— Лучше бы догадались отчалить и в другое место перейти, — проворчал рядом со мною Лальмион. — А то как бы их поход не закончился прямо на берегу…

— Ингор! — отчаянно крикнула Айвенэн.

Она с детьми поднялась на вершину позже других и, увидев зарево, уже не могла отвести от него взгляд. Лицо ее помертвело, губы дрожали… Конечно, она боится, ведь Ингор тоже там, среди огня!

Меня осенило. Я подскочила ней и, встряхнув за плечи, потребовала:

— Позови его! Он твой муж, он услышит осанвэ!

Взгляд Айвенэн стал более осмысленным. Она сосредоточилась, пошевелила губами…

Мы затаили дыхание — между нею и Ингором шел беззвучный разговор. Вдруг с лица ее разом сбежали краски… Коротко вскрикнув, она без чувств рухнула на землю.

Час от часу не легче!

Сулиэль и Соронвэ от страха зашлись плачем, Элеммир кинулся их утешать.

Ниэллин упал на колени возле Айвенэн, похлопал ее по щекам, растер руки, дунул в лицо. Она открыла пустые глаза, мгновение смотрела на нас, не узнавая… Потом рывком села и разразилась горькими рыданиями.

От слез и всхлипываний она не могла вымолвить ни слова. Но у нас не было терпения ждать, пока она успокоится. Мы с Ниэллином теребили ее:

— Что? Что там? Он жив?!

— Ж… жив… но мы не… не увидимся… Это корабли… горят… Они жгут… корабли…

— Кто?! Враги?

— Н… нет… Первый Дом… Феанаро!..

Мы утратили дар речи. То, о чем сказала Айвенэн, было невероятно, непредставимо, невозможно. Так не бывает!

Но ведь осанвэ не лжет...

— Может, ты… не так поняла… Ингора? — выдавил Ниэллин.

Слезы у Айвенэн полились сильнее прежнего:

— Не… не надейтесь! Ингор не хотел… его… ему не дали… вернуться… схватили… его связали!

Это не укладывалось в голове. Потрясенные, мы молчали. Среди нашего молчания рыдания Айвенэн казались еще громче. Потом Финдекано проговорил с дрожью в голосе:

— Неправда. Не может быть. Отец, позови Феанаро. А я попробую спросить Майтимо.

Да, старший сын Нолофинвэ очень дружен со старшим сыном Феанаро! Они могут услышать друг друга даже через такую даль! И неужели Лорд не ответит Лорду, брат – брату?

Финдекано прикрыл глаза и сжал руками виски, пытаясь дозваться брата. Нолофинвэ же, мрачный как туча, спустился по склону подальше от толпы. Наверное, он не мог сосредоточиться на осанвэ среди нашего волнения и испуга.

Он долго стоял один, глядя на зарево, неподвижный, словно каменное изваяние. А потом вернулся к нам. Лицо у него так и осталось будто высеченным из серого гранита.

— Феанаро не ответил, — сухо произнес он. — Вернее… Он прервал осанвэ. Финдекано, что у тебя?

Глядя в землю, тот отрицательно покачал головой, но все же пробормотал:

— Нет, это какая-то ошибка…

— Феанаро. Прервал. Осанвэ, — повторил Нолофинвэ. — Это не ошибка.

— Это предательство! — звонко воскликнула Артанис. — Он предал нас!

«Предательство!»

Слово покатилось по толпе, сначала тихо, потом громче и громче, подобно ропоту волны — и вот уже кто-то повторяет его криком, кто-то потрясает кулаками и на все лады поносит Первый Дом, кто-то клянет собственную доверчивость…

Элеммир застыл столбом, неотрывно глядя на зарево. Он не замечал, что Сулиэль и Соронвэ, хныча от страха, дергают его за руки. Я же только сейчас полностью осознала случившееся.

Феанаро бросил нас на этом берегу и сжег корабли. Мы не нужны ему. Путь в Серединные Земли для нас закрыт.

Как хорошо теперь я понимала Элеммира! Во мне будто вспыхнул костер из обиды и злости. Он жег так, что трудно было устоять на месте. Его никак нельзя было загасить разумными словами! Теперь я понимала и мужчин, которые так любят решать дело дракой. Если бы Феанаро сейчас попался мне, я не задумываясь вызвала бы его на поединок!

Наверное, я переменилась в лице, потому что Ниэллин с тревогой заглянул мне в глаза, схватил за руки:

— Тинвэ, что с тобой? Тебе плохо? Ты вся дрожишь!

Я даже ответить не могла, а он воскликнул сокрушенно:

— Вот оно, Проклятие!.. Ну почему ты меня не послушала?! Лучше бы домой вернулась с нашим Лордом!

Опять он за свое!

Злость подступила к горлу и едва не обрушилась на Ниэллина слезами или упреками... как вдруг неподалеку кто-то громко расхохотался. Я в изумлении оглянулась — Алассарэ!

От неожиданности все притихли. А он смеялся — до слез, до икоты, — и никак не мог остановиться. Бросив меня, Ниэллин шагнул к нему, замахнулся для пощечины, но Алассарэ перехватил его руку.

— Не бей меня, — задыхаясь, выговорил он, — я в здравом уме… Но разве не смешно?

Он утер глаза и, подавив новый смешок, продолжал:

— Нолдор! Вы грустите и проклинаете Феанаро? С чего бы это? Он ведь исполнил свои обещания! Обещал нам свободу? Вот она, свобода! Он вывел нас из-под опеки Владык. Мы свободны испытать их милосердие и вернуться или испытывать их терпение дальше — и продолжать путь. Он бросил нас — и тем освободил от данных ему обетов. Мы свободны следовать за ним или отказаться от него. Феанаро обещал нам новую жизнь? Так мы и живем новой жизнью. Разве она похожа на нашу прежнюю жизнь в Тирионе? И разве не стали мы творцами своей судьбы, как он тоже обещал нам?

— Алассарэ, ты заговариваешься! — вскричала Арквенэн в ужасе.

Он покачал головой:

— Нет. Я просто повторяю то, что уже говорил Лорд Арафинвэ. Мы сами — творцы своих несчастий. А Феанаро сказал это о тэлери. Они были нам друзьями. Мы предали их — напали с оружием ради своей цели. Стоит ли удивляться, что теперь предали нас?

— Ты что, оправдываешь Феанаро?! — поразился Тиндал. — Да что бы мы ни натворили, у него не было права так обойтись с нами! Я не успокоюсь, пока ему в глаза не гляну и не спрошу — за что?!

Мне тоже очень хотелось спросить об этом Феанаро. Только вот как догнать его?

— Алассарэ, ты прав, но лишь отчасти, — проговорил Нолофинвэ холодно и твердо. — Деяния Феанаро не снимают с нас вины. Однако и наши дела не снимают вины с Феанаро. Я тоже хочу слышать его ответ мне и нашему народу. И еще. Пусть Феанаро отрекся от нас — я от своей клятвы не отрекаюсь.

Из толпы крикнули:

— Лорд Нолофинвэ! Как спросить с Феанаро, если мы и добраться до него не можем? Как мы попадем в Серединные Земли? Что теперь делать?

Это был вопрос из вопросов! Что теперь делать нам — уставшим от длинного похода, брошенным в северной пустоши без снаряжения и припасов, в износившейся, драной одежде и разбитой обуви?

Нолофинвэ молчал.

И тогда заговорил Артафиндэ. Заговорил спокойно, как будто вслух решал головоломку, а не вел речь о жизни или, быть может, даже гибели нашего народа:

— Какой у нас выбор? Мы можем вернуться в Тирион, как сделал мой отец. Он вернулся по доброй воле, нас же вынудит к этому поступок Феанаро. Нам, как и Лорду Арафинвэ, придется довериться милосердию Владык и принять назначенную ими участь.

В толпе загомонили:

— Мы ничего не знаем об его участи! Вдруг Владыки покарали его и тех, кто ушел с ним?

— Нам будет еще хуже! Ведь мы не явились по первому велению Мандоса!

— Намо сказал, что Владыки не допустят нас в Валинор!

— Мы что, вернемся с позором? Будем умолять Владык о приюте?! Никогда!

Окинув толпу взглядом, Артафиндэ продолжал:

— Значит, мы не вернемся. Ладно. Аман велик. Валинор занимает лишь его часть. Мы можем остаться и жить здесь, как живут наши сородичи в Серединных Землях. Мы можем основать поселение южнее, в прибрежных лесах. Нам придется нелегко, но та земля прокормит нас.

На сей раз все молчали, задумавшись. Да, мы можем поселиться в ничейных лесах, построить дома, даже возвести подобный Тириону город… Но зачем? Стоило уходить из дома, ссориться с Владыками, насмерть биться с тэлери, чтобы поселиться по соседству! Наше поселение будет жалким подобием столицы, наша жизнь в нем — бесславным, бесцельным прозябанием. Если у нас будут дети — что мы скажем им? Что живем здесь, поскольку не решились идти вперед и не посмели вернуться? Нет! Это будет унылый и скучный рассказ!

Артанис прервала молчание:

— Нет, брат, это не выбор!

Она говорила уверенно и громко, голос ее звенел.

— Мы не можем так просто сдаться! Феанаро был прав, бросив нас, словно никчемную обузу? Нет! Мы докажем, что он ошибся! Мы не слабее и не трусливее Первого Дома. Так или иначе, мы достигнем Серединных Земель!

— Да! — вскочила на ноги Айвенэн. — Там мой муж! Я не оставлю его!

Ее поддержал хор одобрительных возгласов.

Артафиндэ, вздохнув, заключил:

— Значит, мы не останемся здесь. Тогда наш единственный выбор — идти вперед.

— Как, интересно, мы сделаем это? — спросила Арквенэн с досадой. — Мы еще не научились ходить по воде!

Мы снова расшумелись — в самом деле, как?

Нолофинвэ поднял руку и объявил звучно:

— Путь есть.

В наступившей тишине он указал на север:

— Видите отблеск на небе? Это отражение льда. Мне известно от Владык, — а ты, Артафиндэ, должен знать от отца своей матери, — что дальше на север море сковано огромной ледяной равниной. Она соединяет Аман с Серединными Землями подобно мосту. Пройдя там, мы достигнем восточного берега моря. Ты согласен… Лорд Артафиндэ?

Артафиндэ, тронув свое кольцо, кивнул:

— У нас нет другого выбора.

Все как один, мы устремили взоры на север. Что там, под светлой закраиной неба?

Никто из нас не видел ледяных равнин. Никто не знал, будет тот путь долог или короток, легок или труден. Никто не знал, какие нас ждут лишения и потери…

Мы знали одно: предательство Феанаро не оставило нам иного пути.


Глава 9. Последний берег

Мы спустились с холма потрясенные, разгневанные — и воодушевленные собственным гневом. Ужасное предательство Феанаро не ввергло нас в отчаяние, но лишь подстегнуло решимость во что бы то ни стало добраться до Серединных Земель.

Те, кто оставались в лагере и не видели зарево пожара, кинулись к нам с расспросами. Нолофинвэ хранил каменное молчание, зато другие не стеснялись в выражениях, и вскоре над берегом вновь разнеслись возмущенные крики и плач.

Во мне же гнев и обида улеглись или, скорее, выгорели, как хворост в костре. Я чувствовала вялую, безразличную усталость. Что толку яриться и сотрясать воздух криками? Разве это хоть как-то изменит нашу участь?

Другие тоже мало-помалу пришли в себя: Алассарэ больше не хохотал, как безумный, Айвенэн не рыдала, Элеммир очнулся от оцепенения и вместе с нею ласково успокаивал перепуганных детей. Тиндал, ворча, разжигал погасший костер. Еще бы ему не ворчать: он вечно голоден, а мы и ужин не доварили — так торопились узнать новости о Феанаро…

— Ничего. У нас получится. Раз путь есть, мы дойдем, — ни к кому не обращаясь, сказал Ниэллин.

Он будто уговаривал себя и нас, однако в голосе его не доставало уверенности. Я сжала его руку, стараясь ободрить.

Лальмион покачал головой:

— Не знаете вы, во что ввязались…

Вид у него был необычайно хмурый. Казалось, он озабочен нашим смелым решением едва ли не больше Лордов. Сразу после ужина он переговорил с Артафиндэ и отправился к кострам Второго Дома. Его не было долго, но, вернувшись, он сказал только:

— Утро вечера мудренее. Лорд Нолофинвэ велел всем после утренней трапезы собраться на берегу. Там обсудим, как быть дальше.

В эту ночь я улеглась раньше всех — так хотелось мне скорей забыться. Однако спала я плохо. Мне мерещились то огромные костры, в которых вместо поленьев пылали корабли, то злое лицо Феанаро, то ледяной путь. Он представился мне синей гладью замерзшего озера — когда-то я видала такое высоко в горах, — потом обернулся бесконечным снежным склоном, потом истончился и превратился в узкий белый мост, лежащий прямо на морских волнах. Во сне я осторожно ступала по нему, но он вдруг начинал колыхаться, выскальзывал из-под ног — и я падала прямо в ледяную воду.

Вздрогнув, я просыпалась, — ощущала под собой надежную твердь, успокаивалась — а потом снова оказывалась на ледяном мосту.

Наконец я крепко уснула и только утром поняла, почему: Ниэллин укрыл меня своим плащом поверх моего.

Опять он позаботился обо мне без спроса! А сам наверняка полночи стучал зубами!

И правда, он уже встал, развел костер и чуть ли не в самый огонь влез, чтобы согреться. Я накинула плащ ему на плечи и хотела было выговорить за самоуправство… Но он взглянул на меня сияющими глазами — и я смогла только пробормотать слова благодарности.

Вскоре проснулись и подтянулись к костру остальные. Они выглядели ошеломленными, как будто им все еще не верилось в случившееся накануне, а Арквенэн так прямо попросила:

— Сделайте милость, скажите, что вчерашнее мне приснилось…

Увы. Предательство Феанаро не было сном. Заново осознав и его, и наше решение идти в Серединные Земли по льду, мы ощутили нетерпение пополам с беспокойством. Лальмион намекнул, что путь будет нелегким. Но тем страшнее ждать его начала, ведь в мыслях трудности и опасности часто кажутся ужаснее, чем они есть на самом деле. Наш путь на Север был куда как сложен, однако мы все-таки дошли. Значит, пройдем и дальше.

Скорее бы Лорд Нолофинвэ объявил выступление!

За едой мы торопились, словно боялись опоздать, и на место, указанное Лальмионом, пришли одними из первых. Нетерпение снедало многих, толпа на берегу быстро росла. Вскоре вместе с Артафиндэ явился Лорд Нолофинвэ и, никого больше не дожидаясь, начал разговор.

Первым делом он спросил, осталось ли неизменным наше решение продолжать путь.

— Да! — в один голос ответила толпа.

— Хорошо. Я рад нашему единодушию, — кивнул Нолофинвэ. — Однако мы должны ясно понимать, что отныне можем рассчитывать только на себя. Помощи ждать неоткуда, любая ошибка может стать последней. Отныне мы не можем позволить себе быть опрометчивыми и торопливыми. Одного желания одолеть льды мало. К этому пути надо подготовиться.

Возразить было нечего. Нолофинвэ продолжал:

— Корабли достигли другого берега за несколько кругов звезд. Путь по льду может оказаться в разы дольше. Многие из вас бывали в высокогорье и знают, как трудно порой пробираться по ледникам и снегу. Каково жить среди снегов, знают лишь некоторые. Достопочтенный Лальмион, прошу, расскажи всем то, что ты вчера рассказал мне.

Лальмион вышел из толпы и, встав рядом с Нолофинвэ, начал:

— Всем вам известно, что я родом из Серединных Земель. В юности, еще до Похода к Свету, мне довелось оказаться на севере. Нет, не во владениях Врага, а гораздо восточнее. Наша ветвь — дюжина семей — перебралась в тамошние глухие леса, надеясь укрыться от вражьих тварей. Пришли мы туда летом, в теплое время, когда в лесу хватало дичи и ягод, а в озерах рыбы. Зная, что позже наступят холода — так в Серединных Землях случается каждый год — мы выстроили дома из дерева. Но мы не сделали запасов, ибо там, где мы жили раньше, пища всегда была в достатке.

Мгновение помолчав, он продолжал размеренно:

— Холода оказались суровее, чем мы ожидали. Сначала лили бесконечные дожди, земля раскисла, реки вышли из берегов. Охотиться стало трудно. Когда деревья сбросили листву, ударили морозы. Вода замерзла и на земле, и в небе, дождь превратился в снег, и его насыпалось столько, что олени проваливались в сугробы по брюхо. Дичь ушла. Озера и реки покрылись толстым льдом. Мы выдолбили прорубь, чтобы ловить рыбу, но уловы были скудными. Сушеных ягод и грибов хватило ненадолго. Начался голод.

— Варево из коры, хвои и древесных почек не насыщало нас, — рассказывал Лальмион в полной тишине. — Когда у нас умер младенец — умер оттого, что у его матери пропало молоко — мы решили вернуться на юг. Ослабевшие от голода, мы не могли быстро идти по заснеженным чащобам. Путь растянулся на несколько недель и забрал жизни еще троих детей и пятерых взрослых. Их убила стужа и вьюги. Все же мы добрались до поселения соседней ветви. Родичи приютили нас, хоть и сами терпели нужду… Здесь, в Благом Краю, мы не вспоминали о той зиме. Но сейчас пришлось вспомнить, чтобы сказать вам: голод и холод — враги, проигрыш которым означает смерть.

Безыскусный рассказ Лальмиона потряс меня. Вот, значит, какая жизнь ожидает нас в Серединных Землях! Жизнь, в которой сама природа оборачивается врагом, безжалостным и бесчувственным. Бороться с ним приходится круг за кругом, из года в год…

Но, с другой стороны, наши сородичи как-то живут там до сих пор!

— Лальмион, зачем ты говоришь это? — крикнул кто-то из толпы. — Хочешь запугать?!

Другой воскликнул с обидой и страхом:

— Почему ты не предупредил нас раньше?!

— Не предупредил?! — удивился Лальмион. — Вас предупреждал посланец Манвэ, потом сам Владыка Мандос, наконец, Лорд Арафинвэ. Вы не послушали их. Что изменили бы мои слова? И я не собираюсь никого запугивать. Я лишь хочу сказать, что идти во льды в обносках и без еды — верная смерть. Верхом глупости будет полениться запасти пищу и теплую одежду, а потом всем народом сложить там головы!

— Не горячись, достопочтенный Лальмион, никто не спорит с тобою, — примирительно молвил Нолофинвэ. — Что ты предлагаешь?

Предложение Лальмиона было простым: оставаться здесь до тех пор, пока мы не соберем нужные припасы.

— Коль скоро мы решили поселиться в Серединных Землях надолго, торопиться нет смысла, — сказал он. — Придем мы туда месяцем раньше или позже, не имеет значения. Нам ни к чему гнаться за Феанаро. Куда важнее без потерь добраться до того берега.

Рассказ Лальмиона впечатлил даже самых нетерпеливых, и возражений не нашлось. Лагерь решили перенести за прибрежные холмы — там не так ветрено, гуще растут деревья, и впридачу охотники видели большие стада оленей. Многие с сожалением оглядывались на море. Но теперь нам некого было ждать с востока, нечего высматривать среди волн. А для долгой стоянки те места подходят куда лучше…

Нолофинвэ объявил, что в ближайшее время вышлет во льды отряд, чтобы разведать хотя бы начало пути, и велел собираться, чтобы перенести лагерь. На этом разговор завершился.

История Лальмиона не шла у меня из головы. Когда мы возвращались к нашему костру, я спросила Ниэллина:

— А тебе отец рассказывал о той зиме?

— Да. Когда Феанаро призвал всех уйти в Серединные Земли.

— Как же тогда он… и ты… Как же вы решились?!

— Отец сказал, что пойдет, чтобы с нами был хоть кто-то с головой на плечах. А я… понадеялся, наверное, что с нами ничего такого не случится.

Я вспомнила, как Ниэллин дважды отговаривал меня от похода. Выходит, его слова не были пустыми — он больше моего знал о бедах, подстерегающих нас на том берегу. Напрасно он не пересказал мне эту историю! Одно дело слышать от Владык о «грядущих скорбях», другое — воочию представить, как у тебя на руках умирает ребенок!

Но… Стала бы я слушать, не зная, что нам самим придется идти во льды? Вряд ли. Ведь тогда эта история вовсе бы нас не касалась. И как в Тирионе я сумела бы вообразить смерть от голода и стужи? Я не поверила бы Ниэллину, решила, что он попросту пугает меня. И потом: наш отец тоже пытался объяснить нам с Тиндалом, как страшны битвы. Разве мы выслушали его? И разве не случилось с нами того, от чего он пытался нас уберечь?

Лальмион прав: мы не внемлем предупреждениям, пока не столкнемся с бедою. А тогда уже слишком поздно.

Может, хоть сейчас мы вовремя услышали предостережение? Несчастные родичи Лальмиона не были готовы к суровой зиме. А если мы приготовимся как следует, переход через льды будет вовсе не так страшен!

Приготовлениями занялись не откладывая. Едва мы перешли на новую стоянку, собрали отряд разведчиков. Нолофинвэ назначил его предводителем Тамуриля, который, как и Лальмион, родился в Серединных Землях и славился умением находить путь и читать следы. Его сразу осадили желающие отправиться ко льдам. Но он позвал с собой немногих: Финдекано и еще пятерых воинов из Второго Дома, а из нашего — Айканаро с Ангарато, Алассарэ и Ниэллина.

Мне не хотелось, чтобы Ниэллин уходил… но я скрыла это нежелание. Кто-то же должен идти первым, и, конечно, в отряде нужен целитель.

Только бы умения Ниэллина никому не пригодились!

Тиндал страшно обиделся, что его не взяли, посмурнел и Элеммир. Пришлось Лальмиону объяснить им очевидное: посылать на разведку большой отряд нет смысла, особенно сейчас, когда у нас полно работы. Если все ринутся искать дорогу, кто будет охотиться, коптить мясо, выделывать шкуры?

После слов Лальмиона юноши кое-как смирились со своей участью и, проводив разведчиков, пустились преследовать оленей.

Несметные их стада паслись на болотистой, кое-где поросшей редколесьем равнине, простиравшейся за прибрежной грядой холмов вглубь суши. Здешние олени мало походили на стройных красавцев, что бродили по лугам и рощам Валинора: они были низкорослыми, длиннотелыми, с разлапистыми рогами и широкими плоскими копытами. Нескладные и неуклюжие с виду, бегали они, однако, быстро. И быстро сообразили, что от двуногих с луками и копьями лучше держаться подальше. Охотникам приходилось подбираться к оленям чуть ли не ползком, прячась за чахлым кустарником, да еще следить, чтобы ветер не донес до чутких зверей запах дыма, насквозь пропитавший одежду.

Но охотники были упорны и безжалостны, ведь от них зависела теперь жизнь всего народа. Наш поход обернулся для оленей настоящим бедствием — и праздником для волков, которые сбежались со всей округи, привлеченные запахом крови. Охотники разделывали добычу там, где настигали ее, и, уходя, слышали за спиной рычание, визг, торжествующий вой — волки делили между собой оленьи внутренности и кости.

Мне было жаль оленей. Они не имели доли в нашей затее и ни в чем не провинились перед нами, а мы истребляли их во множестве. Чем мы лучше волков, что грызутся за их потроха?

Впрочем, и волкам иногда не везло — бывало, и им доставались стрелы охотников. Ведь волчий мех ничуть не хуже оленьего...

Что ж, ради нашей цели мы не пожалели жизней сородичей, не пожалеем и собственной жизни. Стоит ли удивляться, что мы не жалеем бессловесных тварей, раз нам не обойтись без их мяса и шкур?

И я гнала прочь досужие, лишние мысли.

Это удавалось мне, благо работы было невпроворот. Мы, женщины, готовили в дорогу пищу. Для начала по совету Лальмиона мы собрали, пересчитали и запечатали в крепких сумках остатки наших домашних припасов — лембасы, немного сушеных овощей и фруктов — чтобы сберечь их на черный день. Потом занялись олениной — резали куски на тонкие ломтики и полоски, присыпали солью, раскладывали на решетках из прутиков, под которыми разжигали чадящие костры. Мясо сушилось на них, пока не превращалось в жесткие, пропахшие дымом ремешки, с виду совершенно несъедобные.

Пока мы коптились вместе с мясом, те из мужчин, кто не охотился, занялись выделкой шкур. По счастью, среди нас нашлось несколько мастеров-кожемяков, которые кое-как обучили остальных. Ремесло это требовало не только силы, но и терпения, и сноровки, да вдобавок было не для брезгливых — временами ветер доносил из «мастерской» настоящее зловоние, даром, что ее устроили поодаль от лагеря, за отрогом холма. Тиндал с Эллемиром удвоили охотничье рвение, лишь бы не появляться там, а мы с Арквенэн боялись представить, что получится у наших умельцев. Однако через неделю нам принесли тяжелые, но мягкие, покрытые густой, прочной шерстью шкуры.

Теперь нам предстояло шить из них новую одежду.

Для такой работы у нас не было ни ниток, ни подходящих игл. Лальмион раздобыл шило, помог Тиндалу выточить из кости большие иглы, потом для примера раскроил одну шкуру и показал, как сшивать части жилами и кожаными шнурками. Это рукоделие совсем не походило на легкие шелковые платья и узорчатые вышивки, которыми я занималась дома! Но делать было нечего. Мы с Арквенэн до мозолей стерли пальцы, накалывая бесконечные ряды дырок по краям кусков шкур и протаскивая в них шнурки.

Наконец первая меховая куртка была готова. Когда Арквенэн нарядилась в нее, я не знала, плакать мне или смеяться. Мешковатое одеяние свисало до колен, скрывая фигуру, голова утонула в капюшоне, так что и лица было не видать. В такой одежде мы не то что не узнаем друг друга, но и мужчину от женщины не отличим! Однако Лальмион остался доволен.

— Скроено, может, неладно, зато сшито крепко, — похвалил он нас, повертев Арквенэн и подергав обновку за рукава. — Ничего, во льдах поймете, что удобство стоит красоты!

Действительно, куртка-мешок получилась просторная и теплая. По указаниям Лальмиона мы безропотно раскроили еще одну шкуру, а потом еще и еще… У нас не пропадал ни один лоскуток — обрезки от курток пускали на рукавицы, полоски волчьего меха шли на оторочку капюшонов и рукавов, а совсем уж никчемные кусочки мы отдавали Элеммиру, который ухитрился собрать из них одеяло. Из прочной шкуры с оленьих ног Лальмион сам шил высокие, большие, похожие на ведра сапоги. Первые из них, правда, быстро порвались на камнях. Тогда мастера-сапожники подсказали ему делать подметки из вываренной и высушенной у огня твердой кожи.

У нас появлялось достаточно кусков такой кожи, если у наших мастеров случалась неудача и мех со шкур вылезал. Кроме подметок, из лысых шкур нарезали ремни или, прокоптив над костром, делали из них навесы от дождя.

Айвенэн с другими матерями обшивала детей. Для них охотники расстарались — настреляли зайцев и лис, и дети мало-помалу обзавелись опрятными, пушистыми, почти нарядными шубками.

Эти хлопоты вскоре стали привычными и, занимая руки, перестали занимать голову.

Я начала скучать и беспокоиться о разведчиках. Мне не хватало Алассарэ с его веселыми и едкими шуточками, не хватало неунывающих, скорых на затеи братьев Артафиндэ…

Но больше всех не хватало Ниэллина.

Себе я могла признаться: я привыкла к его заботе исподволь и молчаливой опеке, к ласковым рукопожатиям, к его улыбке и к тому, как он смотрел на меня — особенно когда думал, что я этого не вижу. Без него мне стало боязно и неуютно, как будто я лишилась опоры. Я даже сердилась на себя — так привыкла держаться за Ниэллина, что разучилась стоять на своих ногах! Того и гляди, без него Тиндалу придется водить меня за ручку и кормить с ложечки!

Раздражение ненадолго приглушало беспокойство, но вскоре мне снова начинали мерещиться чудища, ураганы и потопы, подстерегающие путников во льдах. И вдруг разведчики не сумеют найти обратную дорогу?

По временам надуманные страхи совсем одолевали меня, и повседневные занятия делались нестерпимы. Не в силах больше коптиться в дыму и ковырять иглой толстые шкуры, я брала большой котелок и шла на болота за ягодами. Сидя среди кочек, я час за часом обирала с кустиков мелкую, покрытую сизой патиной чернику или вытягивала из мха ожерелья клюквы.

Бесконечная холодная равнина окружала меня. Мои тревоги были ей безразличны — и постепенно растворялись в посвисте ветра, в прядях тумана, в воде лужиц и ручейков. В голове моей не оставалось мыслей; я будто сама превращалась в кочку или в куст, а то и вовсе исчезала в великом безмолвии… пока Арквенэн не разыскивала меня и не уводила обратно в лагерь.

Собранные ягоды мы частью отдавали детям, частью заготавливал впрок, высушивая у огня. На вкус после этого они мало чем отличались от сушеного мяса — но не все ли равно, чем спасаться от голода, если придет нужда?

Мучаясь неизвестностью, я несколько раз пыталась дозваться Ниэллина, и мне казалось даже, что он слышит меня. Но он не отвечал, и мне становилось только хуже. Наверное, они ушли слишком далеко… А вдруг что-то случилось, и Ниэллину так плохо, что он не может ответить мне?

Тиндал поначалу подтрунивал над моим беспокойством. Но к концу второй недели он, да и многие другие стали все чаще поглядывать на север. Лорд Нолофинвэ хранил на лице особое бесстрастие, которое скорее выдавало его тревогу, чем скрывало ее. Артафиндэ же оставался искренне спокоен и на шестнадцатый день объявил: все в порядке, разведчики возвращаются.

Меня охватило облегчение, тут же сменившееся жгучим, зудящим нетерпением. Я еле удержалась, чтобы не выбежать им навстречу!

Они пришли через два дня, усталые, исхудавшие, с обветренными лицами и загрубевшими руками. Не считая этого, все были целы и невредимы, и мне сразу стало стыдно за пустые страхи. Их окружила толпа, а я, охваченная смущением, медлила в сторонке.

Ниэллин сам пробрался ко мне, стиснул в объятиях так, что хрустнули кости… и вместо приветствия сказал тихо:

— Тинвэ. Зря ты не послушалась нашего Лорда.

Я дернулась, уперлась ладонями ему в грудь — не таких слов я ждала! Но он только крепче прижал меня к себе:

— Т-ш-ш… Не сердись, ладно? Больше не буду. На самом деле… я не смогу без тебя там, во льдах. Одному не пройти. А вместе можно… попытаться.

— Ну спасибо, что не держишь меня за обузу, — проворчала я. — Только зачем обманывать? Будто тебе мало товарищей и отца!

Наверное, Ниэллин тоже ждал от меня других слов — брови его поползли кверху. Почему мы все время говорим друг другу не то, что надо? Хоть бы не обиделся!

— Я скучал по тебе, — признался он, неохотно выпуская меня из объятий.

— Я тоже… даже посылала тебе зов… Ты слышал?

Ниэллин отвел глаза.

Ах вот как! Значит, слышал и не ответил! Ему было все равно, что я от тревоги места себе не находила!

— Прости, — повинился он. — Я не мог. Хорошего сказать нечего было, а плохое не хотелось… не хотелось пугать зря… Погоди. Сейчас Тамуриль все расскажет.

Так-то он хочет уберечь меня от страха! Что же это за ледяной путь, о котором нельзя говорить прямо, без утайки?

Долго ждать ответа не пришлось — Тамуриль, не откладывая, удовлетворил общее любопытство.

Разведчики добрались до границы льдов за четыре круга звезд. Дорога была несложной, только у края ледника их на полдня задержал ураганный встречный ветер. Еще день они искали спуск на морской лед с ледяного панциря прибрежных холмов в обход многочисленных трещин. А спустившись, убедились, что замерзшее море — совсем не то, что застывшее горное озеро. Поверхность его походила на бесконечную мозаику из льдин разного размера и толщины. Где-то они лежали ровно, где-то — громоздились друг на друга наподобие камней горной осыпи, образуя курганы и гряды с крутыми, неровными гребнями. Преодолевать их было нелегко, тем более что ямы у их подножия скрывал рыхлый снег. Кое-где груды льда собирались в настоящие лабиринты, в которых не так-то просто было отыскать верный путь!

— Льдины там словно дыбом стоят! — перебив рассказчика, живо воскликнул Финдекано. — Как будто сам Враг разломал и перемешал их! Мы так и назвали это место — Вздыбленные Льды!

Нолофинвэ бросил на него строгий взгляд, и Финдекано, смутившись, умолк.

— Враг тому виной или не Враг, дорога такова, что я бы предпочел другую, — сказал Тамуриль. — Увы, другой дороги нет. Мы прошли вдоль берега на север на два дня пути и не нашли лучшей. Тогда мы вернулись и пошли по морскому льду на восток, чтобы разметить тропу. Дальше в море лед чуть ровнее, и все равно за три дня мы одолели не больше десяти лиг… Потом ударил такой мороз, что мы сами едва не заледенели, да и еда кончалась. Хорошо, нам удалось добыть водяного зверя. Мясо у него невкусное, но оно спасло нас от голода, и мы смогли обогреться, сжигая жир.

Три лиги в день! Если мы будем брести так медленно, наше путешествие займет вечность, и нам не утащить достаточно припасов!

Я в удивлении уставилась на Ниэллина — пожав плечами, он виновато прошептал мне на ухо:

— Там такие буераки… Никак не получалось быстрее.

Тамуриль между тем продолжал рассказ. За два дня разведчики вернулись на берег по проложенным вехам и, выбравшись на твердую землю, тут же пустились в обратный путь. Однако они были сильно утомлены, да вдобавок у всех болели прихваченные морозом пальцы рук и ног. Когда ледник скрылся за краем окоема, а постоянный, изнуряющий ветер ослабел, они устроили дневную стоянку. Там им посчастливилось найти россыпь земляного угля, и они наконец-то отогрелись за все время путешествия и восстановили силы.

Надо же, а я совсем не думала, как во льдах мы будем греться и готовить пищу. Дров-то там нет. Земляной уголь нам точно пригодится! Я знала, что это такое, — дома, в Тирионе, им пользовались кузнецы. Разгорался он не сразу, зато жар давал сильный и долгий. Хорошо бы взять с собою хоть немного… Но нельзя жечь его на льду, ведь огонь сразу зальет водой. Значит, надо сделать поддоны или жаровни… Оказывается, мы все еще не готовы к переходу, хоть и трудились все это время не покладая рук!

Нам ничего не оставалось, кроме как продолжить труды. Мы с Арквенэн, да и другие женщины с прежним усердием занялись шитьем. Нас больше не расстраивал вид наших изделий — лучше уж дойти до цели в меховом мешке, чем насмерть замерзнуть в изящном платье! У Ниэллина и Алассарэ была своя задумка: даже не передохнув после похода, они отправились за холмы на побережье. Тиндал с Элеммиром увязались за ними.

Через три дня они вернулись, волоча за собой салазки из ивовых прутьев и шкуры морского зверя, нагруженные большими кусками его же сала. Потом Ниэллин перемазал котелки и пропитал всю окрестность зловонием, вытапливая из этих кусков жир, а Элеммир, словно крот, нарыл повсюду ям в поисках хорошей глины. Добыв наконец искомое, он принялся лепить плошечки и горшочки. Сулиэль и Соронвэ охотно помогали ему в этом деле и, к неудовольствию Айвенэн, несколько дней ходили перемазанные глиной с ног до головы. Зато под нарочно устроенным навесом выстроились целые ряды посуды, малость кривобокой, но украшенной забавными узорами из выдавленных в глине штрихов и точек. Заодно Элеммир слепил несколько дырчатых поддонов для угольных жаровен и выстругал жерди для треног.

Когда горшочки высохли, их обожгли. Ниэллин залил в них вытопленный жир, погрузил фитили, на которые не пожалел подола своей рубахи — получились жировые лампады. Они немного чадили, но горели ярко, и на них можно было даже подогреть котелок. Одну жаровню тоже опробовали с несколькими кусками принесенного разведчиками угля. Оказалось, что без растопки разжечь уголь почти невозможно. Тогда Ниэллин попросил меня сшить дюжину маленьких мешочков из тонкой кожи и, промазав их жиром, рассовал по ним бересту и высушенный мох.

Занятые каждый своими хлопотами, мы с ним не вели длинных бесед. Но между нами не было и обиды, хоть я опасалась этого после нашей неуклюжей встречи. Наверное, он понял, что на мои слова не стоит обижаться, — они слетают с языка прежде, чем я успеваю собраться с мыслями…

Как бы там ни было, он всякий раз встречал меня улыбкой, а от его взглядов у меня замирало в груди, согревались щеки, руки становились суетливыми и неловкими. Если он все время будет так смотреть, чего доброго, я испорчу оленью куртку, которую шью для него! И я старалась лишний раз не поднимать глаз от рукоделия.

Не смущаясь этим, Ниэллин часто устраивался рядом с какой-нибудь мелкой работой — точил ножи и резцы, которыми кроили шкуры, выпиливал из кусков рога пряжки и застежки, плел ремни из полосок кожи. Бывало, он засиживался за этими занятиями до глубокой ночи, когда остальные уже укладывались спать.

Никто в лагере не скучал без дела. Эта всеобщая суета ободряла меня — приготовления как будто уменьшали грозящие нам опасности. Рассказы Тамуриля и других разведчиков тоже скорее успокоили нас, чем напугали. Как ни ужасны казались Вздыбленные Льды, разведчики прошли по ним и невредимыми вернулись обратно — даром, что у них не было ни теплой одежды, ни запасов топлива и пищи, да еще им достался, наверное, самый тяжелый участок пути. Мы же потрудились на славу, со всем старанием изготовив необходимые вещи.

Не может быть, чтобы нас постигла неудача!

Нет, мы не верили в это, и в лагере царило оживленное, приподнятое настроение. Днем работа спорилась. Вечерами мы снова собирались у костра, слушали музыкантов, по очереди передававших друг другу арфы и лютни, или пели хором, и наши Лорды пели вместе с нами. Над нами не тяготели больше ни вина, ни проклятие, ни даже гнев на Феанаро — мы будто стали новым, юным народом, свободным от гнета прошлых ошибок и неудач.

Наконец каждый обзавелся теплой одеждой, под навесами кучами громоздились мешки с припасами, шкуры и жерди для шатров — мы решили взять с собой несколько, на случай, если при крайних холодах кого-то придется отогревать. Готовы были и волокуши, чтобы тащить за собой весь этот груз.

Лальмион с Тамурилем обошли лагерь, пересчитали мешки и объявили, что, по их мнению, пищи хватит месяца на два. Срок достаточный, даже если мы будем ползти как улитки! И Нолофинвэ объявил, что мы выступаем с началом следующего круга звезд.

Весь день мы перетрясали свои сумки, так и этак перекладывали мешки, чтобы закрепить их на волокушах удобнее и надежнее, а вечером пели у костра с особым чувством. Здесь, в северной пустоши, мы приспособились к жизни, какую вели наши праотцы в Серединных Землях. Жизнь эта требовала постоянного труда и усилий, но в то же время была размеренной и спокойной. Теперь же мы снова стояли на пороге, готовые шагнуть в неведомое — и идти навстречу своей цели.

Взволнованные, воодушевленные предвкушением перемен, мы засиделись за пением дольше обычного. Нолофинвэ пришлось напомнить нам, что перед дорогой надо как следует выспаться.

Но, когда все стали расходиться, Ниэллин задержал меня и отвел в сторону.

— Тинвиэль, — сказал он серьезно, не выпуская моей руки, — позволь мне поговорить с тобою.

Я кивнула. Начало настораживало, но сейчас-то можно уже не бояться, что он будет отговаривать меня от похода!

Он выдохнул, глубоко вдохнул и сказал:

— Тинвэ. Я люблю тебя.

Опешив, я вытаращила глаза. Я ждала чего угодно, но не такого признания! Не больно-то подходящее он выбрал место и время!

— Только не убегай! — схватив меня за руки, умоляюще воскликнул Ниэллин. — Дай мне договорить!.. Будь мы дома… В Тирионе я пришел бы к твоему отцу… а тебе вручил бы помолвочный дар… Но здесь… решил сначала спросить. Тинвиэль, ты приняла бы… мое кольцо?

Я молчала. Щеки мои горели, сердце колотилось где-то в горле. Ниэллин застал меня врасплох! Да, мои чувства к нему не похожи на просто дружбу или на привязанность к брату. Но любовь ли это? То ли чувство, которое связывает узами крепче кровных, делает из двоих одно? Нет, пока я не чувствую себя с Ниэллином единым целым!

Но… почему тогда без него мне так плохо?

Он был не в силах больше ждать и спросил дрогнувшим голосом:

— Твой ответ — нет?..

— Нет! То есть, да… то есть… — я совсем запуталась. — Почему ты спрашиваешь сегодня? Не лучше было бы подождать до конца похода?!

Ниэллин тряхнул головой:

— Когда еще он закончится! Мне нужно знать сейчас.

Во мне вдруг вспыхнуло раздражение. По какому праву он вынуждает меня принять решение тогда, когда я не знаю… не готова… не хочу!.. Он будто лишает меня свободы самой управлять своей жизнью!

Мне и правда захотелось разрыдаться и убежать. Но ведь от себя не убежишь, будет только хуже. И Ниэллин уж точно не заслужил такой обиды!

— Прости… — выдавила я. — Ты мне ближе, чем друг… чем брат… Но… я не знаю точно… Можно, я подумаю еще?..

— Да, конечно, — сникнув, пробормотал Ниэллин.

Опустившись на колено, он вынул из-за пазухи и вложил мне в руку маленький тряпичный мешочек:

— Прости, Тинвиэль. Я, наверное, слишком тороплив… Но прошу — прими… это не обяжет тебя, это не кольцо… так, просто…

Совсем смешавшись, он умолк.

Я раскрыла мешочек и достала оттуда ожерелье — пластинки перламутра и тщательно отшлифованные самоцветы, оплетенные тонким кожаным шнурком. Странное это украшение совсем не походило на сверкающие яркие драгоценности, которые мы так любили в Тирионе. Но шероховатость грубых узелков в нем по-особому оттеняла переливы камней и мягкое мерцание перламутра. И оно как нельзя лучше пошло бы женщине из племени охотников, одетой в оленьи шкуры.

Наверное, Ниэллин собрал перламутр и камни на берегу моря… Так вот над какой работой он корпел по ночам!

— Спасибо. Это очень красиво! — сказала я растрогано.

— Правда?..

Я надела ожерелье на шею. Просияв, Ниэллин поцеловал мне руку и снова вскинул глаза:

— Можно, я буду надеяться… что ты… полюбишь меня?

Что я могла ответить?

Только кивнуть.

К костру мы вернулись вместе, хоть, охваченные запоздалым смущением, едва смели взглянуть друг на друга. Арквенэн с Алассарэ уставились на нас с одинаковым подозрением, но Ниэллин сделал вид, что ничего не заметил, а я только пожала плечами. Не хватало еще отчитываться перед ними за наши разговоры наедине!

Да, не вовремя Ниэллин затеял свое объяснение!

Сон бежал от меня. Всю ночь я вертелась, тщетно пытаясь сомкнуть глаза. Правильно ли я поговорила с Ниэллином? Я ведь не обманула его, сказав, что не знаю, какой дать ему ответ… Но почему тогда так обрадовалась его дару? И почему теперь так боюсь, что он не повторит вопроса?..

Как бы мне хотелось, чтобы рядом была матушка, чтобы я могла обратиться к ней за советом и утешением! А так… не с Арквенэн же, в самом деле, советоваться.

Ох, скорей бы утро, чтобы суета сборов отвлекла меня от смятенных, бестолковых мыслей!

Утром я, однако, еле двигалась, тщетно пытаясь одолеть сонливость, и меня не могли расшевелить ни шуточки Алассарэ, ни насмешки Арквенэн, ни даже сочувствие к Ниэллину, который тоже широко зевал и ронял то одно, то другое. Но откладывать из-за нас выступление, конечно, не стали. Нам с Ниэллином пришлось встряхнуться и сосредоточится; как и все, мы навьючили на плечи потяжелевшие сумки, взялись за ремни волокуш…

Медленно, шаг за шагом, преодолевая сопротивление цепляющегося за землю груза, мы двинулись через холмы на северо-восток — туда, где нам предстояло оставить последний берег нашей земли и вступить на Вздыбленные Льды.


Глава 10. Вздыбленные Льды

Еще не дойдя до ледников, мы поняли: будущие испытания грозят превзойти все, что мы вытерпели до сих пор.

Мы шли медленно и трудно. Нагруженные волокуши плохо скользили даже по траве и мху, а на камнях застревали чуть не на каждом шагу. Везли их по двое — один тянул спереди, другой толкал и направлял сзади или сбоку. Вверх по склону или на каменистых осыпях приходилось браться втроем, а то и вчетвером.

Прибрежные холмы становились все выше, склоны — круче. Не удивительно, что всем народом, со всем своим грузом мы двигались куда медленнее, чем до того отряд разведчиков. Дорога до россыпей земляного угля, которую разведчики одолели за неполных два круга звезд, у нас заняла все четыре.

Там мы потратили день, чтобы собрать уголь, раздробить его в мелкий щебень и насыпать в заготовленные кожаные мешки. Поклажа стала еще тяжелее. А когда мы поволокли ее дальше, трудностей нам добавила погода.

Навстречу стал задувать ветер. Он налетал порывами и с каждой пройденной лигой делался сильнее и холоднее, пока не превратился в режущие ледяные шквалы. Он заморозил дождь прямо в воздухе и швырял нам в лицо пригоршни снежных хлопьев. Даже на ходу холод пробирал до костей, ведь мы все еще шли в нашей обычной одежде, а меховую везли в сумках и мешках, желая уберечь от сырости. Мы и передохнуть толком не могли — остановки на ветру, под снегопадом не прибавляли сил.

По счастью, на пути попалась скальная гряда. Укрывшись за нею от снежных шквалов, мы торопливо облачились в свои меховые доспехи и перекусили. Впервые мы ели припасенную дорожную пищу — копченое мясо и сушеные ягоды. Яства эти оказались столь черствыми, что я едва сумела проглотить свою долю, даром, что жевала, пока зубы не заболели. Но придется привыкать — не похоже, что на нашем пути будет изобилие жирной дичи…

Все же мы согрелись и кое-как насытились. Дальше дело пошло веселее, тем более что снег прикрыл землю, а тащить волокуши по нему стало легче.

Ветер упорно дул навстречу, будто отталкивал нас. От разведчиков мы знали, что так будет до самых льдов. Нам хотелось быстрее миновать пограничную ветреную область, и мы шли допоздна, пока не начали спотыкаться от усталости.

На ночлег мы остановились на склоне, прямо на тропе. Метель продолжалась, а здесь не было ни деревьев, ни скал, чтобы спрятаться за ними от непогоды. Для детей, как всегда, поставили шатер. Остальные соорудили укрытия из волокуш, перевернув их вверх дном и взгромоздив на мешки с припасами или на большие валуны. Получились низкие навесы, под которые надо было заползать, словно в нору. Мы с Арквеэн, Тиндалом и Элеммиром худо-бедно угнездились под тремя волокушами, Лальмион присоединился к нам. Алассарэ же с Ниэллином заявили, что им, разведчикам и первопроходцам, снежная буря нипочем. Завернувшись в свои одеяла, они устроились ночевать прямо в снегу, с подветренной стороны от нашего шалаша.

Утром им пришлось пожалеть об этом! Снег валил всю ночь. Спеленутых одеялами, их засыпало чуть ли не с головой, и выбраться сами они не смогли. Нам пришлось откапывать их из сугроба.

Но кто бы мог подумать? Оба утверждали, что ничуть не замерзли и выспались прекрасно!

Досталось не только им. Под тяжестью снега некоторые волокуши сползли со своих опор, придавив спящих. Едва не завалился и детский шатер. Айвенэн жаловалась, что ей пришлось полночи держать опорный шест, который норовил упасть прямо на Сулиэль и Соронвэ!

Несмотря на неурядицы, отдых придал нам сил. Мы разожгли лампады и угольные жаровни, приладили над ними котелки, натопили воды из снега и догадались размочить в ней жесткое копченое мясо. После ночевки в снегу немудреная снедь стала гораздо вкуснее!

Детям дали еще по кусочку лембаса и по нескольку ломтиков сушеного яблока. После еды они так развеселились, что затеяли возню в сугробе, а потом принялись кататься со снежного бугра на пустой волокуше. Снег, налипший на ее дно, вскоре затвердел и разгладился, волокуша скользила все быстрее. Элеммиру с Тиндалом пришлось ловить ее, чтобы проказники не слетели вниз по склону и дальше, с обрыва прямо в море.

Хорошо было играть в снегу! Идти по нему с грузом оказалось не так весело.

Метель продолжалась; ветер дул теперь со стороны заснеженных гор, поперек нашего пути. Левая щека у меня почти сразу замерзла. Пришлось поглубже надвинуть капюшон, чтобы защититься от ледяного дыхания Севера.

Справа от нас зиял обрыв. Снежные хлопья роями летели прямо в черные, не скованные еще льдом морские воды. Под порывами ветра со скал взметались и обрушивались вниз целые потоки снега. От этого мельтешения кружилась голова, и мы старались лишний раз не смотреть за край.

Снег ложился на землю толстым, рыхлым покровом. Ветер играл с ним, как ребенок на морском берегу играет с песком — насыпал сугробы, в которых у нас вязли ноги, рыл ямы и борозды, а то и коварно сдувал его с верхушек камней. Тогда волокуши внезапно застревали на них, вырываясь из рук или больно дергая за плечи.

И все же мы шаг за шагом, сажень за саженью, лигу за лигой одолевали наш путь.

Будто устрашенная нашим упорством, метель начала стихать. Ветер ослабел, мутный воздух стал прозрачнее, тучи на небе разошлись… Звездные лучи упали на склоны холмов, снежный покров заблистал, словно осыпанный бриллиантовой пылью. Сумерки просветлели, и невидимые прежде дали открылись нам. Мы жадно разглядывали новый, неизведанный мир льда и камней.

Справа от нас по-прежнему тянулся обрыв. Далеко внизу виднелось море. Здесь оно не ярилось, не кидалось на берег пенными волнами — тяжелый ледяной панцирь укротил его мощь. Поверхность его была расчерчена трещинами, словно причудливая мозаика или витраж. Кое-где льдины расходились шире. В черной, гладкой воде между ними, как в обсидиановом зеркале, отражались звезды.

Слева возвышались склоны, столь крутые, что снег не держался на скалах, и они вздымались над серебристым покрывалом подножий суровыми черно-серыми башнями. Их венчали снежные шапки, а за ними, за острыми пиками ближних гор, простиралась могучая светлая стена.

— Это ледник, — сказал Ниэллин с такой гордостью, будто сам воздвиг его. — Дальше на север он подходит к самому берегу и обрывается прямо в море. Там видно, какой он громадный! От него откалываются льдины. Издали кажется, маленькие. А подойдешь — они размером с эту скалу!

Арквенэн окинула скалы подозрительным взглядом:

— Хочешь сказать, нам на головы может свалиться этакая ледяная глыба?!

— Конечно, нет! — вместо Ниэллина заверил ее Алассарэ. — Думаешь, зря мы блуждали тут так долго? Нашли прекрасную дорогу вниз — хоть садись сверху поклажи да мчись с ветерком!

Арквенэн с сомнением хмыкнула. Меньше всего похоже было, что впереди нас ждет веселое катание со снежной горки.

Через два круга мы добрались до края ледника. И убедились, что Ниэллин сказал правду, а Алассарэ по обыкновению присочинил.

Берег здесь отклонялся к северу. Сразу за излучиной в него врезался глубокий залив. Мощный отрог ледника выползал из-за прибрежных скал и спускался в залив длинным языком.

Издали спуск показался пологим и ровным. Но, чем ближе мы подходили, тем выше поднимались обломанные, источенные водой, ущелистые края ледника, и тем заметней становились складки, уступы и трещины на спуске. По бокам отрог обрывался резко, как обрубленный; тут и там из прибрежного льда торчали его осколки — высокие, причудливо обколотые и источенные глыбы. Не верилось, что это всего лишь замерзшая вода!

С замиранием сердца я перевела взор дальше, на морской лед, пытаясь рассмотреть нашу будущую дорогу. На лигу или две от берега лед был с виду ровный, без трещин и провалов. Дальше же начиналось нечто, напоминавшее вспаханное поле: неровные бугры и борозды громоздились и пересекались в хаотичном беспорядке. Сверху бугры не казались особенно большими. Но сравнить их было не с чем, и потому нельзя было знать, каковы они на самом деле. Смятый, вздыбленный лед простирался далеко на восток и скрывался в замыкавшей окоем морозной дымке. Не видно было ни тропы, ни каких-либо вех. Из-за расстояния? А может, все скрыл выпавший снег?

Мы растянулись вдоль берега длинной цепью. Я увидела, как с десяток мужчин Второго Дома с волокушами решительно двинулись к ледниковому отрогу. Наверное, им не терпелось начать спуск. Но их остановили, а скоро нам по цепочке передали приказ Нолофинвэ: не двигаться вперед, пока разведчики не проверят путь.

На ледник пошли четверо, связавшись попарно веревками. Первыми шли Финдекано и Тамуриль, двоих других я не знала. Поначалу они скрылись в расщелине бокового обрыва, потом показались на поверхности. Мы нетерпеливо следили, как они осторожно, зигзагами, пробираются по крутой части склона, время от времени тыкая в снег перед собой древком копья. За ними оставался четкий след.

— Что они так возятся? — раздраженно спросил Тиндал. — Ползут, как улитки, а мы здесь мерзнем понапрасну!

— Погоди, — пробормотал Ниэллин, не отрывая взгляда от четырех темных фигурок на серебристой, мерцающей поверхности ледника. — Не все так просто… тут как раз…

Он не договорил. Финдекано вдруг исчез, как сквозь лед провалился! Так оно и было — пласт снега под ним рухнул, открыв зияющую синеву трещины. Тамуриль упал на бок, вонзив в снег свое копье. Это спасло обоих: товарищи, подоспев, оттащили его от трещины и за веревку вытащили Финдекано. Тот помахал рукой, показывая, что все в порядке, потом с удвоенной осторожностью продолжил спуск. Теперь уж Тиндал не торопил его — даже ему стало понятно, что спешка здесь ни к чему хорошему не приведет!

Разведчики миновали еще две скрытых снегом трещины — те обнаружились, когда Тамуриль обрушил перемычки, сначала ткнув копьем, а потом несколько раз ударив плашмя. Дальше склон выполаживался и, как видно, был прочнее. Без новых происшествий разведчики достигли морского льда.

Тогда Нолофинвэ разрешил выступать и остальным, но велел спускаться небольшими группами, держась поодаль друг от друга. Предосторожность оказалась не лишней: кто-то упустил волокушу, она, разгоняясь, помчалась напрямик и едва не сбила идущих ниже по тропе. Хорошо, тем было куда увернуться! Но груз оказался потерян — волокуша с разбегу канула в широкой трещине.

Народ спускался медленно, до нас очередь дошла не скоро. Когда же это случилось, мы на себе испытали дурной норов нашей поклажи и коварство ледника.

Сначала нам пришлось пролезть через узкую расщелину и, надрываясь, втаскивать волокуши по скользким уступам. На склоне те, кто прошел до нас, выбили широкую тропу. Однако тяжелые волокуши раз за разом пытались соскользнуть с нее и помчаться прямо вниз. Даже если удавалось направить их в нужную сторону, надо было крепко держать их, чтобы они не подбивали под ноги идущих впереди.

Особенно тяжело пришлось там, где рыхлый снег сполз со склона, обнажив гладкий, твердый старый лед. Тут не то что волокуши удержать — самим удержаться было сложно! Мужчины со всей силы, рискуя сломать, вгоняли копья в неподатливую поверхность. Ухватившись за эту опору, можно было кое-как сползать самим и из рук в руки спускать волокуши.

Наверное, нам облегчила бы спуск веревка, но все веревки и ремни ушли на постромки саней и на крепление груза. Мы сильно пожалели об этом, когда оказались на снежном мосту над широкой, в десяток шагов, расселиной. Поблескивающие стены ее терялись в густой, переходящей в черноту синеве, и дна было не разглядеть. Снежный мост рассекали тонкие трещинки; над пустотой снег хрустел особенно гулко и, казалось, подавался под ногами.

Опасаясь, чтобы хрупкая перемычка не рухнула, мы переходили расселину по одному. Я ступала по ней, затаив дыхание, и вздохнула, только когда смогла ухватиться за руку Ниэллина. А вот Тиндал шагал по мосту легко и уверенно. Потом, стоя на краю расселины, он вместе с Ниэллином ловил волокуши, которые направляли на мост Алассарэ и Лальмион. Кажется, брат быстрее меня приспособился к ледовому пути!

Больше всех страху натерпелись, наверное, Арквенэн с Элеммиром, ведь им надо было перевести через трещину Сулиэль и Соронвэ, которые так и норовили высунуться подальше за край моста или спихнуть вниз снежный комок. Не лучшие развлечения над пропастью! По счастью, взрослые крепко держали их за руки и обошлось без происшествий.

Ниже склон становился положе, трещин на нем больше не было. Спуск наш завершился вполне благополучно, хоть и показался утомительнее любых подъемов.

Мало-помалу все собрались внизу, на ровном прибрежном льду. Те, кто спустились первыми, уже успели соорудить из волокуш навесы. На этот раз опорные стенки для них сложили — кто бы мог подумать? — из снежных кирпичей!

Под пушистым свежевыпавшим слоем снег оказался таким плотным, что его можно было резать на куски.

Вот когда нашим мужчинам пригодилось оружие!

Мечами и ножами они нарезали снежных глыб, обтесали и подогнали их одну к другой, а потом сложили из них стены. Когда поверху положили две пустые волокуши и прикрыли третьей вход, получилась настоящая хижина! Ниэллин запалил внутри жировую лампу, и там даже стало теплее, чем снаружи. Мы бросили на снежный пол несколько шкур, и ночлег был готов. Как же приятно было рассесться вокруг огонька и протянуть к нему замерзшие руки!

Мы дожидались, пока в котелке натопится достаточно воды для питья, как вдруг в щели входа проник мерцающий зеленоватый свет. Снаружи послышались изумленные и восхищенные возгласы. Мы поспешно выбрались из хижины —и тоже не сдержали восторженных криков!

Небо пылало!

От края до края окоема простерся светящийся занавес. По нему пробегали яркие сполохи, словно его колыхал ветер. Сполохи переливались, меняли цвета — зеленый выцветал до серебристо-белого, потом занавес загорался золотым, бордовым, лиловым, разрывался, свиваясь разноцветными лентами… Игра небесных огней отражалась в снежном покрывале гор и равнин, в блестящих гранях ледяных скал и — радостью и благоговением — в наших лицах.

Может, эти огни зажгли Владыки? Может, несмотря на Проклятие, они решили ободрить и поддержать нас? Мне хотелось верить в это!

Восторг был столь велик, что не мог удержаться внутри. Я не заметила, кто запел первым. Голоса наши подхватили песню, согласным хором взмыли в небо, навстречу чудесному сиянию. Хвала Свету сложилась сама — так прекрасен он был после многих и многих сумеречных дней!

Глаз не оторвать было от игры красок в небесах! Забыв о голоде и усталости, мы любовались ею и пели, пока волшебный свет не угас. Лишь тогда мы разошлись на ночлег, воодушевленные добрым предзнаменованием.

Однако небесное сияние не сделало наш путь легче.

Утром перед выступлением Лорды собрали всех выслушать предупреждения Тамуриля. Тот напомнил, что отныне мы будем идти не по твердой земле, а по льду над морской пучиной, не везде надежному и прочному. Нам следует внимательно смотреть под ноги, чтобы не провалиться в прикрытую снегом яму или трещину и не оказаться вдруг в ледяной воде. Впереди пойдут разведчики, которые будут выбирать наилучший путь. Остальные должны придерживаться их следа. Не стоит разбредаться даже на ровном поле, и уж тем более — среди нагромождений вздыбленного льда. Иначе мы рискуем разделиться и не поспеть друг другу на помощь, если с кем-либо случится несчастье. Кроме того, вряд ли мы будем в конце каждого перехода собираться всем народом, для этого может просто не найтись подходящих мест. Тогда останавливаться на отдых придется прямо на тропе, по знаку идущих впереди. И во время всего путешествия необходимо беречь пищу и топливо — неизвестно, когда мы дойдем до цели и будет ли у нас случай пополнить припасы.

Обстоятельная речь Тамуриля показалась мне довольно скучной: зачем снова и снова растолковывать очевидное? Мы набрались уже довольно опыта, чтобы знать, как вести себя в пути. И еще — если мы, Третий Дом, будем следовать этому порядку, то наверняка не заблудимся, но и славы первопроходцев нам не видать. Мы так и будем плестись по следам Второго Дома. Вот уж незачем лишний раз напоминать об этом!

Когда Тамуриль закончил свои наставления, мы бодро двинулись вперед по искрящейся под звездами равнине. Волокуши скользили легко, слой рыхлого снега был неглубоким и не затруднял ходьбу, да вдобавок идущие впереди умяли и уплотнили его, проложив широкую дорогу.

Сначала дорога шла прямо на восток, лишь изредка огибая огромные ледовые скалы. Потом изгибы и повороты стали чаще: на ледовом поле появились бугры и холмики, которые проще было обойти, чем перетаскивать через них поклажу. Вскоре среди них стали попадаться крутые, лишь отчасти присыпанные снегом груды льда. Льдины в них, помутневшие, исцарапанные и иссеченные, торчали дыбом, вкривь и вкось наползая одна на другую.

Что за великан выворотил и перемешал их?

Кое-где верхние льдины были вымазаны темным. Пятна эти резко выделялись на общем светло-серебристом фоне

— Смотри-ка, не замело! Это наши вехи, — обрадовался Ниэллин.

— Чем же вы красили лед? — спросила я.

Алассарэ сделал суровое лицо и произнес мрачно:

— Кровью!

— Что за ерунда! — Ниэллин с удивлением оглянулся на него. — Это чернила. Айканаро догадался взять с собой немного.

— Эх ты! Испортил шутку, не дал девиц напугать, — огорчился Алассарэ.

— Придержи язык, — строго одернул его Лальмион. — Еще напророчишь сдуру… шутник!

Тот с притворным раскаянием вздохнул. Да, дурные пророчества были нам ни к чему. И без них мы заметили, что дорога становится труднее, хоть разведчики и выбирали для нас наилучший путь.

Ледяные груды вздымались все выше, теснились по обе стороны тропы. Ровный, плотный снег под ногами сменился буграми и ямами, будто мы шли по беспорядочно наваленным большим камням. Но это тоже был расколотый на куски, перемешанный лед, будто вспаханный, а потом заново смерзшийся лед. Снег, обнажив торчащие углы льдин, спрятал ямы между ними. Мы то и дело оступались и спотыкались — даром, что старательно смотрели себе под ноги. Волокуши тоже будто потяжелели и так и норовили зацепиться за острый ледяной выступ или застрять в какой-нибудь щели.

Еще хуже стало, когда кучи битого льда объединились в гряду, протянувшуюся поперек нашего пути. В три-четыре роста высотой, крутая и скользкая, с торчащими тут и там острыми закраинами льдин, она была бы препятствием, даже если бы мы шли налегке. Перетаскивать через нее поклажу казалось непосильным делом!

Пробираясь вдоль гряды, мы замедлили шаг, потом вовсе остановились. Надо было дождаться, пока разведчики найдут место, где можно пройти с грузом. Мы расселись было на волокушах, чтобы передохнуть, да не тут-то было! Без движения сразу чувствовался холод. Ветер, который до этого разве что остужал разгоряченное лицо, теперь щипал щеки и нос, пробирался под капюшон и застежки, потихоньку выдувая тепло из-под одежды.

— Не больно-то помогают нам ваши вехи, — проворчала Арквенэн. — Как вы их ставили, что они завели нас в тупик?

Она совсем замерзла, пока сидела, и теперь, отвернувшись от ветра, топталась возле волокуши.

— Мы ставили их где надо, — возразил Алассарэ. — Только они попрятались, уползли — лед-то не стоит на месте!

— Шутишь!

— Ничего подобного!

— Алассарэ прав, — подтвердил Ниэллин. — Видите, во-он там, снизу, пятно? Тот бугор завалился. И там был проход, а теперь нет.

Действительно, неподалеку из-под основания гряды высовывалась испачканная чернилами льдина. В нагромождениях рядом с ней лед был гладкий и прозрачный, ветер и снег еще не оставили на нем следов.

Час от часу не легче! Выходит, лед здесь вздыбился не вдруг и не сразу, а по-прежнему время от времени топорщится и ползет. Интересно, часто ли такое случается? И что будет с теми, кто окажется среди пляшущих льдин?

Ох, лучше этого не знать!

Тиндал и Элеммир, наскучив бездельем, влезли на узкий гребень ледовой гряды. С трудом удерживая равновесие под порывами ветра, они огляделись по сторонам — и соскользнули вниз. Лица у них уныло вытянулись.

— То же самое, — махнув рукой, сказал Тиндал.

Когда наконец мы перетащили волокуши через гряду в месте, где она была чуть ниже, глазам нашим предстала ещё одна, идущая наискосок от первой. За нею виднелся зубчатый гребень следующей.

Мы попали в настоящий лабиринт и брели в нем след в след, то и дело останавливаясь и подолгу дожидаясь, пока разведчики найдут проход или сами заровняют склон и сделают перелаз. Такая неспешная ходьба была муторнее любого бега!

Сулиэль и Соронвэ скоро заскучали, ведь им не разрешили ни карабкаться на гряду, ни рыться в заснеженных ямах, ни кидаться ледышками.

— Я заме-е-рзла!.. Хочу к ба-а-тюшке! Почему он уплыл так далеко-о? — ныла Сулиэль, плетясь за матерью.

— Терпи, — обрывала ее Арквенэн сурово. — Батюшка нас ждет. Бери пример с Соронвэ — он не жалуется!

Соронвэ вместе с Тиндалом усердно толкал волокушу, которую тянул Элеммир.

— Мне не холодно, я работаю! — важно подтвердил Соронвэ. — Когда работаешь, не скучно!

Сулиэль схватилась было за ремень волокуши и принялась помогать Элеммиру тянуть ее, но скоро устала. Тогда Элеммир посадил обоих детей сверху поклажи и повез, вскинув голову и высоко поднимая ноги — точь-в-точь норовистый конь! Жаль, скоро начались такие буераки, что дети попросту свалились с мешков…

Так мы и брели, поворачивая то направо, то налево, то продвигаясь вперёд, а то и отступая назад. Позади над ледяными гребнями маячила могучая стена берегового ледника, и, сколько я ни оглядывалась на нее, она не отдалялась. Мы шли весь день и большую часть ночи, отмерили по льду тысячи и тысячи шагов, а отошли от берега всего ничего!

Мы уже чуть не падали от усталости, когда впереди над ледяными грядами взлетела горящая стрела — знак остановиться на ночлег. С каким облегчением я выпустила постромку волокуши! Но радоваться отдыху рано — надо было разгрузить волокушу, найти место для укрытия, разжечь огонь, натопить воды, размочить мясо… Покончив с делами и перекусив, мы заползли в свои норы и уснули каменным сном — даром, что в бока нам сквозь шкуры и одеяла впивались острые ледышки.

Следующий переход был точь-в-точь похож на предыдущий: мы опять едва не целый круг звезд блуждали в ледовом лабиринте, раз за разом перетаскивая через препятствия тяжелые волокуши. И опять не сильно-то продвинулись вперед: ледник за нашими спинами стал чуть ниже и тусклее. И только.

С такой скоростью мы не управимся и за год!

На привале Алассарэ с Ниэллином подбили младших братьев Артафиндэ поговорить с ним — пусть разрешит им самим искать дорогу! Вряд ли путь, проложенный Вторым Домом, единственно возможный. Наверняка есть еще проходы! Если мы сами найдем их, то сможем идти чуть в стороне, вровень с отрядом Нолофинвэ, а не тащиться за ними следом. Тогда задержки и промедления сократятся, и весь народ будет двигаться быстрее.

Артафиндэ раздумывал недолго — его самого тяготила чересчур неспешная ходьба. Все же, прежде чем дать свое позволение, он послал Лорду Нолофинвэ мысленный зов и посоветовался с ним. Нолофинвэ не стал возражать. В конце концов, идти непременно след в след не было большого смысла. Народ далеко растягивался вдоль тропы, и, случись что, помочь друг другу могли только ближайшие соседи.

Узнав о новой задумке, в компанию к друзьям напросился Тиндал. В этот раз ему удалось отстоять свое право участвовать в разведке. На следующий день он вскочил раньше всех, так не терпелось ему отправиться на поиски нового пути!

Разведчики выступили впятером, когда остальные только начали собираться. Они взяли с собой одну волокушу, на которую, кроме обычных припасов, сложили копья и два топора. Остальная их поклажа досталась нам.

— Хорошенькое дело! — возмущалась Арквенэн, пока мы с нею увязывали шкуры и мешки на волокушу Алассарэ и Ниэллина — Они, выходит, побегут налегке, а нам с их санями надрываться!

— Я вам помогу, — немедленно пообещал Элеммир.

Лальмион хмыкнул:

— Зря завидуешь. Увидишь, парням мало не покажется. А вас-то, бедняжек, никто одних не бросит.

Как всегда, он оказался прав. Лишнюю волокушу у нас забрали соседи, и мы с Арквенэн осталась при своей, небольшой и легкой. Элеммир тоже без особого труда справлялся с грузом. Теперь не только Соронвэ, но Сулиэль, оставив капризы, помогала ему всерьез!

В этот переход путь показался мне легче, чем накануне. Может, лед стал чуть ровнее. А может, дело было в стараниях первопроходцев.

Они размечали тропу краской и золой из жаровен так, что от одной метки была видна другая, и мы все время знали, что идем верным путем. В местах, где приходилось перебираться через гряды льда, разведчики ровняли склон, в узких проходах скалывали торчащие льдины. Благодаря этому несколько часов мы шли без промедлений, пока не догнали их. Потом пришлось время от времени останавливаться и поджидать, пока разведчики пройдут вперед, но передышки эти были даже приятны.

Еще приятнее было увидеть горящую стрелу, знак привала. На сей раз она взлетела слева, вровень с нами. Выходит, мы ничуть не отстали от Второго Дома! И движемся вперед, ведь берег за спиной стал заметно ниже!

Свершение это дорого досталось разведчикам: они до того устали, что едва не засыпали на ходу. Еще бы! Ведь в поисках дороги они прошли куда больше нашего, да еще расчищали нам тропу. Впрочем, по их словам, им пришлось бы еще тяжелее, если бы не Тиндал: у моего брата внезапно открылось чутье на лед! Он лучше всех угадывал, куда ступить, чтобы не поскользнуться и не провалиться в яму, за какую льдину на гряде можно ухватиться, а какая вывернется из-под руки. Несколько раз указывал товарищам на скрытые под снегом глубокие трещины.

— Как ты это делаешь? — с любопытством спросила я.

Тиндал пожал плечами:

— Вижу, но не глазами… Вернее, не только глазами. Лед, он поет. Где песня сбивается, там непрочно… Не знаю. Нутром чую, — махнув рукой, закончил он.

К его огорчению, Артафиндэ решил, что не стоит изнурять первопроходцев ежедневным непосильным трудом, тем более что желающих подменить их хватало. Он велел назавтра отправиться вперед другому отряду. А Ниэллину, Алассарэ и Тиндалу пришлось вместе с нами тащить свои волокуши.

Алассарэ пел соловьем, расписывая нам невероятные трудности вчерашнего пути и собственные подвиги. Послушать его, так он один своротил горы льда, чтобы замостить нам дорогу!

— Плохо старался, — поддразнила его Арквенэн. — Сегодня разведчики работают лучше — дорога-то ровнее!

— Сегодня работают лучше?! — почти всерьез возмутился Алассарэ. — Да им просто повезло. Здесь-то Враг как следует потоптаться не успел! А вчера мы прямиком по его следам пробирались!

— Вот же болтун, — проворчал Лальмион. — Помолчи, Алассарэ. Не буди лихо, пока тихо.

Не напрасно ли тревожится Лальмион? Как ни страшны казались Вздыбленные Льды, мы преодолевали их! Вдобавок между ледовых гряд появились ровные поля, да и сами гряды стали ниже. Правда, льдины в них были чуть не в сажень толщиной. Мощь, что смяла и вспучила их, была поистине неимоверна! Быть может, это Хозяева Морей пытались взломать тесный ледовый панцирь? Но отступились, потому что их силы иссякли?

По ровному льду, покрытому плотным снегом, мы шли гораздо быстрее. Берег отдалился, а потом и вовсе скрылся из виду. Отныне дорогу нам указывала лишь наша путеводная звезда — Звезда Севера.

Здесь она стояла высоко, почти у вершины неба. Когда мы видели ее над левым плечом, то знали, что идем верно — на восток. Но, снова и снова попадая в ледовые лабиринты, мы петляли, шли то к Звезде, то от нее, а то она вдруг оказывалась справа. Выбравшись из нагромождений, мы вновь поворачивали в нужную сторону, но обычно успевали в лабиринте уклониться к северу или к югу.

Другие звезды по-прежнему плыли в небе медленным хороводом. Большинство из них не сходило с небес, но те, чей путь пролегал над самым краем окоема, показывались в северной его стороне и скрывались в южной. По ним мы замечали время. Впрочем, во льдах мы быстро перестали считаться с кругами звезд — шли так долго, как только могли, отдыхали, пока не восстанавливали силы, и «день» с «ночью» у нас все время менялись местами.

Через десяток кругов мы уверились, что освоились с Ледовым Путем. Мы делали длинные переходы и медленно, но верно продвигались вперед. Мы стойко выносили мороз и постоянный ветер, тяжелый труд и грубую пищу. Нам не занимать упорства, у нас в достатке припасов. Значит, рано или поздно мы дойдем до Серединных Земель!

Но однажды стало ясно, что ни упорство, ни навык не заменят нам удачи.

На двенадцатый переход, когда мы снова шаг за шагом пробирались по ледовому лабиринту, ветер вдруг усилился, небо затянуло тучами, повалил снег. Поднялась такая вьюга, что не видно было и на несколько шагов вперед. Следы, оставленные разведчиками, тут же замело. Хорошо еще, что они были недалеко и сумели вернуться к нам, а не потерялись в бешеной круговерти!

Невозможно было идти в такое ненастье! Мы думали сначала переждать шквал, не разбивая лагерь. Но ветер все усиливался, мы начали замерзать. Волей-неволей пришлось прятаться в щелях у основания ледовых груд или в ямах, прикрыв их волокушами, с которых даже не сняли поклажу.

Мы забились в тесное укрытие втроем: я, Тиндал и Ниэллин. Ниэллин прижимал меня к себе, стараясь хоть немного согреть меня и самому согреться. Тиндал же ерзал и вертелся, как будто никак не мог найти удобного положения, а по временам, напротив, застывал, словно прислушиваясь к чему-то. Но что он может услышать сквозь свист и вой бури?

Когда я спросила, что ему неймется, он с досадой ответил:

— Не нравится мне это. Угораздило же застрять… Лед здесь слова доброго не стоит, а мы и двинуться никуда не можем!

Я пожала плечами. По мне, лед был как лед, видали мы и похуже. Но Ниэллин, обеспокоившись, перегнулся через меня к нему:

— Тиндал, думаешь, надо быстрее уходить отсюда?

— Да не знаю я…

Теперь мы прислушивались все трое. И, когда Тиндал крикнул: «Вот оно!» — мы с Ниэллином тоже услыхали отдаленный глухой стук и скрежет.

Звуки приближались. Лед содрогнулся под нами — раз, другой…

— Пошли зов Артафиндэ, а я скажу отцу! — велел Ниэллин.

И тут же меня настигло испуганное осанвэ Арквенэн — в их норе тоже чувствовалась дрожь льда.

Надо было Тиндалу сразу настоять на своем!

Испуганные, мы торопливо выбирались из укрытий. Снежная буря бушевала по-прежнему, в мутной мгле мы едва видели друг друга. Грохот стоял такой, что не было слышно собственных криков. Лед, прежде незыблемый, ходил ходуном, проседал и вспучивался прямо под нами.

До меня донесся отчаянный детский плач. Я всмотрелась — Элеммир с Айвенэн, бросив волокушу, оттаскивали детей от высокой ледяной груды, которая все больше кренилась в их сторону.

— Нет! Не туда!!! — заорал рядом Тиндал.

Он кинулся к ним, но вдруг у его ног разверзлась трещина, где бурлила черная, исходящая паром вода. Элеммир подтолкнул Айвенэн, та прыгнула к нам, даже не успев испугаться. Следом перелетели дети, которых Элеммир по очереди перебросил через трещину. Разводье быстро расширялось. Элеммир примерился, чтобы прыгнуть самому…

Вдруг лед содрогнулся с такой силой, что мы едва не попадали друг на друга. Льдина, на которой стоял Элеммир, раскололась и накренилась. На нее надвинулась шаткая ледяная груда — и обрушилась, погребая под собой, в крошево дробя край разводья. Когда чуть осела снежная пыль, мы увидели, как толкаются и крутятся в полынье обломки льда, густо усеявшие воду.

Элеммира не было.

Дети завизжали. Тиндал с воплем упал на колени, склонился над водой, будто сам хотел нырнуть вслед за другом. Я от ужаса и вскрикнуть не могла. Лед вокруг трескался, ломался, сминался, как мнется жесткий холст в руках швеи. Ниэллин схватил моего брата, оттащил от полыньи, что есть силы встряхнул:

— Ему не поможешь, он погиб! Ты проводник, ты чувствуешь лед. Спасай остальных!

Тиндал взглянул на него чуть ли не с ненавистью, но, схватив первую попавшуюся волокушу, ринулся прочь. Мы кинулись за ним.

До конца времен не забуду я того перехода!

Метель продолжалась. Шквалистый ветер сбивал с ног, густой снег лишал зрения. Мы старались держаться рядом; тот, кто потерял своих товарищей, мог навечно расстаться с ними. Лед под ногами превратился в зыбкую, дышащую трясину. Мы пытались бежать по ней — до боли напрягали мышцы, зло дергали волокуши — но могли лишь ковылять, то и дело оступаясь и падая, проваливаясь в щели, забитые мокрой ледяной кашей.

Все ли, кроме Элеммира, спаслись? А Артафиндэ, что с ним? Где Второй Дом? Я не знала. Куда мы идем? Не имело значения. Лишь бы скорее выбраться на твердый лед из этого стонущего, грохочущего болота!

Казалось, все льды моря сдвинулись с места, борьба бесполезна, и мы неизбежно сгинем в пучине. Силы наши истощались. Мы с Арквенэн с трудом передвигали ноги, готовые бросить поклажу, бросить друг друга, самим броситься в битый лед… лишь бы не двигаться. Какое-то время меня еще держали упрямство и злость: я не желала поддаваться бездушной стихии, не желала дать ей расправиться со мною, как она расправились с Элеммиром!

Когда злость иссякла, все стало мне безразлично. Я рухнула ничком в рыхлый снег — и вдруг ощутила, что ледяная основа под ним снова неподвижна и прочна!

Спасены! Мы спасены! Вздыбленные Льды не пожрали нас, не смололи, как жернова мелют хрупкие зерна пшеницы!

Арквенэн, упавшая рядом со мною, всхлипывая, бормотала: «Прошли!.. О Эру и все Стихии, прошли!»

Приподнявшись на дрожащих руках, я осмотрелась.

Мы оказались на плоском ледовом поле. Снег все еще шел. Сквозь него неподалеку я увидела Тиндала: ссутулившись, закрыв руками лицо, он неподвижно сидел на волокуше. Рядом стоял Артафиндэ и не то утешал, не то благодарил его. Другие тоже сидели или, как я, лежали в снегу. Некоторые все еще брели, шатаясь, волоча за собой поклажу, как будто боялись остановиться.

Что сделала с нами буря! Из гордых покорителей льдов превратила в беспомощных неумех, бросивших вызов неодолимой стихии. Все придуманные нами правила, все наши новые умения бессильны против ее произвола!

Дорогую плату взяла она с нас! При мысли о гибели Элеммира на сердце словно легла глыба льда. А вдруг наше недомыслие стоило жизни еще кому-то? Сейчас, в метель, я не могла увидеть всех, не могла понять, кто дошел, а кого не хватает!

Где Ниэллин? А Айвенэн с детьми и Алассарэ?

В страхе я мысленно позвала Ниэллина — и тут же получила слабый, но внятный отклик: «Не бойся. Все целы. Мы идем».

Они неподалеку, живы, идут сюда… Ободренная этой мыслью, я кое-как поднялась на ноги.

Они придут такие же измученные, как мы, а может, еще хуже. Дети наверняка сильно замерзли, ведь ветер не стих, а мороз крепчает. Им потребуется укрытие, огонь и еда… Да, мы глупцы, коль скоро отважились идти этим путем. Но еще глупее будет погибнуть от холода после того, как мы живыми выбрались из Вздыбленных Льдов!

Эта мысль пришла в голову не только мне. Я увидела, как Артанис помощью Артаресто сняла с волокуши жердь для шатра. Вогнав жердь в глубокий снег, они стали закреплять ее растяжками. Что ж, раз у них нашлись силы работать, найдутся и у меня...

Я трясла и теребила Арквенэн, пока она не вылезла из сугроба. Потом побрела к Тиндалу.

У меня не было слов, чтобы утешить его. Не было ответа на вопрос «За что?», который обрушился на меня, едва я позвала его по осанвэ. Не было даже слез — они будто примерзли внутри и теперь кололись, как острые льдинки. Мне хотелось прижаться к Тиндалу и вместе с ним ждать, пока слезы оттают и прольются, пока утихнет первая скорбь, пока кто-нибудь добрый и могучий пожалеет нас, спасет из гибельных льдов…

Но нет. Этого не будет. Никто не поможет нам, если мы отчаемся и опустим руки.

Мы не можем горевать и скорбеть в бездействии, ибо горе наше лишь умножится.

И потому я склонилась над братом, заставила его открыть лицо и уговорила найти мне жировую лампу, мешок с сушеным мясом, а еще нарезать снежных кирпичей для хижины.

Надо шевелиться — приготовить ночлег, встретить отставших, помочь друг другу преодолеть усталость, холод и страх. А потом идти дальше.

Ибо остановиться для нас — значит погибнуть.


Глава 11. Холод

Как ни стремились мы вперед, потребовался целый круг звезд, чтобы после бури мы пришли в себя и продолжили путь.

Отставших ждали долго. Чтобы указать им место, Артафиндэ велел через равные промежутки времени пускать в воздух зажженные стрелы. И все равно, прошло не меньше часа, прежде чем на ледовом поле собрался почти весь наш Дом. Почти — ибо некоторых мы так и не дождались.

Те, что подходили, еле плелись, подавленные и измученные, в засыпанной снегом, обледеневшей одежде. Некоторые в придачу к грузу тащили на руках плачущих, дрожащих детей. Другие, напротив, шли без всякой ноши. Должно быть, ослабев, они бросили поклажу, чтобы спастись самим. Но, выходит, мы лишились части припасов…

В каждом я выглядывала Ниэллина, но раньше заметила Айвенэн. Она брела, низко опустив голову. Сулиэль и Соронвэ, уцепившись за ее руки, ковыляли рядом. Дети спотыкались на каждом шагу, и даже плакать у них не было сил. У Айвенэн же слезы прочертили по щекам длинные дорожки. Я кинулась к ним, и она, выпустив детей, ухватилась за меня:

— Тинвиэль, ты цела, хоть это радость! Ужас-то какой! Еле спаслись, сотню раз чуть под лед не провалились… А Элеммир? Ты видела? Бедный, бедный!.. Дети так его полюбили, а он… За что ему такая смерть?!

Я не знала.

Никто не заслуживает такой смерти, и уж тем более Элеммир! Он был добрее нас всех, он горько жалел, что сражался в Альквалондэ и сто раз искупил ту свою вину. Он погиб случайно, его убил лед… Или на нем исполнился наш рок, о котором говорил Владыка Мандос?

Выходит, рок разит беспощадно, не выбирая, не считаясь с мерой вины. Как страшно думать об этом!

— Не плачь, Айвенэн, — с трудом шевеля губами, выговорила я. — Лучше надейся. Пусть Владыка Мандос будет милостив к Элеммиру.

— Да какая у Мандоса может быть милость!..

Меня дернули за рукав. Я обернулась — и встретила испуганный взгляд Соронвэ.

— Т-тинвэ! Я так з-замерз! А где Элеммир? — пролепетал он.

— Он п-пропал! Б-бросил нас! — расплакалась Сулиэль.

Слезы, оттаяв, готовы были хлынуть у меня из глаз. Скрепившись, я снова загнала их внутрь. И сказала как могла твердо:

— Элеммир вас не бросил, а спас. Он теперь в Чертогах Мандоса. Он хотел бы к нам вернуться, просто не может.

— Как наш б-батюшка, д-да?

— Нет! — воскликнула Айвенэн с жаром. — Никогда не говори такого!

Сулиэль растерянно хлопала глазами.

— Батюшка ждет вас на том берегу, — пообещала я. — Чтобы прийти к нему скорей, надо согреться и поесть. Пойдемте к Тиндалу.

Айвенэн утерла слезы, мы кое-как отряхнули с одежды детей снег и отвели их в кособокую снежную хижину. Тиндал разжег там лампу и уже натопил воды.

Зря я надеялась, что хлопоты хоть немного успокоят Тиндала! Вид у него был по-прежнему донельзя мрачным. Я осторожно позвала его по осанвэ — и чуть не отшатнулась от кипевшей в его душе бури из скорби, обиды, недоумения, злости… Он тут же закрылся, точно дверь захлопнул: не хотел делиться своим горем даже со мной.

Мне ничего не оставалось, кроме как обнять его. А потом заняться едой. Может, ему полегчает, если он поговорит об Элеммире с Айвенэн?

Но он молчал.

В печали и тревоге ждала я Ниэллина и Алассарэ. Они явились последними. Вместе с Лальмионом и младшими братьями Артафиндэ они привели еще с дюжину отставших сородичей — вконец изнемогших, отчаявшихся, потерявших поклажу, замерзших до оцепенения. Те еле держались на ногах; двоих и вовсе везли, уложив на волокуши.

Артафиндэ первым встретил их. По его распоряжению ослабевших путников увели в укрытия. Лальмион пошел с ними — да, тут нужна будет помощь целителя!

Потом Артафиндэ спросил у братьев:

— Это все?

Айканаро кивнул:

— Да. Мы подобрали всех, кого нашли.

— Повезло еще, лед встал, — добавил Ангарато, — а то мы их бы не довели.

Так вот почему они так задержались! Они искали и поднимали всех, кто, обессилев, не мог идти сам. Хорошо, что таких оказалось немного!

— Благодарю, — с чувством сказал Артафиндэ.

Он обнял обоих братьев, постоял так, а потом сказал громко, обращаясь к собравшимся вокруг:

— Друзья мои! Ныне мы подверглись страшному испытанию — боюсь, первому из многих. Мы выдержали его благодаря Тиндалу, сыну Тамуриля, который сумел найти путь через ледяную трясину. Честь ему и хвала! Хвала и вечная память Элеммиру из Первого Дома, который стал нам искренним другом — и не пожалел своей жизни ради друзей. И я более чем благодарен всем, кто не только сам одолел сегодняшний путь, но и помог другим пройти его.

Он помолчал, затем продолжал:

— Мы не дождались пока восемнадцати мужчин и пятерых женщин. Есть надежда, что они живы и лишь заплутали во льдах. Мы будем подавать знаки огнем еще полкруга — быть может, они выйдут к нам. Кроме того, я получил весть от Лорда Нолофинвэ. Второй Дом тоже прошел через зыбкий лед. Сейчас они направляются сюда. Прошу всех, кто передохнул и подкрепился, вместе со мной встретить их, ибо им потребуется помощь. Те, кто лишился поклажи и еще не нашел себе приюта, пусть идут в шатер к Артанис. Там они смогут согреться и поесть. Мы должны также подсчитать, сколько у нас осталось топлива и еды. Поэтому пусть каждый, кто сберег припасы, после отдыха сообщит о них Артаресто.

Как ни просты были эти распоряжения, они придали мне уверенности — благодаря спокойствию, с которым держался наш новый Лорд. Этим спокойствием он будто обещал управиться не только с нашей растерянностью, но и с буйством льда, и со снегопадом, и с прочими бедами нашего пути.

Мы зашевелились. Одни направились к Артафиндэ, другие — к своим укрытиям, Ниэллин наконец-то шагнул ко мне… И тут ему заступил дорогу Тиндал.

— Ты! Ты искал пропавших! Вытащил их!.. — начал он дрожащим голосом. — А меня прогнал, не дал найти Элеммира! Может, я бы спас его. А так он погиб! Погиб… а я не помог ему! Даже не попытался!..

Так вот что мучило моего брата!

Ниэллин удивленно смотрел на Тиндала.

— Я видел, как это случилось, — ответил он устало. — Элеммир погиб сразу. Ты тоже мог бы уйти под лед. Но ты выжил сам и спас многих.

— Тиндал, не дури, — поддержал Алассарэ. — Элеммира, беднягу, страшно жаль. Но чем бы ты помог ему, если бы тоже утонул?

— Да уж! Вы правы, оба! Вы всегда правы! Ненавижу эту вашу правоту!

— Тиндал!..

Но брат, махнув рукой, бегом кинулся прочь, и до меня донеслись его отрывистые, сдавленные рыдания.

Ниэллин, остолбенев, смотрел ему вслед.

Алассарэ сказал хмуро:

— Бедняга. Ну ничего, потом поймет.

— Поймет, — безжизненно согласился Ниэллин.

Оба они как-то сникли, и я вдруг поняла, что они устали до изнеможения и замерзли, что они, как и все мы, напуганы внезапным бедствием и подавлены гибелью Элеммира… Просто, помогая другим, не позволяют себе заметить этого.

Но это же не значит, что им самим не нужна помощь.

Да только примут ли они ее?

— Пойдемте к нам, — сказала я. — Мне так холодно… А в хижине чем больше народу, тем теплее. И я как раз замочила мясо. Надо есть скорей, пока не остыло.

После таких слов Ниэллин и Алассарэ без возражений пошли со мною.

Хижина наша была невелика. Мы набились в нее так тесно, что едва хватило места вытянуть ноги. Зато в ней и правда стало почти тепло, и меня разморило, едва я проглотила свою долю пищи. Все же я расслышала сквозь дремоту, как вернулся Тиндал и как он прерывающимся голосом просил у Ниэллина прощения. Значит, понял, что в гибели Элеммира винить некого…

С этой мыслью я уснула.

Я спала так крепко, что не слышала, как явился Второй Дом. Только поутру, выбравшись наружу, увидела, что лагерь наш разросся вдвое, и над одной из снежных хижин трепещет на ветру стяг Нолофинвэ.

От укрытия к укрытию ходил Турукано. Расспросив его, я узнала, что Второй Дом тоже понес потери во время вчерашнего бедствия, что Лорд Нолофинвэ уже совещается с нашим Лордом, а ему, Турукано, поручено подсчитать оставшиеся в их Доме припасы.

Вскоре на совет к Лордам призвали мастеров — звездочетов и землеведов, а так же разведчиков, и в их числе — Алассарэ и Тиндала. За Ниэллином зашел отец и позвал его врачевать пострадавших от мороза. Мы с Арквенэн пошли с ними.

Целителей пригласили в шатер Артанис, где ярко горели две жировые лампы, и было тепло. Вокруг шатра собралась изрядная толпа. Многие накануне промочили сапоги и рукавицы, отчего руки и ноги у них замерзли до онемения. Теперь же пальцы распухли, болели и зудели, будто обожженные. Оказывается, мороз ранит наподобие огня!

Больше всех досталось тем двоим, кого вчера привезли на волокушах: лица у них покрылись струпьями, на кистях и стопах вздулись кровавые пузыри, кончики распухших пальцев почернели. Ниэллин осторожно ощупывал больные места. Судя по его озадаченному лицу, исцелить эти раны будет совсем не просто!

Среди пострадавших было и трое детей. Как сокрушались их матери! Мне тоже страшно было смотреть на изуродованные болячками маленькие ручки и ножки. И ведь вина малышей только в том, что их родители отвергли призыв Мандоса и решились на неизведанный путь…

Даже дети отныне во власти нашего рока!

Лишь теперь я до конца поняла, о чем Лорд Арафинвэ предупреждал Ингора и Айвенэн. Сумеем ли мы уберечь Сулиэль и Соронвэ? Хоть бы они невредимыми одолели трудный путь!

Лальмион не дал нам с Арквенэн праздно охать и ужасаться: вручил нам мешочек с сухой травяной смесью, велел истолочь ее и смешать с топленым жиром, а потом смазывать этой мазью обмороженные места.

Да, без помощников лекарям уже не обойтись. Им не хватит ни времени, ни сил, чтобы врачевать каждого своими руками. Их дело — исцелять самые тяжелые раны… а заживить остальные поможет снадобье.

Вскоре к нам присоединилась Артанис. Все вместе, мы работали не покладая рук, но поток страждущих все не иссякал. Мы прервались только, когда вестник позвал нас выслушать обращение Лордов.

Всей толпой мы собрались на краю лагеря, вокруг ледяного бугра, на который поднялись Нолофинвэ и Артафиндэ.

Первым говорил Нолофинвэ. Начал он с потерь, которые мы понесли из-за внезапного натиска стихии: во время бедствия в зыбких льдах пропало больше полусотни путников. Лишь трое заблудившихся, обмороженные и еле живые, сумели выйти к лагерю ночью. Сейчас ими занимаются целители Второго Дома, но неизвестно, смогут ли те идти дальше на своих ногах.

— А остальные?! — перебил кто-то. — Лорд Нолофинвэ, надо найти их!

— Нет, — стылым голосом ответил тот. — Это слишком опасно.

— Мы что, бросим их?!

Другой воззвал:

— Лорд Артафиндэ! Среди пропавших есть и наши! Не ты ли поклялся беречь наш Дом?

— Я должен уберечь живых. Мертвых беречь поздно, — сказал Артафиндэ мрачно.

— С чего вы взяли, что они мертвы?!

Народ зашумел. Нолофинвэ повысил голос:

— Кто верит, что они живы?

Шум притих. Над толпой нерешительно поднялось несколько рук. Нолофинвэ продолжал жестко:

— Ни один из пропавших не ответил на осанвэ. Ни мне, ни Лорду Артафиндэ, ни своим друзьям и родичам. Где вы собираетесь искать их?

Все молчали.

Позади остались лиги и лиги искореженного льда, и метель уже замела наши следы. Найти в ледяном хаосе сородича, живого или мертвого, сложнее, чем отыскать иголку в траве. И что, если во время поисков льды снова придут в движение? Как бы спасатели не пропали там сами!

Я понимала, что Лорды не могут рисковать живыми ради тех, кто, скорее всего, уже мертв. И все равно на совесть мою легла новая тяжесть. В первый раз мы бросаем сородичей, не убедившись в их гибели. В первый раз — но в последний ли?

— Нам нельзя тратить время и силы на бесплодные поиски, — говорил между тем Нолофинвэ. — Мы не только лишились товарищей — потеряна четверть припасов. Прошли же мы от силы шестую часть пути. Если мы будем медлить, топливо и пища закончатся раньше, чем мы достигнем берега. Тогда мы все останемся во льдах навечно.

— Мы обречены! — в ужасе вскричала Айвенэн.

— Нет, если мы будем действовать разумно, — возразил Артафиндэ.

Он рассказал, что именно считает разумным. Чтобы сократить задержки и беспорядок, неизбежный при движении всей толпы народа, он предложил нам разделиться на несколько отрядов. Первыми, как и раньше, пойдут разведчики, которые будут меняться каждый переход. Среди них обязательно будут те, кто умеет чувствовать лед. Кроме Тиндала, таких нашлось четверо, и их задача — следить за надежностью льда. Прочие отряды возглавят самые крепкие мужчины. Женщины с детьми и те, кто ослабел от лишений, пойдут в середине, чтобы не отстать и не потеряться. За этим проследят замыкающие.

При внезапных подвижках льда разведчики будут указывать путь, с равными промежутками выпуская зажженные стрелы. Две подряд стрелы — знак того, что передовой отряд достиг безопасного места и останавливается на привал. Знак будут повторять, пока все не соберутся вместе.

Кроме того, раз запасы наши уменьшились, нам придется определить, сколько из них мы можем тратить ежедневно. По примерным подсчетам, если уменьшить долю каждого на четверть, мы растянем припасы еще на шесть-семь десятков кругов. Тогда у нас есть надежда дойти до цели.

Артафиндэ умолк, но тут же раздались голоса:

— Хорошие придумки! Да только от судьбы не уйдешь! Что, если опять начнется метель? Что, если на нас снова двинутся льды?

— Неизвестно, сколько еще нам идти! Вдруг мы задержимся? Тогда припасов так и так не хватит, мы погибнем от голода и холода!

— Надо возвращаться! Дойдем до равнины, подготовимся получше, а потом выступим снова!

Толпа зашумела, где одобрительно, где возмущенно.

— Я не вернусь! — отрезал Нолофинвэ. — Я дал клятву и исполню ее.

— Мы сами отказались от возвращения домой и от жизни в Амане, — напомнил Артафиндэ. — Мы знали, что идем наудачу. Что изменилось теперь?

— Удача от нас отвернулась!

— Мы не знали, как опасен путь! Льды убьют всех!

Артанис вскричала, шагнув вперед:

— Брат! Неужели ты послушаешь малодушных? Тогда удача и впрямь отвернется от нас. Лишь смелым благоволит она!

Остановив ее жестом, Артафиндэ сказал спокойно:

— Возвращаться столь же опасно, как идти вперед. Даже опаснее — ведь, если не оставаться на берегу, придется дважды проделать тот путь. И дорога на восток не станет короче.

— О чем тут думать? Путь назад — путь в никуда! — воскликнул Финдекано горячо. — Или вы забыли? Мы изгнаны, в Амане нас никто не ждет!

— Нас и на том берегу никто не ждет.

Айвенэн возмутилась:

— Неправда! Там мой муж, отец моих детей. Он ждет нас. Мы идем к нему!

Несколько женщин из Первого Дома, которые, как Айвенэн, расстались с мужьями из-за предательства Феанаро, поддержали ее. Это заставило малодушных умолкнуть. Стыдно стало мужчинам призывать к возвращению, когда женщины готовы были идти вперед!

Шум в толпе стих.

Лорды смогли говорить дальше. Они объявили, что возглавят передовые отряды своих Домов, назвали имена предводителей других отрядов и разведчиков, в их числе Алассарэ и Тиндала. Самый последний, замыкающий отряд нашего Дома и всего нашего воинства Артафиндэ поручил Айканаро и Ангарато. Лица у них омрачились — понятно, они бы предпочли бы идти впереди всех, прокладывать путь. Но возразить было нечего. Кому, как не братьям Лорда, заботиться о том, чтобы никто из нашего народа не пропал во льдах?

Лальмион велел Ниэллину присоединиться к ним, на случай, если в пути кто-то занеможет и потребуется срочная помощь целителя. Сам Лальмион собрался идти в передовом отряде, чтобы при необходимости заняться врачеванием сразу по приходу на место.

Наверное, Ниэллину тоже не очень-то хотелось плестись в самом хвосте. Но, если на это согласились братья Лорда, ему тем более не годилось противиться. Алассарэ и Тиндал пообещали, что в свободные от смен переходы будут идти вместе с ним. Конечно, мы с Арквенэн не собирались расставаться с друзьями, и Айвенэн тоже не желала себе и детям другой компании.

Так мы все вместе оказались среди замыкающих.

Собрание на этом закончилось, но мы не могли еще выдвинуться в путь. Предстояло долечить обмороженных, заново распределить припасы, проверить и починить волокуши — пока мы тащили их по тяжелому льду, во многих треснули прутья каркаса или продырявились шкуры. Скрепя сердце, мы решили пустить на ремешки, обмотки и заплатки одну из шкур-подстилок. Нам и тут приходилось быть бережливыми — новые шкуры взять негде, а на голом снегу спать не слишком-то приятно…

До вечера мы с Арквенэн помогали лекарям. Потом они отпустили нас, а сами остались с теми, кто обморозился сильнее всех — им все не становилось лучше. Нам хотелось отдохнуть, но не получилось: Тиндал и Алассарэ успели перебрать и заново скрепить каркасы волокуш, и теперь изнемогали в борьбе с мерзлыми шкурами, пытаясь пришить заплаты. Конечно, мы тоже вступили в эту битву, а после еще намучились, натягивая зачиненные шкуры обратно на каркасы.

После всех хлопот мы устали и проголодались, как после долгого перехода. Скудный ужин едва утолил голод. Все же я заставила себя отложить лишний кусочек мяса для Ниэллина — у него ведь полно работы, а целительство отнимает сил не меньше, чем обычный труд. Но я так и не дождалась его: уснула раньше, чем он вернулся, и только смутно ощутила сквозь сон, как он возится, укладываясь рядом. Хорошо, что мы выступаем последними, ему хоть будет время поспать подольше…

Мы продолжили путь при ясной, студеной погоде. Звезды над нами сияли так ярко и близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. В их лучах снег искрился и переливался серебром, внутри льдин мерцали зеленовато-синие отсветы. По временам в небесах, затмевая звезды, разгоралось волшебное сияние. Над нами волновались белые, золотые, пурпурные стяги, вздымались пламенные столпы, играли огненные змеи — сплетались, боролись, а потом взрывались фонтанами искр… Тогда по всей равнине, сколько хватало глаз, струились разноцветные сполохи, все блистало и переливалось. Мы словно оказывались внутри наполненного светом фиала!

Сияние это радовало и возвышало душу, хоть мы не испытывали уже прежнего восторга. И, увы, чудесный свет не согревал.

Промерзший, колючий снег хрустел и скрипел под ногами, визгливые звуки далеко разносились над ледяной равниной. Пар от дыхания густым инеем оседал на оторочке капюшона, на бровях и ресницах; моргнув, я иногда с трудом разлепляла глаза.

Стоило задуть встречному ветру, как мне отчаянно защипало нос и щеки. Занятая борьбой с волокушей, я не обратила на это внимания. Через некоторое время пощипывание стихло. И вдруг Ниэллин, оглянувшись на меня, схватил комок снега и принялся тереть мне лицо!

— Отстань! Что ты делаешь! — возмущалась я, отбиваясь.

Но он не прекращал, пока кожу не стало щипать и жечь вдвое против прежнего, и лишь потом выпустил меня:

— Прости. Но ты же не хочешь остаться без носа?

В ужасе я прикрыла нос руками. Только этого не хватало!

Ниэллин отвел мои руки и, склонившись, вдруг быстро коснулся губами носа и щек. Дыхание его показалось мне жарким, словно огонь. Или это кровь так прилила к лицу?

— Теперь все хорошо, — улыбнулся он. — Мороз покусать не успел. Береги красоту, Тинвэ!

Он объяснил, что заметил, как нос и щеки у меня совсем побелели. Еще чуть-чуть — и они обморозились бы всерьез. А раны от мороза не больно-то поддаются его целительским умениям.

Я содрогнулась. Хороша бы я была с болячкой вместо носа! Повезло мне, что Ниэллин быстро сообразил, как спасти мою красоту. Интересно, поцелуй тоже был ради врачевания? Тогда Ниэллин зря наговаривает на себя — он может защитить от мороза не хуже костра!

Все же нам с Арквенэн не хотелось больше рисковать, и мы замотали лица тряпками.

Однако тряпки были слабой защитой от нового врага. Жестокая стужа проникала даже сквозь меховые куртки. А увязывать поклажу или поправлять что-то в одежде голыми руками и вовсе было мучительно: пальцы быстро замерзали до боли, и еще больнее было, когда они оттаивали в тепле рукавиц.

Однако боль эта была благом. Куда хуже, если руки или ноги потеряют чувствительность — тут-то и жди беды. Заледенев, плоть мертвеет, а даже самый искусный лекарь не умеет делать мертвое живым. Ни Лальмиону с Ниэллином, ни Артафиндэ, ни целителям Второго Дома не удалось вылечить тех, кто сильно обморозился во время снежной бури. Идти сами они не могли; завернув в шкуры, их везли на волокушах. После двух дней мучений им пришлось отнять почерневшие пальцы. Давно я не видела Ниэллина таким удрученным, как в тот вечер, когда лекари сделали это! Когда омертвевшую плоть убрали, раны мало-помалу затянулись, и бедняги наконец оправились. Но каково было им остаться калеками?

Если бы могли просить о чуде исцеления Владык! Однако мы отвергли их покровительство, их советы — и их милость. Путь в волшебные Сады Отдохновения, где врачуется тело и оживает душа, для нас закрыт. Мы сами обрекли себя на невозвратные потери, проложив свой путь по безжизненным льдам, сквозь мертвящую стужу...

Вне укрытий спастись от мороза можно было лишь движением. Ходьба согревала тем лучше, чем быстрее мы шагали. Предложенный Лордами порядок помогал в этом: отряды выступали с промежутками один после другого, зато потом шли почти без промедлений. А нам, замыкающим, доставалась натоптанная дорога, идти по которой было лекго.

Айканаро и Ангарато ворчали: мол, брат напрасно сослал их в самый хвост. Какая тут от них польза? Лучше бы они потрудились в разведчиках! А здесь и помогать некому… разве что детишек пасти!

Однако и в этом не было большой нужды: из детей с нами были только Сулиэль и Соронвэ. Да и те стали непривычно тихими, после гибели Элеммира утратив тягу к играм и озорству.

Лучше бы дети озорничали по-прежнему! За шалостями они меньше уставали, без труда поспевали за всеми и даже помогали взрослым. Теперь же они, закутанные поверх шубок в разномастные тряпки, уныло плелись за Айвенэн. Та несла только свою заплечную сумку, другой поклажи у них не осталось. Мы с Арквенэн шли следом, то и дело поторапливая их. Нам было жаль бедняжек, но усадить их на свои сани мы боялись — вдруг без движения они отморозят руки и ноги?

Соронвэ терпел ходьбу молча, только часто шмыгал носом под прикрывавшим лицо платком. Сулиэль цеплялась за руку матери, хныкала, всхлипывала и волочила ноги так, что то и дело спотыкалась и падала.

Когда мы с Айвенэн после очередного падения отряхивали ее от снега, она вдруг спросила:

— Матушка, а в Чертогах… ну, там, где Элеммир… тоже мороз? И он мерзнет, как мы?

Мы опешили. Потом я неуверенно проговорила:

— Вряд ли… Наверное, Элеммир уже не мерзнет. Чертоги в Валиноре, а там тепло.

Про себя я подумала, что, должно быть, бесплотные души вовсе не чувствуют ни холода, ни голода, ни иных мучений. Но что там Владыка Мандос говорил о тоске?

— Хочу туда, — заявила Сулиэль.

— Нет, нет, дитя мое! — Айвенэн порывисто прижала дочь к себе. — Не говори так! Ты не понимаешь… Нам не надо в Чертоги!

— Почему?

— Батюшка вас там не найдет, — подойдя к нам, легко объяснила Арквенэн. — Давай-ка, помогай. Догоним твоего братца, пока он от нас не убежал! Птичка-птенчик, не ленись, крылышками размахнись, поскорей летать учись!

В ответ на потешку для малышей Сулиэль робко улыбнулась. Арквенэн вручила ей боковую постромку от нашей волокуши, а сама бодро потащила сани вперед. Но во взгляде, который она бросила на нас, было куда больше тревоги, чем веселья.

Беспокоясь о детях, во время краткой передышки Айвенэн спросила совета у Ниэллина. Тот ласково поговорил с ребятишками, потрогал им лбы, подержал за руки, а потом отпустил, дав по кусочку лембаса.

— Телом они здоровы, — сказал он. — Это все тоска. Очень уж они горюют по Элеммиру. И по Ингору соскучились сильно. Их бы расшевелить как-нибудь, да поскорее...

Мы и старались расшевелить их, как умели — пели им песенки, загадывали загадки, а Айвенэн на ходу пустилась рассказывать сказку о зайце, обхитрившем лису. Сулиэль и Соронвэ всегда любили эту сказку, и я помнила, как они взахлеб хохотали над проделками зайца-хитреца! Но сейчас они слушали без внимания и по-прежнему плелись скучные и хмурые.

Дело пошло веселее, когда Тиндала и Алассарэ сменили другие разведчики, и они вернулись к нам.

Шутками, прибаутками, необидными дразнилками Алассарэ заставил-таки Сулиэль и Соронвэ засмеяться, а потом побежал от них вперед по тропе, бросив волокушу на Тиндала. Тот призвал детей на помощь — ведь один на один с волокушей ему не догнать напарника-лентяя! Втроем они ринулись в погоню, вынудив и нас ускорить шаг. Когда же мы настигли их, они ловили Алассарэ, желая запрячь его в сани. Тот уворачивался от «загонщиков» и позволил поймать себя, лишь когда увидел, что дети запыхались.

От этой возни Сулиэль и Соронвэ не только развеселились, но и согрелись. Алассарэ с Тиндалом немного прокатили их на санях, а дальше дети пошли сами, уже не отставая и не жалуясь. Да и все мы приободрились, тем более, что шли по ровным полям, лишь изредка пересеченным ледовыми грядами.

Через несколько кругов звезд стала дала о себе знать нехватка пищи. Та четверть, на которую уменьшилась доля каждого, оказалась разницей между сытостью и голодом. При тяжелой работе, которую мы выполняли изо дня в день, оскудевшие трапезы почти не насыщали нас.

Еда больше не казалась грубой и безвкусной! Я с удовольствием жевала продымленные сушеные ягоды и подолгу гоняла во рту жесткие волокна мяса. Теперь его черствость была приятна — можно было подольше растянуть удовольствие от еды…

Но голод возвращался, едва я проглатывала последний кусок.

Мысли о еде преследовали меня и наяву, и во сне. Против воли я вспоминала матушкины пироги и печенье, землянику и вишни из нашего сада, жареную на костре рыбу и дичь, которую мы часто ели во время нашего похода. Я глотала слюну, когда Ниэллин и Алассарэ затягивали бодрую песню — ведь такие песни мы пели на праздниках, а какой праздник без застолья? Ночи напролет мне снились домашние трапезы, праздничные пиры, охотничьи перекусы… Увы! Просыпалась я столь же голодной, как и засыпала.

Еще хуже было, что от недоедания мы сильнее мерзли и быстрее теряли силы.

Сберегая топливо, мы гасили лампу, едва закипала вода в котелке. Хижина быстро выстужалась. Во сне мы дрожали от холода, даром, что спали не раздеваясь и, зарывшись под плащи и одеяла, жались друг к другу тесно, как горошины в стручке.

Голодный, холодный сон не приносил бодрости. Поутру мучительно было шевелиться, расправлять окостеневшие руки и ноги, вставать… Огонь лампы, горячее питье и еда худо-бедно возвращали нас к жизни. Но как не хотелось разбирать укрытия и снаряжать волокуши!

Все же мы вылезали на колючий от мороза воздух, проверяли каркас саней, непослушными руками разминали заледенелые ремни упряжи, увязывали поклажу. А потом впрягались в сани и шагали вперед, пусть даже каждая мышца, каждое сочленение, каждая жилка сопротивлялась движению.

Постепенно тело разогревалось, привыкало к ходьбе, и по ровному месту мы с Арквенэн тащили волокушу без чрезмерных усилий. Но на препятствиях она сразу тяжелела — оттягивала плечи, норовила вырваться из рук и, когда мы поднимали ее на очередной гребень, у нас от напряжения ломило спину и дрожали колени.

Мужчины помогали нам. Однако им самим приходилось туго, ведь их поклажа была тяжелее, а голод донимал сильнее нашего. Несколько раз они обходили окрестности в поисках морского зверя. Иногда на снегу им попадались отпечатки огромных лап, похожие на медвежьи. Охотники были готовы схватиться с медведем, но никого не нашли — как будто всякая жизнь навечно покинула бесконечные ледовые поля.

Пришла пора распечатать последние домашние припасы: лембасы и сушеные фрукты. Как восхитительно было их домашнее благоухание — запахи муки, масла и пряностей, аромат персиков и яблок. Ароматом мы, взрослые, и довольствовались, подкармливая вкусностями детей. Хоть бы им подольше хватило сил и бодрости духа!

Переходы казались неимоверно длинными. К концу их я уставала до одури, до темноты в глазах. Меня поддерживала лишь мечта об огне и горячей еде. Ради этого стоило еще потрудиться: дойти до места привала, снять с волокуши мешки и, пока мужчины строят укрытие, разжечь лампу и подвесить над ней набитый снегом котелок.

Наконец наступал самый сладостный миг отдыха! Сгрудившись в хижине вокруг горящей лампы, мы разливали по кружкам кипяток и брали свою долю пищи. Я старалась выбирать куски поменьше, подсовывая крупные Тиндалу и Ниэллину. Ведь они трудились больше моего. Тиндал каждый третий переход с другими разведчиками тропил нам путь, а Ниэллин на привалах допоздна врачевал обмороженных. Правда, у меня не хватало духу отказаться от лишнего кусочка, если они замечали мои хитрости и заново делили еду «по-честному»…

Приглушив голод, мы готовились ко сну — стелили на снежном полу шкуры, выбивали из рукавиц и сапог льдинки и оттаявшую влагу, снимали отсыревшие чулки и вместе с рукавицами подсовывали себе под одежду, чтобы высушить их за ночь собственным теплом. Не больно-то приятно укладываться спать с холодной примочкой на животе! Но тот, кто в походе ленился держать руки и ноги в сухости, рисковал и вовсе лишиться их.

Мы ложились, чтобы опять ночь напролет мерзнуть и смотреть сны о еде. А назавтра нас ждал новый долгий, утомительный переход.

От голода, холода, непосильной работы круг за кругом усталость копилась в теле и в душе. И проявилась в полной мере, когда путь вновь привел нас на искореженный вечным движением, смятый лед.

Между непролазными грудами здесь скрывались участки ненадежных, растрескавшихся льдин. Со всем старанием проводники тропили дорогу в обход опасных мест. Стараясь поскорее миновать буераки, мы еще удлинили переходы, но шли теперь медленнее и порой надолго останавливались, дожидаясь, пока разведчики найдут путь.

Изнуренные трудным походом, многие пользовались этими остановками, чтобы передохнуть — садились или ложились на свои волокуши, а то и просто падали в снег. В первый миг неподвижность казалось сладостной, но вскоре начинал чувствоваться холод, тело пробирала дрожь, руки и ноги немели… Тут нужно было встать и двигаться, хотя бы топтаться на месте. Но некоторые, обессилев, не могли заставить себя шевелиться и быстро впадали в сонное оцепенение.

Поначалу мы не знали, как опасен этот сон. Когда двоих мужчин из нашего отряда не удалось разбудить сразу, товарищи поплотнее завернули их в плащи и шкуры и повезли на волокушах, как раньше везли обмороженных. Каков же был наш ужас, когда, подойдя проведать их, Ниэллин обнаружил, что они мертвы! Во время бесчувственного сна жизнь покинула их вместе с теплом, тихо и незаметно.

Мы не оставили бы живых, но не могли тратить оскудевшие силы на мертвых. Их погребли прямо у тропы, в расщелине ледяного бугра.

Жуткое чувство обреченности охватило меня. Я знала: на нашем пути эта могила не последняя. Прав был Лорд Арафинвэ, когда говорил, что и немногих погибших хватит для скорби! А мы — скольких мы уже схоронили? Кого еще опустим под лед?

Долго ли будет умножаться наша скорбь?

Нет, мы не желали смириться со студеной смертью. Но не могли мы и вернуться. У нас не было иного пути, кроме как все дальше и дальше пробиваться сквозь ледовые дебри. И мы пробивались — брели по перепаханным, вздыбленным льдинам, перелезали через гребни, петляя, обходили участки тонкого льда.

Теперь ясно стало, что Артафиндэ поступил разумно, назначив замыкающими своих младших братьев. Сам он вместе с Артанис и Артаресто возглавлял наш Дом, показывая пример выносливости и стойкости. И они, и предводители других отрядов поддерживали ослабевших, поднимали на ноги упавших, расталкивали оцепеневших — делали все, чтобы никто в пути не отстал. И все же в каждый переход у кого-то рвались постромки или ломались волокуши, кто-то едва плелся из-за боли в сбитых, обмороженных ногах, а некоторые, отчаявшись, уходили с тропы и ложились в снег: смерть от холода представлялась им лучшей участью, чем продолжение мучительного похода. Товарищи брали их на волокуши, везли с собой, если могли… А бывало, что и оставляли, не в силах ни тащить, ни заставить идти самих. Весь народ не мог останавливаться из-за таких. Во что бы то ни стало мы должны были идти вперед.

Ослабевших и отчаявшихся подбирал наш отряд. Поняв, что за дело предстоит, Айканаро и Ангарато подготовились как следует: собрали под своим началом два десятка своих приятелей — парней крепких, выносливых и упорных, а еще освободили несколько волокуш, передав поклажу с них другим. На запасные волокуши укладывали груз со сломанных саней, а когда и обессилевших путников, и пустовали они редко.

Ниэллин запасся лекарственной мазью, мягкими тряпицами — остатками наших с Арквенэн юбок — и приспособился врачевать пострадавших чуть ли не на ходу. Еще он обнаружил, что дорожные хлебцы не только питают, но и обладают целебными свойствами: однажды он дал кусочек лембаса истощенной, сильно обморозившейся женщине, чтобы хоть немного приободрить ее. К нашему удивлению, она ободрилась настолько, что встала на ноги и большую часть пути прошла сама, да и раны от мороза у нее зажили куда быстрее, чем ждал Ниэллин.

С тех пор мы стали давать кусочки лембасов не только детям, но и тем, у кого совсем иссякли силы. Жаль только, что запас хлебцев стал уменьшаться еще быстрее. И помогали они не всем.

Все чаще нам приходилось искать расщелины среди ледовых глыб или рыть ямы в снегу, чтобы похоронить замерзших. Какой же страшной и угнетающей была эта работа!

Все чаще в душе моей вместе с горем шевелилось осуждение: как они могли поддаться слабости? как позволили себе просто лечь и умереть? как посмели бросить друзей и родичей, отказаться от них?!

Я понимала, сколь неразумны эти мысли, но не могла избавиться от них, пока мы вновь не попали в зыбкий лед.

На сей раз подвижки не застали нас врасплох: разведчики были начеку, да и Тиндал в тот переход шел с нами и вовремя почуял неладное. Погода была ветреной, но ясной, в небесах подолгу полыхало яркое сияние, и мы хотя бы видели, куда идти. Однако волнение льдов захватило обширное пространство, и нам никак не удавалось выбраться из него. Мы то шаг за шагом пробирались по шевелящимся буграм, то, напрягая все силы, бежали по льдинам, перепрыгивали трещины, перетаскивали волокуши, каждый миг ожидая, что под нами разверзнется морская бездна.

Иногда скрежет и грохот стихал, шевеление льда прекращалось. Но, стоило понадеяться на отдых, как разведчики вновь поднимали тревогу. Рев и стоны ломающихся льдин настигали нас, опора под ногами вздрагивала — и нам приходилось хватать детей, снова впрягаться в сани и бросаться дальше. Мы никак не могли встать лагерем и за полный круг звезд передохнули едва ли пару часов.

К концу этого круга у меня не осталось ни сил, ни мыслей. Ноги мои были словно неподъемные колоды, плечи отваливались под тяжестью постромок волокуши. Арквенэн толкала сани сзади. Они то застревали, то проскакивали и подбивали меня под ноги. А у меня даже не получалось злиться. От очередного толчка я свалилась, попыталась подняться — и не смогла. Тело отказалось повиноваться мне.

Я не испугалась: лежать было так приятно! Незачем надрываться, куда-то идти… лучше уснуть и спать... спать в теплой снежной постели…

Сквозь оцепенение я почувствовала, как меня трясут, поднимают. Я вяло попыталась освободиться. И тут меня пребольно хлестнули по щеке, дернули за уши, и в придачу по шее за шиворотом растекся ледяной мокрый холод!

Я открыла глаза.

Кто-то поддерживал меня сзади, Ниэллин замахнулся для нового удара, а Алассарэ склонился надо мной с пригоршней снега наготове.

— Отстаньте… — пробормотала я.

— Хочешь прохладиться? — спросил Алассарэ. — Еще снежку?

Снова встряхнув меня, Ниэллин зло просипел:

— Не смей! Только засни — убью!

Вместе со словами меня настиг его зов, полный отчаянной, испуганной тревоги и нежности. Все вместе было до того странным, что я совсем очнулась.

— Если заснет, тебе трудиться не придется, — озабоченно пробормотала Аркенэн. Это она держала меня.

Я открыла рот сказать, что не сплю — и Ниэллин тут же сунул мне кусочек лембаса. Мне оставалось только прожевать и проглотить.

Удивительное дело! Дома хлебцы были обычной дорожной едой. Этот же кусочек показался мне вкуснее матушкиного праздничного печенья, а по жилам побежало настоящее тепло. Он как будто напитал меня чудесной, животворной силой! Наверное, так и есть: лембасы хранят в себе благодать Валинора, ведь зерно для них взрастили еще при Свете Дерев…

Это снадобье поистине драгоценно, его надо беречь! А на меня уже потратили кусочек, ведь я оказалась ничем не лучше несчастных, которых осуждала за слабость. И потратят еще, если я так и буду рассиживаться в снегу.

Я ухватилась за Ниэллина, он поднял меня на ноги и, прижав к себе, прошептал на ухо:

— Тинвэ, не поддавайся, не смей. Не хочу искать тебя в Чертогах Мандоса.

— Тебе нельзя, — пробурчала я. — Ты же целитель. Ты не можешь бросить всех.

— Вот и не искушай меня, ладно?

Он легко коснулся губами моих губ, но отпрянул и отпустил меня прежде, чем я сообразила, как ответить ему. От мертвящего холода во мне не осталось и следа, лицо пылало. Все-таки зря Ниэллин истратил на меня кусочек хлебца! Мог бы просто обойтись поцелуем…

Силы вернулись ко мне очень вовремя: нас снова настиг вал мнущегося льда, и снова пришлось бежать ради спасения жизни… Вернее, ковылять, падать, ползти, мертвой хваткой вцепившись в ремни волокуш.

Подвижки льда продолжались еще полкруга. От того перехода в памяти остались обрывки: мрачное, черное после сияния небо, боль в натруженных мышцах, тычки саней, бесконечные падения лицом в снег, вой ветра, плач Сулиэль, проклятия, которые посылал льдам Тиндал…

А потом мы остановились, уткнувшись в спины тех, кто шел перед нами.

Стало гораздо тише: лед успокоился, треск и скрежет его прекратились. Смолкли и наши стоны, проклятия и ругань. Лишь ветер свистел среди ледовых нагромождений — гнал нам навстречу клочья тумана, тут же изморозью оседавшего на одежде и поклаже, на вывороченных, расколотых льдинах.

Впереди, совсем недалеко, в небо взлетели две стрелы.

Я вздохнула с облегчением. Как хорошо, что Нолофинвэ решил устроить привал прямо здесь, не велел искать место поровнее! Я ведь и шагу больше не могу ступить…

Мы стали озираться, прикидывая, где устроить укрытия. Тиндал с озабоченным, недовольным видом влез на ближайшую груду льда, огляделся… Лицо его помертвело.

— Что там? — крикнула я.

Он молчал.

Я с трудом вскарабкалась к нему — он указал рукой.

Впереди, в четверти лиги от нас над искореженным льдом висел плотный, колышущийся туман. Он простирался поперек нашего пути, сколько хватало глаз. Второй Дом разбрелся у края завесы, не углубляясь в нее.

Вдруг сильный порыв ветра в клочья разорвал и разметал белесую кисею. За нею курилась паром черная вода.

За туманом скрывалась длинная, широкая полынья, расколовшая лед, словно река — каменную равнину.

Ледовый панцирь моря разрушился. Наш путь завел нас в тупик.


Глава 12. Задержка

Мы не стали рыдать и заламывать руки перед неодолимой преградой. На это просто не было сил. Новая беда поразила нас, словно новое проклятие. Рок готовит нам западни одну хуже другой и не отступит, пока не погубит нас окончательно!

Онемевшая, ослабевшая, я уцепилась за Тиндала, чтобы не упасть. А он так и стоял столбом, вперив взгляд в черную воду полыньи.

Я опомнилась, только услыхав хриплый голос Артафиндэ. Тот приказал разбивать лагерь, есть и отдыхать. А утром, на свежую голову, решать, как быть дальше.

Только это нам и оставалось.

Мы сТиндалом слезли с ледяной гряды. Остальные тоже зашевелились, молча, не глядя друг на друга, занялись обычными приготовлениями.

Имеют ли они смысл, стоит ли через боль и изнурение возиться, пытаясь продлить обреченное существование? Вернуться нельзя, идти вперед невозможно… Если же мы застярнем здесь, то неизбежно погибнем от голода и холода.

Не лучше ли упасть в снег и тем сразу оборвать череду мучений?

Все же привычка цепляться за жизнь взяла свое. Мы забились в укрытия, с жадностью, не насыщаясь, проглотили скудный ужин, спрятались от голода и отчаяния в тревожный сон… А наутро первым делом собрались на краю полыньи — решать, как быть дальше.

Широкое разводье тянулось поперек нашего пути, с севера на юг. На ним по-прежнему висел туман. Порывы ветра морщили черную гладь воды, пускали полосы ряби. Тогда туман редел, и становился виден другой край полыньи. Он отстоял от нашего сотни на две-три шагов… и был столь же недосягаем, как восточный берег моря.

Но после отдыха мы приободрились, и в нас затеплилась надежда. Да, ледовый панцирь раскололся прямо перед нами. У нас нет лодок, чтобы переправиться через полынью, не из чего возвести мост. Но неужели разрушился весь ледяной покров моря? Быть может, в отдалении края разводья смыкаются и мы сумеем перебраться на другую сторону?

И мы решили выслать разведчиков на поиски переправы.

Отряд Второго Дома под предводительством Финдекано направился вдоль полыньи на север. Братья нашего Лорда повели своих на юг. Тиндал, Ниэллин и Алассарэ ушли с ними, пообещав прислать весть, как только найдут переправу.

Нам же с Арквенэн, как и остальным, оставалось только ждать.

Как давно мы мечтали об отдыхе!

Но отдыхать было некогда. Полдня мы помогали Артафиндэ и Лальмиону в лекарском шатре: после длинного перехода по зыбким льдам у нас опять прибавилось обмороженных, и работы у целителей было невпроворот. Мы снова растирали жир с лечебными травами, смазывали волдыри, накладывали повязки…

Потом пришла Артанис, желавшая обучиться врачеванию, и целители отпустили меня и Арквенэн. Мы залезли в нашу снежную хижину, однако сидеть в ней оказалось холодно и скучно: голод мешал спать, в темноте невозможно было ничем заняться, а у нас не было ни лишней еды, ни лишнего жира для лампы, чтобы тратить их по собственному произволу.

Тогда мы вылезли из укрытия и пошли к полынье.

Темное разводье среди льдов притягивало и страшило. Туман над ним то густел, то разлезался клочьями; от ветреной сырости мороз больнее обычного кусал нос и щеки. Однако любопытство, а может, голод и скука выгнали из укрытия не нас одних: тут и там по краю обломанных льдин бродили наши сородичи — рассматривали черную воду или жадно вглядывались в мутную мглу, будто надеялись найти в ней что-то, что поможет нам перебраться на ту сторону.

Мы с Арквенэн тоже уставились на воду, потом вперили взгляд в туман. В разрывах его виднелись отдельные льдины — обломки ледового панциря; они медленно двигались к северу. Течение делало полынью похожей на реку, по которой плыли белые плоты.

Вот бы поймать такой плот! Тогда на нем можно будет переплыть на тот берег. Или, может, сделать плот самим — отколоть большую льдину?

Я заглянула за край ледяного берега. Лед возвышался над водой локтя на два; скол его отвесно уходил вниз, слабо мерцал из-под воды и исчезал в чернильной глубине. Нет, такую толщу не прорубить! Подходящих орудий у нас нет, а долбить лед копьями и ножами не хватит никаких сил…

Вдруг неподалеку раздалось фырканье, плеск, отрывистое резкое тявканье.

— Тинвэ, смотри! — крикнула Арквенэн. — Там… там!..

Она махнула рукой. Я всмотрелась — из клочьев тумана выплыла широкая притопленная льдина, на которой ворочались большие темные туши.

Это же морские звери! Их не меньше дюжины! Ползают по льду, толкаются, соскальзывают в воду и ловко выскакивают обратно…

Нам повезло, повезло! Теперь у нас будет свежее мясо и жир для ламп!

Тут же я опомнилась: морских зверей надо еще добыть. Вряд ли они легко и просто дадутся нам в руки…

Не только мы с Арквенэн заметили зверей. Народу на краю полыньи прибыло. Кто-то не сдержал радостного вскрика, на него тут же зашикали: «Молчи! Спугнешь!»

Льдину между тем медленно тащило течением. Она приблизилась и была теперь шагах в тридцати от нас. Огромные, толстые звери поглядывали в нашу сторону, но не проявляли беспокойства. Только самый крупный из них, приподняв голову, подозрительно уставился на нас большими выпученными глазами.

— Надо копье, — пробормотал рядом со мной кто-то из мужчин.

— Бросить можно, — согласился другой. — Еще бы чуть поближе подволокло…

Арквенэн воскликнула с досадой:

— Толку-то от ваших копий! Даже если убьете — сюда-то вы как его затащите? В воду свалится, да и дело с концом!

— А если ремень привязать? — не сдавался первый охотник. — Тогда по воде подтянем!

— Наши ремни не годятся, — с сожалением возразил второй — Все заскорузлые, узел на узле… Тут длинный нужен, а из них не свяжешь. Да и тяжелый будет, сдернет копье. Сюда бы веревку…

Первый с досадой махнул рукой. Веревки у нас не было, как и достаточно длинного ремня. Даже заколов копьем, вытащить зверя со льдины мы не смогли бы.

Может, вырезать новый ремень из шкуры-подстилки? Правда, мы уже извели две на починку постромок и волокуш. Не пришлось бы нам спать прямо на снегу!

Но, если мы добудем зверя, у нас будет и новая шкура…

Охотники снова заспорили, повысив голос. Звери будто поняли, что речь о них! Вожак рявкнул, толстые тела мигом скользнули в воду, только круги пошли. Вожак нырнул последним, одарив нас на прощание презрительным взглядом.

— Ну вот, доболтались! — Арквенэн всплеснула руками. — Теперь их разве что на удочку ловить!..

Она осеклась, потом пробормотала:

— Точно. Удочка. Что они едят? Тут должна быть рыба!

Чуть ли не бегом она кинулась к нашей хижине. Я заторопилась следом.

Арквенэн задумала дело! Если мы наловим рыбы, то наконец-то наедимся досыта!

Несмотря на все тяготы пути, Тиндал и Алассарэ сберегли свои удочки. Запалив лампу, мы откопали их среди наших мешков и сумок. Я осторожно размотала с удила волосяную лесу, подергала ее — она не отсырела, не заледенела и была по-прежнему гибкой и прочной. Вот бы нам такую веревку!

А что, если?..

Собственная мысль потрясла меня. Побоявшись высказать ее вслух, я пробормотала:

— Арквенэн, ты иди… Я… мне тут надо кое-что проверить.

Подруге не терпелось порыбачить, и, против обыкновения, она не стала спорить или допытываться, что пришло мне на ум. Прихватив кусок вяленого мяса, она вылезла из хижины. А я, откинув капюшон, высвободила из-под куртки косу и принялась рассматривать ее с особым вниманием — как раньше рассматривала пряжу для ткачества или шкуры для шитья курток.

Коса была хороша: темная как уголь, блестящая, она спускалась почти до колен, а толщиной лишь немногим уступала руке. Она похожа на толстый морской канат! Если же распустить ее на тонкие прядки и сплести их заново, надставляя, когда длина заканчивается, получится как раз такая бечева, как нам нужна — тонкая, но крепкая. Ее можно будет привязать хоть к копью, хоть к стреле. И тогда, если оружие прочно вонзится в морского зверя, мы вытащим добычу даже из-под воды!

Только для этого волосы надо обрезать.

Я медлила, колеблясь. Сколько себя помнила, у меня были длинные косы. С каким удовольствием мы с матушкой выдумывали разные способы плетения и прически! В походе, правда, длинные волосы превратились в настоящую обузу: их невозможно было ни толком расчесать, ни вымыть, и приходилось все время прятать под куртку, чтобы на них не намерзал лед и не налипала копоть от лампы. Мы с Арквенэн расчесывали и переплетали косы раз в несколько кругов и всякий раз завидовали мужчинам: они могли позволить себе связывать свои космы в хвост или вовсе не причесываться!

Однако мысль обрезать волосы ни разу не пришла мне в голову — до этого дня. У нас, у женщин, не в обычае портить красоту! Что скажет Арквенэн? А уж Тиндал с Алассарэ точно меня засмеют!

И страшно представить, как я, остриженная, покажусь Ниэллину…

Но без хорошей веревки мы не добудем здесь пропитания, а старых припасов нам уже не хватает. Что толку в красоте, если ради нее придется умереть с голоду?

Нет уж! Я заботилась о волосах ради себя, пусть теперь послужат всем!

И хватит тянуть! Лампа в хижине горит, зря расходуя жир…

Решившись, я еще раз ощупала косу. Заплетенную, ножницы ее не возьмут, а распускать и обрезать по прядям — слишком долго и хлопотно. Разыскав острый нож для разделки дичи, я натянула косу левой рукой, а правой полоснула по ней над самым плечом — догадалась оставить волосы такой длины, чтобы хотя бы прикрыли шею.

Волосы пружинили под ножом, не давались, и мне не удалось отрезать их с одного раза. Только несколько прядей, высвободившись, защекотали кожу.

Отступать поздно!

Я ожесточением пилила ножом скользкие пряди. Расплетаясь, обрезанные волосы падали за ворот, лезли в лицо. Когда от косы осталась лишь тонкая прядь-перемычка, послышался скрип снега, шорох… и в низкий вход, согнувшись, пролезла Артанис!

— Тинвэ, пойдем. Мне надо, чтобы ты… — она подняла на меня взгляд и осеклась.

Я застыла, не в состоянии ни шевельнуться, ни что-нибудь сказать.

— Что… что ты делаешь? Зачем?! — потрясенно спросила Артанис.

— Вот… веревка… нам же нужно… можно сплести.

Артанис хватило мгновения, чтобы понять мой замысел:

— Хорошо. Я помогу.

Она придвинулась ко мне, взяла из моей руки нож и ловким движением перерезала оставшуюся прядь. Я со всей силы стиснула в кулаке отрезанную косу. От распушившихся коротких волос шее было непривычно тепло и щекотно.

Расправив мне волосы поверх капюшона, Артанис вздохнула:

— Кривовато получилось. Ладно, потом подравняем. Держи.

Она выдернула из поясных ножен свой кинжал, вручила мне, а потом резким движением сдернула капюшон. Ее чудесные золотые волосы тоже были заплетены и в несколько витков уложены вокруг головы. Артанис вынула заколки — коса развернулась, змеей скользнув вдоль спины.

— Режь.

Я едва не выронила кинжал:

— Но Артанис… Тебе нельзя! Ты… Что скажет Лорд Артафиндэ? А остальные твои братья?.. Я не могу!

— Режь! Уж не думаешь ли ты, что мои волосы хуже твоих?! — сердито сказала Артанис и добавила мягче: — Не бойся. С братьями я объяснюсь.

Чуть не плача, я отложила свои волосы и взялась за косу Артанис. Она была толще и тяжелее моей, но и кинжал был острее ножа, и я управилась быстро. Освободившись от тяжести, дивные волосы Артанис взялись волною, концы прядей свились кольцами. Лицо ее обрамил золотой ореол, от которого оно стало еще прекраснее. Даже в хижине нашей будто сделалось светлее!

Артанис заметила мое восхищение, потому что сказала со смешком:

— Вот видишь, Тинвиэль, ты пугалась зря! Нашей красе не спрятаться в косе: отнимется коса — останется краса. Ты тоже ничуть не подурнела… Давай, займемся делом!

Короткие волосы лезли в лицо, мешали. Мы помогли друг другу подобрать их, по-мужски связав в хвост. Ладно, под капюшоном наши друзья и родичи не сразу заметят потерю… а капюшоны и снимать-то негде.

Сейчас хижина нагрелась от лампы, и мы работали с непокрытыми головами. Из расплетенных кос мы отобрали по несколько прядок, остальное скрепили нитками, чтобы волосы не рассыпались. Воткнув в снежную стену хижины стрелу, мы за середину привязали к древку мою прядь и прядь Артанис.

И начали плести.

Мы работали в четыре руки, чтобы волосы не путались, а плетение получалось тугим и ровным. Артанис свивала пряди, а я придерживала перекрестья и расправляла свободные концы. Потом мы поменялись. Поначалу волосы норовили выскользнуть из пальцев, запутаться, но вскоре мы догадались скручивать пряди навстречу другу — и дело пошло живее. Из-под наших рук, удлиняясь, выходил красивый черно-золотой шнур с палец толщиной. Когда он стал длиною больше локтя, мы намотали его на стрелу, а потом снова закрепили ее в снежной стене хижины.

Пора было надставлять длину, и мы прикидывали, как ловчее сделать это, когда снаружи послышались торопливые шаги и Арквенэн крикнула радостно:

— Тинвэ, ты здесь? Я поймала рыб! Целых четыре! У нас есть еда!

С большой рыбиной в руке она влезла в хижину… и уставилась на нас разинув рот. Мы тоже, вцепившись в свою веревку, молча смотрели на нее

Первой нашлась Артанис:

— Сильно замерзла? Иди к лампе, погрейся. Рыбу потом почистим, сейчас не хочется руки пачкать.

И она вернулась к плетению.

— Рыба — это з-замечательно, — пробормотала я. — А как мы ее приготовим?

Арквенэн вскричала:

— Причем здесь рыба?! Что вы наделали? Хоть бы меня спросили!

— Не шуми, — Артанис была само хладнокровие. — Не то сюда сбежится народ. А нам это ни к чему.

Кое-как опомнившись, я объяснила:

— Нам же нужна веревка, морского зверя добыть. Где еще мы ее возьмем? А так… пригодится.

— Вы обезумели, — сказала Арквенэн горько. — И что теперь с вами делать?

— Помочь, — усмехнулась Артанис.

Арквенен вздохнула:

— Помогу, куда деваться. Только рыбу матерям отнесу. Пусть хоть детишки досыта поедят… раз вам до себя дела нет, — и выбралась наружу, прежде чем мы остановили ее.

Как бы она не растрезвонила по всему лагерю о нашей затее! Тогда точно сюда набьется толпа любопытных, и нам работать не дадут.

С другой стороны… Наша тайна так и так скоро раскроется. Стоит ли волноваться понапрасну?

Вопреки моим опасениям, Арквенэн вернулась быстро, и вернулась одна. С хмурым видом она принялась возиться, поправляя шкуры на полу и раскладывая под стенами немногочисленную утварь. Похоже, она вовсе не горит желанием вместе с нами плести веревку! Ну и ладно, не заставлять же ее, в самом деле…

Кропотливая работа требовала сосредоточенности. Некоторое время я не отрывала глаз от плетения — и встрепенулась лишь на удивленный возглас Артанис.

Глянула — Арквенэн расплетала свою отрезанную косу! На лице ее было написано настоящее горе, в глазах блестели слезы.

Бросив плетение, я обняла подругу:

— Арквенэн, милая!.. Ну ты, ты-то зачем так сделала?

Она шмыгнула носом:

— Нам же нужны веревки… Одной не хватит. И вообще, с моими волосами красивее будет…

Цвет волос у Арквенэн был необычный: темный, но с красноватым отливом, как у ядрышка каштана. В сумраке оттенок этот не бросался в глаза, но в свете лампы стал явственным и ярким. Когда мы сложили наши пряди вместе — черную, золотую и каштановую — стало видно, каким нарядным получится наше плетение! Мы с Артанис не пожалели для подруги ласковых, хвалебных слов, и она худо-бедно утешилась.

Нам не терпелось скорее выполнить свою работу, чтобы порадовать охотников и похвастаться собственной смекалкой. Мы закрепили в стене еще одну стрелу для Арквенэн. Она решила сплести шнур в три пряди, как простую косу. Это оказалось проще, пальцы ее так и мелькали, пестрая косичка быстро росла. Нам с Артанис пришлось как следует постараться, чтобы подруга не догнала нас!

Мы так увлеклись, что почти не чувствовали голода и даже не стали размачивать мясо к ужину, а сжевали его сухим, не отрываясь от работы. Помех мы не ждали: известий от наших мужчин не было, значит, они все еще не повернули назад и явятся не раньше следующего круга звезд. Своим же братьям Артанис послала мысленную весть, что хочет переночевать у нас, чтобы «отдохнуть от родичей и посекретничать с подружками».

Плетение веревок заняло у нас почти всю ночь. Одна лампа прогорела, мы запалили следующую и выжгли ее больше чем наполовину. С растратой пришлось смириться: если веревка поможет нам добыть морского зверя, жира у нас будет сколько угодно. Если же нет… не все ли равно, кругом раньше или кругом позже мы замерзнем?

Чтобы работа удалась лучше, мы напевали песенки, которые пряхи поют над веретеном и куделью, помогая нити свиться ровно и прочно. К утру напевы закончились, мы, все трое, клевали носом. Зато веревки были готовы: две пестрые косицы длиною почти в двенадцать локтей и четыре бечевы локтей по восемь — черно-золотая, рыже-черная и яркие, как язычки пламени, рыже-золотые. Мы размотали их со стрел, со всей силы подергали, проверяя на прочность, потом свернули каждую в клубок.

Наш подарок охотникам был готов!

Правда, когда мы немного поспали, ножницами подровняли друг другу и причесали короткие волосы, меня одолела робость. Мне вовсе не хотелось объявлять во всеуслышание, из чего сплетены наши веревки, и показывать всем остриженную голову! Но Артанис заявила непреклонно: «Подвиги замалчивать не годится!» — и велела нам идти к Лорду вместе с нею.

Пришлось пойти, надвинув капюшон на самые глаза.

Артафиндэ принял нашу работу с удивлением и искренней благодарностью. Правда, когда Артанис, храбро обнажив голову, тряхнула короткими локонами, во взгляде его мелькнула грусть. Но он ласково обнял и расцеловал сестру, а мне и Арквенэн с поклоном поцеловал руку.

Затем, послав за охотниками, он вручил им наш дар. Глаза у охотников загорелись и, торопливо поблагодарив, они сразу ринулись на поиски морских зверей.

Я только рада была, что обошлось без громких, торжественных восхвалений! А вот Артанис, кажется, немножко разочаровалась…

Вопреки благодарностям, сомнения одолевали меня: не напрасна ли наша жертва? Если охотники найдут зверей — пригодятся ли наши веревки, не окажутся ли коротки, не порвутся ли?

Когда вернутся Тиндал, Алассарэ и Ниэллин, — что скажут они, увидев нас с Арквенэн?

Глупо было думать об этом. Мы претерпели столько бед, и неизвестно, какие еще ждут нас, а я все пекусь о своей наружности! Волосы отрастут, если останусь жива. А погибать стриженой или нет — разница невелика.

Вот и Арквенэн занимали куда более насущные дела:

— Поспать бы… Да я голодная, как стая волков — ворчала она, пока мы брели к нашей хижине. — Пойти, что ли, еще рыбу половить? Может, наедимся, а на сытый живот и сон слаще будет!

Я решила пойти с нею: спать мне не хотелось, срочных дел не было. Даже лекари сегодня обошлись без нашей помощи. А как-то же надо протянуть время до возвращения разведчиков…

Взяв удочки и несколько кусочков вяленого мяса, мы вернулись к полынье. Увы, она не стала меньше и все так же исходила густым паром. Правда, о кромку старого льда ударялись тонкие, прозрачные свежие льдинки. Кое-где они смерзлись вместе, образуя блестящую наледь шириной по несколько шагов. Но участки молодого льда были слишком тонки и редки, чтобы всерьез надеяться перейти по ним полынью.

Мы насадили на крючки волокна мяса, закинули. Арквенэн показала мне, как подергивать удочку, чтобы наживка шевелилась. Я старательно трясла удилом, но пришлось изрядно померзнуть, прежде чем леска дрогнула от касания рыбы.

Тут я сразу согрелась! Дернула так резко, что рыба сорвалась. Дрожащими от холода и возбуждения руками наживила новую приманку, закинула… Снова клюет!

Уже осторожнее я подсекла, потянула, чувствуя метания рыбы… и рывком выбросила ее на лед!

Холодная скользкая рыбина едва помещалась в руке, извивалась и била хвостом. Мне еле удалось отцепить ее с крючка! А после она так подпрыгивала на льду, что чуть не свалилась обратно в воду. Я оттолкнула ее от края полыньи — и увидела, что Арквенэн поймала уже целых три! Нам везет, здесь целая стая!

Надо ловить, пока везение не кончилось!

Мы закидывали, дергали, голыми руками стаскивали с крючка добычу, наживляли новую приманку… Наверное, рыбы здесь тоже были голодны: они хватали крючок не глядя.

Не прошло и часа, как мы натаскали два десятка рыб одной породы — пятнистого окраса, остромордых, толстых в брюхе и узких в хвосте. Правда, и замерзли мы до зубовного стука. Хорошо, что у нас еще осталось немного земляного угля: на нем можно зажарить рыбу и заодно погреться.

Когда мы стали разжигать жаровню, я заметила, что у нас заканчивается и растопка, заготовленная еще на берегу. Вот и еще повод для беспокойства! Ни уголь, ни жир, не разожжешь искрой из огнива. Как мы будем добывать огонь без бересты и сухого мха?

Нет, сейчас об этом думать не хотелось.

Угли разгорелись, и первые две рыбины зашкворчали на них. Мы не могли чистить их на морозе и жарили целиком, без соли и приправ, вместе с чешуей и потрохами. И все равно: никогда я не ела ничего вкуснее, чем белые, сочные кусочки, снятые с зажаристой кожицы!

На запах и шкворчание сбежались все, кто был поблизости. Каждому досталось по маленькому кусочку, который скорее раздразнил, чем утолил голод. Но, не насытив тело, скромная эта трапеза несказанно укрепила дух: впервые здесь, в ледяной пустыне, мы сумели добыть себе пропитание!

Мы ободрились еще больше, когда вернулись охотники, волоча за собой огромную тушу морского зверя. Вокруг них собрался едва ли не весь лагерь.

Охотники, радостные и возбужденные, наперебой рассказывали, как нашли лежбище зверей на нашем «берегу» полыньи, как осторожно подкрались к ним. Как звери, заметив-таки чужаков, ринулись в воду… Охотники бросили копья в крупного самца — тот свалился в полынью и утонул бы, кабы не привязанные к древкам прочные веревки. За них-то и удалось удержать, а потом вытянуть добычу.

Спасибо девам, которые не пожалели своих кос!

Под удивленные восклицания собравшихся охотники низко поклонились Артанис, мне и Арквенэн. А какой дружный вздох восхищения раздался, когда Артанис сдернула с головы капюшон и тряхнула пышными золотыми кудрями!

Что за благодарность воздали нам! И нас, и охотников превозносили на все лады, будто мы совершили невесть какие подвиги. Кажется, одолей мы льды, приведи народ к безопасной тверди, мы и то не стяжали бы большей славы!

Мне самой очень хотелось поделиться с друзьями и братом новостью о добыче. Правда, боязно было до их возвращения проговориться об остриженных волосах…

Все же, не удержавшись, я послала краткую весть Тиндаллу и Ниэллину. Брата я не дозвалась; в ответе же Ниэллина за теплой вспышкой радости я уловила усталость и беспокойство.

«Нашли переправу?» — спросила я.

«Ищем», — был ответ, и тут же осанвэ разорвалось.

Должно быть, разведчики ушли далеко… Где же конец у этой полыньи?

Скорей бы они возвращались, даже если не найдут путь. Им ведь тоже надо наесться досыта и отдохнуть. Раз тут есть пища, можно задержаться на несколько кругов звезд.

Может, за это время полынья замерзнет?

Пока я размышляла об этом, охотники успели разделать тушу: сняли шкуру, срезали жир и мясо. Куча получилась внушительная, но, когда ее разделили на всех, каждому досталось по небольшому, с пол-ладони, кусочку мяса и такому же шматку сала. Разобрали даже костяк, даже внутренности: ребра зверя пойдут на починку волокуш, кости помельче — на похлебку, потроха — на наживку для ловли рыбы…

В этот вечер в каждой хижине горел огонь и булькал в котелках мясной отвар. Зря говорили, что морской зверь противен на вкус. Жесткое, отдающее рыбой мясо было вкуснее и сытнее, чем любое из яств на пирах у Владыки Манвэ!

Мы с Арквенэн снова позволили себе жечь лампу дольше обычного, подкладывая в плошку кусочки свежего сала. Как же приятно было сидеть в тепле и при свете! Но расточать тепло и свет впустую непростительно, и мы решили заняться тонкой работой. Арквенэн затеяла пересматривать и чинить наши сумки, плащи и одеяла. Я же взялась за дело, задуманное накануне, когда мы плели веревки.

Я решила сделать подарок Ниэллину. Его ожерелье я носила не снимая. Он все время опекал и поддерживал меня, не говоря уж о том, что попросту не дал замерзнуть насмерть. Конечно, он заслужил ответный дар! Мне хотелось порадовать его… или, на худой конец, задобрить — если ему очень уж не понравятся перемены в моей наружности.

Еще на берегу я, перешивая в штаны одну из юбок, спорола с нее бисер и сохранила его, сама не зная зачем. А вчера, когда пришла мысль о подарке, отложила для него прядку волос. На хорошее ожерелье, пожалуй, не хватит, а на плетеный браслет — в самый раз.

После возни с рыбой на морозе и ветру руки у меня опухли, и поначалу волоски и бусины выскальзывали из неловких пальцев. Глянув на мои мучения, Арквенэн хмыкнула и вручила мне тонкую иглу для вышивания. И ничего не спросила.

Я была благодарна ей и за помощь, и за молчание: мне непросто было бы объяснить, кому и зачем плету этот браслет…

С иглой работа шла легко. Но, чем дальше продвигалась она, тем большие меня охватывали сомнения.

Примет ли мой дар тот, кому он предназначен? Повторит ли вопрос, на который я в первый раз не знала ответа? А если повторит — что я отвечу теперь?

Опять мне лезет в голову всякая чушь! Стоит ли думать об этом во льдах, где не угадаешь, что случится при следующем шаге, на следующий круг звезд. Не угадаешь, кто достигнет надежной тверди, а кто сгинет среди льдов, канет в пучине моря… Нельзя в таком походе думать о клятвах и обещаниях!

Но, вопреки рассудку, сердце мое билось чаще, к щекам приливала кровь. Хоть бы мне достало решимости вручить свой дар! Хоть бы Ниэллин принял его без лишних вопросов!

Хоть бы моя безделушка принесла ему удачу!

Арквенэн уже давно спала, а я все скручивала волоски и нанизывала бисер, стараясь закончить работу до того, как прогорит лампа. Жира в ней оставалось на самом донышке, огонек чадил и мигал, и тесьму на концах я заплетала почти вслепую. У меня получился узкий, узорчатый, как ящерка, браслет, который можно обвязать вокруг запястья. Дома, в Тирионе, такими браслетами в знак дружбы обменивались дети, не овладевшие еще искусством златокования или ткачества. Не стыдно ли взрослой деве жаловать такой подарок своему избраннику? Но ведь здесь негде взять камни для настоящего украшения…

Наверное, неуместные эти мысли пришли ко мне от усталости, ведь я и прошлую ночь не спала толком.

Едва догорела лампа, я уснула и во сне до утра бродила по ледовым полям, разыскивая алмазы среди тысяч и тысяч льдинок. Прозрачные кристаллы сверкали под небесным сиянием, манили… но, едва я подбирала их, раскалывались в руках, раня холодными острыми гранями.

Утром обнаружилось, что я едва могу шевелить пальцами — они распухли, и в них болела, кажется, каждая косточка. Арквенэн, громко сокрушаясь о моей неосторожности, повела меня в лекарский шатер. Ей самой повезло больше — после вчерашней рыбалки руки у нее всего лишь покраснели и шелушились.

Осмотрев нас, Лальмион хмыкнул:

— Натрудили руки, потом обморозили, потом опять натрудили… Девочки мои, даже в благих трудах надо бы знать меру!

Я промолчала. Не Лальмиону упрекать нас! Он сам носа не кажет из лекарского шатра, своими руками врачует каждого пострадавшего, стараясь излечивать раны от мороза как можно скорее. Судя по его худобе, такое рвение идет ему не на пользу!

Вот и сейчас он смазал нам с Арквенэн руки целебной мазью, а мне еще легонько размял пальцы и кисти. От его рук исходило мягкое, проникающее внутрь тепло. Боль сразу же прошла, опухлость спала, пальцы стали сгибаться почти как раньше.

Я уже предвкушала, как побегу рыбачить, однако Лальмион велел:

— Отдохни, погуляй. И не вздумай мочить руки! Снимешь сегодня рукавицы, испортишь мою работу — больше лечить не буду!

Ослушаться целителя я не посмела. Но не хотелось и проводить время в полной праздности, ведь тогда тревога и сомнения навалятся с удвоенной силой…

Чтобы отвлечься, я все-таки пошла с Арквенэн на рыбалку, прихватив свою удочку. Она пригодилась! К нам прибежали дети — Соронвэ и трое его приятелей. Мальчишки по очереди старательно закидывали крючок и даже сами, без нашей помощи поймали нескольких рыб! На кусочки потрохов рыба клевала еще лучше, чем на сухое мясо. Но сегодня ветер был сильнее, чем накануне, и рыбаки вскоре замерзли.

Передав удочки другим желающим попытать удачи, мы с Арквенэн увели мальчишек в детский шатер, и улов прихватили. Детям его достаточно, а для взрослых наловить рыбу еще успеем.

Подруги мои занялись готовкой, а мне скучно показалось без дела толкаться у жаровни. Я вернулась к полынье. Туман над ней не проредился, по воде все так же медленно плыли большие и маленькие льдины. Однако я заметила, что наледь у закраины стала толще и шире. Я сбросила вниз ледяную глыбу — наледь не проломилась. Отважилась слезть сама — прозрачный лед держал меня!

Разведчики могли бы не трудиться, не бродить невесть где в поисках переправы. Холод, наш враг, теперь поможет нам — возведет мост через полынью!

Скорей бы наши мужчины вернулись!

Прошло еще полкруга, а вестей от них все не было. Беспокойство мое разгоралось, и его не смогли развеять ни радость от обильного улова и новой добычи охотников, ни удовольствие от еды: сегодня каждому досталось по хорошему куску рыбы и мяса. Но я не решалась сама посылать разведчикам зов. Вдруг отвлеку от чего-то важного? Или, хуже того, скажу что-нибудь лишнее?

Наконец меня достигло краткое, слабое осанвэ Тиндала: «Возвращаемся. Переправы не нашли. Придем завтра».

Что за нетерпение охватило меня! Что за смятение!

Укрывшись в хижине, я два десятка раз доставала и прятала браслет, не в силах решить, ужасен он или прекрасен. Не в силах угадать, как его примет Ниэллин.

Может, мне вовсе не стоит навязывать ему подарок? Ведь это Тиндал, а не он, прислал весть о возвращении?

А если он уже не любит меня? Ведь он больше не спрашивал о моих чувствах. Каким глупым тогда будет мое внезапное признание!

Спасибо Арквенэн! Она оборвала мои метания, заявив:

— Хватит дергаться, как рыбка на крючке. Возьмет Ниэллин твой подарочек, никуда не денется, — и добавила, зевнув: — А не возьмет, ему же хуже.

Откуда она знает? Я ведь ничего ей не говорила!

Пока я искала слова, Арквенэн загасила лампу. Мне ничего не оставалось, как улечься спать — и, против ожидания, спала я крепко и долго.

Наутро ветер задул с юга, принес колючую, густую метель, еще добавившую мне тревоги. Снегопад может надолго задержать путников, а то и вовсе собьет их с дороги! И что будет, если на пути у них покорежится лед или разверзнется новая полынья?

По счастью, в середине дня наши разведчики вошли в лагерь. Заснеженные, уставшие, они, однако, были довольны. Еще бы! На двух волокушах они притащили завернутые в шкуры большие куски мяса и сала. Выходит, их охота была не хуже нашей! Они даже обошлись без веревок…

Сердце у меня заколотилось. Вот-вот придется объявить о нашем бесполезном подвиге!

Когда смолкли приветствия, Айканаро объявил во всеуслышание, что на юге пути нет: в ту сторону полынья тянется больше чем на десять лиг и впадает в другую, преградившую отряду дальнейший путь. Кое-где в края полыньи упираются смерзшиеся льдины, но эти «плавучие мосты» нигде не достигают противоположного "берега". Если мороз усилится, возможно, воду закроет молодой лед. Но разведчики сочли за лучшее вернуться в лагерь и ждать этого вместе со всеми.

Новости не слишком огорчили нас. Задержка у полыньи оказалась не такой уж и страшной: мы отдохнули, раздобыли свежую пищу. Сытому же все видится совсем по-иному, чем голодному.

Вдобавок оставалась надежда на отряд Финдекано. Может, удача улыбнется Второму Дому?

Артафиндэ тепло поблагодарил всех разведчиков и увел Айканаро и Ангарато к себе, чтобы выслушать подробный рассказ. Остальных обступили друзья и родичи. Мы с Арквенэн тоже подошли к нашим мужчинам.

После первых объятий Алассарэ отступил на шаг и окинул нас пристальным взором:

— Да вы похорошели, девы! Щеки как розы, глаза блестят… Вижу, вы тут не бедствовали!

— Конечно! — подбоченилась Арквенэн. — Пока вы без толку бродили туда-сюда, мы всех спасли от голодной смерти. Мы бы ноги протянули, вас ожидаючи, если б не наши веревки!

— Какие веревки? — удивился Алассарэ.

Арквенэн откинула капюшон. Короткие волосы рассыпались по плечам, снег тут же украсил их россыпью блесток. Чуть помедлив, я тоже обнажила голову.

Мужчины на мгновение остолбенели, а потом Тиндал вскричал в изумлении:

— Что это?! Вы стали похожи на мальчишек!

— Мы обрезали волосы, чтобы сплести из них веревки, — объяснила я, стараясь говорить спокойно. — Без них охотники не смогли бы добыть морского зверя.

— Тоже мне, охотники, — проворчал Тиндал. — Мы вот постромками обошлись. А вы… других волос не нашлось, конечно!

— Почему же? Артанис тоже отдала свои косы, — возразила я.

Тиндал вытаращил глаза.

Алассарэ упал на колено и, прижав руку к сердцу, склонился перед нами.

— Горжусь! — выпрямившись, воскликнул он с чувством. — Горжусь дружбой со столь смекалистыми и щедрыми девами!

— Тебе бы все насмешничать! — вспыхнула Арквенэн.

— Отнюдь, — серьезно сказал Алассарэ. — Я правда горжусь вами.

Он ещё раз поклонился.

А Ниэллин все молчал, не сводя с меня глаз. Точно, онемел от отвращения при виде моей головы!

Алассарэ, вставая, толкнул его.

— А… да. Я тоже горжусь, — очнувшись, пробормотал Ниэллин.

Отряхнув волосы от снега, Арквенэн накинула капюшон:

— Пойдемте в хижину, пока нас совсем не замело. Вам ведь надо поесть с дороги. А у нас уже все готово.

К возвращению охотников мы успели приготовить похлебку из сушеной оленины и мяса морского зверя, заправленную остатками ягод. Для здешних мест кушанье получилось прямо-таки изысканным!

Арквенэн двинулась к хижине, следом за нею Алассарэ потащил сани. Тиндал шагнул ко мне, ухмыльнувшись, нахлобучил мне на голову капюшон и крепко обнял:

— Признайся, сестричка, ведь плести веревки из волос ты придумала? Молодец! Только береги теперь голову, чтобы ум не вымерз!

Ну спасибо! Приласкал, называется!

Не успела я ответить, как он побежал помогать Алассарэ, который со своей волокушей увяз в сугробе.

Мы с Ниэллином остались вдвоем.

Пора!

Я глубоко вдохнула и произнесла как можно тверже:

— Ниэллин. Позволь мне подарить тебе… это.

Достав из рукавицы, я на ладони протянула ему свой браслет.

Он не торопился брать подарок, а со смущенным, растерянным видом рассматривал его.

Так я и знала! Мой дар совсем не кстати! Ниэллин уже передумал, разлюбил меня… прямо сейчас, когда увидел, как я изменилась, обрезав волосы!

Кровь бросилась мне в лицо, к глазам подступили слезы, и я добавила торопливо:

— Это не помолвочный дар! Он ни к чему не обяжет тебя.

Он вскинул взгляд:

— Правда? Жалко… Тинвэ, да что ты! — воскликнул он, видя, что я готова разрыдаться. — Не в том дело! Твой подарок — чудо, я счастлив буду принять его! Просто… я сейчас не могу надеть.

— Почему?

— Ну… завязывать неудобно…

— Глупости! Дай, попробую.

Я сдернула с Ниэллина рукавицу, решительно задрала вытертый обшлаг рукава… и обомлела. Запястье его было обмотано заскорузлой от сукровицы тряпкой. Схватила его за другую руку — то же самое!

— Что это с тобой?!

Ниэллин высвободил руку и с досадой одернул обшлага:

— Ну… Когда мы на зверя охотились, я рукава замочил. Они оледенели и натерли. Я сначала не брал в голову, думал, пройдет… А оно все болит и болит. Подморозил, наверное.

Вот, оказывается, в чем дело! Ниэллину некогда залечить собственные раны. Чему удивляться? Он сын своего отца!

— Честное слова, я нечаянно. Не затем, чтобы тебя расстроить, — дрогнувшим голосом добавил Ниэллин.

Он решительно схватил браслет, придвинулся — я думала, в благодарность поцеловать мне руку… но он, притиснув меня к себе, приник губами к моим губам. И мое тело само догадалось, как ответить ему!

Было совсем не похоже на тот случайный, торопливый поцелуй! От этого, долгого, все внутри сладко замерло. Осанвэ легко, как цветок, раскрылось навстречу Ниэллину — и его любовь охватила меня теплым и нежным, будто Свет Дерев, коконом. Не стало тьмы и вьюги, страха и забот — они отдалились, исчезли, бессильные проникнуть сквозь невидимый покров.

Никогда еще не испытывала я такого блаженства! Его хотелось длить и длить…Только задохнувшись, я сумела оторваться от Ниэллина.

Он сиял.

Мои губы сами собой расплывались в улыбке. Все было ясно без слов, но Ниэллин спросил:

— Тинвэ. Ты правда любишь меня?

Миг назад я поняла очевидное. И не собиралась снова прятаться от него:

— Да. А ты... ты примешь мой подарок?

— Конечно! Погоди. Подержи еще немного. Я сейчас… сейчас попробую надеть.

Вернув мне браслет, Ниэллин размотал повязку на левом запястье, прикрыл правой ладонью мокрую язву и сосредоточился, как всегда при врачевании. Однако быстро заживить рану у него не получалось: он все напряженней хмурился и сжимал губы. Снег падал ему на руки, таял, оставляя на коже капли воды. Влага выступила и у него на лбу — похоже, лечить себя ничуть не легче, чем других!

— Ах вот вы где!

Вздрогнув, я обернулась — к нам торопился Лальмион. Подойдя к Ниэллину вплотную, целитель резким движением разнял ему руки. Заморгав, как спросонья, тот удивленно воззрился на отца.

— Говорил же тебе так не делать, — сказал Лальмион с упреком. — Решил за уши вытащить себя из болота? Бестолковое занятие! Зря потратишь силы, а то и вовсе их лишишься. Пойдем.

Он развернулся и зашагал обратно, к лекарскому шатру.

Ниэллин виновато взглянул на меня.

Ни в чем он не виноват! Лальмиона, конечно, надо слушаться, но когда еще нам выпадет случай побыть наедине? И я решилась задать вопрос, который все еще беспокоил меня:

— Ниэллин, скажи… Я правда не подурнела оттого, что остригла волосы?

Он аж задохнулся:

— Тинвэ!.. Да если б я не любил тебя давным-давно, влюбился бы сегодня! Никогда еще не видел тебя такой красивой!

Щеки мои согрелись от этих слов — пусть не совсем правдивых, зато каких приятных! Обрадованная, я сама поцеловала Ниэллина.

Второй наш поцелуй удался не хуже первого!

Не слишком скоро добрались мы до лекарского шатра! Когда, отряхнув с себя чуть ли не сугроб снега, мы влезли внутрь, Лальмион сурово отчитал нас за промедление. Странно! В голосе его мне слышалась улыбка, даром, что он с самым сердитым видом хмурил брови.

Наворчавшись, он велел, чтобы я, «раз уж пришла», своими руками положила мазь на болячки Ниэллина. Потом сам поколдовал над ними — и язвы стали затягиваться на глазах! Вскоре на их месте остались лишь розоватые шрамы. Ниэллин с удовольствием размял кисти и тут же попросил меня надеть ему браслет.

Я снова достала свой подарок и, вдруг смутившись, оглянулась на Лальмиона. Вдруг ему не по душе дар, что я вручаю его сыну? Или то, что дар вручаю я? Вряд ли Ниэллин успел поговорить с ним…

Целитель кивнул мне ласково и ободряюще.

И я завязала браслет на запястье Ниэллина самыми прочными узлами, какие только знала.

До нашей хижины мы шли едва ли не дольше, чем до лекарского шатра. Метель стихла, но кругом было пустынно — по нашему счету наступил вечер, и все уже разошлись по хижинам. Над каждой поднимались тонкие струйки пара. Алмазной пылью блистал свежий снег, укрывший острые грани ледяных глыб. Белесый туман стелился над полыньей – и расцветился зеленым, лиловым, пурпурным, когда в небе над нами вспыхнула огненная корона!

Обнявшись, мы любовались переменчивой игрой небесных огней, пока они не угасли. А перед тем, как самим забраться в хижину, еще раз поцеловались — чтобы убедиться, что наша любовь стала столь же настоящей, как ледовые поля, как небо и звезды. И чтобы снова испытать мгновение счастья.

Конечно, Тиндал, Алассарэ и Арквенэн ждали нас, сидя у горящей лампы, и на лицах их было написано одинаковое любопытство.

Сейчас накинутся с расспросами! Но как рассказать о том, что произошло между нами? Нет, вслух об этом говорить невозможно!

Ниэллин нашелся быстро.

— Отец мне руки лечил, — сообщил он непринужденно и пролез на свободное местечко, потянув меня за собой. — Тинвэ помогала. И еще подарила мне подарок. Вот…

Он показал всем мой браслет.

Присвистнув, Алассарэ воскликнул:

— Поздравляю!

Тиндал хмыкнул. А Арквенэн посмотрела на меня с торжеством: «Я же говорила!»

У меня от смущения горели щеки, и я по-прежнему не знала, что сказать. Признаваться в любви при всех ничуть не легче, чем наедине! Ободряюще пожав мне руку, Ниэллин дотянулся до лютни, расчехлил ее:

— Споем?

Да! Это куда лучше разговоров! Чем, как не песней, выразить невыразимое?

Как, оказывается, мы соскучились по музыке! Впятером, сидя в тесной хижине, мы пели песнь за песней — праздничные гимны, застольные песенки, даже детские потешки и колыбельные. Когда запас иссякл, Ниэллин продолжил петь один. Теперь он пел о нашем походе, и я вживе вспомнила горе Альквалондэ, усталость от долгого пути, ужас Проклятия… Но не только! Слышен стал шорох ветра в степных травах, плеск морского прибоя, тонкий звон льдинок. Низкий свод хижины исчез — над нами раскинулось беспредельное небо, и вечные, негасимые звезды блистали на нем. А звон струн и голос Ниэллина претворились в переливчатое небесное сияние, объявшее меня теплым, непроницаемым для горя и страха покровом.

После этой песни в разговорах не было нужды. Возвратившись из волшебных высей в наше тесное убежище, мы как обычно улеглись на своих местах, загасили лампу. Теплая радость не покидала меня. Даже прямая дорога к берегу не сделала бы меня счастливее!

Наутро нас разбудили ликующие крики. Мы выбрались наружу — это вернулся отряд Второго Дома, и вернулся с доброй вестью.

Путь найден!

Лорды тут же созвали всех. Финдекано рассказал, что лигах в восьми к северу края полыньи сближаются. Между ними лежит перемычка из смерзшихся льдин, по которой можно пройти самим и протащить волокуши. Разведчики убедились в прочности перемычки, перейдя по ней на ту сторону полыньи и обратно. На обратном пути они встречали большие стада морских зверей, и даже охотились. Увы, охота не задалась: сторожкие звери держались по самому краю льда и бросались в воду при малейшей тревоге. Одного удалось подбить копьем, так оно кануло в воду вместе с подранком…

Да уж, этим охотникам наши волосы точно пригодились бы!

Что ж, раз дорога есть, пора готовиться к выступлению.

Мы снова перебрали остовы волокуш и залатали шкуры, починили постромки, разложили по мешкам свежие припасы — мерзлую рыбу, мясо и сало. По примеру Артанис, Арквенэн и моему, еще некоторые женщины обрезали волосы и сплели из них веревки, а охотники смастерили для каждого отряда по нескольку копий-гарпунов на морского зверя.

После круга напряженного труда передовой отряд двинулся на север вдоль края полыньи. За ним в порядке и без суеты выступил Второй Дом, потом Третий. Мы, замыкающие, ждали своей очереди. Ниэллин обнимал меня, закрывая от пронзительного ветра, и в его объятиях мне было тепло и покойно.

Как странно порой обманывают ожидания!

Задержка у полыньи обещала нам только лишения и несчастья, на деле же дала нам пищу и отдых, укрепила тело и ободрила дух. Мы продолжали поход с новыми силами и новой надеждой — на то, что теперь сумеем не только сражаться с мощью льдов, но и пользоваться их скудными дарами. А значит, одолеем путь, сколько бы еще лиг не лежало перед нами.

Пусть наша надежда сбудется!


Глава 13. Разводья

Переправа через полынью заняла изрядно времени: перемычка из смерзшихся льдин была узкой и бугристой, и мы пробирались по ней медленно, опасаясь упустить волокуши, а то и свалиться в едва подернутую наледью воду. Осторожность оправдала себя — переправа обошлась без приключений.

Дальше простиралось широкое ровное поле. Несколько лиг мы прошли без помех. Затем перед нами вновь взгромоздились глыбы льда. Мы преодолели их, взбираясь на крутые склоны, протискиваясь в узкие щели, проваливаясь в сугробы — и увидели новую полынью, сплошь забитую ледяным крошевом. Могучая сила, что сминала и разрывала льды, здесь истолкла их, перемолола в пыль.

Сначала мне показалось, что по ровной белесой поверхности можно идти; однако древко копья провалилось в снежную кашу, как в болото.

Нам пришлось долго ждать, пока разведчики найдут обход: далеко в стороны от полыньи лед был расколот на мелкие куски и совсем не надежен. Сулиэль и Соронвэ вскоре заскучали, озябли, и мы с Арквенэн придумали строить с ними крепость из обломков льда и снежных комьев. На нашу затею сбежались еще ребятишки. Когда стены крепости поднялись выше пояса, дети затеяли перекидываться снежками. Перепало и нам с Арквенэн. Мы не остались в долгу — и завязалась настоящая битва!

Мы — я, Арквенэн и Сулиэль — обороняли крепость от мальчишек. И отбились бы, если б не Ниэллин! Сам как мальчишка, он швырнул мне в лицо полную пригоршню снега, и пока я пыталась проморгаться, схватил и вытащил из-за стены! Вырваться не дал, да еще и поцеловал украдкой. Конечно, драться с ним не получилось!

Когда он отпустил меня, все было кончено: на месте снежной стены шевелилась визжащая куча-мала, и снизу доносились полузадушенные крики Арквенэн.

Пока мы растаскивали драчунов, по цепочке передали приказ Нолофинвэ: «Выступаем!».

Разгоряченные весельем, мы бодро двинулись вдоль ледового болота на север. Обойдя его, повернули на юг, затем на восток.

Прошли пару лиг — и снова разводье! Оно было узким, но тянулось вдаль, словно река, усеянная островками-льдинами. Тут пригодились гарпуны и новые веревки: разведчики вгоняли в льдины по два-три гарпуна и за веревки подтаскивали одну к другой, пока не построили зыбкий плавучий мостик.

Страшно было ступать по нему! Хорошо, что от берега до берега пройти нужно было всего пару дюжин шагов, а нашу с Арквенэн волокушу провели мужчины.

Еще через лигу перед нами раскинулось широкое пространство, затянутое блестящей свежей наледью. Едва на нее ступали, как она трещала и прогибалась. Конечно, мы не решились идти дальше. Надо было ждать, пока лед окрепнет, или снова посылать разведчиков искать обход.

Пришлось заночевать, даром, что от места прежней стоянки мы не прошли и пяти лиг. Впервые я не жалела о сильном морозе — пусть лед намерзает быстрее!

На следующее утро я вместе с другими с замиранием сердца следила, как Тиндал и Алассарэ, держась на расстоянии друг от друга, ровным шагом скользят по наледи. Противоположный край разводья был еле виден в сумерках; миновало не меньше часа, пока разведчики дошли до него и вернулись. По их словам, за ночь лед стал толще и выдержит переправу, если мы будем осторожны и не навалимся на него всем скопом.

Тогда Лорды велели выходить на лед по одному и держаться на удалении не менее пяти шагов друг от друга. Тиндал показал, как надо скользить по льду, чтобы меньше давить на него своим весом.

Вскоре путники Второго Дома стали по очереди спускаться на молодой лед, осторожно подтягивая и направляя волокуши. Переправа шла медленно, наша очередь наступила нескоро. Но, сойдя на наледь, я решила, что мы поторопились.

Скользить по льду было легко, волокуша и вовсе стала невесомой. И все равно, лед под нами с еле слышным треском колебался в такт шагам. Невозможно было отвести взгляд от его иссиня-черной глади — казалось, она вот-вот расколется под ногами! Моей боязни не уменьшало даже то, что большинство народа благополучно достигло другого края разводья. Ноги у меня разъезжались, руки тряслись. На прочный старый лед я влезла, едва дыша от страха.

Хоть бы нам больше не пришлось переправляться по свежей наледи! Жутко думать, что случилось бы, проломись она под нами! Зачем разведчики так торопились? Лучше бы мы поискали обход или подождали еще!

— Ждали бы еще?! — возмутился Тиндал в ответ на мои упреки. — Скажи спасибо, что успели перебраться, пока полынья не вскрылась. И обход найти не так-то просто. Лед вдоль и поперек растрескался, просто лабиринт какой-то!

И правда, мы попали в область, где лед был рассечен множеством трещин и разводий. Куда ни кинь взгляд — повсюду курился туман. Небо, не высветленное отражением льда, нависало темным, мрачным пологом, издырявленным потускневшими звездами. Не было дня, когда бы нам не приходилось петлять, огибая широкие прорехи в ледовых полях. По краю прорех тянулись валы вздыбленного льда, еще больше затрудняя ходьбу. Но ледовые гряды так или иначе можно пересечь… Открытая же вода была препятствием неодолимым.

Сколько еще нам пробираться среди разводий? Вдруг мы ошиблись, и ледовый покров моря не сплошной? Что, если однажды мы выйдем на край льдов и увидим перед собой вольные морские волны?

Бесславный конец будет у нашего путешествия!

Мысли эти настигали меня всякий раз, когда мы упирались в очередную полынью, и тревожили тем больше, чем дольше приходилось искать обход или ждать, пока полынья замерзнет. Время ожидания не тратили понапрасну: рыбачили, охотились на морских зверей, чинили одежду и снаряжение. Однако постоянные промедления тяготили все сильнее, вызывая в народе уныние и ропот. Даже Лорды обеспокоились и однажды вечером снова призвали на совет разведчиков, звездочетов и землеведов.

Совет длился долго.

Тиндал и Алассарэ пришли с него мрачнее тучи. На наши расспросы оба отмалчивались, будто набрали в рот воды, и даже осанвэ закрыли наглухо. Когда Арквенэн совсем уж насела на Алассарэ, тот с вымученной улыбкой сказал: «Много будешь знать – хуже будешь спать. На свежую голову поговорим».

Захоти он нарочно растравить беспокойство и лишить сна, не сумел бы лучше!

Что за страшную тайну Тиндал и Алассарэ узнали на совете? Полночи я вертелась, пытаясь додуматься самой, а потом меня мучил вязкий, бесконечный кошмар, в котором нас перемалывала чудовищная пасть с огромными льдинами вместо зубов.

Лорды не стали долго держать народ в неведении. Утром Нолофинвэ созвал общий сбор и на нем объявил, что отныне мы должны идти на северо-восток и не должны останавливаться надолго. Объяснить, почему, он попросил мастера-звездочета Раньяра, сведущего также и в землеведении, и в морском деле.

— Вы, должно быть, заметили, что поход затянулся, — размеренно начал тот. — Исчисляя путь по звездам, я обнаружил, что мы проходим меньше, чем должны бы, если принять во внимание скорость ходьбы. Дело во встречном движении самого льда. Пока идем, мы обгоняем его и хоть как-то продвигаемся на восток. Когда стоим, нас относит на запад.

Мы молчали, потрясенные.

А Раньяр добавил, как будто желал нас добить:

— Виновато морское течение. Море несет свои воды от Серединных Земель к Аману. Течение увлекает лед за собой, рвет его. Потому мы то и дело натыкаемся на разводья, петляем и, получается, топчемся на месте.

Над толпой поднялся стон и ропот. Все неимоверные усилия, все жертвы напрасны! Морское течение вместе со льдом тащит нас назад. Как теперь бороться, как заставлять себя идти, понимая, что все бесполезно?

Арквенэн прошептала:

— Правильно Алассарэ с Тиндалом ничего не сказали. Незачем нам было это знать.

— Нет! — возразил Ниэллин. — Мы уже шли вслепую — за Феанаро. Всегда лучше знать правду, даже... такую.

Он с упреком взглянул на наших разведчиков.

Тиндал пробормотал, пряча глаза:

— Я сам не понимал. Чуял что-то, но… не был уверен. Что бы я вам сказал?

— Теперь ты знаешь правду. Стало легче? — пожав плечами, спросил Алассарэ. — Сами Лорды велели молчать до срока. Да срок невелик оказался, они ведь, как ты… правдолюбы.

— Тише вы! — шикнула Арквенэн. — Слушайте дальше, Раньяр еще не закончил!

Мастер-звездочет продолжал свою речь:

— Отчаиваться рано. Мы должны взять севернее, чтобы выйти из течения и снова попасть на крепкий лед. Тогда у нас будет надежда дойти до восточного берега.

— Да есть ли впереди крепкий лед? — крикнул кто-то из толпы.

— Так мы будем ползти годами!

— На сплошном льду нет добычи! Мы снова будем голодать!

— Лед несет нас назад — ну и пойдемте назад, к нашему берегу!

— Мы пойдем вперед! — рявкнул Нолофинвэ. — Таково мое слово. Кто повернет, оставит нам свое снаряжение и припасы. Они не нужны трусам, обреченным сгинуть во льдах!

Угроза возымела действие, шум притих.

Артафиндэ спросил:

— Вы помните, мы сами выбирали путь? И выбрали этот. Таково было наше решение. Поздно отступать от него! Пока боремся, у нас есть надежда. Отказавшись от борьбы, мы погибнем неминуемо.

Помолчав мгновение, он добавил:

— Не отчаивайтесь. Мы одолели столько бед — одолеем и эту. Мы научились жить во льдах, находить путь и добывать пропитание, силы у нас есть. Нам важно беречь время — не будем тратить его на бесплодные сокрушения и споры. Пора идти.

Он был прав. Стоны и препирательства не спасут нас. Наше единственное спасение — в движении вперед.

И мы двинулись на север.

Новое знание тяготило. Мы словно чувствовали теперь, как лед ползет под нами, отнимая с трудом пройденные лиги. Чувство это гнало вперед, заставляло торопиться — идти, покуда держат ноги, снова и снова перебираться через полыньи по шатким плавучим льдинам или по хрупкой наледи. Устраивать долгие ночевки было некогда, и мы отдыхали, пока разведчики искали дорогу. Мы спали урывками под волокушами и шкурами морского зверя, ели что придется — изредка горячую похлебку, а чаще остатки сушеной оленины или кое-как наструганную мерзлую рыбу и мясо морского зверя. Пища эта поначалу внушала мне отвращение. Однако грызущий голод примирил меня с нею лучше уговоров Ниэллина или насмешек Алассарэ…

Несмотря на тяжкие труды, выбраться из лабиринта разводий не удавалось.

Ледовые поля все больше походили на мозаику из разделенных трещинами льдин. Разведчики прокладывали тропу, выбирая места понадежнее, и все равно на пути хватало бугров, рытвин и провалов до самой воды, через которые надо было перешагивать или перепрыгивать.

Идти было нелегко и при ясных звездах. Что уж говорить о пасмурной, снежной погоде! Метели случались часто. Иногда в них не видно было ни на шаг, а снег залеплял лицо так, что глаз не раскрыть. Тогда волей-неволей приходилось останавливаться и ждать, пока развиднеется —пробираться по ненадежному льду в ненастье означало лишь понапрасну терять силы… а то и потерять жизнь.

Из-за долгих, извилистых обходов и непогоды шли мы по-прежнему медленно. Обгоняем ли мы встречное движение льда? Никто не знал. Ни Раньяр, ни Лорды больше не давали нам разъяснений. Должно быть, не могли сказать ничего утешительного…

Нетерпение снедало нас. Бесконечные препятствия раздражали, и сильней всего — широкие, длинные разводья. Вдоль одного мы пробирались полкруга, не находя ни сужений, ни перемычек, ни мало-мальски прочного молодого льда. Потом пришлось остановиться из-за непроглядной метели. Мы стояли на месте — а лед, быть может, все быстрее тащил нас назад, и пройденный накануне путь обращался в ничто! Когда прояснилось и разведчики нашли-таки переправу, мы готовы были ринуться через разводье не глядя — так хотелось наверстать потерянное время.

Вблизи переправы разведчики призвали нас к особой осторожности. Они объяснили, что тут несколько слоев молодого льда наползли один на другой, образовав более-менее прочную перемычку. В стороны от перемычки наледь совсем тонкая, на нее лучше не заходить. Слабые участки не видны под свежим покровом снега, поэтому нужно строго держаться проложенной тропы. Еще они напомнили, что надо идти ровным шагом, не торопясь, не приближаясь друг к другу.

Я слушала наставления вполуха — всякий раз одно и то же! Тиндал морщился: место не нравилось ему. Но решал не он, смена разведчиков была другая. Да и объяснить толком, что не так, Тиндал не мог: лед здесь был не хуже, чем на многих и многих уже пройденных разводьях и полыньях.

— Не завидуй, — весело сказал Алассарэ. — Не ты нашел мост, ну и что? Надо же и другим отличиться. Работа от нас не убежит, еще устанешь подвиги совершать!

— Твои переправы, братец, тоже не слишком-то надежны, — добавила я.

Тиндал досадливо дернул плечом:

— Я ж не спорю. Везде плохо, да еще погода мерзкая… Скорей бы перейти, пока хоть что-то видно!

Действительно, небо вновь затягивало тучами, и уже летели редкие хлопья снега. Ждать никому не хотелось: если метель разыграется всерьез, мы опять застрянем.

Лорд Нолофинвэ велел начинать и сам ступил на тропу вместе с разведчиками. Они, а за ними и первые два отряда прошли благополучно.

Третий отряд растянулся через все разводье. Снег пошел гуще, завыл ветер… И вдруг я увидела, как по сторонам тропы сквозь серебристый покров проступают темные пятна.

Там сочится вода!

— Назад!!! — заорал Тиндал.

Вместе с ним Артафиндэ выкрикнул:

— Шагом!

— Только бы не побежали, — пробормотал Алассарэ.

Шедшие последними услыхали окрик. Развернувшись, они осторожно двинулись обратно. Те, кто прошел дальше, тоже заметили воду — и испугались. Один остановился, стал кричать, размахивая руками; несколько бегом ринулись к нашему краю; другие ускорили шаг, нагнали впереди идущих…

Раздался негромкий, но внятный треск. Сквозь завесу вьюги мы увидели, как проседает тропа, как поверх снега разливается вода, как наши товарищи погружаются в ледяную кашу, барахтаются, хватаясь за волокуши, друг за друга… тщетно пытаются выбраться из западни.

Айканаро и Ангарато, а за ними Тиндал с Алассарэ, схватив веревки, поползли к провалу со стороны, где еще было сухо — но отступили: лед расседался прямо под ними.

Те, кто успел выбраться на нашу сторону, с рыданиями простирали руки к утопающим. Но мы не могли помочь. Крики несчастных скоро стихли — ледяная вода быстро забирает жизнь. А мы, дрожа, смотрели, как их тела погружаются в темную пучину.

Лорд Артафиндэ не позволил нам предаться ужасу и горю. Он твердо, почти как Нолофинвэ, приказал дальше идти вдоль разводья: так или иначе, надо было перебраться на ту сторону и соединиться с передовыми отрядами Второго Дома.

Новую переправу искали бесконечно долго. Тиндал и другие разведчики раз десять выходили на тонкий лед — и не пускали остальных, опасаясь доверить ему чужие жизни.

Наконец нашлось место, похожее на прежнее — со смятым, уплотненным в несколько слоев молодым льдом. Тиндал прошел по нему дважды, прислушался, как лед отвечает на его топанья и прыжки, и только после этого разрешил идти другим. Со всевозможными предосторожностями, ступая след в след по тропке, мы перешли злосчастную полынью, а потом по горящим стрелам нашли отряды Лорда Нолофинвэ.

Товарищи поджидали нас в волнении и страхе. Когда провалилась тропа, за метелью они не разглядели, кто погиб, а кому удалось спастись. И теперь они выкликали и разыскивали в толпе близких. Радостными были встречи уцелевших, но лишь сильнее горевали те, чьи призывы остались без ответа.

Дорого обошлась нам спешка на переправе! В пучине кануло больше двух десятков путников из Второго Дома. Даже семью Лорда Нолофинвэ не миновала беда: погибла жена его младшего сына. Дочь их спаслась; и только это уберегло Турукано от безумия.

Это были далеко не первые жертвы нашего похода. Мне казалось иногда, что мы привыкли к смертям и потерям, огрубели, очерствели душой… Но нет. Ужасная гибель товарищей камнем легла на сердце, оставила в душе горькую скорбь, неуверенность и страх.

Не ждет ли нас всех та же участь? Не ошибся ли Раньяр, указывая дорогу? Что, если мы идем прямиком в месиво битого льда, которое поглотит нас, как болотная трясина?

Нет. Надо гнать прочь сомнения и страхи. Останавливаться и отступать нельзя.

Не давая себе поблажек, мы пробивались вперед.

Поход вновь стал тяжел, как раньше, когда мы голодали и мерзли среди Вздыбленных Льдов. Здесь, в лабиринте разводий, нас угнетали не только долгая ходьба, коварство льда и неуверенность в правильности пути — лишений добавляла постоянная сырость.

Напитавшая воздух влага густела туманом, оседала на одежде инеем и льдом, превращая ее в жесткий неповоротливый панцирь, царапала горло, вызывала навязчивый, саднящий кашель, особенно мучительный после холодных ночевок. Когда мы разогревались ходьбой, делалось легче. Но некоторые заболевали всерьез: кашляли не переставая, пока не начинали задыхаться, дрожали от озноба и слабели так, что не могли идти. Приходилось вести их, поддерживая, или укладывать на волокуши. А легко ли сохранить жизнь в том, кто неподвижно лежит на морозе?

Прежние наши беды никуда не делись. Мы надеялись, что возле открытой воды мороз смягчится. Но в сырости он лишь злее кусал нос и щеки, крепче сковывал пальцы. Обморожений не стало меньше, а загрубевшая, обледенелая одежда и обувь растирала обмороженные места до глубоких язв.

Лальмион и Ниэллин сбились с ног, пытаясь на ходу врачевать и старые болячки, и новую хворь. Они наловчились быстро заживлять раны от мороза; но хворь толком не поддавалась ни их умениям, ни лечебным снадобьям из трав, собранных еще на берегу. Лорд Артафиндэ и Артанис помогали лекарям на каждом привале, да и мы с Арквенэн при первой возможности готовили для немощных горячую пищу и питье. Но, несмотря на все усилия, из первого десятка больных умерло трое, остальные выздоравливали медленно. После несчастья на переправе в каждый круг звезд появлялось по несколько заболевших, и некоторые из них угасали на глазах.

За тяготами и заботами пути нам с Ниэллином стало не до нежных свиданий. Взгляд, рукопожатие, торопливый поцелуй — вот все, что перепадало нам. Мне хотелось побыть с ним наедине. Но что делать, если другим он нужнее?

Целителям некогда было отдыхать даже на больших привалах, случавшихся из-за метелей или долгой разведки. Пока разведчики искали путь, а охотники – морского зверя, можно было построить хижины, поесть горячего, поспать несколько часов кряду…

Всем, кроме лекарей.

Для больных ставили несколько шатров. Вокруг них тут же собирался народ, а изнутри доносились стоны, хрипы, трескучий кашель. Лальмион с Ниэллином обходили всех и занимались каждым из недужных. Я не знала, успевают ли они поспать! Мы с Арквенэн старались следить, чтобы они хотя бы ели досыта, и носили им еду. Толку-то! Варево совсем остывало, пока лекари добирались до него!

Но однажды Ниэллин сам явился в нашу хижину и, едва поздоровавшись, накинулся на мясную похлебку. Ему явно было не до разговоров, да Арквенэн не утерпела:

— Наконец-то ты с нами! Вовремя, а то мы скоро забудем твое лицо. Будем путать с Лальмионом — оба кожа да кости!

Справедливости ради, никто из нас не мог похвастаться упитанностью и свежим видом; но Ниэллин и правда совсем исхудал и стал больше походить на отца, чем на себя прежнего.

— Да все со мной хорошо, — не отрываясь от еды, пробормотал он. — И с отцом тоже.

— Неужто? Вам обоим давно пора отдохнуть. Что за хворь такая, от которой вам ни поесть, ни поспать недосуг?

— Гнусная хворь, — отставив плошку, Ниэллин растянулся на вытертой шкуре. — Это все сырость… Легкие слизью какой-то забиваются. Разгоняешь ее — вроде ничего. Отойдешь — больному дышать нечем. Вот и приходится с каждым сидеть, пока не раздышится.

— Тем более. Никому не будет пользы, если ты сляжешь сам.

— Не ворчи, Арквенэн. Хватит с меня Артафиндэ, он уж все объяснил. Приказал с ним в очередь работать. Не то грозится запретить нам врачевать, сам всех лечить будет. У них с Артанис хорошо получается, да когда ему? Он ведь Лорд…

Последние слова Ниэллин договаривал сквозь сон.

Я подсунула ему под голову мешок, укрыла плащом и одеялом. Лорд Артафиндэ распорядился вовремя! Еще бы, он ведь сам владеет целительским даром и лучше нашего знает, во что обходится целителю чрезмерное усердие. Жаль, что дар этот редок. Будь у нас больше лекарей, всем было бы легче… Артанис повезло, она может врачевать по-настоящему. Вот бы мне так уметь!

— Странное дело, — взглянув на спящего, задумчиво сказал Тиндал. — Хворь эта… Помните, Владыка Мандос обещал, что нас не одолеет телесная немощь? А это что?

— Это муки и скорби, — произнес Алассарэ серьезно. — Походу конца-края не видать, идти все труднее. Труднее верить, что выберемся. А здесь, среди льдов, нам жизни нет, мы-то не морские звери. До отчаяния недалеко… Видно, кто отчаялся, норовит через хворь… освободиться.

— Оставь! Не нарочно же они болеют! — возразила я.

Алассарэ лишь пожал плечами.

Не ждала я от него столь мрачных слов! Да и вид у него непривычно унылый. Может, он тоже устал? Немудрено: они с Тиндалом разведывают льды через два круга на третий, да еще, бывает, охотятся. Конечно, времени на отдых остается всего ничего… Как бы Алассарэ сам не закашлял!

— Что ты на меня так смотришь? — встрепенулся он. — Не о себе говорю. Так, вообще.

После этого разговора я некоторое время присматривалась к нему. Но не заметила ничего подозрительного: одолев мгновение слабости, Алассарэ бодрился как обычно и как обычно ободрял нас колкими шуточками.

Особенно доставалось Арквенэн. Он то начинал восхищаться изяществом, с каким она носит обледенелый меховой балахон, то нахваливал ее стряпню в дни, когда мы и огонь-то не могли развести и ели мерзлую строганину, то предлагал сделать гребень из кости морского зверя и нарезать ленточки из его шкуры, чтобы Арквенэн было чем расчесать и подвязать остриженные волосы.

Арквенэн когда смеялась, когда сердилась, когда отвечала, обвиняя Алассарэ в наших неурядицах — мол, он своим дурачеством злит даже Хозяев Морей, и они нарочно баламутят воду и разбивают лед. Иногда же она, не находя слов, бросалась в обидчика снегом — и между ними начиналось сражение. Конечно, я вступалась за подругу; но Алассарэ закидывал нас снежками с такими ужимками, что мы против воли начинали смеяться и от смеха все время промахивались!

Алассарэ всегда старался вовлечь в забаву и Айвенэн с детьми, но это удавалось все хуже.

Айвенэн чем дальше, тем сильнее боялась льдов. На переходах она шла за другими, даже в спокойных местах не решаясь ни на шаг отойти с тропы. На привалах вздрагивала от каждого треска и скрипа. Дети уставали от долгой, напряженной ходьбы и, чувствуя настроение матери, сами стали беспокойными и робкими. Мы забыли, когда они шалили в последний раз! Если же Алассарэ затевал с ними игру, после краткой вспышки веселья они лишь больше капризничали.

Соронвэ, впрочем, вел себя как мужчина: шел не отставая, держась за постромку волокуши, на привалах помогал ставить детский шатер, сам отряхивал от намерзших ледышек свою одежду и шубку Сулиэль, подавал еду ей и матери. А Сулиэль то уныло брела за Айвенэн, переставляя ноги неловко, словно деревянная кукла, то забегала вперед, но выдыхалась так быстро, что приходилось брать ее на руки. Заботы братца она принимала с безразличным видом, почти не разговаривала с нами, совсем перестала отвечать на заигрывания Алассарэ. Ела она все хуже; и Айвенэн жаловалась, что во сне она мечется и плачет. Ниэллин давал девочке укрепляющий отвар, по кусочкам скормил один из последних лембасов, но и это не помогло: личико у нее совсем заострилось, взгляд потускнел.

Однажды, едва мы тронулись в путь, как Сулиэль раскашлялась и упала в снег.

Айвенэн как обезумела: схватила дочь, с остановившимся взглядом прижала к груди и будто не слышала просьб и уговоров Ниэллина. Он чуть ли не силой забрал Сулиэль, чтобы осмотреть и дать ей лекарство.

— Крепись, Айвенэн. Надежда пока есть, — только и сказал он.

Слабое утешение!

Однако Айвенэн очнулась достаточно, чтоб хотя бы приласкать испуганного Соронвэ.

Весь тот переход мы по очереди несли девочку на руках. Ниэллин то и дело поил ее снадобьем из фляжки, которую держал на груди под одеждой. Но тельце Сулиэль раз за разом содрогалось от кашля, и ко времени привала она так обессилела, что не открывала глаз и едва дышала. Соронвэ не отходил от сестрички, заглядывал ей в лицо, звал… и, не получая ответа, растерянно смотрел на мать.

Если Сулиэль умрет, что будет с ним? Но как ребенку побороть хворь, от которой умирают взрослые?

Мы не должны были останавливаться надолго. Однако Лорд Артафиндэ объявил, что привал будет длиться столько, сколько потребуется целителям. Как только раскинули лекарский шатер, он вошел туда вместе с Артанис и Лальмионом. Ниэллин отнес девочку к ним, пообещав Айвенэн позвать ее, «когда будет можно».

Арквенэн увела понурого Соронвэ. А я с безутешной матерью осталась возле шатра.

Она стояла на коленях прямо в снегу, сцепив руки, вперив взгляд в облезлые шкуры, как будто надеялась сквозь них рассмотреть, что происходит внутри. Я прислушивалась, но целители говорили очень тихо. До меня доносился только слабый, больше похожий на хрип кашель Сулиэль.

Она еще жива…

— Не отвечает, — вдруг сказала Айвенэн. — Осанвэ… мое… не слышит. Она уходит, Тинвэ, она все дальше!

— Погоди, — силясь проглотить ком в горле, выдавила я. — Там целители… и Лорд Артафиндэ… они смогут…

Айвенэн не слушала:

— Дура! Владыки, какая я дура! Почему я не верила Арафинвэ? Где был мой разум? Ингор… как я скажу ему?! А-а-а!!!

Она с силой ударила себя по щеке — раз, другой…

В ужасе я схватила ее за руки, упала в снег рядом с нею:

— Что ты творишь?! Так нельзя! Сулиэль жива. Надейся! Думай о ней! Зови ее!

Она дергалась, вырываясь… А потом вдруг обмякла и, рыдая, уткнулась мне в плечо:

— Это я, я виновата… и Феанаро… Будь он проклят! Сулиэль, дитя мое!..

Ее отчаяние затопило меня.

О, если бы Владыки слышали! Ниэнна возрыдала бы вместе с матерью. Она умолила бы Намо Мандоса отвести рок от невинного ребенка! Хранители Садов Отдохновения исцелили бы Сулиэль, вернули бы радость Айвенэн!

Но мы отвергли Владык, а они отторгли нас. Ни плач наш, ни стон не достигнут их слуха. Наши мольбы останутся без ответа.

Нет!

Сердцем я не могла поверить в то, что знала умом.

Взгляд мой обратился к небу. Мириады звезд сверкали в вышине, и, затмевая их, на западе разгорались сполохи небесного сияния.

Варда, Владычица Света, не лишает нас своей благодати! Может, она видит наши скорби?

Я не смела прямо молить ее. Но в душе моей взлетела вдруг песнь ваниар, в час Затмения разогнавшая Тьму, — и сама полилась из моих уст.

Рыдания Айвенэн притихли. Стала слышна другая песня!

В шатре пела Артанис — пела хвалу Древам и их Свету, озаряющему и согревающему, дарящему жизнь. Ее песня сплеталась с моей, становилась яснее, взмывала ввысь… и проливалась оттуда потоком, смывая скорбь, успокаивая, укрепляя силы. Мне дышалось и пелось как никогда легко, эту легкость песней я возвращала Артанис. Голос ее звучал все свободнее, все звонче — а потом разлился прозрачной волной, стал тихим и ласковым, словно теплый ручей.

И умолк.

Умолк и мой напев. Ошеломленная, я поняла, что все еще стою на коленях, обнимая Айвенэн, и что в лекарском шатре очень тихо.

Что с Сулиэль?!

Я вскочила — и тут Ниэллин выглянул из шатра и махнул рукой, подзывая нас.

Внутри первой я заметила Артанис. Она едва стояла, опираясь на Лальмиона; лицо ее в нимбе золотых волос было так бледно, что будто светилось. Лорд Артафиндэ держал на руках неподвижную Сулиэль. Трепеща, мы склонились над нею — она спала! Дышала во сне легко и тихо, и личико ее порозовело.

Она исцелена! Песня Артанис спасла ее!

Что за радость поднялась в моей душе! Что за ликование! Мне хотелось снова петь, танцевать, разом обнять целителей, Айвенэн, весь народ. С трудом я заставила себя устоять на месте — в лекарском шатре негоже плясать и прыгать!

— Благодарю, Лорд! Благодарю!.. — вскричала Айвенэн.

Она выхватила дочь из его рук, прижала к себе, покрыла ее лицо поцелуями, так что девочка завозилась и захныкала во сне.

— Тише, тише, дай ей отдохнуть, — улыбаясь, сказал Артафиндэ. — И благодари не меня, а Артанис… и Тинвиэль. Ведь они вместе пели для твоей дочери.

Щеки мои согрелись от смущения. Это случайность! В песне Артанис была настоящая целительная сила. А я — лишь зеркало, отразившее ее…

Или это Владычица Варда помогла сотворить чудо исцеления? Не ее ли следует благодарить нам всем? И значит… мы все-таки можем надеяться на помощь Владык?

О, если б это было так! Но Владыки, устами Намо Мандоса, обещали не слышать наших просьб. А они не нарушают обещаний.

Нет, сейчас не время гадать об их словах и намерениях! Сулиэль жива, ей нужен теплый ночлег, горячая еда и питье. Целителям тоже не мешает подкрепиться: их помощь требуется многим, вокруг шатра уже собирается народ.

Пора мне приниматься за работу — от нее не избавит никакое чудо…

Я тихо выскользнула наружу — и оказалась в толпе. На меня посыпались вопросы: весть об умирающем ребенке облетела лагерь, многие слышали песню Артанис и теперь хотели знать исход. «Девочка жива, здорова, исцелена!» — повторяла я. Радостные восклицания были мне ответом.

Рядом возник Ниэллин, за руку вытащил меня из толпы и, едва мы отошли на несколько шагов, расцеловал, бормоча:

— Спасибо, спасибо, милая…

— Не за что, — сказала я, переведя дух. — Я тут не при чем. Ты же видел, что это все Артанис!

— Да, исцелила она, — согласился Ниэллин. — Но ты подсказала… указала путь. Без тебя не получилось бы, Тинвэ!

Я пожала плечами. Наверное, любовь заставляет Ниэллина искать во мне нечто особенное. Но я-то знаю, что не умею творить чудеса!

Радостное известие разлетелось среди народа так же быстро, как до того горестное. Этот привал больше напоминал праздник. Небо полыхало золотом, серебром и багрянцем, зажигая снег и лед разноцветными искрами. Звучали песни, слышался смех; нашего Лорда, целителей и Артанис повсюду поминали с благодарностью и хвалой.

Даже больным как будто стало легче, и в эту ночь никто не умер.

Утром Сулиэль проснулась слабенькой, но веселой и сразу попросила есть. Видя, что сестренка поправляется, повеселел и Соронвэ, а из взгляда Айвенэн впервые за долгое время исчез тоскливый страх. Она даже улыбалась и, как раньше, напевала детям смешные песенки-прибаутки!

Исцеление Сулиэль будто переломило несчастливый ход нашего путешествия. Лед стал прочнее, разводья — не такими широкими, мы продвигались быстрее и от этого приободрились. Пошла на убыль и страшная хворь: заболевали ею реже, не так тяжело, и она не коснулась больше никого из детей. Если же вопреки усилиям целителей больной впадал в тоску и слабел, над ним пела Артанис. Песня ее укрепляла и возвращала волю к жизни не хуже самых действенных снадобий!

Вскоре небо впереди высветлилось — значит, там и правда лежат обширные пространства сплошного льда! Однажды Тиндал вернулся из разведки не мрачный, как обычно, а воодушевленный, со сверкающими радостью глазами: он почувствовал прочный лед впереди, не более чем в пяти лигах!

Эти пять лиг тяжело дались нам: снова пришлось петлять вокруг полыней, преодолеть разводье, перелезть через высокую и крутую гряду… Лишь спустя круг звезд мы ощутили под ногами толстый, мощный, неподвижный лед.

Не передать словами, какое нас охватило облегчение! От него подкашивались ноги и слабели руки. Мы устроили привал прямо там, где вышли на прочный лед. Впору было праздновать свершение, но у нас не было ни сил, ни времени: надо наверстывать расстояние, потерянное при блужданиях в плавучих льдах.

Отоспавшись, мы спешно двинулись дальше на северо-восток.

Ледовые поля перед нами кое-где пересекали высокие гряды, встречались трещины и отдельные полыньи — но после всего пережитого разве могли они нас напугать? Идти стало куда легче, за переход мы одолевали расстояние в два-три раза большее, чем прежде.

Через три перехода Раньяр во всеуслышание объявил, что встречное движение льда больше не препятствует нам и мы заметно продвинулись на восток.

Отныне можно было не изнурять себя непрерывной ходьбой, тем более что среди нас все еще хватало обмороженных и больных. Мы заново упорядочили походную жизнь: приурочили «день» и «ночь» к кругам звезд, сократили переходы и удлинили привалы. Теперь отдых перепадал и разведчикам, и охотникам, и даже мы с Ниэллином выкроили время для прогулки вдвоем!

Вопреки опасениям, здешние равнины не были безжизненной пустыней. В полыньях водились рыба, морские звери, а еще удивительные, невиданные существа. Куда больше морских зверей, телом они походили на рыб, только без чешуи. Зато изо лба у них рос длинный, острый витой рог. Выныривая на поверхность, водяные единороги с шумом выпускали воздух из отверстия на голове. По этому фырканью охотники нашли целое стадо и загарпунили одного. Вчетвером они не смогли его вытащить, пришлось звать подмогу; мяса и жира хватило всему лагерю на три дня, а из бивня получились отличные наконечники на гарпуны.

Морская пучина оказалось щедрой, и не только мы кормились от ее щедрот. Возле полыней часто попадались следы огромных медвежьих лап. До поры здешние медведи не показывались нам. Когда же мы издали увидели одного, то поразились: он был похож на ожившую, обросшую косматым мехом ледяную глыбу! Могучий зверь шествовал с важной неторопливостью; заметив нас, он принюхался, постоял в задумчивости — а потом невозмутимо отправился дальше.

Сразу стало ясно, кто настоящий хозяин здешних мест!

Как и мы, снежные медведи охотились на морского зверя. Иногда мы находили остатки их трапез: дочиста обглоданные, разгрызенные в щепу кости и клочки шкуры. После этого близко знакомиться с медведем не хотелось: вдруг по ошибке сочтет за добычу? А на зуб к нему лучше не попадать!

Все же несколько охотников под предводительством Финдекано решили попытать счастья и вышли на медведя — одежда наша сильно износилась, и кроме мяса, нам пригодился бы его густой, теплый мех. Охотники отправились по свежему следу… А спустя несколько часов вернулись без добычи, растерянные и унылые, и привезли на волокуше тяжелораненого.

Подавленный случившимся, Финдекано рассказал о несчастье коротко и сухо. Охотники легко выследили зверя, подкараулили, притаившись за ледовой грядой, бросили копья. Но копья застряли в косматом меху и не убили, а лишь ранили и разъярили зверя. Тот ринулся на охотников, настиг одного и ударом лапы отбросил на несколько шагов. Остальные кинулись врассыпную. Пока медведь выбирал новую жертву, Финдекано удалось добить его стрелой в глаз.

Тушу медведя бросили — надо было скорее везти раненого в лагерь. Ударом лапы зверь сломал ему шею. Увы, целители не смогли помочь бедняге: он умер к вечеру, так и не придя в сознание.

Нелепо, избежав гибели от мороза, голода и коварства льдов, погибнуть от медвежьей лапы! Никакие меха не стоят такой цены. И Лорды запретили охотиться на снежных медведей, пока хватает другой добычи.

Вскоре после этого несчастья мы опять попали на искореженный, бугристый лед, да в придачу зарядила вьюга. Пришлось больше круга отсиживаться в хижинах, слушая неумолчный рев и свист ветра.

Когда чуть развиднелось, еще день потратили на поиски полыньи и охоту: береговых припасов у нас почти не осталось, а свежее мясо уходило быстро. Наконец, после двухдневной задержки, отдохнувшие и нетерпеливые, мы приготовились снова тронуться в путь.

В тот переход Тиндал и Алассарэ должны были идти с нашим отрядом. Как обычно, мы долго ждали своей очереди. Тиндал развлекался тем, что древком копья мерял глубину сугробов. В какие-то копье уходило целиком! А Алассарэ приставал к Арквенэн с дурацкими шуточками, пока не довел ее до белого каления. Я уж собиралась вступиться за подругу, как вдруг Айвенэн спросила:

— Где дети?

К тому времени Сулиэль совсем оправилась от болезни, а к Соронвэ вернулась вся его предприимчивость и смекалка. Оба они снова требовали присмотра. Недавно Тиндал поймал их на самом краю полыньи — они собирались поплавать на небольшой льдине, как на плоту!

Здесь полыньи не было, но мало ли что? Вдруг провалятся в заметенную снегом трещину?

Мы разбрелись между грудами льда, выкликая их имена. Я влезла на гребень — и увидела их! За соседним бугром они играли с кем-то — в первый миг мне показалось, что с большой собакой.

Нет, это не собака. Это детеныш снежного медведя!

Мохнатый, толстенький медвежонок ластился к детям и был невероятно мил. Но ведь где-то поблизости бродит его мать!

Алассарэ, зашедший с другой стороны, тоже заметил детей. В мгновение ока он оказался рядом с ними и сказал негромко:

— Ну-ка, проказники, побаловались — и будет. Давайте-ка к матушке. И ты, малыш, ступай откуда пришел.

Он легонько подтолкнул медвежонка.

Тот отбежал на несколько шагов и заскулил, захныкал, почти как ребенок.

Сулиэль и Соронвэ заспорили:

— Не прогоняй его, он хороший!

— Он с нами подружился!

— В лагерь, быстро! — напряженно приказал Алассарэ. — Тинвэ, уведи их.

Скатившись со своего бугра, я схватила детей за руки…

Раздался рев.

Будто ниоткуда, шагах в двадцати от нас воздвиглась косматая громадина. Медвежонок, скуля, подбежал к ней — мать встретила его увесистым шлепком. И ринулась к нам.

Алассарэ выхватил нож, но что он мог?

Я опрометью бросилась прочь, волоча детей за собой.

Сзади раздалось злое рычание, короткий возглас и глухой звук падения, тут же — крик Ниэллина, отчаянный вопль Тиндала… Снова взревела медведица, захрустел снег под тяжелыми прыжками…

Все стихло.

Затащив детей за ледовую гряду, я в страхе выглянула оттуда.

Медведица с медвежонком исчезли. Тиндал стоял спиной ко мне, тяжело дыша, свесив пустые руки.

Ниэллин склонился над Алассарэ. Тот лежал в снегу, раскинувшись нелепо, словно тряпичная кукла. Под ним растекалось темное, как чернила, пятно.


Глава 14. Круг тревог

От ужаса у меня подогнулись ноги и потемнело в глазах. Я не выдержу, этот удар выше моих сил!

Соронвэ спас меня от обморока, дернув за куртку:

— Тинвэ, Тинвэ, медведь ушел? А где Алассарэ?

Дети! Им нельзя видеть, что случилось с Алассарэ. Вдруг это снова подтолкнет их к отчаянию и к болезни? Пусть узнают позже!

Я отшатнулась обратно за гряду и, не говоря ни слова, потащила Сулиэль и Соронвэ к лагерю. Обогнув еще один бугор, мы увидели Айвенэн. Дети бросились к матери, а я крикнула ей:

— Идите со всеми! Мне надо Ниэллина подождать! И Тиндала.

Голос у меня вдруг сел, и Айвенэн удержалась от расспросов. Но теперь Сулиэль спросила растерянно:

— А Алассарэ?

— Он тоже догонит. Потом.

Пусть мне простится эта ложь! Я не могла сказать правды, да и сама не знала ее. Жив Алассарэ или мертв?

Не в силах оставаться в неведении, я развернулась и помчалась обратно.

Он лежал на том же месте. Темное пятно под ним расплылось. Ниэллин неподвижно сидел на коленях подле него, склонив голову, спрятав руки под меховой курткой Алассарэ. Вернее, под окровавленными, смятыми лохмотьями. Тиндал столбом застыл рядом, не спуская с товарищей испуганных глаз.

— Он жив? — шепнула я.

— Да. Пока, — не поднимая головы, бесцветным голосом ответил Ниэллин.

Я отважилась взглянуть Алассарэ в лицо — оно было мертвенно спокойно и совсем бело. Только из угла рта стекала струйка крови, черной в холодном свете звезд. Потом я заметила пар у его губ и разглядела, как грудь его приподнимается слабыми, короткими вдохами.

Он жив!

— Она его лапой ударила, повалила и давай зубами драть, — пробормотал Тиндал. — Ниэллин ледышку бросил, отвлек… А я копьем по носу задел. Она аж взревела. И к детенышу подалась — он убежал, скулил где-то тут неподалеку. Алассарэ бросила, а он… вот.

Ниэллин поднял к нам бледное, потерянное лицо:

— Я позвал отца. Один не смогу...

За спиной кто-то сдавленно всхлипнул. Я обернулась — Арквенэн обеими руками зажимала себе рот. Глаза у неё распахнулись, словно блюдца. Да она сама сейчас рухнет без чувств!

Я поддержала ее — она даже не заметила.

— Что здесь?!

К нам подбежали Айканаро, Ангарато и ещё несколько мужчин.

Тиндал вполголоса повторил свой рассказ.

— Не жилец, — горестно вздохнул кто-то.

Другой предложил озабоченно:

— Надо его перевязать скорей — и на волокушу. Все уже ушли, мы ждать не можем.

— Алассарэ трогать нельзя, — глухо произнес Ниэллин. — Хребет сломан. Растрясем по дороге — обезножит или умрет.

— Так он все равно... Хм. Он же так в снегу замерзнет!

— Несите шатер, тот, старый, — распорядился Айканаро. — Прямо над ним поставим.

— Мы что, остаемся?!

Ангарато тихо сказал:

— Брат, это невозможно. Мы должны идти со всеми. Разделяться нельзя.

— Прикажешь бросить его? — зло спросил Айканаро. — Или тащить полумертвого? Лучше уж сразу добей!

Ангарато промолчал.

— Я буду с ним, — похоже, Ниэллин слышал все, хоть и казался целиком сосредоточенным на раненом.

Тиндал взмолился, обращаясь к братьям Лорда:

— Позвольте мне тоже остаться! Мы не задержимся надолго. Я проведу их, найду дорогу!

Айканаро и Ангарато не отвечали, сверля друг друга взглядами. Они явно вели между собой мысленный спор.

— Посторонись!

Это Лальмион!

Собравшиеся расступились. Лальмион пробежал между ними и, одним движением сбросив походный мешок, упал на колени рядом с Алассарэ. Пощупав жилку на его шее, он сказал Ниэллину:

— Меняемся.

Едва Ниэллин отнял руки, раненый дернулся, захрипел, лицо его исказилось страданием. Но Лальмион провел ладонью по его лбу, потом сам просунул руки под изодранную куртку — и Алассарэ вновь погрузился в бесчувственное забытье.

Ощупывая его, Лальмион бормотал:

— Кровь затворил, молодец. Два ребра сломаны… ничего. Хребет… срастется, если выживет. Нутро… да, тут плохо. Порвано все. Так, — сказал он Ниэллину. — Твое дело — держать его. Заслони от боли и не дай уйти. Я займусь животом, остальное после.

Кивнув, Ниэллин снегом обтер руки от крови, пересел раненому в изголовье и положил ладони ему на виски. Лальмион осторожно раздвинул лохмотья куртки…

Я закрыла глаза. Смотреть на кровавое месиво, оставшееся от живота Алассарэ, было выше моих сил.

Но долго прятаться не пришлось.

Принесли старый, еще из Тириона, шатер из плотного шелка, растянули так, чтобы он прикрыл и раненого, и целителей. Тиндал разжег лампу и подсунул ее под полог. Теперь внутри будет светлее и не так холодно… Хоть бы Лальмион с Ниэллином сумели помочь Алассарэ!

К тому времени вокруг собрался весь наш отряд, и кто-то напомнил с беспокойством:

— Пора идти! Мы задержались, больше медлить нельзя.

— Да, брат, — поддержал Ангарато. — Нам и так уже придется догонять. И… Как мы бросим здесь целителей? Они нужны всем. А Алассарэ… все равно…

Смешавшись, он умолк.

— Идите. Я остаюсь, — непререкаемым тоном заявил Айканаро.

— Остаешься?!

— Да. Пока… с Алассарэ не решится. Заодно за лекарями прослежу, чтобы не потерялись.

— Да это безумие! Как вы пойдете одни? Что я скажу Артафиндэ?

— Ногами пойдем, — буркнул Айканаро. — С Артафиндэ я сам объяснюсь. Осанвэ на что? Он поймет. Он ведь тоже целитель.

Ангарато с мрачным видом покачал головой.

Айканаро не сдавался:

— Мы не задержимся надолго. Двинемся за вами, как только Алассарэ… можно будет везти. Маленький отряд пойдет быстрее, чем весь народ. Мы нагоним вас на первом же привале.

Хмурясь, Ангарато молчал. В толпе воскликнули нетерпеливо:

— Пойдемте уже! С нами дети, они бегом бежать не могут. Еще постоим — совсем отстанем!

— Иди, брат, — подхватил Айканаро. — Не трать время на споры. Они правы, всем задерживаться нельзя. За нас не бойся. У нас есть снаряжение, и припасами мы не обижены. Не пропадем, вот увидишь. А без лекарей Артафиндэ как-нибудь обойдется пару дней. Второй Дом поможет, если что.

Еще помолчав, Ангарато неохотно уступил:

— Неправильно все это… Но как знаешь. До встречи, брат.

Они крепко обнялись. Потом Ангарато пошел к тропе, где остались волокуши. Народ потянулся за ним. Многие с грустью и сожалением оглядывались на одинокий шатер. Но чем они помогут, даже если останутся здесь?

Против движения к нам протолкалась заплаканная, растерянная Айвенэн:

— Как же так? Алассарэ детей спас! А его бросают!

— Не бросают, — решительно возразил Тиндал. — Мы же с ним. Догоним вас потом, никуда не денемся.

— Ты думаешь, он не… он поправится?

— Конечно!

Мне бы его уверенность! Но Айвенэн уверенность в хорошем исходе нужна еще больше. Ведь ей придется рассказать Сулиэль и Соронвэ об участи их старшего друга и защитника.

Айканаро поторопил:

— Айвенэн, иди, пока дети тебя не хватились. Вам уж точно нельзя отставать. Тинвиэль, Арквенэн — а вы чего стоите? Не заставляйте других ждать!

Он что — предлагает уйти? Бросить Алассарэ здесь, когда он при смерти?! А заодно бросить Тиндала и Ниэллина?

— Мы тоже остаемся! — выпалила я.

Арквенэн поспешно и мелко закивала головой, будто лишилась дара речи.

Айканаро недовольно свел брови, собираясь возражать, но я добавила быстро:

— Мы не будем обузой. А потом, ты сказал, что мы догоним всех через пару дней. Не о чем беспокоиться! Или ты солгал?

Пойманный на слове, Айканаро тяжело вздохнул:

— Ладно. Зря вы это делаете, ну да как хотите. Тогда, раз уж вы не обуза, пойдемте, волокуши сюда перетащим.

Мы вернулись к тропе. Наши не успели еще отойти далеко; Ангарато, шедший последним, обернулся и на прощание помахал нам рукой.

В придачу к нашим припасам, товарищи оставили мешок с мерзлым мясом и жиром морского зверя, несколько оленьих шкур, гарпун и запасной колчан, полный стрел. С этим можно продержаться и десяток кругов!

Вчетвером мы перетащили ближе к шатру тяжелые волокуши мужчин и наши с Арквенэн сани. Айканаро и Тиндал принялись заново перекладывать и увязывать мешки, освобождая одну из волокуш, мы помогали… Но каждый из нас украдкой поглядывал на освещенный лампой шатёр.

Что происходит там, внутри? Не слышно ни вздоха, ни стона. Неужели Алассарэ…

Нет! Он не может умереть, раз за него взялись целители!

Тут Лальмион крикнул изнутри:

— Сумку мне!

Мы с Арквенэн вдвоем схватили его мешок и торопливо влезли в шатер. Тиндал сунулся было следом, но Лальмион приказал: «Воды натопи», — и он тут же исчез.

В шатре к привычному чаду лампы примешивался запах крови, обильно пропитавшей снег. Алассарэ, раздетый по пояс, по-прежнему мертвенно-белый и неподвижный, лежал на остатках своей куртки. На груди его багровели кровоподтеки и глубокие царапины, живот был разорван так, что кожа и мышцы разошлись, и в страшной ране поблескивали сизоватые внутренности. Ниэллин придерживал его голову у себя на коленях и сам сидел не шевелясь, прикрыв глаза. По лбу его струйками стекал пот.

Не дав нам ни мгновения на ужас и дурноту, Лальмион распорядился отрывистым, глухим голосом:

— Поможете мне. Внутри я слепил. Больше пока не могу. Будем шить. Арквенэн, ты посветишь. Тинвиэль, смотри сюда.

Арквенэн рукавицами схватила лампу, подняла повыше. Лальмион вытряхнул из сумки деревянную шкатулку, достал оттуда пару тонких лекарских щипчиков и показал, как сводить края раны, чтобы удобнее было сшивать их. А потом вручил щипчики мне.

Во мне все затряслось, будто студень, но я подавила противную дрожь. Не хватало только, чтобы моя слабость помешала спасению Алассарэ!

Я крепко сжала щипцы.

Жуткая работа была кропотливой, словно тонкое рукоделие. Я старалась так и думать о ней. Когда-то в прошлой жизни, дома, я для забавы сшила пестрое покрывало из обрезков цветных тканей. И теперь старалась забыть, что красно-белые лоскутья, которые я щипцами соединяю вместе, а Лальмион сшивает — это живая, истерзанная плоть. Пусть это будут просто куски плотного полотна. Я старалась забыть о боли, которую мы причиняем Алассарэ и о том, что Ниэллин разделяет ее. Пусть бы Алассарэ ничего не чувствовал в своем полумертвом забытьи!

А вдруг Ниэллин не удержал его душу и она уже на пути в чертоги Мандоса? Вдруг душа Ниэллина отлетит следом?!

Нет! Ниэллин справится. Не может быть, чтобы их с отцом старания пропали зря!

Лальмион споро работал иглой, пальцы его так и мелькали. Однако, казалось, прошли часы, прежде чем он завязал последний узелок и кивнул мне: «Все».

За все время, пока мы мучили Алассарэ, Ниэллин не шелохнулся и, похоже, сам пребывал в бесчувствии. Когда Лальмион осторожно приподнял голову раненого и отвел руки Ниэллина, тот мешком завалился на бок. В ужасе я склонилась над ним — но лицо его было спокойным, а дыхание медленным и глубоким.

— Молодец, мальчик. Удержал, — Лальмион ласково провел рукой по волосам сына. — Ничего. Пусть поспит.

Пальцы целителя дрожали — и я поняла, что сам он устал до крайности, до полного изнеможения. Чтобы поддержать жизнь в израненном теле Алассарэ, потребовались все его силы.

Тяжело переведя дух, Лальмион спросил:

— Где все?

— Ушли. С нами еще Тиндал и Айканаро, — сказала я.

Против воли голос мой дрогнул — страшно было вспомнить, что мы остались в ледяной пустыне одни!

Однако Лальмион кивнул спокойно, как будто известие вовсе не тронуло его. Он велел нам с Арквенэн постелить несколько шкур одну на другую и согреть над лампой все плащи и одеяла, какие найдем. Потом крикнул Тиндалу, чтобы тот нес воду.

Вдвоем они стащили с Алассарэ остатки одежды, омыли его от крови, уложили на приготовленную постель. Каким жалким было его тощее, исцарапанное, изуродованное грубыми швами тело! Зато я убедилась, что он еще дышит. Только бы не задохнулся под грудой покровов, которую мы навалили на него!

— Иначе замерзнет, — пояснил Лальмион и приказал: — Лампу не гасите. Если что, будите сразу.

Он вытянулся на дне шатра и мигом уснул. Айканаро один топтался у входа снаружи и наконец, потеряв терпение, заглянул в шатер:

— Как он?

Тиндал пожал плечами.

Айканаро оглядел спящих, лицо у него вытянулось.

— Понятно. Лекари тоже не ходоки, — озабоченно сказал он. — Ладно, главное — Алассарэ жив. Будем ждать. Очнутся же они когда-нибудь.

Мы подвинулись, чтобы дать ему место. Он пролез между нами, уселся, протянул к лампе замерзшие руки. Но бездействие в тесноте шатра тяготило его: он хмурился, вздыхал и то и дело менял положение, как будто не мог удобно устроить ноги. Вскоре он, переглянувшись с Тиндалом, сказал:

— Так сидеть без толку. Мы пойдем, по окрестностям пробежимся. Посмотрим, что впереди за дорога.

— Только медведю не попадитесь! — встревожилась я.

— Мы осторожно, — заверил Тиндал.

Оба торопливо вылезли из шатра.

Некоторое время мы с Арквенэн сидели молча, прислушиваясь к дыханию спящих. Потом Арквенэн, всхлипнув, сказала:

— В-вот негодяй. Приставал… Смешил… Злил, аж побить хотелось! А теперь лежит полумертвый — жалей его. Меня бы пожалел! Я… я же умру, если он…

Не договорив, она разрыдалась.

— Арквенэн, ты что? — растерялась я. — Что за глупости… Он же не нарочно. Конечно, он выживет. Не сомневайся!

— А в-вдруг нет? Я не смогу… б-без него…

Кто бы мог подумать, что бесконечные нападки Алассарэ пробудят в Арквенэн нежные чувства! Но чем же утешить ее?

Обняв подругу, я вполголоса запела колыбельную. Когда-то ее пела матушка, утешая нас с Тиндалом после ссор, разбитых коленок или неудач в учении. Какими смешными видятся отсюда давние детские горести!

Но песенка, как в детстве, ласкала слух, утешала и успокаивала. Арквенэн притихла, задремала у меня на плече. Я сама начала клевать носом… И вдруг услышала хриплый, прерывистый, какой-то клацающий стон.

Мигом проснувшись, мы с Арквенэн бросились к Алассарэ.

Его трясло так, что зубы стучали и одеяла над ним ходила ходуном. Он не очнулся, но явно страдал от боли: лицо его было мучительно искажено, из зажмуренных глаз текли слезы.

— Надо Лальмиона будить! — вскрикнула Арквенэн.

Я взглянула на целителей. Оба спали беспробудным сном и выглядели немногим лучше Алассарэ. Должно быть, они все еще без сил, раз не проснулись от шума. Не разболеются ли и они, если, вконец изнуренные, снова возьмутся за врачевание?

Может, самой попробовать снять боль? Ниэллин говорил, это не сложно… Надо при помощи осанвэ заслонить разум Алассарэ от страдания тела. Вдруг получится?

Раненый снова застонал, и я решилась. Села рядом, как делал Ниэллин, положила руки ему на горячие виски, сосредоточилась…

В забытьи Алассарэ был открыт для осанвэ. Душа его метнулась навстречу — и на меня обрушился черный смерч. В животе взорвался огонь, спину пробрал ледяной озноб, грудь сдавило — не вдохнуть, не крикнуть!

Я скорчилась, пытаясь превозмочь муку. Пытаясь вспомнить, что тело мое невредимо, что это всего лишь чужая боль — боль, которую я должна изгнать из чувств Алассарэ.

Тщетно!

Боль стучала в голове, раздирала нутро, едкой кислятиной подкатила к горлу. В глазах сгустилась тьма…

Вскрикнула Арквенэн, и вдруг все кончилось: связь с Алассарэ разорвалась, боль исчезла. Облегчение накрыло меня гулкой волной. Сквозь гул донесся голос Ниэллина, испуганный и сердитый:

— Никогда так не делай!

Чернота перед глазами просветлела. Я поняла, что лежу на дне шатра, под тряпичной стенкой. Ниэллин, сосредоточенный и напряженный, сидел рядом, положив руку на лоб Алассарэ.

Не очень-то я сберегла его отдых…

Раненый перестал дрожать, дыхание его выровнялось. Тогда Ниэллин, обернувшись ко мне, сказал с укоризной:

— Мало нам беды с Алассарэ! А если бы тебя скрутило по-настоящему? С двоими сразу я не справлюсь.

Упрек был обиден. Я ведь хотела как лучше!

— Не скрутило бы, — буркнула я, садясь. — Ты же все время снимаешь боль, и ничего.

— Я привык. Без привычки за такое браться нельзя.

То-то сам он начинал без всякой привычки!

Но спорить не хотелось. По сути Ниэллин прав. Чтобы вытерпеть чужую боль да еще снять ее, надо обладать настоящим целительским даром. А у меня такого дара нет. Теперь это яснее ясного.

Ладно. Буду делать что умею — до упада тащить сани, готовить пищу и зашивать прорехи. Кстати… где одежда Алассарэ?

Арквенэн, утирая слезы, уже разбирала окровавленные лохмотья.

— Безнадежно, — сказала она уныло. — Все в клочья порвано, все слиплось. А отмыть-то негде.

Да уж. Из одежды на Алассарэ уцелели только рукавицы и запятнанные кровью штаны. Рубаха, нижняя суконная куртка и верхняя меховая были совсем испорчены. Воды для стирки нет, с меха запекшуюся кровь не счистишь. Во что оденется Алассарэ, если… когда! когда встанет на ноги!

Увы, рано было думать об этом. Алассарэ все не приходил в себя. Едва Ниэллин отлучился, как он снова начал стонать и метаться. Тут уже проснулся Лальмион, подсел к нему и застыл, просунув руки под укрывавшие его одеяла — должно быть, снова взялся врачевать страшные раны и сломанные кости.

Бледный, с торчащими скулами и ввалившимися глазами, целитель сам выглядел изможденным, почти больным. Ниэллин поглядывал на него с тревогой и вскоре предложил сменить его. Но Лальмион наотрез отказался:

— Нет, сын. Ты свое дело сделал. А я займусь своим. Ты же не хочешь, чтобы у бедняги все нутро развалилось, как у того несчастного… после Альквалондэ.

Вовремя Лальмион напомнил о судьбе раненого из Второго Дома, в муках умершего через несколько дней после битвы!

— Ты же научил меня сращивать плоть, — с недоумением сказал Ниэллин. — Я могу и сам!

— Можешь. Но лучше я. Не мешай.

Лальмион прикрыл глаза и полностью отрешился от окружающего.

Ниэллин пробормотал с досадой:

— Вечно так. Всегда за самое тяжелое хватается. Зачем тогда учил, если все равно не доверяет?

— Он просто тебя бережет, — сказала я. — Не хочет лишний раз подставлять под чужую боль.

— Лучше бы сам поберегся, — мрачно возразил Ниэллин.

По мне, он досадовал зря: что-то не замечала я, чтобы отец оставлял его без работы. Да и сейчас, пока Алассарэ полегчает, мучений хватит обоим. Узнав на себе, каково приходится целителям, я жалела их немногим меньше раненого. Неужели нет другого способа облегчить страдание, погрузить больного в спасительное бесчувствие?

В ответ на мой вопрос Ниэллин пожал плечами:

— Есть сонное зелье. Оно усыпляет, дает отдых. И тем помогает телу исцелиться. Но у нас мало его было, кончилось давно… Еще есть снадобья от боли и жара. Из них только ивовая кора осталась, ее можно кипятком заварить. Да Алассарэ пить нельзя, пока нутро не подживет, — добавил он с сожалением.

Час от часу не легче! Значит, целителям и дальше придется врачевать его только за счет собственных сил. Хватит ли их? Сколько времени займет такое врачевание? Наши наверняка уйдут далеко вперед. Сможем ли мы догнать их?

А если нет…

Сможем ли мы всемером выжить в ледяной пустыне?!

Я постаралась отогнать себялюбивый страх. Сейчас главное, чтобы выжил Алассарэ. А там уж как-нибудь…

Хорошо, мы с Арквенэн нашли, чем заняться — придумали сшить из плаща нижнюю куртку для Алассарэ. Но и за работой боязнь не отпустила меня. Я чуть не порезалась, пока кроила, а потом то и дело колола пальцы иглой — так дрожали у меня руки.

Быть может, мне стало бы спокойнее, решись я высказать свои тревоги. Но Арквенэн и Ниэллину и так хватает забот, им ни к чему мои страхи. И уж точно нельзя отвлекать Лальмиона от врачевания!

Целитель так и сидел с раненым, погрузив его в забытье и сам пребывая в оцепенении. Он не открывал глаз, не шевелился и, кажется, почти не дышал. Лицо его совсем лишилось красок, превратилось в мраморную маску, сработанную неумелым ваятелем — такие острые и резкие были у нее черты. Не смея нарушить запрет отца и вмешаться, Ниэллин не знал, куда деть себя. Он перетряхнул все сумки в поисках подходящей для Алассарэ одежды, все раскидал, потом навел в шатре порядок, перебрал и вычистил лекарские инструменты…

На этом терпение у него иссякло. Он подсел к отцу, встряхнул за плечи, убрал его руки от тела раненого:

— Хватит. Не изнуряй себя, ему уже легче.

— А? Да… уже легче… — заморгав, пробормотал Лальмион.

Он совсем ослабел — безропотно позволил уложить себя и укутать одеялом, снятым с укрывавшей Алассарэ груды. А тому и впрямь полегчало: он больше не корчился от боли, дышал глубже и выглядел теперь просто спящим.

Ниэллин проворчал:

— Больше не пущу отца. Совсем меры не знает. Разве так можно?

— Ладно тебе, не ругайся, — вступилась Арквенэн. Страх за жизнь Алассарэ отпустил ее, и она заметно приободрилась. — Ты сам ничем не лучше. В кои-то веки Лальмион тебя пожалел — знал, наверное, что делал.

— Надеюсь, — только и сказал Ниэллин.

Я тоже надеялась, что сон и еда восстановят силы Лальмиона. За время похода он исцелил многие десятки, если не сотни больных. Не мог же он надорваться на одном Алассарэ!

Хоть бы они оба поправились побыстрее! Но даже Ниэллин не в силах был поторопить их выздоровление. Что уж говорить о нас с Арквенэн! Нам оставалось только ждать исхода, вовсе не умея повлиять на него.

Тягостным было это ожидание! Ни шитье, ни стряпня, ни безвкусная трапеза на троих не скрасили его, а беспокойство сделало и вовсе мучительным. Куда запропастились Тиндал с Айканаро? Им давно пора вернуться. Снаружи все сильнее завывает ветер, теребит и трясет шатер. Может начаться метель — а они ходят невесть где!

Я послала им обоим зов. От обоих не получила ответа — и страх пополам с раздражением обуял меня с удесятеренной силой.

Что за беспечность — бродить по льдам вдвоем, закрыв осанвэ! А если с ними случилось несчастье? Вдруг провалились под лед? Ушли далеко и заблудились? Попались медведю?!

Тщетно я твердила себе, что Тиндал и Айканаро не малые дети, а разведчики и первопроходцы, что опыта во льдах им не занимать, что они не допустят глупых случайностей… Стоило взглянуть на бесчувственного Алассарэ, как доводы эти рассыпались в пыль.

Заслышав наконец голоса и скрип снега, я испытала одновременно облегчение и новый прилив злости. Теперь-то я скажу все, что думаю об их беспечности!

Бросив шитье, я скорей выбралась наружу.

Ледяной ветер обжег лицо. Щурясь, я огляделась.

Тиндал и Айканаро нашлись с подветренной стороны шатра — возились там, отвязывая с волокуши белую косматую шкуру.

Так вот чем они занимались! Охотились на медведя — вопреки запрету Лордов! Вопреки опасности, которой подвергали себя и нас! Что бы мы делали, если бы медведь расправился с ними?!

Все волнения этого дня, все напряжение и страх разрядились во мне дикой вспышкой. Я бы закричала, если бы от гнева у меня не перехватило горло!

— Вы!.. Я же просила… Мы одни… А вы… за медведем!

Злые слезы хлынули у меня из глаз.

Обернувшись, Тиндал в ужасе выронил из рук волосяную веревку:

— Тинвэ, что случилось? Алассарэ?..

— Он жив? — быстро спросил Айканаро.

— Да! Но вы... медведь… Кто вам разрешил?!

Айканаро заявил хладнокровно:

— Здесь я за Лорда, я и разрешил. Уймись, Тинвиэль. Могла бы сказать спасибо. Мясо хорошее, да и шкура пригодится. Будет чем укрыть Алассарэ, если его придется везти.

— Зря ругаешься, — добавил Тиндал. — Мы нечаянно. Он сам к нам вышел. Ну… мы его и застрелили. Издалека.

Неправда! Чтобы наповал уложить такого зверя, надо подобраться к нему поближе. А если бы они не попали?!

Рыдания душили меня, я лишь махнула рукой. Спорить с мужчинами бесполезно!

Из шатра вылез встревоженный Ниэллин — и при виде товарищей с облегчением перевел дух. А потом обнял меня, загородив от ветра:

— Тинвэ, милая, сейчас-то о чем плачешь? Я уж испугался, думал, опять что стряслось… Ух ты, какая шкура!

И он туда же! Но в его объятиях дурная злость отступила, и я начала успокаиваться.

— Как Алассарэ? — спросил Айканаро у Ниэллина.

— Жив.

Исчерпывающий ответ! Айканаро продолжал вопросительно смотреть на целителя.

— Сегодня его трогать с места нельзя, — помолчав, добавил Ниэллин. — Не выдержит. Завтра… а лучше, через круг… надеюсь, будет можно. Вряд ли мы пойдем быстро. Надо предупредить Артафиндэ, что мы надолго его бросили.

— Уже, — хмыкнул Айканаро невесело. — Я дозвался, предупредил. И Ангарато наверняка от себя добавил.

— И что Лорд?

— Сказал, что сердит… будет. Если мы пропадем во льдах. Значит, постараемся не навлечь на себя его гнев.

— Не знаю, как это получится, если вас с Тиндалом так и тянет на подвиги, — проворчала я.

Брат аж взвился:

— Ты опять! Мы же для вас трудились! А ты… Хуже отца, честное слово!

Отвернувшись, он вновь склонился над волокушей и стал в раздражении дергать крепивший шкуру ремень.

Ох, зря я не сдержалась! Но не извиняться же за правдивые слова?

Айканаро заломил бровь и явно собрался сказать что-то неодобрительное…

В шатре вскрикнула Арквенэн:

— Сюда! Алассарэ…

Мы ринулись внутрь, едва не столкнувшись лбами.

Лальмион все еще спал, с головой завернувшись в одеяло. Арквенэн с растерянным и радостным видом склонилась над Алассарэ…

Он очнулся! Открыл глаза и затуманенным взором смотрел на содрогающийся от ветра полог шатра. Потом перевел взгляд на нас, с трудом разлепил губы:

— Галдите… спать… мешаете…

Голос его был чуть громче шороха поземки, а сил не хватило даже приподняться. Поерзав под одеялами, он поморщился:

— Больно как… что… со мной?

— Лежи тихо! — переполошилась Арквенэн. — Тебя медведица подрала, помнишь?

— Дети!..

Алассарэ снова дернулся привстать, но Ниэллин удержал его, положив руку ему на грудь.

— Т-ш-ш, спокойно. Дети целы. Они вместе со всеми ушли. А мы здесь остались, с тобой.

Некоторое время Алассарэ молчал, пытаясь отдышаться, затем прошептал:

— Не сожрал меня… медведь. Так и знал… что…

Он вновь умолк.

— Что? Что ты знал? — потеребила его Арквенэн.

— Что я… невкусный…

Смех наш, неуместный и громкий, разбудил Лальмиона. Он резко сел, потряс головой и воззрился на нас с недоверием, как будто сомневался, в здравом ли мы уме. Но мы не сразу остановились, так велико было наше облегчение. Алассарэ шутит — значит, точно передумал умирать!

С ожившим, с ним стало едва ли не больше хлопот, чем с умирающим. Лальмион первым делом хотел осмотреть его. Но Алассарэ, скривившись от усилия, вцепился в свои одеяла:

— Не хочу при них… Пусть уйдут.

— Кто?!

— Арквенэн… и Тинвэ. Не могу… голый… ободранный...

— Что за ерунда! Да мы… — начала было Арквенэн, но я схватила ее за руку и выволокла из шатра.

Щеки у меня горели. Вот о чем мы вовсе не подумали, когда напрашивались в компанию к мужчинам! Мало того, что Алассарэ неприятно показаться нам, он ведь не может встать даже ради естественной надобности. Каково ему, бедному, не иметь возможности уединиться?

— Нашел чего стыдиться, — ворчала между тем Арквенэн. — Волей-неволей мы на него насмотрелись, пока Лальмиону помогали. Хорошо, что тогда мы не знали о его великой скромности!

— Представь себя на его месте, — сказала я.

— Вот уж не хочется! — живо воскликнула она. Но спорить перестала.

Без дела топтаться на пронзительном ветру было скучно и очень холодно. Мы взялись за медвежью шкуру. В плотном, густом меху утопали руки. Вот бы укрыться ею! Но шкура уже подмерзла и одеревенела; мы с трудом стащили ее с волокуши, расправили на снегу и принялись соскребать с изнанки остатки сала и жил.

Работа кое-как согрела нас. А вскоре к нам присоединились Тиндал и Айканаро.

— Сил нет на Алассарэ смотреть, — пожаловался Тиндал. — Конечно, вы живот ему собрали, а все равно… — его передернуло. — Не очень-то зажило пока. И лекари наши переругались. Ниэллин уперся, Лальмина врачевать не пускает, даром, что тот избурчался весь.

В самом деле, из шатра сквозь свист ветра доносился раздраженный полушепот спорщиков.

— Правильно не пускает, — отрезал Айканаро. — Иначе у нас вместо одного двое калек будет. А двоих нам не утащить.

Мы дали лекарям на препирательства столько времени, сколько смогли: скребли и разминали шкуру, пока она не стала совсем чистой и мягкой, а мы не окоченели на ветру. Лишь тогда мы вернулись в шатер, в придачу к шкуре прихватив кусок медвежатины.

К тому времени целители кое-как примирились друг с другом. Ниэллин отстоял свое право на врачевание и теперь сидел с Алассарэ, снова закутанным в одеяла по подбородок Лальмион кипятил в котелке темный отвар с горьким и терпким запахом — ту самую ивовую кору. Судя по мрачному, изможденному виду лекаря, ему самому не повредило бы целебное снадобье. Но его было немного, и все до капли предназначалось Алассарэ. Надо было видеть, как он кривился, глотая отвар, который Арквенэн с нежной заботливостью выпаивала ему с ложки!

Вскоре он уснул настоящим спокойным сном. Целители тоже наконец расслабились и перестали следить за каждым его движением и вздохом. С лица Лальмиона исчезла угрюмая озабоченность; Ниэллин с живым интересом стал расспрашивать Тиндала и Айканаро о медвежьей охоте.

Сразу воодушевившись, Тиндал пустился в подробный рассказ.

С его слов получалось, что они с Айканаро чуть ли не нос к носу столкнулись с медведем среди ледовых гряд. Им хватило ума отступить, спрятаться за большим бугром и скорее наладить луки. Ну а дальше выручила ловкость и меткость: они выскочили из-за бугра и выстрелили одновременно, шагов с тридцати. Бедолага медведь рявкнуть не успел, как упал мертвым! Айканаро попал ему в глаз, а стрела Тиндала пронзила горло. Недаром дома они не жалели времени, упражняясь в стрельбе!

Давно мой брат не болтал так много и так беззаботно! Я больше не могла сердиться на него, и остальные слушали с удовольствием. Даже Лальмион улыбнулся его похвальбе!

Потом мы отужинали похлебкой из медвежатины — она и правда была вкуснее мяса морского зверя. Ветер все не унимался: завывал снаружи, выдувал тепло и гарь лампы, сквозь мельчайшие прорехи заталкивал колючую снежную пыль. Ночевка обещала быть холодной. Мы разобрали свои одеяла, а Алассарэ укрыли медвежьей шкурой. Теперь мороз никак не сумеет повредить ему!

Круг звезд подходил к концу. Полный тревог, он завершался далеко не так печально, как обещал поутру. Алассарэ жив и будет жить! Это радовало, как ничто иное, согревало вернее медвежьей шубы. Умом я понимала, что он все еще очень слаб и болен, что мы чем дальше, тем вернее оторваны от народа, что нас ожидает тяжелый путь и исход его по-прежнему неизвестен. Но в сердце моем набирала силу упрямая надежда.

Нам удалось невозможное — вырвать добычу из когтей смерти. И нет ничего невозможного в том, чтобы дальше идти по льдам, даже если нас всего семеро. Исцеление Алассарэ и наше воссоединение с сородичами — всего лишь вопрос времени… если только удача не отвернется от нас.

Пусть только удача от нас не отвернется!


Глава 15. Целители

Ветер не унимался всю ночь и совсем выстудил шатер. Под своими одеялами мы продрогли до костей. Алассарэ под толстой медвежьей шкурой тоже пробирал озноб. Но виной тому был не холод и не сквозняки: лоб его оказался горячим, словно жаровня, окруженные тенями глаза блестели слишком ярким, сухим блеском.

— Чему удивляться, — со вздохом сказал Лальмион. — Такие раны без лихорадки не обходятся. Ничего, через круг-другой уляжется помаленьку.

Он устало потер лицо, и я с новым огорчением заметила, что целитель выглядит немногим лучше своего подопечного.

— Не страшно, — прошелестел Алассарэ. — Можно снег на мне… топить…

Как всегда, он бодрился. Но по крепко сжатым, бескровным губам и напряженным крыльям носа, по затрудненному, сдержанному дыханию понятно было, что он снова мучается от боли.

По-хорошему, нам следовало и этот круг оставаться на месте, чтобы дать раненому отлежаться, а целителям — без помех и переутомления врачевать его. Но Тиндал заявил решительно:

— Надо уходить.

В тот день он встал раньше всех, вылез наружу и, несмотря на свирепый ветер, долго бродил вокруг шатра. Вернулся он замерзший и мрачный. Я думала, его, как и остальных, тревожит состояние Алассарэ. Но Тиндала беспокоило другое:

— Чувствуете, как дует? И все с севера. Лед зашевелился, скоро поползет.

— С чего вдруг? — удивилась Арквенэн. — Тут льдины в сажень толщиной!

— Но это не твердь. И лед здесь не так-то прочен, даром, что толст. Ты же видишь, его уже корежило, и не раз.

Да. Бугры и гряды, среди которых мы стояли, ясно свидетельствовали о прошлом буйстве льда. Но так не хотелось верить, что оно повторится! Ведь тогда нам придется выступать в путь прямо сейчас, тащить по буеракам едва ожившего Алассарэ. Выдержит ли он?

С другой стороны… Чутье почти никогда не подводило Тиндала. Если мы останемся на месте — не придется ли срываться в бестолковой спешке, спасаясь от надвигающейся гибели?

— Если лед взломается, мы потеряем тропу, — подал голос Ниэллин. — Тогда догнать наших станет еще труднее.

— Тиндал, когда? — спросил Айканаро.

Брат пожал плечами:

— Часа через два-три… Может, через четверть круга. Не позже.

— Понятно. Тогда… Почтенный Лальмион, вам с Ниэллином — час на то, чтобы подлечить Алассарэ. Потом едим, собираемся и идем. Остановимся, как только достигнем надежного места.

— Достигнем ли? — проворчала Арквенэн.

— Должны, — ответил Айканаро непререкаемым тоном.

Как ни хотелось Арквенэн упрямиться, распоряжения Айканаро пришлось признать разумными. Вместе с Тиндалом он вылез наружу снаряжать волокуши. Целители склонились над раненым. А мы с Арквенэн занялись стряпней, повернувшись к ним спиной.

Сегодня Алассарэ не пытался прогнать нас. Подавая лекарям воду, я украдкой взглянула на него. Он отощал еще сильнее — ребра так и выпирали под исполосованной синяками и царапинами кожей, живот будто прилип к спинному хребту. Края швов кое-где покраснели и припухли, Ниэллин осторожно промокал тряпицей проступавшую там мутноватую сукровицу. Ох, до исцеления еще очень и очень далеко…

Кормить беднягу Лальмион запретил, и пришлось тому снова довольствоваться горьким ивовым отваром. Мы же плотно наелись медвежьей похлебки, чтобы набраться сил для тяжелого перехода. Потом как всегда собрали вещи, увязали сумки и тюки. Алассарэ тоже превратили в подобие тюка: прикрыв раны обрывками рубахи, запеленали в плащ и одеяло, а поверху обернули толстой медвежьей шкурой. Он и тут пробовал шутить — мол, всю жизнь мечтал вернуться в младенчество, чтобы его кормили с ложечки, носили на руках и позволяли бездельничать, пока другие работают. Однако каждое слово давалось ему с трудом, и Лальмион посоветовал бездельничать молча — чтобы ненароком не прибавить работы другим.

На самые крепкие сани мы постелили оленьи шкуры, поверх них устроили закутанного Алассарэ, надежно привязали веревкой. Остальную поклажу взгромоздили на две другие волокуши. Они стали едва ли не тяжелее, чем были в самом начале похода. Нам с Арквенэн пришлось упереться до боли в мышцах, чтобы сдвинуть свою с места!

Заканчивая сборы, мы слышали уже отдаленный грохот льдов. Предчувствия Тиндала сбылись. Надо поторапливаться, если мы хотим уйти от беды!

Тиндал и Айканаро повели нас на восток, по еще не заметенной тропе. Следом Ниэллин и Лальмион везли Алассарэ, а мы с Арквенэн замыкали наш маленький отряд.

Шквалы по-прежнему налетали с севера, делая мороз крепче, а льды слабее. Мы надеялись, что, двигаясь поперек ветра, минуем опасность быстрее, чем если попытаемся уйти по ветру, на юг. Да и не хотелось терять тропу — последнюю связь с нашим народом.

Увы. Как ни старались мы поторапливаться, быстро идти не получалась. Даже натоптанная, тропа среди буераков была неровной. Перегруженные волокуши трещали на каждом бугре, и мы вынуждены были тащить их с особой осторожностью. Что уж говорить о санях Алассарэ! Ниэллин с Лальмионом раз за разом, надрываясь, поднимали их, переносили на руках и все равно не могли уберечь от толчков и рывков. Алассарэ то и дело стонал — должно быть, от тряски боль в ранах стала нестерпимой. Но врачевать его на ходу не было никакой возможности, а остановиться мы не могли: грохот ожившего льда настигал нас.

Вскоре лед под ногами содрогнулся раз, другой… а потом с оглушительным треском взломался неподалеку! Льдины полезли одна на другую, на глазах выращивая новую гряду. От нее к нам поползли расселины.

Мы, хоть и ждали этого, на мгновение остолбенели; но Тиндал рявкнул: «Вперед!» — и мы ринулись за ним.

По его команде мы то изо всех сил налегали на постромки волокуш, убегая от вспучивающихся бугров и трещин, то останавливались, пропуская их перед собой. По каким-то приметам он угадывал, взять ли нам правее или левее — и льдины под ногами оставались целыми, а вокруг вставали на дыбы, со скрежетом сталкивались, крушили и разбивали друг друга.

Бояться было некогда. Нам требовалось все внимание, вся сила, ловкость и осторожность, чтобы уцелеть в бешеной пляске льда и не потерять припасы. И чтобы сохранить жизнь Алассарэ.

Ниэллин и Лальмион не могли везти его бережно, как прежде. При первом же нашем отчаянном броске он потерял сознание. Целители даже не пытались привести его в чувство. Да, так лучше, на время он избавлен от мучений…

Лишь бы бесчувствие не перешло в смертное оцепенение!

Понять это на ходу было невозможно. Мы укутали Алассарэ на совесть, и лицо его скрывалось в тени, в глубине мехового кокона. Заметно лишь было, как голова бессильно мотается при каждом толчке. Ниэллин часто с беспокойством оглядывался на него и пытался смягчить дерганое движение саней. У него получалось плохо, тем хуже, что Лальмион почти не помогал ему.

Целитель так и не восстановил силы после вчерашнего перенапряжения. Торопливая ходьба по бугристому льду быстро вымотала его. Он начал спотыкаться и, случалось, не столько толкал волокушу, сколько тяжело наваливался на нее, чтобы не упасть. Тогда Ниэллину приходилось тянуть с удвоенной силой, ведь Алассарэ, закутанный в толстую медвежью шкуру, весил немногим меньше обычного груза.

Хотелось помочь им, но как? Никто из нас не мог оставить своего напарника, чтобы подменить ослабевшего Лальмиона: надеяться на него не приходилось, а ни мы с Арквенэн, ни Тиндал с Айканаро не утащили бы свои сани в одиночку. Ниэллин же кое-как справлялся — пока путь нам не преградила широкая, в несколько сотен шагов полоса битого льда.

Лед здесь раздробило совсем недавно, уже после того, как прошел наш народ: тропа, которую все еще ухитрялся находить Тиндал, терялась в мешанине вспаханных льдин. Подвижки продолжались, лед вокруг нас трещал, угрожая расколоться и вспучиться. Нам ничего не оставалась, как идти дальше, не дожидаясь, пока щели между льдинами расширятся и взломанный лед превратится в настоящее разводье.

Здесь волокуши то и дело застревали между осколками льда или грозили провалиться в трещину. Невозможно было везти их вдвоем. Тогда мы стали перетаскивать их по очереди, наваливаясь всем скопом.

Даже это было куда как нелегко! На каждом шагу кто-нибудь из нас спотыкался или проваливался ногой в яму, дергая свой край волокуши и больно оттягивая руки остальным. Иной раз, не удержавшись, мы валились друг на друга — и спешно вскакивали, чтобы не промокнуть в подступавшей снизу воде. Ноги и руки у меня дрожали от перенапряжения, но остановиться было нельзя. Иначе мы попросту погрузились бы в ледяную трясину.

Мы продвигались короткими переходами между льдинами побольше и попрочнее, где можно было на время оставить сани. Перетащив одну волокушу, мы возвращались за следующей. Алассарэ старались нести на весу, как на носилках. Айканаро запретил Лальмиону таскать, и он налегке шел за раненым. Но даже так он то и дело оступался, падал, а один раз выше колен провалился в глубокую трещину. Бросив волокушу, Ниэллин едва успел поймать его.

Сани тряхнуло, руки мне с силой дернуло и я с трудом удержала свой угол. Алассарэ еле слышно застонал…

По крайней мере он жив!

Как только мы остановились, Лальмион упал на колени рядом с раненым, положил руку ему на лоб и сидел так все время, пока мы таскали поклажу. Наверное, Алассарэ совсем плох, раз снова нуждается во врачевании. Хоть бы оно не отняло остатки сил у Лальмиона!

Беготня взад-вперед по вспаханному льду изнурила всех. Последнюю сотню шагов мы едва ли не ползли на коленях. Зато на той стороне трясины ледовое поле было ровнее, а грохот и толчки подвижок чуть притихли. Ноги у меня подгибались, и я бы рухнула прямо там, где стояла. Но Тиндал позволил нам лишь короткую передышку — мол, лед недостаточно надежен, чтобы рассиживаться. И мы упорно ковыляли вперед, со злым усердием дергая и толкая волокуши, на ходу немеющими руками растирая себе лицо, чтобы нос и щеки не отвалились от свирепого морозного ветра.

Лальмион, шатаясь, брел передо мною. Он то и дело оступался, иногда падал на колени, и всякий раз я боялась, что он уже не встанет. Но он держался.

Только через пару часов Тиндал объявил, что мы миновали опасные места, вышли на прочный лед и теперь можем остановиться на ночевку. Вовремя! Ветер к тому времени переменился, задул навстречу с такой силой, что забивал дыхание в глотку, и каждый вдох отдавался в груди режущей болью. Небо затянуло тучами, а вскоре полетели хлопья снега.

Пока мы ставили шатер, вьюга разыгралась всерьез. За шатром быстро намело сугроб, а рядом с волокушами пришлось воткнуть копья, чтобы обозначить место на случай, если их совсем занесет. Хорошо ещё, что снегопад не застиг нас на взломанном льду!

Внутри шатра мы сразу же запалили лампу и, когда чуть потеплело, размотали меховой кокон Алассарэ. Он по-прежнему горел в жару, на прикрывавших раны тряпицах проступили пятна крови и гноя. Правда, едва Лальмион начал ощупывать его, он очнулся. Но лучше бы он оставался в бесчувствии!

Застонав, он схватился за живот, перекатился на бок, и его несколько раз вырвало вонючей бурой слизью. Потом начались пустые рвотные спазмы, столь сильные, что Алассарэ едва мог дышать. Целители схватились за раненого вдвоем; Ниэллин крепко держал его, пока Лальмион, положив ладони ему на живот, пытался унять страшный приступ.

Прошло не меньше получаса, прежде чем Алассарэ, весь взмокший от пота, затих. Но целители весь вечер не отходили от него — снова укутав, по ложке поили водой и непрерывно, меняя друг друга, врачевали руками, чтобы скорее смягчить причиненный тряской вред. У нас не хватило духу останавливать их: Алассарэ был так плох, что еле открывал глаза и вовсе не пытался шутить.

Да и всем нам было не до шуток. После тяжелого перехода руки и ноги у меня отваливались, а от тревоги за Алассарэ не ладилось никакое дело. Я все роняла и чуть не опрокинула котелок с водой прямо на лампу. Тиндал отобрал его, сказав, что сам займется стряпней. А мы с Арквенэн вылезли наружу, забрав испачканные плащ и одеяло. Мы долго возились в снегу, прежде оттерли их начисто. Повезло еще, что липкая гадость не попала на медвежью шкуру. Айканаро, который не мог в бездействии смотреть на чужие мучения, то бродил вокруг шатра, подтягивая крепления, чтобы стены не провисали от снега, то принимался откапывать волокуши — освобождал место для нового сугроба. Тиндал внутри звякал посудой и досадливо ворчал. Похоже, умения кашевара давались ему нелегко!

Все же к ночи мы закончили неотложные дела и почувствовали некоторое облегчение. Главное, Алассарэ не стало хуже: жар чуть ослабел, рвота не повторялась. Он немного приободрился и даже смог проглотить размоченный в лечебном отваре кусочек лембаса. Жаль, этот хлебец был последним. Найдись еще хотя бы один, можно было бы уговорить и целителей съесть по крошке. А так Ниэллин едва не испепелил меня взглядом, стоило лишь заикнуться об этом.

Мясо в вареве Тиндала оказалось полусырым, но мы сжевали его, не различая вкуса, и тут же улеглись спать. Только Лальмион остался сторожить Алассарэ, а заодно присмотреть за горящей лампой. Ниэллин попытался было спорить, но уснул на полуслове.

И я провалилась в сон, едва моя голова коснулась подстилки.

Среди ночи я проснулась. Лампа еще горела, но огонек загораживала от меня спина Лальмиона. В шатре заметно потеплело. На провисших, покрытых изморозью полотнищах кое-где виднелись пятна сырости, мне на лицо упала капля. Однако не она разбудила меня — я поняла это, когда снова услышала сдавленный тихий стон.

Алассарэ?..

Нет, он спокойно спит между Ниэллином и Арквенэн, да и остальные не шелохнутся. Тогда кто?

Неслышно, чтобы никого не потревожить, я села и, дотянувшись, коснулась плеча Лальмиона. Вздрогнув, он обернулся, резко поджал под себя босые ступни, пытаясь спрятать их…

Но было поздно. Я увидела, и от ужаса живот у меня скрутило, а в горле встал ком.

Ноги Лальмиона были страшно обморожены. Покрытые багровыми пузырями стопы вздулись, как подушки, на правой кожа лопнула, и из язвы текла кровянистая жижа. Посиневшие, распухшие пальцы торчали жуткими обрубками.

Вот почему он шёл так плохо!

Как это случилось? Наверное, он промочил ноги на битом льду, а потом еще долго стоял на коленях рядом с Алассарэ. И никому не сказал! Он истощен, а значит, уязвимее прочих. И лечить сам себя он не сможет!

— Лальмион… — с трудом выдавила я. — Дай помогу… Давай разбудим Ниэлиина!

— Не смей.

Он произнес это шепотом, но так твердо, что я и впрямь не посмела растолкать Ниэллина. Растерянная и напуганная, я таращилась на него... а он был бесстрастен, будто это не его ноги превратились в сплошную мокнущую рану!

— Я скажу Ниэллину сам, утром — не повышая голоса, продолжал целитель. — Сейчас ему надо набраться сил. У него будет трудный день.

Да! Лальмиону нельзя больше в ущерб себе врачевать Алассарэ. Значит, Ниэллин сам будет заниматься обоими больными. Чем это обернется для него? Таким же истощением и болезнью?

Мысли мои заметались. Как мы пойдем дальше? Лальмион не сможет идти быстро. Он вообще не сможет идти! Нам придется тащить сразу двоих. Мы будем плестись так медленно, что никогда не догоним наш народ. Дойдем ли мы вообще до берега, хоть когда-нибудь?!

Я глубоко вздохнула, пытаясь побороть давящий страх. Не о том я думаю! Сейчас надо как-то помочь Лальмиону. Ему наверняка очень больно, надо хотя бы облегчить боль! Осталась ли у нас мазь?

Мазь осталась, и Лальмион не стал противиться моей заботе. Дрожащими руками я смазывала ему ноги, а на глаза мне набегали жгучие слезы. Все бесполезно! Пальцы омертвели, их придется отсечь, и еще неизвестно, осталась ли живая плоть в стопах. Как Лальмион переживет это? А Ниэллин?

— Не горюй, девочка моя, — тихо прошептал целитель. — Все будет хорошо.

Я помотала головой. Что теперь может быть хорошего?

А Лальмион продолжал безмятежно, и исхудавшее лицо его словно осветилось изнутри:

— Знаешь, как красивы леса моей родины? Березы в молодой листве, словно в кружеве. Дубы выше башен Тириона. Ивы смотрятся в воды реки, словно пышноволосые девы в зеркало. А светлячки на полянах — словно сошедшие с неба зведы… Ты увидишь это, обещаю!

Он мне сказку рассказывает, как маленькой девочке, чтобы развлечь и успокоить! Но я уже не дитя, а его беду не заговоришь ласковыми словами!

— Давай все-таки разбудим Ниэллина! — попросила я жалобно.

Лальмион приложил палец к губам:

— Тш-ш. Не надо, пусть поспит. Мне уже легче. Ложись и ты. Утро вечера мудренее.

Он погладил меня по голове, и на меня навалилась неодолимая сонливость. Я едва доползала до своего места… и тут же оказалась в кружевной березовой роще на берегу медленной реки. Между берёз высились могучие дубы, ивы омывали ветви в прозрачной воде, и каждое дерево было усыпано сонмами серебристо мерцающих звёзд.

Утром меня разбудил шорох, хруст снега и летевшие на лицо холодные брызги: кто-то ходил снаружи, отряхивая шатер.

Внутри было темно и тихо. Приподнявшись, я осмотрелась. Рядом со мной не хватало Тиндала, остальные еще спали. В темноте я кое-как разглядела Лальмиона, который неподвижно лежал с краю, с головой завернувшись в одеяло.

Тут же я вспомнила все, что было ночью, и на душу мне легла ледяная глыба.

Пусть он поспит подольше, хоть немного отсрочит свои мучения! И надо сказать о несчастье Ниэллину. Но как не хочется будить его ради такой вести!

Пока я собиралась с духом, в шатер влез Тиндал, весь запорошенный снежной пылью, с котелками в руках.

— Не спишь? — шепнул он. — Зря. Там метет — дальше носа не видать. Никуда мы сегодня не пойдем.

Может, оно и к лучшему. И для Алассарэ, и для Лальмиона покой сейчас куда полезней движения. И, если мы останемся на месте, Ниэллину хватит сил хоть немного подлечить обоих больных!

Не стоило прерывать их сон, пока не будут готовы еда и питье. Мы с Тиндалом тихонько возились на свободном клочке у входа — разожгли лампу, на треноге приладили набитый снегом и льдом котелок. Ползая на коленях с другим котелком в руке, Тиндал зацепился за чью-то сумку, пошатнулся, неловко оперся свободной рукой на плечо Лальмиона. Тут же отпрянул, обернулся извиниться… на мгновение застыл, вглядываясь… и сдернул одеяло.

Лальмион исчез!

На его месте лежал сверток из двух сумок и плаща, прикрытый меховой курткой так, что в темноте казалось, будто там кто-то есть.

— Что за шутки! — от растерянности громко воскликнул Тиндал. — Куда он делся? Один ушел?

Внутри у меня все оборвалось. Я прошептала, цепенея:

— Он не мог. У него ноги обморожены.

— Что?..

Ниэллин, вскинувшись, взглянул на место Лальмиона, а потом впился глазами в меня:

— Тинвэ, что ты говоришь? Где отец?!

— Не знаю! Он обморозил ноги… сильно. Я видела ночью, случайно. Он запретил тебя будить. Обещал сам сказать, утром!

— Тинвэ!..

Никогда еще не слышала я в голосе Ниэллина такого отчаяния и упрека! На мгновение он застыл, сосредоточившись — звал Лальмиона по осанвэ? А потом, не сказав ни слова, натянул сапоги и ринулся наружу.

— Куда ты? Стой! — крикнул Айканаро. — Проклятье!.. Тиндал, за ним!

Оба они в мгновение ока выскочили следом за Ниэллином, едва не опрокинув треногу с котелком. В шатре остались мы с Арквенэн и так и не проснувшийся Алассарэ.

— Не понимаю… Тинвэ, что случилось? Куда делся Лальмион? — дрожащим голосом спросила Арквенэн после долгого молчания.

Я спрятала лицо в ладонях. Понимание обрушилось на меня, лишив сил, движения и речи.

Лальмион ушел, чтобы умереть. Он истратил себя на врачевание Алассарэ. И, когда обморозился, не захотел быть обузой. Не захотел задерживать нас и истощать своими ранами силы Ниэллина.

Поэтому он говорил со мной так странно. Он прощался! А я не догадалась.

Он все продумал: уложил вместо себя тюки, укрыл курткой и одеялом, чтобы мы не хватились его до срока. А сам, полураздетый, ушёл в мороз и метель.

Долго ли он брёл на больных ногах, прежде чем холод выпил из него последние силы? Неважно. Его уже не спасти. Он ушел не меньше часа назад. Мороз успел убить его. А метель погребла.

И, если Ниэллин, Айканаро и Тиндал будут искать его слишком долго, они сами сгинут в снежной круговерти…

— Тинвэ, не молчи! — взмолилась Арквенэн. — Скажи хоть что-нибудь!

— Он умер, — пробормотала я в ладони.

Арквенэн всхлипнула. Послышался шорох, будто кто-то ворочается, а потом Алассарэ спросил слабым, хриплым голосом:

— Кто умер? Я живой… Что с вами такое? Где остальные-то?

Я открыла лицо. Алассарэ, приподнявшись на локте, с недоумением смотрел на нас.

Арквенэн было просияла, но тут же уголки губ у нее скорбно опустились:

— Лальмион пропал. Тинвэ говорит, он ноги обморозил. Ерунда какая-то! Как он мог уйти?.. Ложись, ложись обратно, тебе же тяжело еще!

— Обморозился и ушел?!

Алассарэ попытался сесть, но тут же, задохнувшись, упал на шкуры. Лицо его свело судорогой, на глазах выступили слезы.

— Тебе плохо? Где болит?! — переполошилась Арквенэн.

Он помотал головой, потом пробормотал:

— Замучил я его. Лучше бы меня медведь сожрал.

— Вот ещё! — Арквенэн всплеснула руками. — Кому от этого стало бы лучше?

— Всем.

— Ерунда какая! — она потрогала лоб Алассарэ. — Вроде и жара нет, а будто не в себе…

Алассарэ не ответил. Выглядел он подавленным и мрачным, даром, что ему явно полегчало.

Он корит себя в несчастье Лальмиона, а виновата-то я! Надо было не слушать целителя, а без жалости будить Ниэллина. Он помог бы отцу, удержал бы от отчаянного шага!

Однако… что тогда сталось бы с ним самим?

А что будет с ним — и с Тиндалом, и с Айканаро — теперь? Сколько они будут бродить среди вьюги в поисках пропавшего — пока сами не замёрзнут?

Нет, этого не случится! Это будет слишком ужасно! А может, я и Лальмиона похоронила слишком рано? Вдруг он каким-то чудом жив? Вдруг его удастся найти?!

Эта надежда заставила нас с Арквенэн шевелиться: если Лальмиона найдут, мы должны быть готовы отогревать его. Мы сняли с огня готовую похлебку и поставили ее так, чтобы не пролить. Вскипятили в другом котелке воды, подсушили над лампой отсыревшие одеяла и подсунули их Алассарэ под спину — так и ему удобнее, и одеяла не остынут. Хлопоты успокаивали, создавали видимость благополучия — мы все делаем правильно, значит, все будет хорошо...

Боясь разрушить эту видимость, я не смела послать мысленный зов ни Тиндалу, ни Ниэллину. Ответят ли они? И каков будет их ответ?

Прошло немало времени, но метель завывала пуще прежнего, а наши мужчины не возвращались. Уж не заплутали ли они? Надо подать им знак огнём!

Вдвоем с Арквенэн мы с трудом натянули лук Тиндала, нашли сигнальную стрелу с наконечником, обмотанным просаленной тряпицей. Но, только я собралась вылезти наружу и поджечь стрелу, как Тиндал, Ниэллин и Айканаро явились.

Втроём.

У меня опустились руки. Значит, надежды на спасение Лальмиона больше нет.

Они долго топтались у входа, отряхиваясь от снега. Потом в шатёр ввалился Ниэллин и, слепо оглянувшись, ничком рухнул на своё место.

Следом влезли Айканаро и Тиндал. Они сразу уселись возле лампы, протянув руки к самому огоньку.

Все было ясно без слов. Но Арквенэн спросила:

— Не нашли?

Тиндал помотал головой.

— Мы сами-то еле нашлись, — угрюмо сказал Айканаро. — Хорошо, Тиндал во льдах как рыба в воде. Дорогу пятками чует. А так… Следов нет, даже наши мигом замело. Ветер так завывает, что не перекричишь. Осанвэ... Только друг друга и слышали. Не дозовешься того, кто уже в Чертогах.

Он немного посидел, молча хмурясь, затем потянулся к котелку с похлебкой, подвесил его над лампой подогреть. Немного погодя Тиндал достал миски, махнул нам, приглашая к трапезе. Окликнул Ниэллина — тот лишь дернул плечом: «Отстаньте!»

Покачав головой, Тиндал разлил похлебку. Арквенэн с миской в руках подсела к Алассарэ, чтобы предложить поесть и ему.

А я не решилась даже заговорить с Ниэллином или мысленно позвать его. Чувство вины сжимало сердце, комом стояло в горле, сковывало и язык, и осанвэ. Почему, ну почему ночью я послушалась Лальмиона? Если бы я сразу сказала Ниэллину, все могло бы сложиться по-другому!

Ели молча. Мне кусок не лез в перехваченное горло, и я вскоре отодвинула плошку. Когда похлебка в ней покрылась пленкой жира, Тиндал забрал ее. А Айканаро, внимательно взглянув мне в лицо, спросил, что же все-таки случилось ночью.

Стараясь не расплакаться и не сбиться, я рассказала, как нечаянно увидела обмороженные ноги Лальмиона, как пыталась помочь, как он дважды запретил будить Ниэллина и обещал поутру признаться сам… Обещал, что все будет хорошо! Я умолчала лишь о том, как он говорил со мной о родных лесах — боялась, что не выдержу и разрыдаюсь. Хватит и того, что у Арквенэн слезы текут ручьем…

Ниэллин не шевельнулся, но по его враз окаменевшей спине я чувствовала, какой болью отзывается в нем каждое слово. И к скорби моей вдруг примешалась горькая обида: за что Лальмион так обошелся с сыном? Отказал ему в праве помочь отцу, в последнем напутствии и прощании!

Рассказ мой был краток. Когда я закончила, в шатре вновь повисла тишина. Айканаро задумчиво смотрел на чадящий огонек лампы. Потом, поправив фитиль, глубоко вздохнул и начал твердо:

— Лальмион совершил подвиг. Он никогда не жалел себя ради других. Не жалел умений и сил, не пожалел и жизни. То, что он сделал, сделано ради нас. И ради тебя, Ниэллин, — чуть громче добавил он.

— Я его об этом не просил, — не оборачиваясь, пробормотал Ниэллин сдавленным, глухим голосом.

— Никто не просил. Он решил сам. Решил остаться здесь, чтобы мы дошли. Мы теперь не имеем права погибнуть. Хоть ползком, а обязаны до берега добраться.

— Скажи это льдам.

— Скажу. А сейчас говорю — плохая благодарность будет от нас Лальмиону, если мы позволим горю лишить нас надежды. Если отдадимся скорби на растерзание!

Ниэллин судорожно вздохнул. Потом, после долгой паузы, произнес ровно:

— Не бойся. Мой долг мне известен. Горе не помешает исполнить его.

— Да я же не о том!..

— Айканаро, погоди, — вмешался вдруг Алассарэ. — Оставь его. Ты все правильно сказал. Просто… надо привыкнуть.

Ниэллин натянул на голову одеяло.

Мы молчали. Наше горе сторонилось слов. Всем нам, покинувшим своих родителей, Лальмион был как отец. Не только Ниэллин — все мы осиротели. И теперь в молчании пытались свыкнуться с тянущей пустотой в сердце. Никакие слова не могли ни выразить, ни заполнить ее.

Сильнее собственной тоски меня мучила безмолвная, безвыходная скорбь Ниэллина. Мучила тем больше, что я не смела приблизиться к нему. Мне казалось, любое мое слово не смягчит, а лишь растравит его горе. Простит ли он когда-нибудь мою невольную вину?

Вьюга не унималась. Выл ветер, по шатру сухо шуршал снег. Время тянулось медленно и уныло. Мы сидели неподвижно, словно нас, как Лальмиона, навеки сковал мороз. Не хотелось ни есть, ни спать, ни занять руки — таким бессмысленным казалось любое дело.

Арквенэн первая переборола оцепенение — достала куртку, которую мы шили для Алассарэ, протянула часть шитья мне. Я с трудом разогнула пальцы, чтобы взять иглу, и поначалу ковыряла ею вяло и неохотно. Однако кропотливая, сосредоточенная работа постепенно увлекла меня и вклинилась между мною и черным горем, не заглушив, но отодвинув его.

Алассарэ, который время от времени вздыхал и ворочался под своей шкурой, вдруг со стоном свернулся в клубок. Тогда Ниэллин сел, подвинулся ближе к раненому, откинул шкуру… Алассарэ попытался отстраниться — Ниэллин сказал тем же безжизненным, ровным голосом:

— Не дури. Лучше бы сразу позвал, как плохо стало.

— Отстань… — прокряхтел Алассарэ. — Само пройдет…

Ниэллин молча повернул его на спину и привычным движением положил руки ему на живот, на едва поджившие багровые рубцы.

Торопливо собрав грязную посуду, я вылезла наружу. Алассарэ нужно побыть без лишних глаз. И невыносимо видеть, как Ниэллин замыкается в своем горе, отгораживается им, будто стеной!

Как разбить эту стену, не причиняя ему новой боли?

Я не знала.

Едва я начала тереть котелок снегом, сухим и сыпучим, как песок, из шатра выбралась Арквенэн, тоже с котелком в руках. Она принялась старательно набивать в него снег, но то и дело поглядывала на меня и вскоре заявила:

— Тинвэ! Прекрати угрызаться. Ни в чем ты не виновата.

— Я не угрызаюсь.

— А то я не вижу, — фыркнула Арквенэн. — И остальные не лучше — глаза прячут, как после Альквалондэ. Будто своими руками Лальмиона жизни лишили!

Она замолчала — наверное, ждала от меня возражений и спора. Но я не отвечала. Спорить было не о чем.

Тогда Арквенэн с жаром заговорила снова:

— А я вот что скажу — никто не виноват! Или, вернее, все виноваты, кто в этот поход пошёл. Лальмион с нами наравне. Он ведь сам решал, где быть и что делать. С нами остаться сам решил. И ушел… тоже сам. Я его понимаю, — добавила она. — Не хотела бы я без ног здесь остаться. Лучше уж сразу умереть!

В сердцах она так тряхнула котелком, что половина снега из него рассыпалась. Досадливо поморщившись, Арквенэн принялась заново набивать его.

Я вздохнула. Подруге нельзя было отказать в здравомыслии. Но в ее словах было мало утешения даже для меня. Что уж говорить о Ниэллине…

Когда мы, замёрзшие и заснеженные, вернулись в шатёр, Алассарэ мирно спал. Ниэллин снова ничком лежал на своём месте, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Не понять было, забылся он во сне или в своём горе. Тиндал перевязывал узлы на истертых ремнях постромок. А Айканаро причесывался. Вернее, морщась и шипя сквозь зубы, драл гребнем клочья волос.

Золотистые волосы его вились сильнее, чем у Артанис, и дома, в Тирионе, лежали по плечам красивой пышной гривой. Здесь же непослушные кудри превратились в обузу, как раньше наши косы: все время норовили растрепаться и запутаться. Видно, Айканаро не брался за них уже несколько кругов, и локоны свалялись под капюшоном в неопрятные колтуны. Гребень увязал в них намертво.Вызволяя его, Айканаро всякий раз расставался с целой прядью.

Смотреть на это не было никаких сил. Я отобрала у него гребень и, зажав в кулаке пучок волос, принялась постепенно расчесывать их, начиная с концов. Прядь за прядью я распутывала безобразные колтуны, а расчесав все, заплела волосы в короткую тугую косицу и крепко связала кожаным шнурком.

— Благодарю, Тинвиэль, — с чувством сказал Айканаро. — Ты меня просто спасла. Без тебя пропала бы моя голова!

Он приобнял меня и по-братски чмокнул в щеку. Послышался сдавленный вздох, я обернулась — и поймала взгляд Ниэллина!

Тот с диким изумлением таращился на нас. А потом, разом помрачнев, вскочил и ринулся вон из шатра.

— Что это с ним? — удивился Тиндал.

Арквенэн хмыкнула:

— Ну спасибо, Айканаро. Обоим удружил.

— Ты о чем? — озадаченно спросил Айканаро. Тут же на лице его проступило понимание, и он пробормотал: — Может, оно и неплохо. Пусть лучше злится, чем бревном лежит.

А я ничего не понимала, кроме одного: надо вернуть Ниэллина! Он не в себе от горя, мало ли что ему в голову взбредёт?! И я торопливо выбралась наружу.

По счастью, Ниэллин убежал недалеко. Он на коленях стоял в сугробе рядом с волокушами, ухватившись за полузасыпанное копьё, понуро свесив непокрытую голову. Снег белел в его тёмных, растрепавшихся от ветра волосах.

— Ниэллин! Что ты делаешь? Ты замерзнешь!

— Уйди, — буркнул он, не оборачиваясь. — Иди обратно. К Айканаро.

Тут только я поняла, в чем дело. Он ревнует! И к кому? К Айканаро, который мне как брат. Нашел время и повод!

От жгучей обиды у меня чуть не брызнули слезы.

— И уйду! — выпалила я. — Раз я не нужна тебе, так и скажи!

Ниэллин вздрогнул, но только ниже опустил голову. А я сразу пожалела о своих словах. Его нельзя оставить одного, что бы он ни выдумал в своём умопомрачении!

Подойдя, я отряхнула ему волосы, покрыла голову капюшоном и попросила:

— Вставай. Пойдём в тепло. Нельзя так сидеть.

Он выпустил копьё, но не встал, а, обхватив меня руками, прижал к себе и, как ребёнок, уткнулся лицом в мою куртку.

— Тинвэ… — голос его звучал приглушенно и невнятно. — Ты правда меня любишь?

— А ты сомневаешься?

Не выпуская меня, он помотал головой, но вслух пробормотал:

— Вдруг ты ошиблась… не поняла… так я тебя не держу.

Впору было снова обидеться!

— Глупости! В чем я могла ошибиться?

— Во мне, — пояснил Ниэллин глухо. — Ты плохо меня знаешь.

На это и сказать было нечего. Мы были знакомы с отрочества. Еще в прежней жизни не раз делили и забавы, и серьезный труд, ссорились и мирились. Вместе преодолели бесчисленные тяготы похода. Обменялись помолвочными дарами… Чего я не знаю о Ниэллине?

А он заговорил так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать:

— Я сам себя не знал. Не знал, что во мне столько… злости. Вот сейчас, с Айканаро… Понимаю, что дурь. А унять не получается.

Он еще крепче притиснул меня к себе, словно боялся, что я вырвусь и убегу, и продолжал еле слышно:

— Алассарэ детей спас. Мне б его песней славить. А я как подумаю — если б не рана его… отец… жив был бы. Будто он нарочно. И отец… Зачем так? Я вроде умом понимаю, для кого… благодарить должен, прощения просить. Вина-то моя кругом… а сердцем его простить не могу!

Голос Ниэллина прервался. Глубоко вздохнув несколько раз, он выдавил:

— Тинвэ… Во мне тьма. Как ты будешь со мной… с таким?

Бедный! Вот что терзает его — разбуженные горем черные, недобрые мысли. Но зря он думает, что такой один! Разве я лучше? Мне-то надо куда меньше, чтобы обидеться и разозлиться. Даже с Ниэллином — сколько раз я бросалась едкими словами? А сколько раз по пустякам ругалась с Тиндалом или с Арквенэн!

Если же вспомнить Альквалондэ… или день Проклятия…

В Ниэллине ничуть не больше тьмы, чем в любом из нас. Просто тьма набирает силу, когда дух наш слабеет, будь то от страха, смятения или горя.

Открыв осанвэ, я позвала Ниэллина. Он ответил не сразу, словно боялся до конца раскрыться передо мною. Боялся во всей полноте разделить со мной свое горе… и свою тьму.

Я позвала еще — и на меня ринулись штормовое море, бурное, темное, горькое, как непролитые слезы. Но во мне не было страха. Я знала: суть моря не в ярости бури. Как бы ни бушевал ураган, какую бы муть ни поднимал с прибрежных мелей, воды глубин чисты. Не страшно окунуться в них. Да и чего страшиться реке, чье течение стремится к морю, чья судьба изначально — воедино слиться с ним?

И я позволила стихии, прежде чужой, но не чуждой, подхватить себя, увлечь, поглотить… И когда это случилось, — когда воды реки и моря смешались и слились, — буря улеглась, буйство волн успокоилось... Наши души затопила печаль — бездонная, но прозрачная и тихая, как уснувшее под ясными звездами горное озеро.

Очнулась я от окрика Арквенэн:

— Совсем ума лишились! Сколько можно столбами торчать? Ко льду примерзнете, глупые!

И правда, мы с Ниэллином так и стояли: он на коленях, прильнув ко мне, я — обхватив его руками за плечи, — и вокруг нас уже намело сугроб. Мне совсем не было холодно, но Ниэллин-то сидел прямо в снегу! Испугавшись, я потормошила его:

— Ниэллин, очнись, вставай скорее! Ты же так обморозишься!

Он покачал головой:

— Нет. Не сейчас. С тобою мне тепло, — и вместо того, чтобы подняться, вскинул на меня взгляд: — Тинвэ, скажи… ты не оставишь меня?

Праздный вопрос! Разве река может обернуть воды вспять и удалиться от моря? Но Ниэллину было нужно мое слово, и я пообещала твердо:

— Никогда! А ты — ты всегда будешь со мною?

— Да. Пока жив.

Не совсем то, что я хотела бы услышать! Но… разве может Ниэллин — или любой из нас — обещать большее после всех несчастий?

— Мне не нравится твое «пока», — сказала я честно. — Вставай, хватит сидеть в сугробе. Береги себя, ладно? Не хочу искать тебя в Чертогах Мандоса.

— Не вздумай!

Ниэллин испуганно вскочил на ноги и снова обнял меня.

— И ты не делай глупостей, — пробубнила я в заснеженный мех его куртки. — Пока жива, я их тебе не спущу.

Мы еще долго стояли под снегопадом, грея друг друга своим теплом. Арквенэн надоело ждать, и она спряталась в шатре. А мы с Ниэллином все не могли разомкнуть объятий — как когда-то давным давно, в час Затмения.

Но сейчас мы были стократ нужнее друг другу. Тогда мы впервые столкнулись с пугающей Тьмою вовне — и внутри нас. Однако тогда мы были дома. Рядом были матушка и отец, друзья и родичи, был весь наш народ, и мы не лишились еще теплой опеки Владык. Было кому успокоить и утешить нас, наставить и защитить…

Здесь же мы оказались затеряны среди бескрайних льдов, среди холода и мрака — отвергнутые Владыками, разобщенные с народом, осиротевшие после гибели Лальмиона. У нас не было иного оберега от Тьмы, кроме любви, иной надежды, кроме верности. И нам негде было искать опоры крепче и защиты прочнее, кроме как друг в друге.

Что еще готовят нам льды, чтобы испытать нашу любовь и надежду, нашу верность и крепость наших сил?

Ниэллин склонился ко мне; его дыхание согрело мне лицо.

— Не бойся, Тинвэ, — шепнул он. — Мы не поддадимся тьме. Все будет хорошо.


Глава 16. Вдогонку

Метель за ночь улеглась, лед оставался в покое. Погода была хорошей для ходьбы. Но мы вчетвером, тихонько посовещавшись с утра пораньше, пока Ниэллин занимался раненым, решили остаться на месте еще на круг звезд. Алассарэ едва избежал смерти, раны его только-только начали заживать. Страшно было даже помыслить о том, чтобы снова мучить его перевозкой на волокуше. Да и подавленному горем Ниэллину не поздоровится, если опять придется тащить тяжелый груз, а потом из последних сил врачевать полумертвого товарища. Спасение Алассарэ стоило Лальмиону жизни. Мы вовсе не желали, чтобы и с Ниэллином случилось беда.

Ниэллин и Алассарэ безропотно приняли наше решение: так было лучше для обоих, и оба понимали это. Правда, каждый понимал еще, что теперь мы разлучены с нашим народом почти безнадежно. С расставания минуло три круга звезд, и только в один мы хоть как-то продвинулись вперед. В ближайшее время мы не сможем идти быстрее, а Лорды не будут медлить для того, чтобы в ущерб остальному народу дождаться нас… И пусть у них не будет других причин для задержек!

Нам и дальше придется вшестером — уже без Лальмиона! — преодолевать бесконечные лиги ледовых полей. Дойдем ли мы когда-нибудь до берега? Соединимся ли с остальными?

Никто не решился вслух спросить об этом: мы и так знали, какой ответ нам нужен… и как трудно будет на деле получить его.

Арквенэн все же задала вопрос:

— Наши-то хоть знают, что мы живы?

— Знают, — кивнул Айканаро. — Я дозвался Артафиндэ. Рассказал ему все… и о Лальмионе тоже.

Ниэллин прикрыл рукой глаза, потом устало — совсем как Лальмион! — проведя ладонью по лицу, пробормотал:

— Как там Лорд без нас? Тяжело ему, должно быть…

Положив руку ему на плечо, Айканаро сказал ободряюще:

— Не бойся за него. Он не один: рядом с ним Артанис, да и целители Второго Дома неподалеку. Артафиндэ справится. Он ведь Лорд.

Ниэллин кивнул и больше не заговаривал об этом. Беспокойство и сокрушения не помогут догнать народ. А до тех пор у Ниэллина не будет возможности снять с Артафиндэ и Артанис часть целительских забот.

Так или иначе, пока ему хватало своих. Алассарэ нужно было скорее поставить на ноги, а для этого — как следует заживить поврежденное нутро и хотя бы немного подкормить. От бедняги осталась кожа да кости, и он был страшно голоден. Ивовый отвар с четвертушкой лембаса лишь раздразнил его голод. Поколебавшись, Ниэллин разрешил ему поесть нашей похлебки, но, как оказалось, зря: стоило Алассарэ вместе с отваром проглотить кусочек мяса, как его скрутил приступ боли, и он едва удержал в себе съеденное.

Пришлось Ниэллину, отставив свою миску, снова взяться за врачевание.

— Не годится тебе пока такая пища, — огорченно сказал он, ощупывая живот Алассарэ. — Надо потерпеть еще круг-другой.

Алассарэ, морщась, пробормотал:

— Еще круг-другой — и терпеть некому будет. С голоду ноги протяну.

— Ниэллин, а рыбу ему можно? — с жалостью спросила Арквенэн. — Она легче в нутро ложится. Алассарэ, съешь рыбу?

— Из твоих рук… хоть каракатицу, — кряхтя, пообещал Алассарэ.

— Попробовать можно, — согласился Ниэллин.

Арквенэн тут же насела на Тиндала, требуя найти полынью, в которой можно наловить рыбы. Брат пожал плечами — он не чувствовал поблизости явных прорех во льду, — однако поискать согласился. Видно было, что он тоже не прочь порыбачить.

Айканаро отпустил их, но велел не уходить от лагеря дальше, чем на пол-лиги. Сам он собирался откопать из-под снега и осмотреть волокуши — во время перехода ему показалось, что в одной из них треснул каркас. А я увязалась за рыбаками, чтобы не мешать больному и врачевателю, да и возиться с волокушами, как Айканаро, мне не хотелось.

Когда мы с удочками, приманкой и мешком для добычи выбрались из шатра, затея показалась безнадежной — кругом простиралось ровное, мощное ледовое поле, засыпанное глубоким снегом. Ветер собрал сугробы в невысокие волнистые гряды. Где-то под ними покоится тело Лальмиона… Не суждено ли и нам лечь под холодный серебристый покров?

Я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли.

Тиндал тем временем вытащил из сугроба копье и, оглядевшись, направился на северо-запад. Мы с Арквенэн заторопились за ним, то и дело по колено проваливаясь в рыхлый снег.

Через четверть лиги в поле обнаружилась неширокая трещина, уже замерзшая и занесенная снегом. Тиндал, прислушиваясь и приглядываясь, спустился в нее, прошел с десяток шагов и ткнул в снег копьем. Копье провалилось; лед в этом месте оказался совсем тонким, и в несколько ударов брат пробил широкую лунку.

— Тут бывают морские звери, — пояснил он. — Делают отдушины в молодом льду, промерзать им не дают. Я такую отдушину раскопал.

Они с Арквенэн размотали лески, насадили на крючки кусочки мяса, опустили в лунку. Однако, едва у Тиндала клюнула рыба, он услышал зов Айканаро: каркас их волокуши разболтался и, действительно, кое-где треснул. Требовалась помощь в починке.

Вздохнув, Тиндал передал удочку мне, а сам быстрым шагом пошел обратно, к шатру, мерцавшему в отдалении теплым оранжевым светляком.

Леса снова дернулась, согнув удило.

— Тащи же, Тинвэ! — вскрикнула Арквенэн.

Спохватившись, я выдернула из лунки небольшую, с ладонь, рыбку. Закинула снова… И мы с Арквенэн целиком сосредоточились на рыбалке.

Занятие это увлекало, отгоняло прочь печаль и дурные предчувствия. Клев был хорош. Мы таскали из воды рыбок одну за другой, отбрасывали в сторону, чтобы они случайно не свалились в лунку, снова опускали крючки в черную воду… Навскидку рыбок набралось уже десятка три, но мы никак не могли остановиться. Заслышав за спиной хруст снега, я решила, что это вернулся Тиндал, и даже не обернулась — так мне хотелось поймать еще одну рыбешку!

Звук шагов позади неожиданно сменился громким, густым сопением и сочным чавканьем. Кто это?!

Я выпрямилась, резко развернулась — и обмерла от ужаса: в двух шагах от меня огромный медведь пожирал нашу рыбу!

Надо бежать, спасаться! Но колени у меня ослабели, горло сдавило… Я не могла ни шевельнуться, ни крикнуть, ни даже пискнуть.

Мы пропали! Сейчас он доест рыбу и примется за нас!

— Тинвэ, что там? — не отрывая взгляда от лунки, спросила Арквенэн рассеянно.

— М-мед…ведь…

Она вскинула голову, увидела зверя — и без задержки испустила оглушительный, пронзительный, душераздирающий визг!

В жизни не слыхала я такого визга! Медведь, должно быть, тоже. Оторопев, он отшатнулся, выронил из пасти рыбину и неуклюжим галопом ринулся наутек. Он улепетывал все быстрее и, когда Арквенэн наконец умолкла, был уже в паре сотен шагов от нас. А потом вдруг исчез из вида — наверное, спустился в другую трещину.

Не говоря ни слова, Арквенэн кинулась к оставшейся рыбе и принялась дрожащими руками запихивать ее в мешок. Губы у нее тряслись. А я, все еще не в силах превозмочь оцепенение, просипела:

— Он испугался… ты… ты его прогнала!

— Рыб-бу не отд-дам, — стуча зубами, выговорила Арквенэн. — Это д-для Алассарэ!

Снег снова захрустел под быстрыми шагами — к нам со всех ног неслись Тиндал с Айканаро, донельзя перепуганные, с копьями наизготовку. Поодаль за ними мчался Ниэллин с луком в руках.

Подбежав и убедившись, что мы целы, Айканаро перевел дух:

— Уф, напугали. Ну и вопль! Что случилось?

Тиндал в изумлении уставился на медвежьи следы:

— Ничего себе зверь! Вы его приманили? Тоже поохотиться захотелось?

— Все шутки шутишь!.. — возмутилась Арквенэн и вдруг, выронив мешок, разразилась слезами. — А нас чуть медведь не съе-ел!

Подбежал Ниэллин и, даже не выпустив лук, с ходу сгреб меня в объятиях.

— Без меня… больше никуда. Хватит, — прошептал он, задыхаясь.

Он стиснул меня так крепко, что древко лука впилось мне в спину, и я едва могла вдохнуть. Но после внезапного испуга в его объятиях было так надежно и покойно, меня охватило такое облегчение, что я даже не пыталась высвободиться.

Айканаро громко прочистил горло. Ниэллин чуть ослабил хватку, а Арквенэн прекратила всхлипывать.

— Девы. Я давно знал, что вы сильны духом, решительны и храбры, — внушительно начал Айканаро. — Но никак не думал, что вы способны напугать медведя! Я и сам в жизни так не пугался. Больше не хочу. А потому впредь мы вас одних не оставим. Сегодня повезло — в другой раз может сложиться иначе. Повторять свое упущение не собираюсь.

Тиндал и Ниэллин разом кивнули, согласно и одобрительно.

Как же все-таки мужчины любят указывать! Теперь они не дадут нам самим и шагу ступить. А ведь Арквенэн справилась с медведем не хуже них, хоть и по-своему!

О продолжении рыбалки не было и речи. Мы все вместе пошли к шатру. Мужчины настороженно озирались по сторонам. А я задумалась.

Многовато здесь снежных медведей! Не значит ли это, что мы приблизились к восточному берегу моря? Вряд ли медведи проводят на льду всю жизнь. Должны же они где-то рыть берлоги, выводить детенышей!

Улучив момент, я шепнула о своей догадке Тиндалу, который шел последним и тащил мешок с нашим уловом. Глаза его вспыхнули, но он ответил сдержанно:

— Мы не знаем, как далеко от берега уходят медведи. Будь земля в десяти лигах, мы бы уже видели холмы и вершины, разве что тот берег плоский как стол. Да и лед здесь… Как везде. Я не чувствую перемен. Мы можем быть и в двух десятках лиг от земли, и в двух сотнях. Увидим.

Ясно. Тиндал не хочет впустую обнадеживать меня. Но сердце невольно забилось сильнее.

До сих пор мы даже не думали о том, каков он, восточный берег. Далекий и недостижимый, он был Твердью, и это главное. Все остальное — гористый он или болотистый, леса там или пустоши — казалось неважным. Но сейчас меня обуяло жгучее любопытство. Я всмотрелась в восточный край окоема, будто и впрямь надеялась разглядеть там далекие вершины.

Увы, еле видные в отдалении зазубрины и неровности были всего лишь привычными ледяными буграми…

Я перевела взгляд на шатер и заметила неподалеку от него какую-то темную фигуру. Пошатываясь, она медленно брела нам навстречу.

Дыхание у меня перехватило: это Лальмион! он вернулся!

Но тут же я поняла — нет, не он. Не может быть.

Не знаю, что подумал Ниэллин, но он ускорил шаг, потом побежал… Когда мы догнали его, он уже поддерживал Алассарэ.

Тот стоял согнувшись, тяжело дыша, опираясь на ушедшее в снег копье. Ниэллин распекал его:

— Ну ты-то, ты куда подался? Ноги не держат, раздетый… Грудь застудишь — что тогда?!

И правда, Алассарэ оделся кое-как: поверх штанов и рубахи на нем была только сшитая нами из плаща нижняя куртка.

— Ноги держат, — буркнул он, с усилием выпрямляясь. — Мне не холодно. Как же, такой переполох — и без меня?

Ниэллин возмущенно втянул в себя воздух, но не нашелся, что сказать. Айканаро тоже не стал тратить слов — подхватил Алассарэ под другую руку и вдвоем с Ниэллином потащил обратно к шатру.

Только внутри, уложив его на шкуры, Айканаро сказал мягко:

— Алассарэ, хотя бы ты не добавляй хлопот своим безрассудством. Нам хватает бед. Новых не хочется. Совсем не хочется.

По счастью, с Алассарэ не случилось беды. Ниэллин, остыв от первого возмущения, осмотрел его и остался скорее доволен, чем сердит: раны не открылись, лихорадки не было и следа. И, раз Алассарэ сам встал на ноги, значит, точно идет на поправку!

Возбуждение от внезапной опасности и избавления от нее, радость от близкого исцеления Алассарэ ободрили нас, приглушили общее горе. Арквенэн не терпелось рассказать о нашем приключении. Невозможно было не улыбнуться, глядя, как она в лицах изображает голодного медведя и меня, остолбеневшую от растерянности и испуга. Алассарэ же так искренне ужасался, а потом так восхищался непревзойденной находчивостью Арквенэн, что это сторицей вознаградило ее за пережитый страх!

Чуть остыв от переживаний, мы сварили несколько рыбок. Алассарэ уверял, что в жизни не ел ничего вкуснее. Что еще лучше, после еды он не почувствовал ничего дурного и даже с виду посвежел и окреп.

На следующий день решено было снова двинуться в путь. Алассарэ заявил, что чувствует себя в силах идти самому:

— Живот не болит, на ногах как все стою. Хватит мне мешком разлеживаться на волокуше. И тащить Ниэллину одному тяжело будет.

— Лучше я один буду тебя тащить, чем лечить, — проворчал тот.

— Меня не надо больше лечить. Я здоров!

— Да неужели?!

Между лекарем и больным готова была разразиться перепалка, но вмешался Айканаро:

— Прекратите. Спорить не о чем. Алассарэ, иди сам, но ровно столько, сколько сможешь. Волокушу мы тебе оставим, ее повезет Ниэллин. Ему не будет легче, если тебе опять поплохеет. Так что устанешь — сразу ложись. Утащить тебя мы утащим, не беспокойся.

— Ладно, — неохотно согласился Ниэллин. — Пусть Алассарэ попробует. Тогда… Держи. Оденься как следует.

Он протянул Алассарэ меховую куртку Лальмиона — куртку, которую тот оставил, уходя от нас, чтобы умереть.

Да ведь Лальмион сделал это нарочно, зная, что Алассарэ лишился своей! Постарался, чтобы его смерть принесла нам еще и такую пользу!

От этой ужасной мысли, от острого, свежего сожаления о Лальмионе у меня едва не хлынули слезы. Алассарэ отшатнулся:

— Нет! Я не могу… это же… это же его!

— Бери, — повторил Ниэллин и добавил с трудом: — Отец… тебе ее оставил. Чтобы… не зря…

Голос его пресекся. И тогда Алассарэ с глубоким поклоном принял куртку и облачился в нее благоговейно, как не облачался даже в праздничное платье на торжества к Владыкам.

Мы двинулись в путь по ровному льду, при хорошей погоде, ясной и безветренной. Ходьбу затруднял только глубокий рыхлый снег.

Айканаро с Тиндалом тропили; мы с Арквенэн шли за ними, чтобы лучше умять снег для Ниэллина и Алассарэ. Однако не прошло и часа, как они начали отставать: Алассарэ был слабее, чем хотел признаться. Ниэллин заставил его лечь на волокушу и укрыться шкурой, но в одиночку быстро тащить его не смог. Тогда Айканаро поменялся с ним. Теперь Ниэллин в паре с Тиндалом шел передо мной, толкая сани. Мы чуть ускорились и беспрепятственно миновали еще лиги две…

А потом вновь попали на вздыбленный лед.

Тут мы пошли гораздо медленнее: временами Тиндал подолгу присматривался и прислушивался, выбирая направление. Чем дальше мы углублялись в лабиринт крутых ледовых гребней, тем мрачнее он становился и тем сильнее забирал к северу. Мы безропотно брели за ним, перетаскивая волокуши через бугры и ямы. Алассарэ пытался идти сам, но его хватало лишь на несколько сотен шагов. Он снова ложился на волокушу — и вскоре снова вставал с нее, потому что раны болели от тряски хуже, чем от ходьбы. Ниэллин метался между Тиндалом, Айканаро и Алассарэ, то помогая с волокушами, то поддерживая раненого, когда тот совсем ослабевал. Оставалось радоваться хотя бы тому, что лед неподвижен и нам не грозит на каждом шагу провалится в пучину или быть раздавленными между льдин.

К середине дня мы, порядком измученные, оказались перед широкой трещиной, затянутой молодым льдом. Противоположный край ее вздымался сажени на две, как будто его приподняло и выворотило из-под воды. Трещина тянулась с запада на восток, и я ждала, что Тиндал поведет нас вдоль нее. Но он остановился и стоял, как будто не знал, куда идти дальше. Воспользовавшись передышкой, Ниэллин тяжело уселся на волокушу и сразу задремал.

— В чем дело? — подойдя к Тиндалу, спросил Айканаро.

Тот ответил озабоченно:

— Похоже, нас на юг снесло. Как бы опять не попасть в то течение…

— Ты же слышишь лед, — напомнила я. — Ты бы почувствовал, что впереди разводья.

— Я и чувствую. Надо опять на север пробиваться.

Новость не напугала меня: я устала бояться. В конце концов, мы уже попадали в разводья. Выбрались из них тогда — выберемся и сейчас.

Арквенэн спросила:

— Интересно, у наших что? По ровному идут или как мы, опять в буераки залезли? Знать бы хоть, где они!

— Далеко, — мрачно сказал Айканаро. — У них тоже буераки. Точнее сказать не могу. Мы с Артафиндэ утром дозвались друг друга, но…

Он не закончил, да в объяснениях и не было нужды: все мы знали, что осанвэ тем слабее, чем дальше друг от друга собеседники, и что оно не указывает направления. Нам придется идти наугад в надежде самим достичь берега. Надежда догнать народ во льдах тает с каждым кругом.

Знал ли Айканаро, чем все обернется, когда решил остаться с раненым и целителями? Наверное, знал, потому и предлагал мне и Арквенэн уйти со всеми. Но теперь это не важно, мы ведь настояли на своем. И не важно, много нас или мало: чтобы дойти куда-то, надо просто идти, будь то в толпе сородичей или с горсткой ближайших друзей…

И мы пошли дальше. В указанном Тиндалом месте спустились в трещину, перетащили волокуши. Ниэллин подсадил Алассарэ, а Айканаро с Тиндалом за руки затащили его на скользкий откос. На той стороне лед оказался еще бугристее, нагромождения обломков — еще круче и чаще. Алассарэ вставал с волокуши всякий раз, как надо было перетащить ее через гряду, и перелезал сам с помощью Ниэллина или Айканаро. Однако препятствия давались ему все тяжелее, двигался он все неуверенней. Спускаясь с очередного гребня, он оступился, Ниэллин не удержал его, и оба кубарем скатились к подножию гряды.

Мы кинулись к ним. Ниэллин сразу встал на колени, приподнял бесчувственного Алассарэ, положил руку ему на лоб… Через несколько мгновений тот со стоном открыл глаза и тут же попытался сесть.

— Лежи, — велел ему Ниэллин. — Отдохни чуток.

— Со мной все в порядке! Просто… голова закружилась.

— Ну да. Конечно.

Ниэллин достал из-за пазухи крохотный сверточек и, развернув, поднес к губам Алассарэ последний кусочек лембаса:

— Ешь.

Сжав губы, Алассарэ помотал головой, как ребенок, который отказывается от невкусной пищи.

— Сам ешь, — пробормотал он, стараясь не разжимать зубов. — Тебе нужнее. Не хочу, чтобы ты об меня убился, как…

— О Элберет, помоги! — вскричал Ниэллин. — Алассарэ! Мало мне твоей болезни, мучайся еще с твоим упрямством!

— Прекратите!

Айканаро взял кусочек из руки Ниэллина и, осторожно разломив, протянул по частичке каждому:

— Ешьте оба. Надеюсь, лембас прибавит вам сил. И убавит упрямства.

Пристыженные, оба спорщика безропотно съели по кусочку. Лембас помог! В тот день Алассарэ больше не пытался геройствовать и честно просил остановиться для отдыха, когда не мог больше ни идти, ни терпеть толчки саней. А к Ниэллину вернулись не только силы, но и обычная выдержка, совсем было покинувшая его после гибели отца.

К вечеру Тиндал разыскал среди гряд более-менее ровное место. Как обычно, мы поставили шатер, разожгли огонь, приготовили пищу. Ниэллин полечил Алассарэ, и тот уже не пытался уклониться от его рук… За переход мы одолели около пяти лиг; день прошел почти так же, как проходили дни до нашего разделения с народом. Мы привыкали к нашему одинокому путешествию. Мысль о том, что сородичи наши целы и по-прежнему идут по льдам, поддерживала и укрепляла нас. И… вдруг восточный берег уже не так далек, как кажется?

Наутро Алассарэ проснулся отдохнувшим и бодрым, доел свою рыбу и без вреда для себя отведал общей похлебки из медвежатины. В дороге он шел сам, лишь изредка присаживаясь на волокушу. Ему было тем проще, что мы по-прежнему медленно пробирались на северо-восток между грядами вздыбленного льда, стараясь лишний раз не пересекать их.

Тиндал с Айканаро выбрались было на разведку, поискать дорогу поудобнее, но вернулись быстро и вернулись ни с чем: перевалив пару гряд, они заметили медведицу с двумя подросшими медвежатами. По счастью, разведчикам хватило благоразумия не связываться со звериным семейством! Медведи же, похоже, опасались нас, когда мы шли все вместе: свежие следы попадались нередко, но звери не показывались, заранее уходя с пути. Должно быть, их пугал скрип снега под шагами и волокушами и звуки голосов. И мы решили не разделяться без крайней необходимости.

Осторожность ли была тому причиной или судьбе надоело испытывать нас, но, казалось, к нам наконец-то пришла удача. Погода держалась морозная, но тихая и ясная, лед, искореженный прежними подвижками, оставался спокойным. Алассарэ уверял всех и каждого, что совершенно здоров, но Ниэллин еще три перехода запрещал ему тащить сани и врачевал утром и вечером — пока тот не доказал, что совсем окреп, после недолгой борьбы уложив целителя на обе лопатки.

Тогда поклажу вновь разделили на три волокуши. Тащить стало заметно легче, тем более что от припасов осталось не больше половины. Мы стали идти быстрее, в день проходили лиг по восемь-десять и начали сокращать наше отставание: Айканаро, каждый вечер посылавший мысленную весть Лорду Артафиндэ, утверждал, что осанвэ становится яснее и отчетливей. Он говорил также, что народ наш сейчас не терпит бедствий — и тем ободрял Ниэллина, которого, похоже, по-прежнему угнетала не только гибель отца, но и мысль, что Лорд и Артанис лишены его помощи в деле целительства.

А по мне, оно и к лучшему, что Ниэллину сейчас некого врачевать: ему просто необходима передышка. С виду он одолел свою скорбь, был ласков со мной, спокоен с остальными и даже улыбался иногда. Но у него появилась отцовская привычка устало потирать лицо, и случалось, что он с отрешенным и грустным видом застывал посреди какого-нибудь дела, пока кто-то не обращался к нему и тем выдергивал из печали.

Айканаро неизменно следил, чтобы они с Алассарэ не брали лишний груз; их волокуша была не тяжелее нашей с Арквенэн, и они больше не отставали в пути. Все же мне казалось, что быстрая ходьба дается Ниэллину труднее, чем раньше — уж больно усталый вид бывал у него к концу перехода. Он, конечно, ни в чем не признавался и твердил, что бодр и крепок, как снежный медведь. Пускай! Я уже научилась не верить лекарям на слово, и потому на трапезах подкладывала ему куски побольше и пожирнее — в надежде, что сытная еда поможет сохранить силы. В мясе и жире у нас недостатка не было: нам повезло наткнуться на полынью со стадом морских зверей, и Айканаро с Тиндалом загарпунили одного чуть ли не на ходу. Не пришлось даже надолго останавливаться ради охоты!

Когда еще через пару кругов в конце перехода задул встречный ветер, а небо затянуло плотной, на глазах тяжелеющей пеленой туч, я даже не особенно огорчилась: если придется задержаться, переждать метель, отдых пойдет на пользу Ниэллину, да и остальным не повредит. И мы не отстанем от наших сильнее, чем сейчас — ведь они тоже будут стоять на месте, пока не уляжется ненастье.

— Если только лед не вскроется, — выслушав мои рассуждения, мрачно сказал Тиндал.

У него настроение испортилось вместе с погодой: он чувствовал растущее напряжение льда не больше чем в лиге впереди, прямиком на нашем пути. Взломавшись, лед снова отрежет нас от народа. А если ветер так и будет дуть с северо-востока, нас, чего доброго, отнесет в область разводий, из которой мы едва-едва ушли!

Присев за волокушами, чтобы хоть немного укрыться от резких порывов ветра, мы устроили краткий совет.

Все понимали, что дорога впереди опасная. Тем опаснее, что мы, уже уставшие после дневного перехода, можем попасть и в снегопад, и в подвижки льда. С другой стороны, не стоит ли попытаться проскочить сейчас, пока метель еще не началась, а лед цел? Глупо будет, если мы остановимся на ночевку, а потом повалит снег и лед треснет прямо под нами, или, двинувшись утром в путь, мы упремся в открытую воду!

Алассарэ и Ниэллин клялись, что легко пройдут еще несколько лиг, и мы с Арквенэн были готовы на все, лишь бы не застрять в двух шагах от наших — ведь мы уже всерьез надеялись догнать их! Поколебавшись, Айканаро согласился с нашими доводами…

И мы решили рискнуть.

Наскоро перекусив строганиной из мерзлого мяса, мы заново проверили крепление поклажи и двинулись в путь.

За плотными тучами не видно было ни единой звезды, поднятая ветром поземка летела в лицо, мешала смотреть. Тиндал, однако, уверенно держал направление на восток, наискосок от ветра. Поначалу, на ровном льду, это было легко; потом мы вновь попали в путаницу ледовых гряд, но и по ней Тиндал вел нас, почти не петляя, и все ускорял шаг. Айканаро усердно толкал их тяжелую волокушу. Мы с Арквенэн торопились изо всех сил, несмотря на ледяной ветер, вспотели и запыхались, но едва поспевали за ними. Ниэллин с Алассарэ то и дело наступали нам на пятки. Им это быстро надоело, и во время краткой остановки они разбили нашу пару: Алассарэ вместо меня впрягся в наши сани, а меня Ниэллин поставил подталкивать их волокушу.

Зря я боялась, что он ослабел! Когда лед под нами содрогнулся и неподалеку раздался оглушительный треск, мужчины припустили бегом, и я вцепилась в боковую постромку, просто чтобы не отстать. Ноги мои то проваливались в ямы, то спотыкались о бугры. Сердце колотилось о ребра, злой ветер обдирал лицо колючим снегом, не давал вдохнуть… Надолго меня не хватит!

Через несколько сотен шагов Тиндал резко свернул направо, замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Я догадалась, в чем дело, раньше, чем увидела рассекшую лед трещину. Края ее на глазах расходились, и из нее навстречу летящему снегу поднимался водяной пар.

Опоздали!

Длинные разломы рвали лед перед нами. За спиной грохотало — путь назад тоже был отрезан.

Тиндал с Айканаро замешкались, но лишь на мгновение.

— Сюда, скорей! — крикнул Айканаро.

Он потащил сани вдоль трещины. В паре десятков шагов с противоположного края выперло прочную льдину, и разлом был там чуть больше сажени в ширину.

Тиндал и Айканаро перепрыгнули на ту сторону, вдвоем поймали свою волокушу, которую толкнули через щель Ниэллин с Алассарэ. Так же переправили вторую волокушу. А на третьей лед снова дрогнул, края трещины разошлись, и волокуша, накренившись, едва не свалилась в воду. Схватившись вчетвером, мы вытащили ее обратно на нашу сторону.

Айканаро приказал:

— Бросьте ее! Прыгайте!

Арквенэн, взмахнув руками, словно крыльями, птицей перелетела разлом, Алассарэ легко перемахнул следом. А Ниэллин стал торопливо отвязывать сумку Лальмиона, уложенную на волокушу поверх медвежьей шкуры.

— Не брошу, там лекарский инструмент!.. Тинвэ, на ту сторону, живо!

Вот еще! С него станется застрять здесь без меня из-за сумки!

— Только после тебя!

— Морготов ремень!

Резко дернув, Ниэллин сорвал сумку. Теперь можно!

Я шагнула к краю трещины, примеряясь… И вдруг снизу взметнулся длинный, как меч, острый бивень!

Отшатнувшись, я оступилась на неровном краю. Нога соскользнула. Не успев вскрикнуть, я рухнула в трещину и с головой окунулась в черную воду.

Стужа обожгла лицо, хлынула в сапоги, под одежду, за шиворот. Все тело свело, я даже барахтаться не могла. Но что-то толкнуло снизу, и еще не намокшая куртка вынесла меня на поверхность.

С хрипом я втянула в себя горько-соленый воздух. Вода вокруг бурлила, из нее высовывались светлые витые бивни, гладкие мерцающие спины стремительно скользили мимо и вновь исчезали в глубине.

Единороги!.. Это из-за них я упала.

И уже не выберусь.

От мертвящего холода мысли застыли, стали вязкими, словно кисель. Слух притупился, голоса друзей доносились глухо и гулко, будто в пещере, сердце замирало после каждого удара. Намокшая одежда все сильнее тянула вниз, вода заливала лицо…

Сейчас захлебнусь — и все. Только… взгляну… на Ниэллина…

С тугим усилием я загребла руками, высунулась из воды, поймала отчаянный взгляд Ниэллина, наклонившегося с кромки льда.

— Хватай!!!

Руки моей коснулась веревка и как живая оплелась вокруг запястья. Это же наши волосы!

Откуда только силы взялись! Я подтянула вторую руку, вцепилась костенеющими пальцами в тонкий пестрый шнур.

Ниэллин выдернул меня на лед, будто снулую рыбу, разжал мои пальцы, попытался приподнять, тормошил…

Мне не было холодно, но тело совсем онемело и оцепенело, стало чужим. Это тело издали ощущало тормошения Ниэллина, под ним сотрясался лед, невнятно и смутно достигали слуха обрывки криков:

«Не спи!»

«Сестричка!..»

«Сюда ее…»

«Не добросит!»

Ниэллин рявкнул так, что я расслышала даже сквозь глухоту:

— Прочь отсюда! Уходите, мы догоним!

«Брось меня! Прыгай!» — хотела сказать я, но выдавила из горла только тихое сипение.

— Держись, Тинвэ, — прошептал Ниэллин, дыханием обжигая лицо. — Потерпи, я сейчас…

Он отстранился. Я пыталась проследить за ним взглядом, но снежинки рябили в глазах, множились, расплывались мутными хлопьями. Когда Ниэллин вновь склонился надо мной, я уже не различала его черты. А он рванул застежки на моей куртке, потянул…

«Правильно. Быстро отмучаюсь. Как Лальмион».

Эта мысль была последней.


Глава 17. На краю

Очнулась я от страшного, болезненного, бьющего тело озноба. Он поднимался из заледеневшего нутра, даром, что спину будто обжигал огонь. Жесткие, горячие путы охватывали меня, прижимая к источнику жара. Там, где кожу не жгло, ее касалось что-то мягкое и щекотное. Слышался грохот и скрежет льда, и даже сквозь озноб я чувствовала, как сотрясается мое ложе.

Надо бежать! Спасаться!

Я дернулась, пытаясь освободиться, распахнула глаза — беспросветная тьма…

Ослепла!

В ужасе я забилась, закричала — и не узнала свой голос в хриплом, прерывистом вое.

Тут же меня коснулся настойчивый зов Ниэллина и его шепот:

— Тинвэ, Тинвэ, очнись. Тихо. Потерпи немного, сейчас полегчает…

«Где мы? Почему темно?!»

Язык не повиновался, и ужас мой ринулся в осанвэ.

В душе Ниэллина поверх тревоги вскипела радость, сразу умалившая мой страх.

— Все хорошо, милая, — торопливо сказал он вслух. — Не бойся! Мы в норе. А лампу я не зажигал.

Дыхание его жаром обдавало затылок, и я осознала наконец, что путы — это его руки и ноги, что он крепко обнимает меня со спины, прижимая к себе, и что мы с ним лежим внутри медвежьей шкуры, нагие, точно младенцы в утробе матери.

Так вот как он отогрел меня! Собою! Жар, который мало-помалу одолевает застрявший во мне холод — это жар его тела!

Вновь загрохотало, затрещало. Лед под нами вздрогнул и накренился…

— Н-Ниэл-лин… н-надо уходить…

— Нет, Тинвэ. Нет. Мы не можем. Не раньше, чем ты согреешься. Не бойся, наша льдина крепкая.

Откуда ему знать? Он ведь не чувствует лед, как Тиндал! Что, если льдина расколется прямо под нами?!

«Тогда явимся в Мандос вместе. Не придется искать друг друга», — услышала я мысль Ниэллина.

Так себе утешение!

Но он был прав: уйти мы не могли. Едва я упрямо выдралась из его объятий, меня снова охватила дрожь. Не удалось даже выползти из-под шкуры, что уж говорить о бегстве… Мы погибнем оба. И Ниэллин — из-за меня!

От бессилия, холода и страха я разрыдалась. Тогда Ниэллин снова обнял меня, осторожно и легко, в темноте нашел и сжал мою руку.

Его близость уняла дрожь, смягчила страх, прочь изгнала холод. Умом я понимала, что против ледяной стихии он бессилен, — но его объятия казались защитой от всех бед мира. Грохот льдов отодвинулся, жуткий мрак вокруг превратился в уютную темноту… На смену слезам пришла усталость. Она окутала меня, точно густой, плотный мех, и я сама не заметила, как уснула.

Проснувшись, я уже не мерзла, хоть и оказалась под шкурой одна. Было по-прежнему темно, но лед успокоился, больше не вздрагивал и не трещал. Неподалеку хрустел снег под чьими-то шагами, слышался шорох и хлопки от ударов по мягкому.

Едва я позвала Ниэллина, он откликнулся:

— Сейчас, только лампу зажгу!

Вскоре у изголовья зашуршало, лицо обдал морозный воздух, и на мгновение меня ослепил яркий огонек. Пока я моргала, радуясь, что глаза целы, Ниэллин осторожно заполз в укрытие.

Теперь видно стало, что убежищем нам служит перевернутая волокуша, одним боком опертая на ледяные глыбы. Щели между глыбами были заткнуты сумками, отверстие входа прикрыто одеялом. В тесной, низкой норе для нас едва хватало места.

Пристроившись рядом, Ниэллин отвел волосы с моего лица, пристально взглянул в глаза, губами коснулся лба.

 — Не холодно?

Я помотала головой. Его близость грела в стужу лучше всякого костра!

Ниэллин улыбнулся, но за улыбкой его пряталась невеселая озабоченность.

— Придется тебе полежать. Я еще твою одежду не высушил. Вернее, лед из нее не выбил, — сказал он, оправдываясь. — Вот, держи пока.

Он подал мне теплую шерстяную рубаху:

— Отец ее сберег… на всякий случай. Теперь пригодится.

Ну да. Свои рубахи Ниэллин давно извел на повязки и фитили для ламп. Мои вещи остались на той стороне, на нашей с Арквенэн волокуше. Теперь и мне, наряду с Алассарэ, досталось наследство Лальмиона.

Он и в Чертогах продолжает заботиться о нас…

Выпростав из-под шкуры руку, я взяла рубаху. От резкого холода кожа сразу покрылась мурашками, а при мысли, что придется вылезти, натянуть на себя заледеневшие штаны и обе куртки, меня вновь пробрал озноб.

Нет, мне вовсе не хотелось выбираться из теплой меховой полости. Хотелось, чтобы Ниэллин снова лег рядом раздетый, обнял бы меня, прижал к себе, поцеловал бы и…

Щеки мои вспыхнули.

Я хочу лечь с ним как с мужем.

Но… не в обычае мужчине и женщине возлежать друг с другом, не принеся супружеского обета! А до обета ли Ниэллину, когда в нем не остыла скорбь по отцу? Да и какие клятвы мы можем принести здесь — среди холода и мрака, на краю гибели, без благословления родичей и Владык?

И… Ниэллин-то не говорил, что хочет этого!

Он будто прочел мои мысли — покраснел, отвел глаза, пробормотал смущенно:

— Прости, Тинвэ, что я… лег с тобою так… не спросясь. Но что было делать? Я не мог согреть тебя иначе…

Конечно! Он — целитель. Он лег со мной для того, чтобы спасти от холода и смерти, а не потому, что этого хотел.

Меня кольнула внезапная обида, но я подавила ее — она неуместна. Ниэллин спас мне жизнь, и он волен в своих желаниях. У меня нет права ни навязываться ему, ни обижаться!

Спохватившись, я торопливо сказала:

— Ничего. Я не сержусь. Спасибо.

Он вскинул недоуменный взгляд, пошевелил губами… Незачем ему и дальше оправдываться передо мною! И я опередила его:

 — Что теперь будем делать?

— Будем отсюда выбираться, — вздохнув, ответил Ниэллин.

Он рассказал, что, пока мы спали, трещина превратилась в широкое разводье. Западный край вместе с нами потихоньку сносит на юг… или это восточный, весь изломанный, ползет на север. Наших не видно: им пришлось уйти от разводья в глубь ледовых полей. Но Айканаро дозвался Ниэллина, чтобы сообщить их единодушное решение: без нас они дальше не пойдут.

— Зря, наверное, — устало потерев лицо, добавил Ниэллин. — Лед нас в разные стороны тащит. Боюсь, напрасно время потеряем, гоняясь друг за другом. Может, лучше сразу на восток идти… Ладно, там видно будет…

В любом случае, с надеждой на встречу с друзьями или без нее, нам надо было перебраться на ту сторону разводья. Ждать, пока намерзнет молодой лед, не стоило: неизвестно, сколько времени продлится ожидание, не сломают ли хрупкую наледь новые подвижки, не раздавит ли нас, в конце концов. Немыслимо бездействовать, всецело доверившись милости коварных льдов!

И мы решили искать переправу.

Ниэллин тут же принялся за сборы: оставив лампу, выполз из укрытия и, судя по звукам, вновь принялся выколачивать мою мерзлую одежду. А я, поглубже зарывшись в шкуру, послала зов Тиндалу.

Он ответил быстро, словно прислушивался и ждал. Осанвэ его было отдаленным, но ясным, и радость в нем не заглушала беспокойства:

«Сестричка! Живая! Как вы там?»

«Хорошо, — я не стала вдаваться в подробности. — Посоветуй, куда нам идти?»

Беспокойство Тиндала усилилось, и он ответил не сразу:

«Разводье длинное, к северу шире. Вашу сторону толком не слышу, вода мешает…. Вас несет на юг? Туда идите, там должно сузиться. Может, мост где найдете. Только осторожно! Мы тоже на юг вдоль разводья пробиваться будем. Встретимся обязательно!»

Уловив мое недоверие, Тиндал объяснил, что, если я буду отвечать всякий раз, как он меня позовет, то по четкости осанвэ станет понятно, насколько мы приблизились друг к другу. И, когда мы окажемся достаточно близко, он укажет путь зажженными стрелами.

Сомнительная задумка — с помощью осанвэ искать друг друга среди искореженных ледовых полей. И неизвестно еще, какие преграды взгромоздили между нами льды! Найти здесь кого-то можно только чудом… Но вдруг оно случится?

Вспыхнувшая во мне надежда побеждала доводы разума. Если повезет, мы встретимся в ближайший круг-другой. Надо собираться и выходить скорее!

Я торопливо надела рубаху Лальмиона, мягкую и теплую, позвала Ниэллина. Он, однако, еще некоторое время топтался снаружи: все выбивал мои вещи. Потом закинул их под волокушу, следом осторожно просунул лютню и заполз сам.

Услышав пересказ моего разговора с Тиндалом. Ниэллин обрадовался, но как-то вяло:

— Да, может получиться. Только… Это все равно что в жмурки в лабиринте играть. Да еще никогда не знаешь, куда лед утащит. Вдруг разминемся? Надо быть готовыми, если что, идти самим.

Правильные слова. Но досадные. Жаль, что Ниэллин не разделил мое воодушевление! С другой стороны, мы так и так остались вдвоем и пойдем сами, по крайней мере, до встречи с нашими. Хуже уже не будет!

Ниэллин думал иначе: озабоченное, хмурое выражение так и не сошло с его лица. Кое-как пристроившись полулежа, он по очереди согрел над лампой руки. Потом взял лютню, тронул струны — те откликнулись грустным созвучием.

Вот бы спел! Тогда и у него, и у меня на душе посветлеет!

Но он, дождавшись, пока звон смолкнет, принялся раскручивать колки и по очереди снимать струны.

— Что ты делаешь?!

Он ответил лишь после того, как бережно свернул каждую струну и убрал в свою сумку.

— Кончилась растопка. Совсем. Без огня нам долго не продержаться.

Не успела я сообразить, о чем речь, как Ниэллин с онемевшей лютней выбрался наружу. Вскоре раздался треск.

Я натянула заледеневшую одежду так быстро, что почти не почувствовала холода, и на четвереньках вылезла из-под волокуши.

Стоя на коленях, Ниэллин с каменно-спокойным лицом расщеплял лютню, раз за разом вонзая в нее нож.

Это было неправильно до жути. Он не должен ломать свою лютню! Не он! Он этого не заслужил!

Душа моя трескалась с каждым ударом ножа, и надежда с воодушевлением, словно кровь, вытекала через трещины. Сдержать всхлип не удалось.

Ниэллин вздрогнул, поднял голову… и, выронив нож, кинулся ко мне. Помог встать, обнял:

— Тинвэ, ну что ты? Не плачь! Это — всего лишь лютня. Выберемся, до берега дойдем — я новую смастерю. Что ж поделаешь, сейчас огонь нужнее песен.

Он опять прав. А я виновата! Если бы не моя неуклюжесть, мы не остались бы одни, вместе нашли бы для растопки что-нибудь другое!

— Не плачь, Тинвэ, — ласково повторил Ниэллин. — Моя лютня не стоит твоих слез.

Он легко поцеловал мне глаза и, выпустив, вернулся к своему ужасному занятию: отодрал с ребер пластины лакированного дерева, расщепил на тонкие лучинки, настрогал стружку с грифа, сложил все в мешочек для растопки. Останки — маленькие обрезки дерева — убрал в сумку. Потом поднял голову и, силясь улыбнуться, снова пообещал:

— Сделаю новую лучше старой. Давай поедим, да и выходить пора.

Если он держится, мне тем более не годится раскисать! И я, сморгнув слезы, кивнула.

Котелка для готовки у нас не было, поэтому мы натопили воды прямо в кружках и поели строганины. Потом разобрали укрытие — перевернули волокушу днищем вниз, увязали пожитки: медвежью шкуру и одеяла, три сумки, бесполезные здесь мечи, мешок с едой…

Ниэллин молчал и не открывал осанвэ — наверное, не хотел делиться своими печалями. Будто мне и так не видно, что ему плохо! Я было подступила к нему с утешениями, но он ответил, мягко и непроницаемо: «Не тревожься, Тинвэ. Это только лютня. Со мной все в порядке».

Как лезть к нему в душу, если он не желает этого?

Когда мы заканчивали со сборами, с юга донесся отдаленный протяжный грохот и сотрясение. Ох, только бы лед у нас на пути не разломался окончательно!

Мы выждали немного, но грохот не повторялся, и льдины стояли неподвижно. Ободренные этим видимым спокойствием, мы побрели на юг.

Увы, бодрости мне хватило ненадолго — настолько медленно и трудно мы вдвоем пробирались по изломанному льду.

Все время идти вдоль воды было невозможно: на пути то и дело попадались трещины и нагромождения обломков. Чтобы обойти их, мы заворачивали правее, углубляясь в ледовый лабиринт. Но боязно было далеко отойти от разводья, потерять его из виду и пропустить переправу. Миновав очередное препятствие, мы возвращались к воде — для того только, чтобы через сотню-другую шагов снова упереться в крутую гряду или оказаться на краю расселины.

Ниэллину не доставало чутья Тиндала. В путанице преград он подолгу раздумывал, выбирая дорогу, и все равно часто ошибался и заводил нас в тупик. Приходилось возвращаться по своим следам и пробовать другой путь. Ничто так не раздражало и не выматывало, как бесплодные перетаскивания волокуши взад-вперед! От них я устала куда быстрее, чем от обычной ходьбы.

Заметив, что я еле плетусь, Ниэллин предложил разведывать дорогу налегке, чтобы мне лишний раз не надрываться с волокушей. Я согласилась. Но как же страшно и тоскливо оставаться одной! Дрожа, я топталась возле саней под завывания и стоны ветра. И, чем дольше ждала Ниэллина, тем глубже погружалась в уныние.

Что, если он потеряется, не вернется ко мне? У него нет ни одеяла, ни огня, ни еды. Один, он погибнет неминуемо!

Мы и вдвоем не выберемся отсюда. Будем блуждать в непролазном лабиринте, пока не рухнем в трещину или нас не раздавят взбесившиеся льдины. Хуже того! Тиндал и наши друзья тоже рискуют погибнуть, если не бросят нас, а будут упрямо разыскивать в этих буераках…

Угораздило же нас с Ниэллином застрять! Вольно ему было задержаться из-за лекарской сумки! Вольно было мне упасть в воду! Зря он меня вытащил. Лучше бы дал утонуть. Я бы уже отмучилась, а он не расстался бы с друзьями. Тиндал быстро вывел бы всех на прочный лед, а там и народ догнали бы…

Теперь мы все пропадем из-за промедления Ниэллина и моей неловкости!

Я знала, что мысли эти дурные: ничего не исправят, ничем не помогут и лишь убивают во мне остатки надежды. Но избавиться от них не могла.

Не прибавило радости и дотянувшееся до меня осанвэ Тиндала. Брат огорченно сообщал, что лед на редкость плох и они ползут еле-еле. Судя по тому, что я слышала его хуже прежнего, расстояние между нами увеличилось.

Так я и знала! Их усилия тщетны. Льды не позволят нам встретиться, так и будут растаскивать друг от друга!

Ниэллину я ничего не сказала: не хотелось лишать надежды и его. Он и без того сбился с ног, бегая туда-сюда в поисках пути, да еще меня старался подбодрить — возвращаясь, с улыбкой заглядывал мне в лицо, ласково брал за руку, говорил: «Пойдем, Тинвэ. Проход есть. Через пару сотен шагов будет проще». Предсказания его ни разу не сбылись. Но все же от его слов и улыбки мне становилось легче, и я находила силы брести, кое-как подталкивая волокушу.

Вдобавок меня чем дальше, тем злее терзала стужа. Как ни бил Ниэллин мою одежду, весь лед из нее выбить не удалось, и она держала тепло хуже обычного. Во время остановок промозглый холод пробирал до костей, при ходьбе я не успевала как следует согреться — и к вечеру совсем окоченела. Когда Ниэллин решил встать на ночлег и начал разгружать волокушу, я столбом застыла на месте: от холода и уныния мною овладела тупая, оцепенелая лень. Ниэллин пытался растормошить меня, заставить двигаться — без толку: я не хотела и пальцем шевельнуть и на его уговоры лишь вяло огрызалась.

Тогда он, ругаясь сквозь зубы, стащил с себя меховую куртку и натянул ее на меня прямо поверх всей одежды, прихватил поясом. Сам же, полураздетый, вновь принялся возиться с санями.

Тут я опомнилась.

Что он делает? Наверное, он разгорячен своей беготней. Но мороз и ветер не принесут ему пользы!

— Ниэллин, не мерзни. Возьми свою куртку, мне уже тепло!

Он отмахнулся.

Что ж, не слушает — я сама позабочусь о нем. Но выпутаться из его куртки, тяжелой и тесной, оказалось нелегко. Когда я, вспотевшая от борьбы, стащила ее, Ниэллин уже дрожал.

Я уговорила его надеть куртку. Как и накануне, мы боком взгромоздили пустую волокушу на ледяные глыбы, постелили внутрь медвежью шкуру, заткнули щели сумками.

Ниэллин достал новую растопку. Сухая, пропитанная лаком стружка занялась от одной искры. Мы запалили лампу, натопили в кружках воды, настрогали мерзлого мяса…

Все было как обычно — и по-другому. Казалось, оставшись вдвоем, мы должны были чувствовать особую близость. Однако между нами будто пролегло отчуждение.

Одолев краткую вспышку раздражения, Ниэллин вновь стал терпелив и мягок. Но так и не открыл осанвэ. От этого чудилось, что в душе он обижен или сердит, и во мне против воли шевелилась ответная обида.

Он, наверное, жалеет, что связался со мною, что из-за меня ему пришлось расстаться с товарищами, разбить лютню. Но, конечно, молчит об этом. Напрасно! Я все равно догадалась и согласна: ему есть о чем жалеть — навесил на себя такую обузу!

Спохватившись, в ужасе от собственных недобрых мыслей, я прогнала их прочь. Как можно думать такое о Ниэллине? Он любит меня и не жалеет о моем спасении!

Вот бы, открыв осанвэ, прикоснуться к его душе, почувствовать его любовь! Тогда мои уныние и усталость развеются без следа. Но… прежде они навалятся на Ниэллина, да и нелепые подозрения скрыть не удастся. Он точно обидится и будет прав!

Мы улеглись на медвежью шкуру, не раздеваясь, укрылись одеялами. Ниэллин загасил светильник и, придвинувшись, обнял меня поверх всех покровов. Не таких объятий мне хотелось! Но сегодня ему незачем ложиться со мной иначе, я ведь не умираю от холода…

Сон одолел меня, избавив от колкой досады.

В эту ночь мне было тепло, я хорошо выспалась и проснулась в добром настроении. Оно еще улучшилось, когда я дозвалась Тиндала: его осанвэ стало яснее, а значит, друзьям удалось хоть немного нагнать нас, несмотря на движение льда. И впрямь есть надежда на встречу!

Однако Ниэллин все еще был не в духе: хмурился, молчал и еле выдавил из себя улыбку в ответ на хорошую весть. Должно быть, мои вчерашние обиды задели его, хоть я скрывала их как могла. И это в придачу к трудному пути и к разбитой лютне! Быть может, если я сегодня не буду вредничать, он приободрится?

Без проволочек мы собрались и вышли в путь.

За ночь небо затянуло облаками, звезды скрылись. Опасаясь заблудиться без путеводных знаков, мы старались не отходить от разводья. В темноте пробираться по буеракам приходилось едва ли не на ощупь, и мы двигались вперед со скоростью улитки.

Все же скоро разводье заметно сузилось. Не успели мы обрадоваться, как попали в совсем уж невообразимые нагромождения вывороченных льдин. С пол-лиги мы не столько перебирались через гряды, сколько лезли по ним — с одной скользкой глыбы на другую. Силы наши почти иссякли, когда, одолев очередной гребень, мы увидели, что разводье закончилось и далеко на восток от нас простирается сплошной лед.

Должно быть, в этом месте ледовые поля сомкнулись, смяв и вздыбив края. Теперь нам надо было вернуться к разводью и идти на север по восточной его стороне, навстречу друзьям в надежде рано или поздно найти их.

Здесь бугры и трещины попадались реже, и поначалу мы шли довольно быстро. Но вскоре я заметила, что с Ниэллином неладно: время от времени он спотыкался, замедлял шаг, и ему требовалось отдышаться всякий раз, как мы перетаскивали волокушу через какое-нибудь препятствие.

Это не похоже на простую обиду! Что с ним?

— Ничего, — буркнул он, когда я решилась спросить. — От вчерашней беготни устал. Ерунда, — и добавил мягче: — Не бери в голову. Пока лед позволяет, надо идти. Чтобы наших встретить поскорее.

Не могла я не брать в голову! Я видела, как тяжело он волочит ноги, как зябко ежится, отворачиваясь от ветра. Да он совсем замерз! Вдруг обморозился, как Лальмион?

Высмотрев подходящее укрытие — глубокую нишу под опиравшимися друг на друга льдинами — я заявила, что сил у меня больше нет и дальше не ступлю ни шагу. Ниэллин не спорил. С моей помощью он разгрузил волокушу, прикрыл ею лаз. Получился низкий грот, который был просторнее норы под санями. Когда мы заползли туда, расстелили шкуру и разожгли лампу, я первым делом заставила Ниэллина разуться… и вздохнула с облегчением, увидев, что ноги его целы. Однако он совсем измотался: вытянулся на шкуре и уснул, не дождавшись, пока я согрею воды и сделаю ужин. В одиночестве пожевав строганину и напившись тепловатой воды, я загасила лампу и тоже улеглась.

Спала я недолго. Меня разбудили отрывистые, саднящие звуки кашля.

Ниэллин!

Подскочив в кромешной темноте, я нашарила его рядом. Он лежал на боку, обхватив себя руками. Его била крупная дрожь, и он кашлял не переставая.

Прошла вечность, пока мне удалось на ощупь найти огниво и растопку, высечь искру, раздуть лучинку и зажечь лампу. Ниэллин все кашлял. Я потрясла его за плечо, перевернула на спину — он едва приоткрыл глаза.

— Ниэллин, что с тобой?!

Он не ответил.

Руки его заледенели, лоб пылал, между приступами кашля он дышал часто и тяжело, будто долго бежал по неровному льду, и при каждом вдохе в груди у него хрипело.

Сомнений нет, это грудная хворь. Надо же ей накинуться сейчас, когда мы одни, когда на лиги и лиги вокруг нет никого, способного к врачеванию!

Почему он так разболелся?!

Едва вопрос пришел мне на ум, как я уже знала ответ. Кого угодно изнурят бесконечные лишения и непомерные усилия, ранение друга, смерть отца… А тут еще гибель лютни и мои капризы! Если бы я вчера не поддалась унынию, если бы заставила себя двигаться и согрелась сама, то Ниэллину не пришлось бы раздеваться и мерзнуть на ветру. В его болезни — моя вина, и не малая!

Но сокрушаться некогда, надо помочь ему!

Я снова попыталась привести его в чувство:

— Ниэллин, очнись! Что мне делать? Где лекарство?

— Душно… позови… отца…

Я похолодела. У него помутился рассудок, он не помнит даже, что Лальмион погиб! А вдруг я не справлюсь и он… тоже …

Нет! От грудной хвори не каждый умирает. Ниэллин выживет, если я буду лечить его, а не бесполезно заламывать руки!

Чтобы облегчить дыхание, я распахнула на нем меховую одежду, распустила шнуровки куртки и рубахи, растерла грудь жиром из светильника. Потом, порывшись в сумке Лальмиона, нашла мешочек с ивовой корой. Будет ли от нее толк? Я не знала. Но других-то лекарств нет.

Ножом я сколола кусок льда со стены, раздробила в кружке, а потом бесконечно долго держала ее над самым огоньком лампы, дожидаясь, пока лед растает, а вода закипит. В кипятке заварила кору и этим отваром напоила Ниэллина.

Сперва ему полегчало: он прекратил кашлять и крепко заснул. Теперь стал слышен вой ветра и шуршание снаружи, и я заметила, как в щели под волокушей набивается снег. Опять метет…

Уже давно меня звал Тиндал, но, занятая больным, я не могла ответить ему. Теперь ответила и сразу ощутила его расстройство и досаду. Он сердился на меня — почему молчу, — но куда больше сокрушался из-за вьюги, застигшей их в непролазных буераках. Дальше идти невозможно, надо ждать, пока хоть немного просветлеет. Тиндал и нас просил переждать непогоду на месте, «а то потеряетесь, убредете куда-нибудь, не будем знать, где искать вас!».

«Не беспокойся. Мы уже стоим, — ответила я. — Нам торопиться некуда»

И закрылась.

Не могла я признаться Тиндалу в болезни Ниэллина! Ведь ни он, ни Айканаро, ни Алассарэ с Арквенэн не в силах помочь ему. А они непременно ринутся к нам сквозь буран… и, чего доброго, сгинут сами. Этого я себе не прощу! Скажу позже, когда прекратится метель. Может, Ниэллину к тому времени станет лучше?

К ужасу моему, вскоре у него вновь начался озноб и кашель, а сон превратился в беспокойное, не дающее отдыха забытье. Он метался так, что медвежья шкура сбивалась. Я расправляла шкуру, придерживала и приподнимала его, чтобы напоить. Он послушно глотал отвар, широко раскрывал блестящие глаза, но, не узнавая, смотрел сквозь меня, на что-то нездешнее, далекое от тесного убежища среди льдов.

Не Чертоги ли Мандоса видел он?

Я звала его вслух — он не слышал. Пыталась дозваться его по осанвэ, коснуться его души, облегчить муку — он был наглухо закрыт. Будто, привыкнув бороться с чужими страданиями, даже в беспамятстве не допускал меня до своих.

От бесплодных усилий отчаяние все сильнее давило на меня, сковывало, запускало в сердце ледяные когти. Я пыталась стряхнуть его, пыталась вспомнить Свет и благодать родного края, воззвать к Элберет или к Манвэ... Но сквозь тучи и снег, сквозь низкий свод над головой не видно было звезд — и душа моя словно онемела. Не пришло ни звука песни, ни слова молитвы. Я могла лишь подавать больному питье, поддерживать при кашле и отирать выступавший у него на лбу липкий пот.

Не знаю, сколько времени так прошло — несколько часов? полкруга? круг? Но Ниэллину стало совсем худо. Он не мог уже метаться и, задыхаясь, хватал ртом воздух, словно рыба на льду; черты его жутко заострились, взгляд помутнел, почерневшие губы запеклись корками.

Я смочила их последними каплями отвара. А потом легла рядом, взяла его за руку, снова открыла осанвэ… и почувствовала, как сквозь пелену смертной муки Ниэллин потянулся ко мне.

Он умирает. Я не сумела исцелить его и не сумею удержать, как он удержал Алассарэ. Наш поход среди льдов закончился. Но я не отпущу Ниэллина одного в последнее путешествие, куда вот-вот устремится его дух!

Быть может, Владыка Мандос не разлучит нас, если мы предстанем перед ним вместе?

Однако, когда душа моя встретилась с душой Ниэллина, мы не оказались в туманных Чертогах и не лишились телесных чувств. Как при жизни, нас окружила воющая ледяная тьма. Ветер не давал вдохнуть, снег пронзал насквозь, забивал грудь, распирал ее колкой, саднящей болью.

Я чувствовала, как слабо сжимают мою ладонь холодные пальцы Ниэллина, как буря отталкивает его от меня, тянет прочь, чтобы отнять, унести, навечно скрыть во мраке!

Нет! Не поддамся! Не отпущу любимого!

Вцепившись обеими руками, я потащила его обратно, проталкиваясь сквозь ледяной ураган, как сквозь бешеное течение реки. Никогда еще не было мне так тяжело — ведь у Ниэллина не осталось сил противиться свирепому ветру.

Шаг. Еще шаг.

Немели руки, ноги вязли в снегу, лед под нами трещал и прогибался. Черная вода сочилась снизу, тисками охватывая лодыжки... Неважно! Я должна идти вперед.

Густой снег летел в лицо, ослеплял, но сквозь него забрезжил теплый золотистый отсвет, похожий… Да! Похожий на свет Дерев!

С каждым шагом отсвет становился ярче, пока не превратился в ровное, ясное сияние. Ветер слабел, идти сквозь него стало проще, да и Ниэллин уже не тянул меня назад, а легко шагал рядом. Рука его согрелась в моей руке. Скользкий лед под ногами сменился мягкой землей, из нее на глазах поднималась трава. Снег таял, слезами умывал лицо, влага испарялась от ласкового тепла, струящегося навстречу… Заблистала листва деревьев, послышался птичий щебет. Полной грудью я вдохнула нежный, ароматный, как вино, воздух…

Неодолимая истома охватила меня. Пальцы разжались…

Опустившись на траву, я погрузилась в глубокий сон.


Глава 18. Свет

Спать было так тепло и уютно! Но кто-то настойчиво тряс меня, теребил, и кокон сна мало-помалу истончался. Я постаралась погрузиться в него поглубже… и тут лоб и щеки обжег ледяной холод!

Дернувшись, я открыла глаза.

— О Элберет!.. — выдохнул Ниэллин. Он склонился надо мной с комком снега наготове; в полутьме виднелся свод норы. — Тинвэ! Как ты меня напугала!

Он закашлялся. А я возмутилась: кто еще кого напугал!

Хотела подскочить, высказать возмущение — и не смогла: тело затекло так, что я едва могла пошевелиться, горло пересохло, язык не ворочался.

Я не тень, раз чувствую тело! И Ниэллин, хоть изможден хуже мертвеца, явно не бесплотен. Да и тесная ледяная нора никак не Чертоги Мандоса!

 — Как… ты себя… чувствуешь? — проскрипела я.

— Плохо, — признался он. — А как иначе? Полкруга тебя добудиться не могу! Лежишь — не шевелишься. Осанвэ не слышишь, словно… А, ладно!

Рукавом утерев лоб, он отбросил снежный комок, потом усадил меня и подал кружку с питьем. Это был все тот же ивовый отвар!

Горечь снадобья взбодрила, и дар речи вернулся ко мне:

— Ниэллин, разве сам не помнишь, как болел?

Он привлек меня к себе, обнял, поцеловал шершавыми губами:

— Что-то помню. Прости. Я дурак. Не злился бы попусту, так и не заболел бы. Когда почувствовал, я… сначала надеялся, что на ходу пройдет. Потом надеялся, что успеем с нашими встретиться, прежде чем… ну… Чтобы ты одна здесь не осталась. Как понял, что плохи дела, пробовал себя полечить. Еще хуже стало. А дальше… странное что-то… Ох, как же я рад, что ты очнулась!

Зачем он просит прощения? Он ведь не нарочно. И вообще в его болезни я виновата больше!

Я вцепилась в Ниэллина, и он крепко прижал меня к себе. Мы словно боялись, что, стоит хоть на мгновение разомкнуть объятия — и нас вновь затянет смертная ледяная тьма. Я ощущала жесткость его рук и тепло его тела, слышала ровное дыхание. Мы правда живы! Страшная хворь отступила!

Это настоящее чудо! Ведь мы вступили уже на путь мертвых — и вернулись с него. Или мое видение было лишь сном?

Я пересказала его Ниэллину.

Помолчав, он заговорил тихо:

— Мне мерещилось средоточие снежной бури. Ветер давил на грудь, сбивал с ног, тащил за собой. Снег душил и залеплял горло. Я пытался устоять, идти… хотя бы ползти… и не мог. Буря затмевала разум, исторгала душу, самую плоть обдирала с костей. Когда меня почти не осталось — явилась ты. Утишила ветер, отстранила снег. Взяла за руку и повела за собой. Нас осиял золотой свет, я смог вздохнуть… Это был не просто сон. Ты исцелила меня, Тинвэ. Не удивительно, что ты сама лишилась сил.

— Глупости, — возразила я неуверенно. — Ты же знаешь, у меня нет целительского дара.

— Не знаю. Знаю одно — без тебя я бы умер.

Может, он прав, и я в самом деле помогла ему одолеть хворь? Но сдается мне, в этом больше заслуга моего упрямства, чем дара к исцелению!

Долго ли блуждали наши души? Давно ли вернулся к жизни Ниэллин?

Уступая моим расспросам, он рассказал, что очнулся несколько часов назад в холоде и кромешной тьме, задыхаясь от чада лампы, уже погасшей. Я лежала рядом тихо и неподвижно, и Ниэллин испугался, не угорела ли я. Однако быстро убедился, что я просто сплю. Тогда он попытался открыть вход, чтобы впустить свежий воздух и хотя бы лучик света, но ему хватило сил лишь чуть-чуть подвинуть волокушу: ее доверху завалило снегом. Пробив маленькую отдушину, Ниэллин долго возился, пока наощупь разжег светильник, натопил воды, настрогал мяса. Потом принялся будить меня, чтобы накормить. Звал меня вслух и по осанвэ, расталкивал, тряс — без толку: я лежала словно мертвая.

— В жизни так не пугался, — голос Ниэллина дрогнул, и он еще теснее прижал меня к себе. — Не знал, что делать. Как тебя вернуть, если ты… не здесь? Хорошо, догадался снег тебе к лицу приложить. Помогло!

— Зря боялся, — пробурчала я. — Что мне станется? Если уж ты вернулся из…

— Тинвэ. Я люблю тебя. Прошу, будь моей женой.

Нашел чем перебить мое бормотание!

От неожиданности сердце зашлось, мысли смешались. Вскинув голову, я таращилась на Ниэллина, не в силах вымолвить ни слова. А он, видно, испугался, что я буду спорить, и торопливо продолжил:

— Знаю, здесь не место и не время, я должен был дождаться берега… Нет, не так! Я должен был сказать это много раньше! Ведь я давно люблю тебя, любил еще до похода, еще до проклятия! Но… казалось, у нас есть время… Прости, лишь там, за краем я понял, что времени нет. Кто знает, что будет с нами через неделю, через круг, через час? Вдруг я опять не успею? Сам Мандос не простит мне такой глупости! Тинвэ, любимая, дай ответ!

Он набрал в грудь воздуха, чтобы уговаривать дальше, но я наконец совладала с голосом:

— Да.

— Да? Ты… Ты согласна?!

Я кивнула.

К чему лукавить? Я тоже хочу, чтобы Ниэллин стал моим мужем, сколько бы ни продлилось наше супружество. И ведь уже давно — в день смерти Лальмиона! — мы обещали друг другу всегда быть вместе. Обет утвердит это обещание, свяжет нас неразрывно!

Вот только…

— Ниэллин… Раньше, дома, просили благословения Владык… Но теперь они не услышат нас, не будут нам свидетелями! А без них обретет ли силу наш обет?

— Конечно! — горячо ответил Ниэллин и продолжал уверенно, как о чем-то давно решенном: — Мы принесем обет перед Единым. Он не отрекался от нас. Он услышит. А Владыки… Мы живы, и мы вместе. Думаешь, в этом нет их благословения?

А ведь правда! Чудо нашего возвращения к жизни не могло случиться против воли Владык! Выходит, на деле они не так строги к нам, как обещали на словах?

И… Если Феанаро посмел перед Единым принести страшную клятву ненависти — неужели мы с Ниэллином не решимся дать обет любви?

Мы решились.

Вслух призвав Эру Вседержителя быть нам Свидетелем, мы обещали любить и беречь друг друга в час беды и в дни благополучия, обещали сорадоваться в счастье, быть опорой в скорби, хранить память при расставании. По давнему обычаю мы обратились к Элберет с молитвой о путеводной звезде, к Манвэ — с просьбой о попутном ветре. Вне обычая просили Намо Мандоса не разлучать нас, если мы придем в его Чертоги. Мы не ждали от Владык прямого ответа. Но в сердцах наших жили надежда и доверие.

Кружка с горьким отваром стала нам венчальной чашей. Волокнистая строганина — свадебным хлебом. Поцелуй, скрепивший обет, не мог бы быть горячее и слаще даже на самом изобильном пиру!

Душа моя звенела струной, пела в лад с душой Ниэллина и, окрыленная, возносилась над миром. Не стало занесенной снегами хижины, льдов, тусклого огонька лампы… Мы взлетали выше и выше в небеса, в средоточие сияния, парили в нем, сами стали переливчатыми сполохами…

«Тинвэ!!!»

Мысленный зов — нет! — отчаянный вопль ворвался в песню!

Тиндал!

Объятая страхом, я рухнула с небес на землю:

«Что с тобой?!»

В брате ключом вскипела дикая смесь: радость, гнев, изумление, облегчение… Бурлящая волна накрыла меня, затопила, и я едва разбирала сквозь нее возмущенную речь:

«Нет, что с тобой! С вами! Где вы?! Дозваться не могу! Круг напролет вас ищем, едва метель улеглась! Все разводье облазили, каждый сугроб разрыли. Арквенэн рыдает без остановки… А вы… молчите!»

Я схватилась за голову. Конечно, друзья не нашли нас, ведь следы замело, нору тоже, и ее не отличишь от тысяч других сугробов. И конечно, очнувшись, нам нужно было первым делом послать им весть. Но, занятые собой, мы и думать об этом забыли!

«Тиндал, прости! Ниэллин болел… а потом я спала. Мы только недавно…»

«Засоня! — перебил Тиндал и тут же осекся: — Как болел?! Почему не сказала?»

«Не до того было… Сейчас все хорошо!»

Ниэллин смотрел на меня вопросительно и тревожно: он мог только гадать о разговоре, ведь наша с ним связь распалась, едва в осанвэ ворвался Тиндал. Я помотала головой — мол, потом, — ожидая от брата новых вопросов.

Но брат молчал. Буря в нем утихла, сменившись пустой, выгоревшей усталостью. Даже осанвэ его будто ослабело, и я с трудом расслышала:

«Я тебя звал в последний раз. Мы решили уйти, если опять не дозовемся. Мы вас… живых… чуть не бросили!»

Мне показалось, он плачет. Он тут же закрылся, и я не успела ободрить его.

Когда я передала разговор Ниэллину, он пробормотал с сочувствием:

— Да, досталась им, беднягам. Где хоть они?

Этого-то я и не знала.

Тогда Ниэллин, сосредоточившись, позвал Айканаро. Тот ответил быстро, и его бурная радость отразилась на лице Ниэллина. Их беседа была дольше и явно спокойнее. Закончив, Ниэллин пересказал ее мне.

Оказалось, что друзья прочесали всю восточную сторону разводья, преодолели завалы в конце и немного прошли по западному краю. Они раскапывали каждый сугроб, мало-мальски похожий на укрытие, мысленно звали нас вместе и по очереди, кричали в голос, пускали горящие стрелы. Но все призывы, все знаки остались без ответа, и друзья не надеялись уже найти нас живыми. Однако поиски не бросали.

— Рылись в снегу, пока хватало сил, — говорил Ниэллин. — Когда с ног начали падать, Айканаро велел встать на привал… и решил после отдыха уходить на восток. Хотя бы тех, кто остался, сберечь. Да Тиндал смиряться не хотел, едва дух перевел, тебе крикнул — и докричался наконец!

Я закрыла лицо руками. Бедный, бедный брат! Какого страха он натерпелся, пока впустую выкликал меня! Какого отчаяния! А остальные? Каково им было метаться среди сугробов и трещин, искать — и не находить, надеяться — и раз за разом терять надежду? Им пришлось хуже, чем нам с Ниэллином!

Ниэллин отвел мои руки, улыбнулся ласково и так весело, как не улыбался очень давно:

— Тинвэ, любимая, теперь-то о чем грустишь? Наши все целы, неподалеку, знают, что мы живы. Мы обязательно их найдем. Надо ведь рассказать им об обете!

Он с нежностью поцеловал меня, а я совсем смешалась. Тиндал так ошарашил меня своими криками, что я забыла сказать ему главное! Однако Ниэллин прав: такую новость лучше объявить вслух, воочию представ перед сородичами…

Но пока мы не торопили встречу. Друзьям требовался отдых от долгих поисков и страха. Да и мы с Ниэллином, как ни бодрились, еще не оправились толком от путешествия за грань: ноги не держали ни меня, ни его. Приходилось ждать, пока силы наши хоть немного восстановятся.

Надо ли говорить, что теперь уединение совсем не тяготило нас? Мы больше не смущались близости, не боялись задеть друг друга непрошеной лаской. Не боялись разделить с любимым свое тепло. Мы снова улеглись на медвежью шкуру, под одеяла и ворох снятых одежд. Ниэллин привлек меня к себе, я положила голову ему на плечо. Сердце его билось в лад с моим — часто и сильно, дыхание согревало лицо… Жар желания разгорался в нас, одолевая телесную слабость.

Мы не хотели — да и могли ли? — противиться ему. Во мраке тесного убежища, затерянные среди бесконечных, бесстрастных, безжалостных льдов, мы целовали и ласкали друг друга сначала робко, а потом все смелее, узнавая на языке плоти, как узнавали раньше на языке слов и мыслей. На языке плоти закрепили мы принадлежность не себе, но любимому. На языке плоти снова и снова повторяли: «Ты — моя жизнь». Иные слова были не нужны.

Мы открылись до конца, и наши души соединились в золотом сиянии, что становилось ярче с каждым нежным касанием, с каждым поцелуем. Свет был един для нас — как единой стала наша плоть. И единение это было столь же естественным и простым, столь же легким и сладостным, как смешение Света Дерев в Благом Краю.

Казалось, насытиться друг другом невозможно! Однако постепенно нами овладела усталость — не безнадежное изнурение, как после болезни или тяжелого пути, а ласковая, уютная истома. Мы уснули, и сон был покоен и сладок, как дома. А когда пробудились, почувствовали, что силы вернулись к нам — будто мы и впрямь почерпнули их в чудесном сиянии любви.

Навалившись вдвоем, мы оттолкнули от входа засыпанную снегом волокушу. Выползли наружу, поднялись на ноги… И сердце у меня захолонуло от раскинувшейся перед нами красоты.

Льды были обыкновенными, такими, как всегда бывают после метели: глубокий снег стелился мягкими волнами, кое-где из-под него виднелись острые углы и пики ледовых гряд. Но никогда еще не искрился снег так ярко, не была столь прозрачной глубокая синева неба, не блистали столь ясно мириады звезд! Серебристый свет разливался в воздухе, омывал нас, отражался в лице и глазах Ниэллина. Он глубоко, полной грудью вдохнул… и вдруг схватил меня, сильно закружил — и, смеясь, вместе со мной повалился в глубокий сугроб!

— Что ты делаешь! Глупый! — возмутилась я, отплевываясь от снега. — Пусти, вставай сейчас же! Опять заболеешь!

Ниэллин помотал головой:

— Рядом с тобой — никогда! Разве ты позволишь?

Я барахталась, пытаясь освободиться. Он, не выпуская меня из рук, губами собирал с моего лица снежинки. Как было сердиться, если меня разбирал смех! Пытаясь скрыть его, я чихнула — и тут уж Ниэллин вскочил, вытащил меня из сугроба, старательно отряхнул, заглянул в лицо:

— Не холодно?

 — Рядом с тобой — никогда, — сказала я… и скорей поцеловала его, чтобы проверить, так ли хорошо, как раньше, согревают поцелуи?

Согревали даже лучше! И греться так было куда как приятно!

Все же мы вскоре оторвались друг от друга: не годилось нежиться вдвоем, зная, что товарищи извелись от беспокойства. Нам самим хотелось скорее встретиться с ними, чтобы поделиться радостью и вместе продолжить путь к берегу. Чем быстрее мы дойдем, тем вернее сохраним наше счастье. Ведь здесь оно продлится, лишь пока льды не потребуют себе новой жертвы.

Ждать друзей, прячась в засыпанной снегом норе, казалось неразумным: найти ее не просто, а в ненастье и вовсе невозможно. Чтобы заметить друг друга, мы должны быть снаружи. А тогда лучше уж двигаться, чем топтаться на месте. Мы решили идти к южному окончанию разводья — возвращаясь, друзья не минуют его. Конечно, потеряться легко и там, особенно если вновь повалит снег или поползет лед. Тем важнее шевелиться, пока погода ясная, а лед спокоен!

Мы принялись за сборы: вытаскивали пожитки из темной норы и увязывали на волокушу. Схватив за лямку, я вытянула наружу одну из сумок — и застыла. Это была сумка Лальмиона.

Щемящее сожаление пронзило меня, сожаление и стыд за наше с Ниэллином внезапное счастье, за недавнее веселье и смех. Как быстро мы забыли страшную жертву Лальмиона! Как быстро изменили скорби по нему!

Ниэллин, склонившийся было над волокушей, поднял голову:

— Тинвэ?..

Я показала ему находку. Подойдя, Ниэллин молча взял сумку, обнял. Мы немного постояли так, потом он сказал:

 — Отец любил тебя как дочь. Он не желал бы тебе вечного горя и слез. И был бы рад за нас… Будет рад, когда узнает.

— Узнает? Откуда?! Он ведь…

— Да. Он умер. Но не исчез. Я понял, смерть не равна небытию! Пусть отец в Чертогах, я верю, он помнит о нас, как мы помним о нем. Когда-нибудь мы встретимся, так или иначе, и все расскажем друг другу.

— Встретимся, конечно, если сами угодим в Чертоги, — пробурчала я сквозь подступившие слезы. — Как иначе? Намо обещал, что души погибших будут томиться там вечно…

— Не вечно! — живо возразил Ниэллин. — Намо сказал «долго». Но долго — это не навсегда, долгий срок когда-нибудь да закончится. Вдруг отец… и другие… вернутся в жизнь?

Я с сомнением покачала головой. Представить это было сложно. Вряд ли Владыка Мандос тратил слова впустую, для того лишь, чтобы напугать нас!

— Да, звучит невероятно, — сказал Ниэллин смущенно. — Но… Мне теперь хочется верить в чудеса. После всего, после смерти отца… я ведь думал, что больше не узнаю радости, что и мне судьба сгинуть во льдах, что все мы обречены. А ты спасла меня. Выходит, я ошибся — или ты изменила мою судьбу. Я понял, мы никогда не знаем своей участи наперед, даже если уверены в ней. Значит, всегда можно надеяться на лучшее!

Неожиданный вывод! Но, пожалуй, верный. Мы привыкли ждать от будущего бед, но ведь в неизвестности грядущего таятся и радости. Жаль только, зачастую беды с радостями сплетены так прочно, что одно не отделишь от другого…

Размышления мои оборвал настойчивый зов Тиндала. Брат отоспался, успокоился и вновь обрел ясность мысли. Узнав, что мы собрались идти к ним навстречу, он предложил прежде всего найти их след. «Мы как медведи натоптали, тропу разрыли в сажень шириной. Снегопада с тех пор не было, лед стоит — не потеряетесь, даже если захотите! А мы по ней вернемся. Как раз встретимся!»

Ниэллин сам хотел сделать так, как предложил Тиндал, и сразу отправился на поиски тропы. Я тщательно привязала сумку Лальмиона, собрала оставшиеся вещи, проверила узлы ремней. А потом ждала его, любуясь вновь открывшейся мне красотой льдов.

Одиночество среди ледяной равнины больше не пугало. Вернее, я не чувствовала себя одинокой. Знала так же верно, как если бы видела воочию, что брат и наши друзья спешат к нам, что на востоке Лорды и весь народ продолжают путь к берегу. И я чувствовала, что Ниэллин неподалеку — ощущала его тепло, как будто он был на расстоянии вытянутой руки.

Вскоре он вернулся: широкая тропа отыскалась всего-то в паре сотен шагов от нас. Когда мы пошли по ней, то увидели, что по обе стороны у каждого сугроба снег истоптан, а кое-где глубоко разрыт. Страшно представить, сколько сил наши товарищи потратили на эти поиски!

Идти по тропе было лишь немногим легче, чем по целине. Как всегда, под ноги подворачивались то бугры, то ямы, и частенько приходилось упираться, чтобы вызволить застрявшую волокушу. Но сегодня не раздражали ни трудная ходьба, ни мороз, ни ветер — нас осеняла недавняя радость. Она прибавляла сил, умножала красоту блистающей ледяной равнины, умаляла тяготы пути. Она укрепляла надежду: казалось, ничто уже не остановит нас, не помешает встретиться с друзьями, догнать народ, дойти до берега!

Окрыленная радостью и надеждой, я не замечала ни времени, ни лиг пути по тропе. Очнулась, только когда Ниэллин остановился и, сбросив постромки, обернулся ко мне:

— Подождем здесь. Айканаро звал, сказал, они уже неподалеку. Давай глянем сверху — вдруг увидим их?

Оказывается, мы подошли к нагромождениям льдин у окончания разводья. Оставив волокушу на тропе, мы влезли на крутой и высокий бугор. Схватившись друг за друга, устояли на скользкой глыбе, огляделись.

Справа уходила вдаль пустая гладь разводья. Она уже не парила; свежая наледь блестела в свете звезд. Прямо перед нами громоздились ледовые глыбы, лишь отчасти присыпанные снегом. Взгляд терялся в мешанине округлых и угловатых форм, среди серебристо-голубых пятен света и темно-синих теней. Где-то там, между ними, пряталась тропа. Мы озирались, высматривая в ледяном хаосе движущиеся фигуры…

Вдруг небеса вспыхнули неистовым огнем!

От края до края окоема катились пылающие валы — перетекали друг в друга, сливались, свивались в жгуты и ленты, обрушивались на льды снопами блистающих струй. Золото и багрянец прорастали яркой зеленью, та сменялась серебром и вновь переплавлялась в золото. Яркие сполохи бились в зеркале разводья, плясали в ледяных гранях. Глаза слепило, в ушах загремели трубные созвучия невероятной красоты и мощи. Это хор небесных огней? Или музыка рождается прямо внутри души?

Внезапно сквозь могучую песню прорвались крики! Кричали совсем близко.

Ниэллин тоже заорал и отчаянно замахал руками, и мы оба едва не свалились с вершинки. Я оторвала взгляд от полыхающих небес — наши! Все четверо, облитые огненным сиянием, стояли на соседнем гребне!

Не помню, как скатилась со склона, как очутилась в объятиях Арквенэн, Тиндала, Алассарэ… Я пыталась обнять всех разом и каждого в отдельности. Мы встряхивали, целовали, тискали друг друга, пока все вместе не рухнули в какую-то яму. Выбрались из нее под возмущенные крики Алассарэ, оказавшегося на самом дне, — и наконец-то обрели дар речи.

— Что же вы! — воскликнул Айканаро. — В небеса смотрите, а под носом у себя ничего не видите! Мы вас сразу, как сияние зажглось, заметили. Стрелы пускали, кричали, по осанвэ звали. А вы и ухом не ведете!

— Ладно тебе, не ругайся, — вступилась Арквенэн. — Глянь: они еле живы! Тощие, бледные, в чем только душа держится? Не услышали, и ладно. Главное, сюда дошли. Чудо, что их по дороге ветром не сдуло!

Мы с Ниэллином переглянулись — и рассмеялись. Не за что нас жалеть! Нас и правда не сдуло ветром, душа крепко держится в теле, и мы живы как никогда. Арквенэн просто давно не видела нас при ярком свете!

А она совсем обеспокоилась:

— Да что с вами? Алассарэ, они точно не в себе! Чего тут смешного?!

«Скажем?» — взглядом спросил Ниэллин.

Я кивнула.

В переливчатом сиянии он опустился на колено и низко поклонился всем. Я встала рядом.

— Тинвиэль, дочь Тиринхиля, — начал Ниэллин торжественно и громко, — оказала мне великую честь, став моей женой. Перед Эру Вседержителем принесли мы супружеский обет, о чем объявляю я перед вами, друзья мои Айканаро, Алассарэ и Арквенэн. А ты, Тиндал, сын Тиринхиля, позволь мне отныне почитать тебя за брата, если принимаешь ты мое родство.

Он снова поклонился.

Арквенэн замерла с открытым ртом, Тиндал ошарашенно хлопал глазами, да и у Айканаро с Алассарэ вид был изумленный. Такого они не ждали!

Давая им время прийти в себя, я произнесла столь же важно:

— Перед тобой, брат мой Тиндал, и перед вами, друзья мои Айканаро, Алассарэ и Арквенэн, подтверждаю слова Ниэллина, сына Лальмиона. Мы принесли супружеский обет, и отныне он — мой муж.

Отмерев, Арквенэн всплеснула руками:

— Подумать только! А мы беспокоились! Думали, они там погибают, а они… супружеский обет принесли!

Айканаро громко прочистил горло. От этого звука Тиндал опомнился: шагнул к Ниэллину, поднял его на ноги и крепко обнял.

— Я принимаю твое родство, — дрогнувшим голосом сказал он, но, справившись с собой, продолжал твердо: — Отныне ты — брат мне и сын моим родителям. Счастлив я обрести такого родича.

— Здесь я за Лорда, — с улыбкой сказал Айканаро. — Объявленное передо мной объявлено перед всем народом. Но не думайте, что, коль скоро принесли обет в пустых льдах, избавились от свадебного пира вместе со всеми, на берегу!

Алассарэ же заявил невозмутимо:

— Подумаешь, новость. Чему удивляться? Дело-то шло к тому!

И тут же, отодвинув Тиндала, стиснул в объятиях нас обоих:

— Надо же, решились! Напрасно я держал вас за тугодумов!

— Без нас решились, — попеняла Арквенэн. — Тинвэ! Хоть бы меня спросила!

Возмущение ее было притворным. Рассмеявшись, она схватила меня, расцеловала, потом бросилась на шею Ниэллину. А я оказалась в руках Тиндала.

— Рад за тебя, сестричка, — ухмыльнулся он — Скажи только, с чего вы вдруг так заторопились?

— Наоборот, — за меня ответил Ниэллин, — мы слишком уж медлили. Почти опоздали… разделить друг с другом жизнь прежде смерти.

Лицо у Тиндала вытянулось, глаза округлились, но он, проглотив вопросы, сказал только:

— Похоже, все-таки успели. Поздравляю.

— И я поздравляю от души! — Айканаро в свою очередь обнял меня и Ниэллина. — Пусть в жизни вам выпадет делить радость и счастье, а они преумножаются от деления! Если же вдруг выпадет делить беду — пусть она раздробится и исчезнет. И пусть всякий путь, который вы разделите друг с другом, станет вполовину быстрее и легче. Особенно здесь, во льдах. Ведь, чем скорее дойдем до берега, тем скорее отпразднуем по-настоящему!

Конечно, до свадебного пира было еще далеко: льды не выгладили нам сверкающую дорожку и не двинулись к берегу вместе с нами, как величественные корабли. Покончив с торжественными речами, мы впряглись в волокуши и зашагали следом за Тиндалом и Айканаро. Они не стали возвращаться на тропу, а повернули прямо на восток. Всполохи сияния ярко озаряли окрестности. Тиндал уверенно выбирал дорогу, и вскоре мы вышли на ровное ледовое поле, где ходьбу затруднял только глубокий снег. Сияние постепенно померкло и угасло, но и при свете звезд мы далеко, до самого края окоема, видели снежную равнину. Гладкость ее кое-где нарушалась заусеницами ледовых бугров или штрихами гряд и трещин. И, вопреки всем надеждам, не видно было ни холмов, ни хотя бы высоких облаков — ничего, что указало бы на приближение берега.

На ночлеге, когда мы покончили с дневными хлопотами и расселись в шатре вокруг горящей лампы, Арквенэн потребовала от меня и Ниэллина подробного рассказа о наших приключениях. Остальные поддержали ее. Меня саму на их месте разбирало бы любопытство! Да только «приключения» наши оказались не из тех, о которых весело болтать за вечерней трапезой.

— Не знаю, что и сказать, — промямлила я. — Ниэллин меня из полыньи вытащил, потом собою отогрел. Не дал в ледышку превратиться. Потом… Лютню свою разбил на растопку. А потом мы так… по буеракам тащились….

Я умолкла: язык не поворачивался рассказывать дальше.

Ободряюще пожав мне руку, Ниэллин продолжил прямо и спокойно:

 — Тяжело было. Я за собой не уследил, заболел. Если бы не Тинвэ, угодил бы прямиком в Чертоги. Она меня из таких буераков вытащила, из которых возврата нет. Ну и… Мы вместе были в смерти, мы не можем быть отдельно в жизни. Вот мы и принесли обет. А как очнулись толком — тут и вас услышали.

 — Ну и ну, — помолчав, сказала Арквенэн. — Понятно, отчего вы малость не в себе. Тинвэ, так ты теперь целительница?

Я помотала головой. Не хотелось бы мне исцелять кого-нибудь тем же способом, что и Ниэллина!

А он привлек меня к себе и сказал серьезно:

— Тинвэ — моя жизнь. А я, дурак, едва не опоздал это понять.

Если он — дурак, что говорить обо мне? Я-то все время опаздывала понять, кто для меня Ниэллин!

 — Арквенэн, душа моя, а ведь я умнее! — похвастался Алассарэ. — Я давно понял, что мне без тебя жизни нет. Может, не будем ждать, как Тинвэ с Ниэллином, пока нас Владыка Мандос обвенчает? Без него обет дадим.

Зардевшись и тщетно пытаясь сдержать улыбку, Арквенэн ответила строгим голосом:

— Только на берегу! Подальше от хищных зверей. Мало радости давать тебе клятвы, пока ты так и норовишь сунуться медведю в пасть!

— Но я вовсе не собираюсь соваться медведю в пасть! Один раз было, и то нечаянно! — возмутился Алассарэ.

Арквенэн ладонью прикрыла ему рот:

— Имей терпение.

Тут же она обхватила его за шею и расцеловала, изрядно смягчив жестокость своих слов. Утратив волю к борьбе, Алассарэ покорно вздохнул:

 — Так и быть. Потерплю до берега. О, придумал! — он радостно потер руки. — Вместе с Ниэллином и Тинвэ отпразднуем. Самим пир готовить не придется!

Мы с Арквенэн испепелили его взглядами. Да что толку! Алассарэ сделал такое умильное лицо, что сердиться стало совершенно невозможно!

Теперь, когда мы ждали, что поход наш кончится праздником, мы стремились к берегу еще нетерпеливее. Жаль, берег не торопился к нам навстречу.

С каждой гряды мы жадно высматривали сушу, но вокруг, сколько хватало взгляда, простирались привычные ледовые поля. И Айканаро, по-прежнему державший связь с Артафиндэ, утверждал, что и тот еще не видал берега, хоть и опережает нас на несколько кругов.

Вскоре погода снова стала пасмурной и ветреной, край окоема скрылся в мутной дымке. Мы с Арквенэн то и дело приставали к Тиндалу с расспросами, не чувствует ли он перемен во льду. Он долго отмалчивался, а однажды буркнул:

— Чувствую, да не то. Берега нет, лед сплоченный. Лиг на пять, а то и дальше, ни полыньи, ни трещины.

Раньше нас обрадовала бы такая новость. Но не сейчас: припасы, добытые еще до нашего разделения, заканчивались, мы снова берегли пищу и топливо. Голод подобрался к нам вплотную. Раз во льду нет прорех, мы не добудем ни рыбы, ни морского зверя. Мужчины готовы были, презрев опасность, поохотиться на медведя. Однако нам не попадались даже их следы — медведи обходили голодные места стороной.

Нам оставалось только изо всех сил торопиться на восток в надежде, что по дороге попадется хоть какая-то добыча и мы не протянем ноги, не дойдя до берега самую малость. На ходу мы по-прежнему с каждой возвышенности всматривались в сумрачные дали, но выглядывали уже не сушу, а морских зверей или хотя бы туман над полыньей.

Темное пятнышко в ложбине между грядами в сотне шагов от нас первыми заметили Тиндал с Айканаро. Схватив копья, они налегке побежали туда — вдруг это заплутавший морской зверь? Мы следили за ними с ледовой гряды, сдерживая урчание в пустых животах.

Добежав, мужчины повели себя очень странно: склонились над непонятным предметом, а потом, потрясая копьями, пустились в пляс. До нас донеслись их радостные крики!

Что они нашли?!

Они принялись махать руками, подзывая нас. Мы скатились с гребня, оскальзываясь от торопливости, подбежали к ним — и замерли в изумлении.

Дерево. Настоящее дерево!

Из-под снега торчал комель вмерзшего в лед сучковатого ствола. Скрученные корни обломались и расщепились; грубая, иссеченная морщинами серая кора пластами отходила от волокнистой древесины. Дерево было похоже на горную сосну и не похоже на лиственницы и ели северных берегов Амана.

Это дерево с востока! Из Серединных Земель!

Должно быть, оно упало в воду, вмерзло в лед. Лед дотащил его сюда, потом вытолкнул на поверхность… Неважно, как это случилось. Главное — берег существует, и мы приближаемся к нему!

Мы не в силах были отойти от дерева. Гладили его, вдыхали запах, чуть ли не на вкус пробовали — и никак не могли поверить, что оно настоящее, что не видение, не обман помрачившегося разума. Иссохшая, до звона затвердевшая древесина еще хранила смолистый запах, а на ощупь была восхитительно шершавой и казалась теплее льда. Жаль, мы не могли увезти дерево с собой — мощный ствол глубоко вмерз в льдину. Алассарэ сходил за топором, но сумел только сковырнуть немного коры и обрубить узловатый корень. Для костра маловато, но как греет душу доказательство того, что восточный берег не выдумка!

Надежда подстегнула нас. В тот круг мы шли до середины ночи и остановились, лишь когда совсем выбились из сил. Кое-как перекусив и поспав пару часов, мы побежали дальше и снова провели в пути чуть не целый круг. К концу его спотыкался даже Айканаро. Когда мы с трудом растянули шатер и рухнули внутри, он велел отдыхать полкруга. «Глупее некуда загнать себя до смерти в двух шагах от суши. С едой туго, так хоть выспаться надо как следует. Сон — лучшая замена пище».

С этими словами он завернулся в одеяло, закрыл глаза и засопел. Нам ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Пока мы спали, разыгралась непроглядная метель. При всем желании идти дальше было невозможно. Сон не утолил голод, но мы не могли позволить себе тратить скудные припасы на долгой стоянке. Не зажигая лампы, мы съели по кусочку строганины и вновь улеглись, в темноте зарывшись в одеяла и шкуры.

Ниэллин дремал, обняв меня; спали и другие. А ко мне сон не шел — его гнал голод и злой вой ветра снаружи, навевавший тревожные мысли.

Я почти не сомневалась, что мы дойдем до берега. Не пропадем же мы, в самом деле, в двух шагах от тверди — после всего, что нам довелось пережить! И, конечно, мы воссоединимся с народом. Как сильно я соскучилась по Артанис и Айвенэн, по Сулиэль и Соронвэ, по Лорду Артафиндэ… Да по всему нашему Дому!

Но… что нас ждет на берегу, кроме радости встречи?

Занятые невзгодами похода и каждодневной борьбой за жизнь, мы совсем не вспоминали о главной нашей цели — победить Моргота, вернуть Сильмариллы. Признаться, сейчас эта цель казалась мне далекой, недостижимой, не настоящей. Всерьез думать о ней не хотелось: мы натерпелись достаточно, чтобы не рваться в битву. Хорошо бы Феанаро что-нибудь придумал, и Сильмариллы были бы уже у него в руках!

Но ведь мы собирались требовать с него ответа за предательство и за сожженные корабли. И что, после всех бед и жертв, перед лицом могущественного врага мы будем сводить счеты с Первым Домом? Устроим новое братоубийство? Неужели мы перешли льды ради свары и войны?

Охваченная беспокойством, я вздыхала, ерзала и вертелась и, конечно, разбудила Ниэллина. Он теснее прижал меня к себе, пробормотал сонно:

— Милая, что случилось? Замерзла?

 — Ты помнишь, зачем мы пошли в поход?

— За Сильмариллами… — тут он совсем проснулся и прошептал: — Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Не верится как-то. Где мы и где Сильмариллы…

Ниэллин помолчал, потом заговорил тихо, чтобы не потревожить спящих:

— Да, наверное, дело не только в Камнях. Каждый пошел за своим. Кто-то, правда, за Сильмариллами. Кто-то за свободой и новой жизнью… Кто-то просто оттого, что другие пошли.

 — А ты?

Он снова ответил не сразу:

 — Я пошел за свободой. А потом… Мы не могли ни остаться на месте, ни вернуться. Мы могли только идти вперед.

— Не жалеешь, что пошел?

— Нет. Я жалею об Альквалондэ. И об отце. Но я никогда не пожалею о нас с тобой. А ты, Тинвэ, — голос его пресекся, — ты жалеешь?

Пришел мой черед задуматься. Да, знай я заранее, сколько горя принесет этот поход, наверное, не решилась бы идти… Или решилась бы — если бы пошли остальные? Останься мы в Тирионе, не случилось бы Альквалондэ, живы были бы Лальмион, Элеммир и многие, многие другие. И проклятие не давило бы на нас тяжестью, уже привычной…

Но тогда мы не узнали бы суровой красоты льдов и ослепительного торжества небесных огней. Не изведали бы пределов собственных сил и стойкости, преданности и сострадания. Тиндал не стал бы проводником, Ниэллин не догадался бы о своем даре целителя… Наша с ним любовь не сбылась бы!

Стоит ли все это великого множества жертв? Я не знала. Но невозможно представить, чтобы я одна осталась дома, не разделила судьбу с Ниэллином, с друзьями и братом!

И я ответила:

 — Нет. Не жалею. Особенно о нас с тобой. Только… Мне страшно. Вдруг дойдем до берега, встретим Первый Дом, и начнется… как в Альквалондэ?

— Не бойся, любимая, — Ниэллин пошевелился, устраиваясь удобнее. — Тогда мы не знали, на что способны. Теперь знаем. Мы не допустим братоубийства.

— А Моргот?

— Не бойся, — вздохнув, повторил он. — Незачем сейчас о нем беспокоиться. Дойти бы, а там видно будет. Что-нибудь придумаем. На худой конец… Дальше Чертогов не угодим, а Владыка Мандос будет милосерден. Мы ведь просили его не разлучать нас.

В голосе его слышалась улыбка, он нежно поцеловал меня. Но улыбки и поцелуя было мало, чтобы унять мое беспокойство — после таких-то слов!

— Ниэллин, а как ты думаешь, где…

— Что вы там бормочите? — сонным, недовольным голосом спросила Арквенэн. — Тинвэ, чего тебе неймется?

— Моргот вспомнился.

Арквенэн фыркнула:

— Нашла кого вспоминать, в этакой темнотище! Не буди лихо, пока тихо. Моргот-то про нас не знает. Знал бы, давно уже утопил бы и льдиной сверху прихлопнул!

— Не знает, так скоро узнает, — произнес Айканаро ясно. Он, наверное, давно не спал. — Но не думай, что он всесилен. Будь так, он не напал бы на Твердыню Феанаро под покровом тьмы и не сбежал бы трусливо в Серединные Земли. Мы найдем на него управу. Тем паче, что мы уже не те… дети, что были в Амане.

 — Да уж, — Алассарэ хмыкнул. — Точно, не те. Родная матушка не узнает! Тощие, костлявые, от мороза и копоти почернели. Даже Моргота напугаем. Если, конечно, дойдем. Тиндал, далеко ещё?

Тот пробормотал что-то невнятное, потом сказал четче:

 — Не знаю. Должно быть недалеко. Но лед все тот же. Надоело! Я уж и с Морготом готов встретиться, лишь бы на берег выбраться поскорее!

— Не буди лихо, пока тихо, — вслед за Арквенэн повторил Ниэллин. — С Морготом встретиться всегда успеем. Вот уж к кому я не стал бы торопиться…

Мы и не могли торопиться, даже если б захотели: метель закончилась лишь на следующий день после полудня. Когда мы выползли из шатра и принялись разминать ослабевшие от бездействия ноги, Айканаро услышал зов Артафиндэ. Тот сообщал, что у них прояснело, а на востоке они рассмотрели тонкую полоску суши!

Что это была за новость! Мигом забылся голод, слабость, даже Моргот.

Мы откопали волокуши, как никогда быстро свернули шатер и, не оглядываясь, ринулись на восток.

Через три круга напряженной, скорой ходьбы мы заметили, что ровная линия окоема на востоке приподнялась. Еще через день стал различим абрис далеких холмов, а мы наткнулись на широкую тропу, оставленную нашим народом. Радости не было предела — пока мы, пройдя немного, не заметили рядом с тропой насыпанный руками холмик, над которым, привязанный к обломку копья, печально поник чей-то платок.

Могила.

Наш народ, как и мы, снова терпит лишения и голод. И кого-то смерть настигла в виду берега, когда до цели осталось несколько шагов!

А ведь и нас может постигнуть та же участь. Как мы ни растягивали припасы, из еды у нас остался маленький кусочек мяса. Мы так изголодались, что съедали обгорелые остатки сала из лампы и всерьез готовы были глодать облезлые шкуры подстилок. Раньше мы уже слегли бы без сил, однако теперь вид вожделенного берега подстегивал нас. Но каждая следующая лига давалась тяжелее предыдущей, и я снова, как недавно, не столько помогала Ниэллину тащить сани, сколько волочилась за ними.

На следующий день, когда я не шутя опасалась протянуть ноги, Тиндал почувствовал полынью в полулиге на север от тропы. Откуда только силы взялись! Мы ускорили шаг и — о радость! — вскоре увидели пар над водой!

С одного края небольшой полыньи снег был выглажен и примят, как будто по нему таскали тяжелые сани. Но следов двуногих не было. Значит, это лежка морских зверей! А наш народ прошел мимо, не заметив полынью — и не спугнув ее обитателей.

Гарпун у нас был всего один, но мужчины привязали веревки к своим копьям и затаились за невысоким бугром с краю полыньи. Мы с Арквенэн ждали поодаль, возле волокуш. Не прошло и получаса, как по воде пошли круги и на поверхности показалась голова морского зверя. Потом еще одна… и еще…

Звери кружились в полынье, ныряли и вновь показывались над водой, но не торопились выбираться на лед. Меня уже пробирала дрожь от холода и нетерпения. Охотники, как видно, тоже замерзли, а может, испугались, что звери уплывут. По знаку Айканаро они разом метнули гарпуны вниз, под воду.

Вода закипела, звери разом нырнули, но один из них, дергаясь, всплыл на поверхность в бурунах кровавой пены. Вскоре он затих и начал тонуть. Охотники за веревки подтянули его к ледяной кромке и, накинув петли на шею и на задние ласты, уперлись, пытаясь затащить его на лед.

Мы с Арквенэн побежали помочь им.

Вдруг снег захрустел под тяжелыми прыжками. Из-за соседнего бугра выскочил медведь и по краю полыньи галопом поскакал к охотникам!

Наверное, он тоже затаился для охоты. И разозлился, когда мы посягнули на его добычу. А может, счел добычей нас!

Все разом, мужчины резким усилием выдернули тушу на лед и схватились за копья. Но их еще надо было высвободить из толстой, жесткой шкуры. Ниэллин успел первым и кинулся навстречу медведю!

Зверь его убьёт!..

Нет! Не здесь! Не у самого берега!

Арквенэн вскрикнула, но голос ее охрип и пугающего визга не получилось. А у меня крик и вовсе застрял в горле.

И тогда я крикнула без звука, всей душой — от дна, от самой изнанки: «Нет!!! Не так! Не сейчас!» Взмолилась сразу Ульмо, Манвэ и Мандосу, Варде, самому Эру… Будь моя молитва стрелой — она пробила бы небо, рассекла бы запредельную Тьму и вечно летела бы в бесконечной пустоте!

Ниэллин метнул копье, но лишь выдрал у медведя с плеча клок шерсти. Тот взревел, вскинулся на дыбы… Ниэллин отпрыгнул в сторону. Тиндал бросил гарпун — мимо! Но закраина льдины обломилась под медведем, и он, шатнувшись, с плеском рухнул в воду. Всплыл, фыркая. Алассарэ и Айканаро, подскочив к краю, нацелили на него копья…

Однако ледяная вода остудила пыл зверя: он развернулся и поплыл к противоположному краю полыньи.

Мужчины мигом оказались возле нас с Арквенэн. Лица их были белыми, сжимавшие копья руки дрожали; у Тиндала громко стучали зубы.

 — Видишь, д-душа моя, — обратился Алассарэ к Арквенэн. — Не я один рвусь к медведю в пасть! Ниэллину никак не надоест свое везение испытывать!

— Я и так знаю, что везучий, — спокойно сказал Ниэллин. — Вот оно, мое везение!

Он обнял меня. Я вцепилась в него обеими руками. Сердце выпрыгивало из груди, дыхание теснило, слезы готовы были хлынуть ручьем.

Он чуть не погиб у меня на глазах! Спасся чудом, хвала Владыкам и самому Эру! Или это была случайность?.. Неважно! Главное — он жив! он со мною!

Ниэллин, склонившись, поцеловал меня:

— Все хорошо, милая. Все хорошо. Разве может мне не везти, когда ты рядом?

— А если меня рядом не будет? — прошептала я, уткнувшись в его пропахшую гарью куртку.

— Не бойся. Ты всегда будешь со мной, Тинвэ. Даже если будешь далеко.

— Что загадывать? Сейчас повезло, и ладно, — бодро заключил Айканаро, глядя, как медведь, выбравшись на лед, неторопливо трусит прочь. — Надо мясо скорей забрать. Пока он вернуться не надумал.

Медведю осталось, чем поживиться — мы смогли увезти с собой только полтуши. До берега нам хватит с избытком, но кто знает, вдруг нашим все еще не удалось разжиться пищей? Тогда этот припас будет очень кстати!

На стоянке мы наелись досыта и худо-бедно укрепили силы. Вовремя! На следующий день нам пришлось, пробиваясь против свирепого ветра, тащить волокуши через широкую полосу смятого льда. Мы снова шли по оставленной народом тропе, уже полузанесенной поземкой. Кое-где на ней попадались брошенные вещи: сломанная волокуша, истертые, обледенелые шкуры, мешки с каким-то добром, а однажды — тяжелый щит и доспех. Должно быть, владелец его совсем обессилел, если решился так облегчить свой груз… По счастью, нам не встретилось больше могил, и все равно мы беспокоились и торопились: вдруг наши сородичи находятся на грани голодной смерти, как недавно были мы? Но полоска холмов у восточного края окоема подрастала томительно медленно.

Как назло, в тот день ветер вызвал слом льда. Едва выбравшись из буераков, мы наткнулись на разводье, раскрывшееся уже после того, как прошли наши. Тиндалу пришлось побегать, прежде чем он нашел перемычку из прибитых друг к другу льдин, а нам всем — упереться изо всех сил, протаскивая по зыбкому мостику тяжелые волокуши.

Когда мы выбрались на восточный край разводья, от усталости у меня подкашивались ноги и плыли круги перед глазами. Тиндал, пройдя несколько шагов, вдруг рухнул в снег. Мы кинулись к нему, думая, что он лишился чувств. Но он поднял к нам залитое слезами счастливое лицо:

 — Это прибрежный лед! Считайте, дошли.

Берег холмами вздымался перед нами. До него оставалось еще несколько лиг; виднелись светлые заснеженные склоны с темными пятнами не то леса, не то скал. Я с жадностью вглядывалась в неведомую землю — наш будущий дом! — но не могла рассмотреть точнее: в глазах у меня все еще рябило. Я зажмурилась, потерла глаза, проморгалась — помогло!

Вокруг будто посветлело, заснеженные льды и склоны холмов засеребрились ярче, темные пятна обернулись россыпью черточек. Это лес! Повернулась к Ниэллину — и разглядела его лицо отчетливо, как при небесном сиянии! Но небесные огни то вспыхивают ярче, то гаснут, их свет мерцающий и неровный. А этот серебристый отсвет разгорается постепенно, как…

Арквенэн ахнула. Мы обернулись.

Позади, на Западе, набирал силу серебряный свет. Нежный поначалу, он становилось все ярче — и вот, затмевая звезды, из-за края окоема показалась ослепительно-белая кромка невиданного светила. Яркая полоска становилась шире, превратилась в полукружие, потом в блистающий круг. Круг оторвался от кромки ледового поля и медленно поплыл в небо. Мы узнали его чистый, прохладный свет!

 — Тельперион… — выдохнул Айканаро. — Владыки возродили его!

Да, это было сияние Серебряного Древа! Новый светоч источал его, как спелый плод источает аромат, щедро изливал на скованные морозом, укрытые снегами и льдом земли. Он не был сном, видением или случайностью. Он был настоящим чудом! И чудо это предназначалось всем, а не только мне или Ниэллину. Никто не мог сотворить его и возвести в небеса, кроме Владык. И, если светоч воссиял над нами по их воле — значит, они помнят о нас!

В ярком серебряном свете я будто впервые увидела друзей и с трудом узнавала их. Тощие, как щепки, одетые в обтрепанные меховые балахоны, обожженные морозом, почерневшие от копоти — они были невыразимо прекрасны! Радостные улыбки озаряли лица, глаза сияли ярче звёзд… Или так блестят слезы счастья?

Долго никто не мог вымолвить ни слова. Потом Ниэллин проговорил тихо:

 — Нам осветили путь. Теперь мы не потеряем его. Не заблудимся и не собьемся.

 — Если сами того не захотим, — хмыкнул Алассарэ.

 — О чем ты? — удивилась Арквенэн. — Как можно хотеть заблудиться? Теперь и захочешь — не заблудишься, все как на ладони: где гладко, где бугор, где трещина…

 — Дурное дело нехитрое, — пробормотал Айканаро. — Мало ли, вдруг погода испортится.

Арквенэн пожала плечами:

 — Подумаешь! Нам не привыкать!

Тиндал уже смотрел на восток — прикидывал дорогу.

 — Лиги на три все ровно и прочно, — уверенно сказал он. — Правда, у самого берега могут быть буераки… но не точно. Ближе подойдем, тогда узнаем.

 — Узнаем, — согласилась я. — И нечего бояться! Ты в темноте дорогу находил, при свете точно не ошибешься!

— Постараюсь, — пообещал Тиндал.

Я снова посмотрела на сине-серебряные холмы впереди — и увидела, как от их подножия взлетело множество золотисто-рыжих блесток. А потом еще раз… и еще!

Порыв ветра донес еле слышное пение труб.

Там наши! Они вступили на твердый берег. Потому поют трубы и летят в небо горящие стрелы — знак безопасного привала! Они дошли.

И мы дойдем. Если поторопимся, встретимся уже в этот круг!

Айканаро сосредоточенно прислушался, потом повернулся к нам:

 — Лорды подняли на берегу стяги наших Домов. Артафиндэ призывает нас. Не будем медлить! Вперед!

Так вперед!

В наши плечи снова врезались постромки волокуш. Под ноги легли резкие, густые тени — как пережитые страхи, сомнения и тревоги. Но сейчас они были лишь тенями, простертыми на заснеженном льду, бессильными и пустыми. Без колебаний ступая по ним, мы быстрым шагом двинулись к прекрасной, залитой ясным серебряным светом земле.


Глава 19. Эпилог. Другие берега

Что за бурный это был праздник!

Пламя костров рвалось в небо, навстречу пламенеющему закату. Отражения огней плясали в тихой воде озера. Небо пылало ярко; вечная хмарь на северо-востоке поредела, а потом и вовсе утянулась за зубчатый край окоема. Должно быть, ее напугал наш громкий смех и песни, эхом отзывавшиеся в окрестных холмах. Лишь только эхо голосов стихало, как взлетали новые здравицы, с новым воодушевлением разносились приветственные речи. А потом вихрь музыки подхватывал всех, увлекая в быстрый танец.

Торжество это было тем радостнее, тем прекраснее, что еще недавно и помыслить о нем было невозможно.

Едва мы выбрались на берег, едва отпраздновали окончание Ледового Похода (а заодно и многие свадьбы), едва схлынул первый восторг от великого свершения, как многие вспомнили, что хотели спросить с Феанаро за наши беды и жертвы во льдах. Нолофинвэ строго одернул их, напомнив, что мы явились в Серединные земли бороться с Врагом, а не радовать его междоусобицей. Да, нам следовало найти Первый Дом! Но не для того, чтобы мстить, а чтобы вновь объединиться с ним ради победы над Морготом.

Вскоре мы узнали, что Первый Дом уже сражался с Морготом — и потерпел поражение. Вести эти принесли наши здешние сородичи, с давних времен населявшие лесистые северные холмы. Они пришли разведать, чем грозит их племенам явление многочисленного воинства с Запада. Когда наши Лорды объяснили, кто мы и зачем явились сюда (умолчав, правда, об Альквалондэ, Проклятии и предательстве Феанаро), лесные жители с радостью приветствовали нас как освободителей. Вражьи твари — орки — чем дальше, тем сильнее терзали и теснили их, притихнув лишь с восходом Серебряного Светоча. Гости рассказали также о могучих чужеземцах, задолго да нас приплывших из-за Моря на кораблях и схватившихся с воинством Врага. В этой битве их вождь был смертельно ранен; тело его распалось пеплом, едва огненный дух вырвался на свободу. Погибли еще многие, а позже старший сын вождя живым был захвачен в плен. Уцелевшие отступили за горы и закрепились на берегу озера Митрим, где и живут до сих пор.

Вот как поплатился Первый Дом за предательство Феанаро, за его самонадеянность и гордыню!

Эта весть и рассказы о бесчинствах Моргота в здешних землях взбудоражили нас. Финдекано рвался в бой, чтобы освободить брата и друга. Остальным тоже не терпелось бросить вызов Врагу: чтобы поквитаться с ним, чтобы отомстить за сородичей… и чтобы доказать, что мы не слабее и не трусливее Первого Дома. Да мог ли хоть кто-то напугать нас, преодолевших Вздыбленные Льды?

Пылая праведным гневом, мы двинулись на восток. Вражьи твари в страхе бежали перед нами. И вовсе забились под землю, когда однажды у края окоема вспыхнули ярко-огненные лучи и в небо поднялся Золотой Светоч!

К тому времени мы добрались до вражеских владений. С горного перевала виднелись коренастые башни и кривые стены, пятнавшие заснеженную равнину. Вдалеке за ними громоздилась трехрогая черная гора, испускавшая густой дым. Как уродливы и грязны были дела рук Моргота в ярких лучах Золотого Светоча, под синим небом!

Время сокрушить Врага! Сами Владыки благословляют нас, возведя в небо новое светило!

Под стягами двух Домов, серебряно-голубым и белым с золотом, воинство в блистающих доспехах ринулось на равнину, обгоняя потоки талых вод. Но ни сам Моргот, ни его подручные не посмели высунуться на яркий свет, под чистое небо. Стены же и врата Черной Твердыни не разбить было ни мечами, ни стрелами, ни гордыми звуками труб.

Так Моргот узнал о нас. А мы убедились: Врага не одолеешь с наскока. К войне с надо подготовиться не менее тщательно, чем мы готовились к переходу через льды.

Отступив за горный хребет, мы пошли на юг, к озеру, где обосновался Первый Дом. Некоторые из наших, не растратившие боевого задора, снова призывали поквитаться если не с Феанаро, то с его сыновьями. Казалось, при встрече не миновать стычек, а то и настоящей усобицы!

Однако Первый Дом не желал вражды. И не стремился к дружбе.

У ворот опустевшего лагеря на северном берегу озера нас встретил Макалаурэ, нынешний глава Дома. Странно было видеть его, лучшего певца Тириона, в боевом доспехе, с отрядом вооруженных до зубов всадников! Он приветствовал наших Лордов с холодной учтивостью и, не задав никаких вопросов, пригласил пользоваться обжитым поселением. «Мы же сочли за благо сменить стоянку, дабы не возникло между нашими Домами ни малейших поводов к раздорам. Если пожелаете, найдете нас на южном берегу», — завершил он краткую речь и, вскочив на коня, умчался вместе со своими воинами.

Кое-кто из наших стал громко возмущаться непочтительным приемом, но Нолофинвэ сказал твердо: «Худой мир лучше доброй ссоры. Если у вас зудят мечи, ступайте под стены Черной Твердыни. Там зуд быстро уймется».

Недовольные притихли, хоть и продолжали бурчать про себя. Впрочем, недовольство не помешало воспользоваться предложением Макалаурэ и поселиться в приготовленном лагере.

На следующий день к нам явились несколько мужчин Первого дома — те, чьи жены и дети вместе с нами перешли льды. Явились безоружными. Конечно, им не чинили препятствий к встрече!

Жены кинулись в объятия к мужьям, дети висли на отцах… Никто не стыдился ни смеха, ни слез, ни поцелуев.

Ингор упал перед Айвенэн на колени, простер к ней руки. Хотел просить прощения? Но Сулиэль и Соронвэ вдвоем с визгом бросились ему на шею! И, прежде чем он добрался до жены, ему пришлось раз по десять по очереди подбросить дочку и сына в воздух, а потом еще и покружить. Зато, когда они с Айвенэн наконец обнялись и приникли друг к другу, их поцелуя не сумели прервать даже дети!

Распрощавшись с нами, счастливые семьи уехали в лагерь Первого Дома. Я надеялась в душе, что воссоединение близких поможет и Домам соединиться…

Тщетно.

Сыновья Феанаро не показывались у нас и не приглашали наших Лордов к себе. Им мешала гордость? А может, раскаяние? Нолофинвэ и Артафиндэ тоже не навязывались родичам. Мы, да и другие, у кого в Первом Доме были друзья, встречались с ними за пределами поселений, в лесу или на берегу озера. Но из-за северного хребта все чаще доносился протяжный, сотрясающий землю грохот, а потом наползала тяжелая хмарь. Золотой Светоч тускнел, а воздух делался душным, горьким и царапал горло, словно мороз. Дружеские встречи становились все короче и реже.

В давящей мгле тело слабело, душу тяготил страх. Мужчины все же выбирались на охоту и на разведку, а бывало — чтобы дать отпор осмелевшим морготовым тварям. А женщинам Лорды запретили без охраны покидать огражденное поселение. Свидания с друзьями вовсе прекратились, и ничто больше не нарушало неприязни между Домами. То-то, должно быть, злорадствовал Моргот, глядя на наше отчуждение и разброд!

Все переменилось после великого подвига Финдекано.

Один, никого не спросясь, он под покровом мглы отправился на север… А потом его с искалеченным, умирающим Майтимо на руках принес Повелитель Орлов!

С замиранием сердца выслушали мы краткий рассказ Финдекано о безнадежных поисках. О том, как Майтимо, прикованный за руку высоко на скале, откликнулся на песню. О том, как в ответ на отчаянную молитву к Манвэ явился Повелитель Орлов, поднял Финдекано к пленнику… И о том, как пришлось отрубить Майтимо руку — иначе его нельзя было освободить из зачарованных оков.

Повелитель Орлов важно кивнул огромной головой, подтверждая истинность рассказа, и улетел. Ветер от его могучих крыльев начисто сдул горькую хмарь с берегов озера — и бурей отозвался в наших просветлевших душах. В той буре смешались ужас перед жестокостью Моргота и гнев на него, восторг перед отвагой Финдекано, радость от спасения Майтимо, которого почитали погибшим…

В лагерь Первого Дома послали гонца. Не прошло и полдня, как на взмыленных конях примчались все сыновья Феанора. Несколько суток целители не отходили от Майтимо, не давая душе выскользнуть из измученного тела. Братья, сменяясь, сидели у его постели, а между лагерями сновали посыльные и гонцы. Вид воинов Первого Дома среди нас быстро стал привычным; и ни они, ни мы не заговаривали о прошлом, опасаясь ненароком всколыхнуть недобрые чувства.

Я, правда, не обрадовалась, когда вдруг увидела Раумо — только его нам не хватало! И не успела предупредить Ниэллина, как они нос к носу столкнулись на пороге дома, где лежал раненый. В страхе я застыла. Но былые недруги, помедлив, обменялись рукопожатием.

Через пару недель Майтимо оправился достаточно, чтобы его можно было перевезти к своим. Я ждала, что наши Дома вновь отдалятся друг от друга. Каково же было мое изумление, когда неделю спустя чуть ли не весь Первый Дом двинулся к нам с развернутыми стягами, под торжественные звуки труб!

На просторном лугу перед нашим лагерем, при всем народе Майтимо сложил с себя и передал Лорду Нолофинвэ унаследованный от Феанаро титул Короля, а с ним — и верховную власть над нолдор. Передал как старшему и мудрейшему из Лордов. Так Майтимо воздал нам за предательство отца и за свое спасение. Никто не требовал от него иной виры, но и виру выплатил он — великолепными конями, которых Первый Дом сумел перевезти по морю на кораблях.

И вот теперь мы праздновали сразу и исцеление Майтимо, и примирение Домов, и коронацию Лорда Нолофинвэ. Вместе с нами веселились и лесные жители из племени Лагора. Они первыми встретили нас на берегу и после не раз помогали в разведке и в стычках с морготовыми тварями.

Теперь Враг не страшен! Все вместе, в свой срок, когда будем готовы, мы одолеем его!

Пока что король Нолофинвэ и Лорды решили запереть Моргота в его владениях, перекрыв крепостями проходы и перевалы в окружающих горных хребтах. Каждый из Лордов избрал себе будущие владения; остальные вольны были выбирать, кому из вождей присягнуть и где начать новую жизнь.

В небе угасали последние отсветы заката, но праздник все не стихал. От музыки, песен и вина у меня шумело в голове, ноги гудели. Ниэллин среди других музыкантов самозабвенно играл на чьей-то чужой лютне, но сразу откликнулся на мой зов и с улыбкой передал лютню хозяину.

Рука в руке мы выбрались из круга танцующих, отошли подальше от костров. Обнявшись, уселись на берегу.

Как у многих других, у нас с Ниэллином все еще не было собственного дома, а в скученности и суете тесного поселения нам редко удавалось побыть наедине. Тем приятнее было сидеть вдвоем в стороне от буйного веселья, вместе любоваться звездным небом и его отражением в зеркале озера. Ветерок пускал рябь прямо по звездам, тихонько шевелил листву, ласково гладил разгоряченные щеки. Мне было легко и покойно, как… Да! Так легко и покойно мне бывало когда-то дома, в Тирионе!

По небу, ненадолго затмив звезды, скользнуло облачко. Ниэллин обнял меня крепче и вдруг спросил:

— Не жалеешь, что мы здесь?

— Нет, конечно! — ответила я с удивлением. — О чем жалеть? Мы ведь помирились с Первым Домом. Теперь все будет хорошо!

— Надеюсь.

Лучше бы он сказал «уверен»!

Однако в чем можно быть уверенным, имея в соседях Моргота? Но не вспоминать же его в праздник, под ясными звездами! И я спросила, хоть уже догадывалась об ответе:

 — С кем из Лордов мы пойдем?

 — С Артафиндэ, — не задумываясь, ответил Ниэллин. — Нельзя его сейчас бросить. Он трактат о врачевании составляет, просил помочь. И еще двое с даром хотят учиться. А кому их учить? Ему некогда, он ведь Лорд. Артанис сама в обучение собралась в Огражденное Королевство. Да и вообще… столько дел.

Я вздохнула. У целителей дела здесь не переводились: еще до Майтимо им приходилось врачевать раненных в стычках с орками и тех, кто был особенно чувствителен к вражьей мгле. А если будет новый поход, а потом большое строительство, или, хуже того, война? Тогда мне самой надо напроситься в ученицы к Ниэллину. Иначе я буду видеть его только ночами, и то не каждой!

Он будто угадал мои мысли, даром, что я не открывала осанвэ:

— Тинвэ, я не буду увлекаться, обещаю! Да и незачем, при спокойной-то жизни.

— Когда она еще будет, спокойная жизнь? Лучше возьми меня в помощницы. Научишь меня боль снимать, и…

— Нет! — резко сказал он. — Нечего тебе в лекарне делать.

Я аж отпрянула:

— Ну, знаешь, Ниэллин! Опять мне указываешь?! А вдруг у меня дар зря пропадает?

— Пусть пропадает!

— Вот вы где, голубки!

Голос Алассарэ прервал начавшийся спор. Они с Арквенэн упали на траву рядом с нами, запыхавшиеся и раскрасневшиеся.

 — Ух, устал, — пожаловался Алассарэ, отдуваясь. — В походе так не уставал, честное слово!

 — Ладно притворяться! Чтобы ты, да устал от веселья? — смеясь, спросила Арквенэн.

 — Отвык, — без смущения объяснил Алассарэ. — У нас все так серьезно было, так мрачно. Только приспособился — и на тебе! Праздник! Пыль столбом, дым коромыслом. Поневоле ошалеешь!

 — Глупости, — отрезала Арквенэн. — Когда еще будет такое веселье! Сейчас разбегутся все кто куда… А кстати, Тинвэ, Ниэллин — вы выбрали, куда податься?

 — Мы с Лордом Артафиндэ, — ответила я. — Он будет строить крепость на большой реке. На юго-восток отсюда.

— Все-таки на реку, — недовольно проворчал Алассарэ. — Охота вам в ущелье, как в нору, забиться. Лучше бы с нами пошли. Айканаро с Ангарато повыше местечко выбрали и попросторнее! Говорят, там озер полно и горы неподалеку, как Арквенэн с Тинвэ мечтали. Места под дом — выбирай не хочу! И видно далеко… весь Север виден. Враг и чихнуть незаметно не сумеет!

Я поежилась: слышала, что Айканаро с Ангарато выбрали себе нагорье, отделенное от владений Врага лишь широкой степью. Не хотела бы я жить в доме с видом на Черную Твердыню!

 — Наше место не хуже, хоть и другое, — сказал Ниэллин примирительно. — Если теснину перегородить крепостью, с севера и мышь не проскочет. А потом… Видел бы ты, какие там леса! Племя Лагора оттуда. Элухин, их врачеватель, обещал показать мне тамошние целебные травы.

Алассарэ с безнадежным видом махнул рукой.

— Оба вы хороши, — подал голос Тиндал. Оказывается, он тоже ушел с праздника и растянулся в траве поблизости. — Мы недавно сюда пришли, нигде толком не побывали, а вы уже готовы в крепостях запереться! Как можно раз и навсегда выбрать место, на другие даже не посмотрев?

— Мы же не ради прогулок сюда пришли, — заявила Арквенэн. — Моргота победим, тогда и будем путешествовать!

— Как хотите, — буркнул Тиндал. — По мне, самое время сейчас для путешествий. Как иначе здесь все разузнать? Я решил пошире пробежаться. Завтра… вернее, уже сегодня с лесными уйду. Лагор не против. И Лорд Артафиндэ меня отпустил.

Несколько мгновений мы молчали, а потом Арквенэн проговорила огорченно:

— Так что же, выходит, мы расстаемся? Алассарэ и я в одну сторону, Тинвэ с Ниэллином в другую, Тиндал в третью… Будем теперь сами по себе?

— Нет! — возразил Ниэллин. — Мы из одного Дома. Мы вместе прошли Льды! Мы не будем сами по себе, даже если окажемся по разные стороны Моря.

— Да и не так далеко мы расходимся, — торопливо добавила я. — Будем встречаться, в гости друг к другу ездить. Так даже интереснее — узнавать, что в разных местах творится!

— Точно! — оживился Тиндал.

Вскочив, он подошел к нам и предложил с воодушевлением:

— Давайте встретимся здесь, у озера, через год, в следующую середину лета. Если у вас, домоседов, жизнь окажется скучная, я уж точно найду, о чем рассказать!

 — Я не хуже твоих баек наберу на рассказ. Спорим? — ухмыльнулся Алассарэ. Он тоже встал, крепко схватил Тиндала за руку. — Ниэллин, разбей!

Но Ниэллин просто положил ладонь поверх сцепленных рук Алассарэ и Тиндала:

— Неважно, кто что расскажет. Главное, чтобы мы встретились.

— Встретимся! — узкая кисть Арквенэн легла поверх мужских рук. — Тинвэ, обещай и ты!

— Обещаю, — я прикрыла руку подруги своей. — Конечно, мы встретимся. Через год и через два, и через пять лет… И через сто!

Мы стояли, соединив руки, слившись мыслями и мечтами. Новый, огромный мир окружал нас — мир, который ждал наших знаний и наших рук, наших решений и наших дел. Вместе мы изгоним затмившее его зло, озарим светом Сильмариллов, украсим своими трудами так, что он превзойдет Благие Земли. Тогда поход наш будет оправдан, вина искуплена, Проклятие утратит силу, и милость Владык вернется к нам!

Из чудесных грез нас выдернул быстрый топоток и звонкие детские голоса. Сулиэль и Соронвэ наперебой гомонили:

— Мы вас ищем-ищем, а вы вон куда ушли!

— Пойдемте скорей обратно! Там Макалаурэ будет петь!

— Он песню сложил про Лорда Майтимо!

— Про то, как ваш Финдекано его спас!

Радостные, возбужденные, дети прыгали вокруг нас, тянули за руки. От костров донесся голос Макалаурэ, ясный, звучный и чистый, как звон хрустального колокола.

Теперь не страшно было разделиться с друзьями: общая мечта связала нас невидимыми, но неразрывными узами. Мы разомкнули руки и, улыбаясь, следом за детьми побежали навстречу песне — первой из тех, что будут звучать до конца Арды.


Глава 20. Примечания

Уважаемые читатели!

Помимо «Сильмариллиона», подробная информация касательно реалий Амана, сведенная знатоками творчества Толкиена из его черновиков и писем, содержится на ресурсе «Арда-на-Куличиках»: http://www.kulichki.com/tolkien/, кое-что — в Википедии и Вики-Палантире.

Все же я решила и здесь добавить краткие примечания (в основном касательно канонных «действующих лиц»), чтобы тем, кому это потребуется, не приходилось рыться в интернете в поисках информации.

Итак, в истории участвуют:

 — Эру Илуватор (Эру Всемогущий)  — Единый Бог, «Творец Небу и Земли, видимым же всем и невидимым»

 — Валар — Стихии, воплощенные Эру, его помощники в делах Творения, Владыки Арды.

Главные из них:

 — Манвэ Сулимо — Повелитель Ветров и Верховный Владыка Арды

 — Варда Элберет — Возжигательница Звезд, супруга Манвэ

 — Намо Мандос — Судия, хозяин Чертогов, куда попадают души умерших

 — Вайрэ-Ткачиха — супруга Намо, на гобеленах которой запечатлена вся история Арды

— Ауле — Мастер, создатель гномов, наставник нолдор в искусствах и ремеслах

 — Йаванна — Владычица всего живого, растений и животных

 — Ульмо – Владыка Вод

 — Тулкас — некто вроде божества справедливой войны и возмездия

— Оромэ — Охотник

— Ниэнна — Скорбящая; оплакивает беды и раны Арды и учит жалости и состраданию

 — Мелькор — Моргот, Черный Враг. Изначально он был самым могущественным из Валар, но возгордился, возжелал свободы творчества, «из лучших побуждений» стал портить плоды деятельности других Валар, озлобился и стал всеобщим врагом. Вполне себе сильным, поскольку своих знаний и умений он при этом не лишился, и впридачу поднаторел во лжи, хитрости и коварстве. Основной источник бед и несчастий в Амане и за его пределами.

Есть и другие. Подробности — в первоисточнике!

Эльфы.

Как известно, они — тоже создания Эру. Некогда они пробудились в Средиземье на берегу озера Куивинен — у Вод Пробуждения. Они быстро обнаружили, что отличаются от окружающей природы способностью мыслить и говорить, и назвали себя «квэнди» — «говорящие». Позже они встретились с прислужниками Мелькора, от которых видели одни беды, а еще позже — с Оромэ, который прихватил их вождей с собой и показал им Благой Край, Валинор — центральную область Амана, где жили Валар (карта Амана, к примеру — здесь: http://ru.lotr.wikia.com/wiki/Валинор? file=Aman_Valinor.jpg). Надо сказать, что Средиземье тогда освещалось лишь звездами, а Валинор — Светом волшебных Дерев, выращенных Йаванной. Вождям эльфов — Ингвэ, Финвэ и Эльвэ — Валинор очень понравился, и они призвали сородичей откочевать туда. Те, кто вняли их призыву, назвались эльдар, те, кто решили остаться — авари.

Эльдар делились на три народа: ваниар — «блаженные», которые быстро добрались до Валинора, вкушали там радость от чистого познания и общения с Владыками и никуда уже не стремились; нолдор — «умелые», которые были самыми любознательными и искусными, самыми непоседливыми и шебутными; телери — «неторопливые», которые последними дотелепались до Валинора, зато очень любили воду и потому были весьма искусными мореходами.

Помимо слов, эльфы были способны общаться с помощью осанвэ — разновидности телепатии, прямой передачи мыслей и чувств на расстоянии. В некоторых случаях (между особо душевно близкими друзьями или родичами) даже дальность расстояния не была помехой. Хотя в целом — чем ближе, тем проще. От осанвэ можно «закрыться» — не слышать и не отвечать.

Нолдор

Они — главные действующие лица этой истории. Согласно традиции фэндома, канонные персонажи названы здесь их «валинорскими» именами (а не «средиземскими», под которыми они действуют в Сильмариллионе). Имена эти не у всех на слуху, поэтому я перечислю их здесь, чтобы ни у кого не возникало недоумений и путаницы.

 — Финвэ — первый король нолдор. Единственный из эльфов, кто был дважды женат, что имело далеко идущие последствия

— Феанаро — Феанор, старший сын Финвэ (от первой жены, Мириэль). У него было семь сыновей, о которых все написано в первоисточниках.

 — Нолофинвэ — Финголфин, средний сын Финвэ (от второй жены — ваниэ Индис)

Дети Нолофинвэ:
 — Финдекано — Фингон, старший сын ( потом он спас Маэдроса, старшего сына Феанора)
 — Турукано — Тургон, младший сын (владыка Гондолина)
 — Арэдель — дочь (по-моему, младшая, упрямая и своевольная, что вообще очень характерно для нолдор обоего пола)

 — Арафинвэ — Финарфин, младший сын Финвэ (тоже от Индис). Из троих братьев был самым спокойным и рассудительным.

Дети Арафинвэ (в порядке старшинства):
 — Артафиндэ — Финрод (потом он стал Другом Людей и отдал жизнь за смертного - Берена)
 — Артаресто — Ородрет
 — Айканаро — Аэгнор (он полюбил смертную девушку, но, увы, так на ней и не женился)
 — Ангарато — Ангрод
 — Артанис — Галадриэль, она же Нэрвен — «дева-муж»: намек на ее высокий рост, силу и ловкость. Она же славилась умом и красотой: )

Об измерении времени: круг света (время, за которое по очереди разгорались и гасли оба Древа) длился примерно 12 часов (информация почерпнута здесь: http://www.kulichki.com/~tolkien/cabinet/encicl/trees.html). Мы можем считать «валинорский» час равным «нашему» часу, тогда в сутках («круге звезд») уместится два круга света. Возможен также вариант, что круг света равен суткам, тогда один «валинорский» час равен двум нашим. Не суть важно: наши герои так и не удосужились посчитать часы в круге звезд, и время им по-любому придется определять «на глазок».

Если у вас, уважаемые читатели, по ходу чтения возникнут вопросы — не стесняйтесь задавать! С удовольствием отвечу и здесь, и в отзывах, и в личке.

Продолжение следует!


Глава 22. Вместо послесловия

Дорогие читатели!

Эту повесть я писала долго, очень долго, слишком долго — гораздо дольше, чем тянулся Великий Ледовый Поход. Но и поход, и повесть наконец-то завершились. Герои с воодушевлением принялись осваивать новые земли. А я, автор, теперь имею полное право от души благодарить всех, кто помогал мне в нелегких авторских трудах.

А именно:

 — Профессора Дж. Р. Р. Толкиена. В своих произведениях он затронул столько философских, смысложизненных и просто жизненных вопросов, что хватит обдумывать поколениям фикрайтеров. Вот и я в очередной раз не удержалась.

 — Полярных исследователей всех времен и народов, замечательно храбрых, стойких и упорных. Будучи всего лишь людьми, а не двужильными эльфами, они бесстрашно устремлялись в неизведанное, преодолевали сотни и сотни миль безжизненного, проморожегнного, оледеневшего пространства Крайнего Севера или Юга. Многие из путешественников наделены были недюжинным литературным даром. Их книги помогли мне составить представление о реалиях полярных областей, а мои герои брали с них пример в выносливости и стойкости.

— Благодарю вас, дорогие читатели, за внимание и терпение, несказанно укрепляющие автора. Догадываюсь, что терпения потребовалось преизрядно!

— Особая благодарность читателям, которые находили время и желание оставлять отзывы. Я бесконечно признательна и тем, кто одобрял и поддерживал, и тем, кто возражал и спорил, поскольку нигде так ясно не осознаешь собственные мысли, как в дискуссии. Большое спасибо за обратную связь!

— Горячая благодарность моей дочери и моей сестре — «тестовым читателям» и рецензентам — за поддержку моих авторских начинаний, за честное мнение, за возможность обсудить и выправить косяки. Спасибо, мои дорогие!

— Горячая благодарность и низкий поклон Ститч — грамотному, тщательному и бережному редактору. Каждый, кто когда-либо отдавал свои тексты на редактуру, знает, как важно, чтобы между автором и редактором существовало взаимопонимание, общий взгляд на текст (не знаю, как обозначить точнее). Со Ститч у нас такое взаимопонимание существует. Спасибище за труды и неизменную поддержку!

Всем, кто заинтересовался, «как оно было на самом деле» (и кто не боится «технических подробностей»), могу рекомендовать замечательные книги полярников-первопроходцев:

Ф. Нансен. «Фрам в Полярном море»
Р. Амундсен. «Моя жизнь. Южный полюс»
Р. Пири. «По большому льду. Северный полюс»
Ф.П.Врангель. «Путешествие по Сибири и Ледовитому морю»
Р. Скотт. «Дневники полярного капитана».

Завершать большую работу всегда немного грустно — все равно что заканчивать большое путешествие. Грустно расставаться с верными друзьями и попутчиками — с героями и читателями. Однако заядлые путешественники, закончив поход, сразу начинают подумывать о следующем. Вот и я надеюсь, что эта работа не последняя.

И потому говорю не прощайте, но — до свидания!

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"