Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Время великолепных

Автор: Creatress
Бета:нет
Рейтинг:NC-17
Пейринг:м/м
Жанр:Action/ Adventure, Adult, Drama, Romance
Отказ:Все, что мое - мое.
Аннотация:На заявку с оридж-феста: "Слэш. В одной далекой-далекой галактике юных мальчиков (совершеннолетних!) перед выходом замуж раскрашивают цветными узорами, чтоб, значит, подчеркнуть красоту. (...)".
Комментарии:Заявка звучит куда более милой и флаффной, чем то, что получилось у автора в итоге.

Имеется описание квази-инцеста (связь между некровными родственниками).
Каталог:нет
Предупреждения:слэш
Статус:Закончен
Выложен:2014-06-18 20:04:51 (последнее обновление: 2014.07.01 16:30:13)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Песок на юге мелкий и белый, неосторожного он обжигает днем и леденит ночью. Внешнее море на севере, богатое и коварное, выжидает, чтобы обрушить ярость прозрачно-зеленых вод на посягнувшего. Свиреп ветер, пролетающий от края до края страны. Жестоки и полны героизма бои на ее границах.

И лишь герцог Арадоррский единовластно правит блистательной Домиверой.

***
Капитан Рэйнери сбросил кольчугу на руки солдату, повел плечами, разминая затекшие мышцы, и поморщился, когда насквозь мокрая от пота подкольчужная рубашка пристала к телу. Как ни старались мастера, облегчая доспех, а сами воины - подкладывая на надплечья тканевые прокладки, все равно уже к полудню материал полностью промокал, к нему приставал песок, и под тяжестью металла кожу между ключицей и лопаткой стирало до крови и живого мяса. Раны воспалялись, гноились и во время длительных военных противостояний не заживали очень долго под доспехом, бередящим их день за днем.

- Какой амок погнал тебя в бой без кольчуги, Экрето? – поинтересовался Рэйнери у ближайшего к нему молодого человека.
Тот бегло глянул на своего капитана, который был его ниже на полголовы и младше как минимум лет на пять, и что-то неразборчиво пробормотал.
Рэйнери вздохнул, отвернулся к походному умывальнику, сбросил рубашку, оставшись обнаженным до пояса, и с наслаждением облился водой. Сделать что-то с песком было совершенно невозможно, он пробирался через все слои одежды, лип к потной коже и вызывал раздражение.
- Экрето слишком распаляется рядом с тобой, капитан, - рассмеялся один из солдат, южанин, как и оба офицера, и в быстро спускающейся темноте на его смуглом лице зубы сверкнули яркой белизной. – Кольчуга ему давит и трет не там, где всем остальным.
Рэйнери набрал прохладную воду в ладони, умылся, сполоснул шею и выпрямился. Влажные завитки недлинных черных волос прилипли к мокрому лбу, щекам, шее.
- Скажи ему тогда, пусть остынет, - ответил он солдату, будто не замечая Экрето, подошедшего совсем близко и опершегося бедром на умывальник. – Я ни с кем кроме оммаж-фуа в постель не лягу.
- От господ прирожденных рыцарей уже крови на простынях после оммажа требовать начали? – поинтересовался Экрето с заметным, несколько преувеличенным даже, южным акцентом в хриплом, будто навечно сорванном, голосе.
Рэйнери повернулся к пожалованному рыцарю, смерил его взглядом в упор и скрестил руки на груди.
- Я еще достаточно уважаю себя, чтобы не воровать у будущего супруга.
- Каково? – расхохотались еще несколько солдат, слышавших разговор. – Ну, что теперь, Экрето? Попробуй-ка, нападай!
- Где уж нам… с благородными, - с кривой усмешкой отозвался на подначивания Экрето. – Позови на свадебный обряд, капитан. Послушаю хоть, как ты будешь петь под оммаж-фуа.
- Ты не доживешь до моего оммажа, - парировал Рэйнери. – Тебя убьют, потому что ты бросаешься в бой без кольчуги.
Экрето задумчиво и без улыбки посмотрел сначала на него, а потом на тусклую зеленоватую луну.
- Убьют? – переспросил он. – Ну, если убьют, тогда твоего свадебного обряда я, конечно, не увижу.

Лагерь людей Рэйнери расположился на ночь почти под самыми стенами крепости, недалеко от замка, так что гонцу было быстрее дойти самому, чем брать лошадь, но именно поэтому в лагерь он зашел в сопровождении часовых, почти не поднимая шума.
- Капитан Рэйнери?
Тот с усилием отвел взгляд от своего собеседника и повернулся к вновь прибывшему.
- Вас в замок вызывают. Наместник велел передать, что ждет очень важный гость.
- Сейчас? Ночь на дворе, а я не очень-то готов к светским визитам.
Гонец ничего не ответил, да капитан ответа и не ждал, взял из рук солдата темно-бордовую кожаную куртку, глубоко распахнутую на груди, открывающую взгляду тело вплоть до пупка, надел и последовал за провожатым.

Дворец Варшайн считался одним из самых красивых сооружений пустыни и ни разу не был разрушен в этих, всегда неспокойных с военной точки зрения, местах. Страна разрасталась, и, будучи с трех сторон окруженной естественными границами, она отхватывала все новые и новые земли у южных соседей. Пока недавно захваченный Варшайн от чужого государства отделяла лишь одна линия крепостей-клыков, но Рэйнери не сомневался, что скоро военная машина уйдет дальше, выстроит новые линии обороны, и дворец будет отступать все глубже в тыл.

В темноте, едва-едва рассеиваемой тусклой луной, слабо обрисовывались очертания остроконечных оконных проемов, забранных мелкими решетками. По огромным, грубо тесаным плитам пола гулко отдавались шаги идущих. Лунный свет на полированных стенах был их единственным украшением.

Варшайн был захвачен, отобран, переименован и превращен в резиденцию генерала-наместника этого края, но при этом даже Рэйнери, уже лет пять как не покидавший этих мест, остро чувствовал его чужеродность. Замок оставался порождением чужой культуры, и капитан готов был поклясться, что так оно и останется.

Его провожатый открыл неприметную в темноте дверь, и коридор неожиданно залил желтоватый свет. Гонец церемонно поклонился, пропуская капитана, и Рэйнери прошел внутрь. Дверь закрылась за ним бесшумно, но плотно и без мгновенья промедления.
Комната была обставлена в лучших традициях Домиверы, что слегка смягчило суровую лаконичность архитектуры замка. На полу лежал яркий, полноцветный ковер с длинным мягким ворсом, еще примостились высокий круглый столик с ажурными изогнутыми ножками и низкая пухлая тахта, украшенная золотыми кистями. В огромном резном камине весело горел огонь, освещая комнату красновато-желтым светом, и большие тяжелые кресла были развернуты так, чтобы сидящий там человек оказался максимально близко к теплу пламени. Ночи в пустыне были не такими уж и холодными, но перепады температуры оставались большими, и непривычных к этому климату здорово знобило.
Рэйнери прошел немного вглубь комнаты и остановился неподалеку от столика, все еще не решив, стоит ли ему еще раз самостоятельно доложить о себе. Ковер поглотил весь шум шагов, но сидящий все же их услышал или сделал вид, что услышал, и обернулся.
Перед камином в замке Варшайн сидел герцог Арадоррский.

Рэйнери появился на свет в родовом поместье глубоко на юге, служил в активно сражающейся армии вдали от двора и правителя страны никогда не встречал. Однако мраморные бюсты герцога, прекрасного душой и телом, благодарные жители Домиверы ставили везде, где удавалось найти клочок свободного места, и Рэйнери легко узнал этот высокий покатый лоб, нос с легкой горбинкой и четко очерченный тонкий рот. Герцогу было уже за сорок, и тонкие, как паутинки, морщинки давно легли поперек его лба, а также вокруг уголков глаз и губ, и рельеф открытого характерной домиверской курткой пресса сгладился, однако кожа северянина оставалась белоснежной, как мрамор, из которого делали пресловутые бюсты, а в длинных светлых волосах, лежавших аккуратно подвитыми волнами, седина была незаметна. Веки герцог, как было принято, подводил пепельно-черным, и светлые глаза его казались посаженными глубже, чем это было на самом деле.
Рэйнери поклонился и пробормотал официальное приветствие, особенно остро чувствуя под пристальным взглядом, что к коже прилип песок и непослушные волосы растрепаны. То, то в высшее общество неприлично являться без макияжа, ему из-за неожиданности внезапного ночного приглашения и в голову не пришло, когда он покидал свой лагерь. Капитан отбросил упрямую прядку со лба и, повинуясь движению руки герцога, сел в соседнее кресло.
- Вы выглядите совсем юным, - заметил герцог, рассматривая Рэйнери с откровенным любопытством.
- Мне двадцать два года, ваше сиятельство.
- И сколько вы уже служите, что получили капитанское звание?
- Пять лет. Я боевой капитан – получил звание по гибели вышестоящего, начинал адъютантом капитана Рорша.
- Капитана жаль, - живо отозвался герцог. - Вы служили в восточном Нимском клыке, когда тот был атакован?
Рэйнери кивнул.
- Рорш погиб в первые часы боя, и я оказался следующим по званию из прирожденных рыцарей.
- И вы удерживали крепость до подхода основной армии около недели?
- Десять дней, - перебил его Рэйнери, и герцог бросил на капитана быстрый взгляд.
Попытка прорвать линию нападения-обороны Домиверы в районе Нимских Клыков произошла четыре года назад, однако для Рэйнери каждый из тех десяти дней был предельно четок в памяти, и герцог это понял.
- Сколько людей было тогда под вашим началом?
- Полумесяц.
- Сколько погибло?
- Сорок девять.
- Почти половина… Ваши люди, должно быть, боготворят вас? – неожиданно заметил герцог. – Вам не приходило в голову отступить тогда?
- Нам некуда было отступать, - горячо ответил Рэйнери. – За нами начиналась наша страна.
- Так, - улыбнулся герцог. – Вы самый молодой капитан полумесяца на данный момент и определенно один из самых удачливых. А вы знаете, почему я захотел встретиться с вами?
- Отец написал мне, - подтвердил капитан.
Герцог откинулся в кресле и сложил руки на груди.
- Тогда мои вопросы вас не удивят. Вы молоды, однако к вашему возрасту я был уже детным вдовцом. У вас еще есть время, но оно не безгранично. Вы младший из двух сыновей в семье, следовательно, вольны выбирать: оммаж или целибат.
- Боюсь, не настолько я аскетичен, чтобы отказаться от права вступить в брачный союз... и от права получить лен - земельный надел - тоже.
- Луд предлагал вам брачный союз. Он молод, красив, богат, знатен и южанин к тому же. Почему вы отказали ему?
- С вашего позволения, ваше сиятельство, меня смутил род его занятий.
Светлые брови герцога взлетели в нескрываемом удивлении, словно у молоденького юноши.
- Насколько мне известно, он ничем не занимается.
- Именно это меня и смутило. Я сомневаюсь, что ему была бы интересна связь с человеком, проводящим большую часть своей жизни на войне во славу Домиверы, и уверен, что связь с тем, кто тратит свое время в пустых забавах, не представила бы какого-либо интереса для меня.
Герцог подавил улыбку.
- Так. Зильбер год назад просил вас вступить с ним в оммаж, и уж его вы никак не можете обвинить в пустой трате времени – он лучший, самый доверенный мой советник и трудится на благо государства неустанно. Вас смутила разница в возрасте?
Рэйнери вскинул голову и сделал отрицательный жест.
- Нет. Нет, ваше сиятельство, между моим дядей и его супругом разница в возрасте больше двадцати лет, и они считают это превосходным. Нет, возраст меня не смущал.
- Тогда что? – подтолкнул его герцог.
Капитан помолчал, скользя рассеянным взглядом по каменному кружеву камина, потом резко дернул плечом, словно отбрасывая в сторону попытку подобрать подходящие слова.
- Возможно, это прозвучит пафосно, но я хочу служить своей родине. Мне нравится заниматься военным делом, и, по моему мнению, у меня это хорошо получается, и именно тут я приношу наибольшую пользу. Я очень сомневаюсь, что советник Зильбер согласился бы бросить ради меня все свои законодательные реформы, оставить столицу и начать кочевать по Клыкам и линиям нападения-обороны. И я определенно не испытывал желания жить дополнением к его жизни в столице или получить оммаж для проформы – мне нет нужды в деньгах или общественном положении.
Герцог наклонился к полированному угольному ведерку, быстрым движением пальцев осадив бросившегося было помочь Рэйнери, подбросил топлива в камин, и пламя сразу же оживилось.
- Вы правы, - наконец, сказал он. – Это звучит пафосно. Однако я считаю, что молодость имеет право на пафос – она хотя бы искренна в нем. Я говорил с вашим отцом, обсуждая с ним возможность брачного союза между моим старшим сыном, майорат-герцогом, и вами, однако ваш достопочтенный родитель переадресовал мое предложение к вам напрямую.
- Да, ни мой отец, ни моя мать никогда не злоупотребляли родительской властью.
- Однако принципиально ваши родители не возражают против такого союза. Вы же попросили себе время подумать, - герцог подался вперед, опершись подбородком о сцепленные пальцы рук. Каждое движение его, хоть и сглаженное придворным воспитанием, носило в себе следы истинно юношеской, хоть и глубоко сдерживаемой, порывистости. – Но вы не отказали?
- Нет, - ответил Рэйнери, вопреки своим словам еле заметно кивая, - я не отказал.
- Этот оммаж тоже лишит вас возможности продолжать военную службу в ее сегодняшнем виде, однако тут вы не так принципиальны как в случае предложения от Зильбера?
На губах герцога играла спокойная приветливая полуулыбка, но голубые глаза насмешливо сузились, и капитан вспыхнул под этим взглядом.
- Это не одно и то же! Быть оммаж-фуа наследника престола, майорат-герцога, это уже само по себе означает служить государству. Пусть это не военная служба, но она занимает не меньше сил и определенно куда больше времени, по сути она занимает всю твою жизнь, и от этого нет ни отпусков, ни отставки… Как только оказываешься среди тех, кто правит государством,…
- … Ты перестаешь принадлежать сам себе, - с горячностью перебил его герцог.
- Да. Да, ты не можешь позволить себе те слабости, которые могут нанести герцогству ущерб, ты не можешь использовать свои достоинства иначе как на благо государства, ты должен найти в себе все требуемые способности, которые у тебя есть, и даже те…
- … Которых у тебя нет. Так. Хорошо, что вы понимаете это. Хотя, - герцог мягко рассмеялся, - не все так плохо, капитан. Нам нет нужды, как минимум, затруднять геральдистов этими долгими изысканиями на тему того, кто в чью семью входит в этом брачном союзе, кто обязан предоставить оммаж-лен, а кто будет носить на теле оммаж-вирай – символы перехода в другой род – во время брачной церемонии. Разумеется, я принимаю вас в свою семью и за своего старшего сына в качестве оммаж-лена даю провинцию Байе и город Орли, близ столицы, а также обе Нимские крепости-клыки – моему сыну они ни к чему, но, возможно, порадуют вас. Кроме того, вы обретете фамилию и титул моего рода, а со временем, когда мой сын перестанет быть майорат-герцогом и начнет править Домиверой самостоятельно, вы получите звание герцога-консорта. Когда я умру.
- Боже спаси и помилуй нас от такого несчастья, - пробормотал Рэйнери и тут же прикусил язычок – интонации, с которыми он произнес эту классическую церемониальную фразу, были настолько насмешливыми, что резанули слух даже ему самому.
- Это точно, - очень серьезно отозвался герцог, сделав вид, что не заметил дерзости. – Также в ваших руках будет определенная власть как одного из советников, и я не вижу причин, почему бы вам не продолжать заниматься военными делами – из тех, кто помнит боль в плечах от кольчуги, получаются неплохие главнокомандующие. Это не говоря уже о том, что вам будет к лицу оммаж-вирай, - в глазах герцога промелькнули смешливые искорки, он отпил немного из своего кубка, жестом приглашая Рэйнери к нему присоединиться. Жидкость была оранжевой, чуть-чуть кисловатой, с сильным привкусом розмарина, от нее шел пар, но на вкус капитана питье было все же недостаточно горячим – герцог не владел чисто южным умением пить раскаленные напитки.
Герцог поставил кубок на низкий столик между креслами и повернулся к собеседнику.
- Но вы молчите?
- Прошу прощения, - тихо отозвался Рэйнери, - я не понял, что должен отвечать.
- Я расписываю вам плюсы того, что вы и так знаете, но я все еще не слышал ваших сомнений.
Капитан опрокинул последний глоток, поставил кубок на столик так, что его край соприкоснулся с кубком герцога как раз там, где как будто бы угадывался след губ.
- Мне редко приходилось разговаривать с такими высокопоставленными особами, ваше сиятельство, тема у нас с вами не из тех, что легко облекать в официозные слова, да и про гордыню и дерзость южан ходят легенды, так что я заранее прошу прощения за непочтительность.
- Многообещающее начало, - усмехнулся герцог, вскинув бровь. – Вы истинный сын своего края. Нужды нет, говорите.
- Вся Домивера сейчас повторяет одно и то же. Устраивая оммаж своего старшего сына, вы нарушаете закон.
Герцог с улыбкой покачал головой.
- Это невозможно. Я – закон Домиверы.
- Принципу оммажа несколько веков, и он гласит: «Если в семье прирожденного рыцаря есть несколько детей мужеского пола, то пусть один изберет себе женщину и наследует за отцом своим, дабы род не прерывался. Пусть другой вступит в оммаж и получит от рода своего или рода фуа лен, который будет им обоим довольным для пропитанья и житья, с тем, чтобы они не могли бы его ни продать, ни подарить, ни обменять, а по смерти их обоих лен пусть будет возвращен в род, что дал его. Если же есть еще сыновья, то пусть они служат на благо отчизны, ибо самоограничение есть наипервейший шаг в этом».
Цитируя по памяти древний текст, Рэйнери словно воочию вновь ощутил себя учеником и даже южный акцент почти пропал из его голоса. Герцог пожал плечами.
- Это не непочтительно, это просто неприлично. Текст наследования у прирожденного рыцарства знает любой мальчик старше четырех лет.
- Ваше сиятельство, у вас двое сыновей, и если майорат-герцог примерно мой ровесник, то младшему едва ли минуло три года, и именно он должен бы вступить в оммаж. Вся страна говорит, что вы вопреки закону пытаетесь лишить сына от первого брака возможности продолжить род герцогов Арадоррских своими потомками.
- Тут нет нарушения закона, - отмахнулся герцог. – Принцип на самом деле никак не оговаривает старшинство сыновей, это лишь обычай, что именно первенец вступает в брак, второй сын в оммаж, а последыши принимают обет безбрачия и отказываются от возможности когда-нибудь получить собственный земельный надел.
- Но, как правило, этот обычай соблюдается, - живо отозвался капитан. – И если бы не оммаж, майорат-герцог завел бы семью, и его сыновья унаследовали бы престол Домиверы. Вы знаете, ваше сиятельство, у меня счастливая семья – мой отец очень любит мою мать, равно как и мой брат - свою жену, мой дядя живет душа в душу со своим оммаж-фуа… Возможно, именно это и останавливало меня от принятия безбрачия - кроме нежелания отказаться от возможности иметь собственный дом – возможно, я тоже хотел бы состоять в счастливом союзе. А вот чего я даже в самых страшных снах не желал, так это быть связанным с человеком, который будет ненавидеть меня за то, что из-за нашей связи он лишился возможности закрепить право на престол за своими потомками.
Герцог отвернулся к камину, так что теперь Рэйнери видел лишь его четкий профиль, освещенный красноватым светом.
- Не тревожьтесь, - с легчайшим налетом горечи произнес, наконец, герцог. – Лейльё ненавидеть вас не станет. Я знаю своего сына. Однако, - продолжал он, усилием воли вернув голосу прежнюю беззаботность, - это ведь полдела, ничуть не лучше будет, если вы возненавидите своего супруга.
Рэйнери лишь махнул на это рукой.
- Это невозможно. Герцог Арадоррский – означает не только и не столько личность, это символ нашего государства, это тот, кто несет ответственность за управление страной, одного этого для меня достаточно, чтобы питать исключительно уважение и любовь к любому человеку, занимающему это положение.
Он вскинул голову, в открытую посмотрел на улыбающегося герцога и чуть лукаво добавил:
- Майорат-герцог, разумеется, тоже.
- Разумеется, - подтвердил его собеседник. – Как давно вы получили письмо своего отца? Вы не тот человек, который будет долго колебаться перед тем, как принять решение. Вы не сомневались перед тем, как бросить своих людей в атаку через долину Зерли, и недолго думали, отступать вам в бою на границе под Рхай или сдерживать удар. Возможно, наш с вами разговор – пустая формальность, и вы уже все решили?
Рэйнери поднялся на ноги и вытащил из-под разреза куртки запечатанное письмо.
- Я, в самом деле, уже написал ответ и ждал только, чтобы отправить его с доверенным гонцом, - молодой человек поколебался какую-то долю секунды и вложил письмо в лениво протянутую руку герцога.
Герцог неохотно покрутил в пальцах небольшой конверт, а потом улыбнулся еще веселее и тоже встал так, чтобы было удобнее встретиться взглядом с собеседником.
- Нет. Наша беседа доставила мне слишком большое удовольствие, чтобы я согласился признать ее простой формальностью, - с этими словами он швырнул письмо в камин. – Скажите мне свое решение сами.
Рэйнери опустил на секунду взгляд, так что густые ресницы отбросили длинные тени на смуглое лицо, не из почтительности, а чтобы через мгновенье вскинуться и ожечь герцога блеском темных глаз.
- Стать частью вашей семьи будет для меня честью.
Герцог взял обе его руки в свои – слишком медленно, чтобы это можно было назвать «схватил». По какой-то старой детской ассоциации Рэйнери ожидал, что бледные, нетронутые солнцем, пальцы северянина окажутся прохладными, но кожа герцога была сухой и горячей, как будто его изнутри пожирало пламя.
Вполне вероятно, что герцог просто дурно переносил пустынную жару, но у капитана, который легко мог пройти быстрым маршем дневной переход по раскаленному песку в доспехах и при оружии, в ответ на это прикосновение по спине пробежала нервная дрожь, отдавшаяся слабостью и неясным томлением. Он бы уверил себя, что это просто усталость после долгой нервозности приграничных боев, стычки с Экрето и этого неожиданного вызова во дворец, но ночная беседа заставляла кровь в жилах кипеть чистым восторгом, предельно похожим на возбуждение от боя, и, положа руку на сердце, капитан мог бы признаться, что никогда не чувствовал в себе такого подъема.



Глава 2.

Сквозь открытое окно ветер нес запах цветущих деревьев, рассаженных по всей столице от бедняцких кварталов и до дворцового сада, усыпанных плотными темными листьями и огромными белыми цветами с кожистыми лепестками и золотой сердцевиной. Аромат был прекрасен – в меру сладкий, в меру свежий – но чересчур силен.

Здесь тоже было жарко, хотя и не так, как на родном Рэйнери юге, и постоянный ветер остужал кожу. Капитан повел плечами, ощущая себя скованным в непривычно закрытом костюме, плотно посаженном по телу с помощью шнуровок и обтягивающем, словно вторая кожа. Легкая распашная мантия из тонкого шелка, которую полагалось надевать поверх, лежала на постели. На юге часто пренебрегали подобными условностями, и дома Рэйнери регулярно забегал в храм в своей обычной одежде, но северяне, разумеется, должны были обставить каждое общение с Богом со всеми церемониями. Молодой человек вздохнул, ощущая, как костюм сжимает грудную клетку, словно живое существо, и набрал на палец темного пигмента, намереваясь предпринять еще одну попытку справиться с макияжем самостоятельно – предыдущие успехом не увенчались, а пользоваться услугами слуг в таком интимном деле не было принято.
- Вы не умеете краситься, так ведь? – тихо поинтересовался герцог из-за его спины.
Ковры совершенно заглушили звук его шагов.
- На войне в пустыне даже среди высшего рыцарства на это смотрели сквозь пальцы, - ответил, не оборачиваясь, капитан.
- А до войны?
- Мне не было и семнадцати, даже самые строгие ревнители обычаев не требуют, чтобы лица расписывали подростки.
Герцог кивнул и мягко развернул молодого человека к себе, забирая коробочку с пигментом у него из рук.
- Закройте глаза.
Мужчина приподнял его лицо за подбородок и мягко коснулся верхнего века. Ресницы слегка трепетали, словно Рэйнери боролся с желанием открыть глаза, и щекотали кожу герцога. Тот осторожно нанес пигмент, не выходя за границы подвижного века, и слегка отстранился, чтобы посмотреть, следует ли сделать цвет гуще или наоборот смягчить. Рука герцога сместилась и легла на гладкую щеку, чтобы удержать молодого человека от всякого движения. Практически сам того не желая, повинуясь непреодолимой тяге, герцог провел большим пальцем по лицу юноши от края нижней челюсти и до верхней губы, повторяя ее изгиб. Легкий пушок едва ощущался, и герцог задумчиво провел пальцами ниже, задевая красную кайму губ, где кожа самая нежная. Рэйнери автоматически облизнул губы и коснулся влажным кончиком языка пальцев, которые герцог не успел убрать. Ощутив соль пальцев на языке, молодой человек инстинктивно распахнул глаза, глядя на поспешно отступившего герцога снизу вверх.
- Надевайте вашу мантию, - ровно сказал герцог. – Ресницы я вам красить не стану.
Рэйнери поспешно спрятал улыбку, грозившую появиться на губах при мысли о том, как приходится трудиться северянину-блондину, чтобы светлые, почти бесцветные ресницы выглядели длинными и черными.
- Вы знаете, как наносится оммаж-вирай? – спросил герцог, пока они спускались по резной винтовой лестнице к карете.
Рэйнери кивнул, пропуская герцога первым.
- Да, наша семья давала оммаж-лен для заключения союза моего дяди, и отец был тем, кто выполнял нанесение оммаж-вирай.
- Так. Вирай рисуют на теле того, кто входит в семью, и делает это следующий по старшинству мужчина принимающего рода. Как правило, старший брат. Однако у майорат-герцога старшего брата нет, так что эту церемонию выполню я сам. Сегодня после посещения храма мы отправимся на охоту – краски для оммаж-вирай положено замешивать на крови. Еще лет пятнадцать назад мы устроили бы сегодня бой, где вам пришлось бы самостоятельно добыть человеческой крови для оммаж-вирай. Однако теперь священники учат нас новому пониманию Бога, что несомненно делает нас милосердными и гуманными…
- Это делает нас слабыми и бессильными! - звонко воскликнул Рэйнери. – Еще немного и мы начнем бояться схватки, как будто мы не мужчины, мы начнем глотать оскорбления и забудем о чести. Мы потеряем благородство – потому что, как может быть благороден тот, кто не имеет чести? Мы потеряем смелость – потому что, как может быть смел тот, кто превыше всего ценит безопасность? Мы потеряем страсть – потому что, как может познать страсть тот, кто хочет только комфорта? Не слишком ли дорого мы платим за то, чтобы в нашем обществе было удобно тем, кто слаб, труслив и пассивен?
Герцог мягко улыбнулся разгорячившемуся молодому человеку.
- Вас надо приводить в пример нашим многомудрым философам, которые говорят, что отсутствие свободы выбора лишает наших юношей энергии, а сохранение целомудрия до брака убивает в них страстность. И того, и другого, клянусь Божественным Огнем, в вас с избытком. Сам я в этом вопросе строго нейтрален – не вмешиваюсь в дела церкви, благо и она обычно не суется в мои. Боюсь, я не слишком религиозен – южане обычно куда ближе к Богу…
- И мой Бог говорит мне, - все еще не до конца остыв, перебил его Рэйнери, - что в жизни мужчины должны быть вещи куда более важные, чем покой, комфорт и безопасность.

Улицы были перегружены экипажами, повозками и портшезами, однако герцогскую карету пропускали, так что по приказу господина кучер сделал довольно большой круг по столице, прежде чем направить лошадей к храму. Рэйнери уже не в первый раз выезжал на подобную прогулку с герцогом, однако все еще поражался, насколько хорошо тот знает город. Про каждую улицу, от самых центральных до самых бедных, герцог мог рассказать не только ее историю, но и все, что там находится сейчас. Такие познания были необычными для первого человека в государстве, который вряд ли мог себе когда-либо позволить выехать из дворца без охраны, и Рэйнери, не удержавшись, вскользь заметил об этом, когда карета вывернула с Нижнего Рынка в сторону храма.
- Когда я был наследником престола, отец настаивал, что я должен посещать городские трущобы и раздавать милостыню.
Рэйнери едва слышно хмыкнул и, поймав на себе вопросительный взгляд герцога, пояснил:
- Бесполезный акт успокоения совести. Незаработанные собственным трудом деньги не задерживаются долго у тех, кто не привык их иметь.
- Так. Я был горд этим поручением, приходил сюда перед дворцовым обедом со свитой и пальцами, унизанными кольцами с бирюзой, бросал медные монеты беднякам, - усмешка герцога стала жестче, саркастичнее. – Им бы мне в лицо за это плюнуть, а они мне сапоги целовали… Тогда я понял постепенно, что нет ничего более терпеливого, чем народ. Майорат-герцога я с таким заданием уже никуда не посылал. Иногда мне кажется, что зря.
- Майорат-герцог будет присутствовать сегодня на богослужении? – деланно небрежно спросил Рэйнери, еще не видевший своего будущего оммаж-фуа.
- Увы, - герцог пытливо посмотрел на своего спутника, – боюсь, вы увидите его впервые лишь на церемонии заключения оммажа. Майорат-герцог практически безвыездно живет в Орли – это в паре часов езды от столицы - его утомляет придворная суета, он любит уединение, изящные науки или что-то вроде того. Вы разочарованы?
- Я не солдафон, - прохладно ответил Рэйнери, первым выходя из кареты, чтобы придержать дверцу перед герцогом. – Я понимаю, что чтобы кто-то бросался с песней в бой, кто-то другой должен эти песни писать – и чем дальше он будет от поля брани, тем больше у него шансов, что это будет хорошая и длинная песня. Не все битвы проходят с оружием в руках против врага.
Ладонь герцога коснулась руки Рэйнери, и тот машинально повернул ее, чтобы мужчине было удобнее опереться. Пальцы их на мгновенье переплелись, и герцог сильно сжал чужую ладонь, глядя собеседнику прямо в глаза, а потом медленно, словно нехотя, отнял свою руку.
- Поверьте мне, - глухо сказал он, - капитан, самые тяжелые битвы – именно те, которые ведешь против себя самого, потому что ты в них всегда, всегда безоружен.

Храм был полутемным, Божественный Огонь, стекающий из Священного Фонтана, практически не освещал его. Фонтан был вырезан из цельного куска окаменевшего мертвого дерева – белого, словно кость. В его завитках, волнах, изгибах, прорезях едва угадывались очертания морских барашков, распускающихся цветов и гонимых ветром облаков. Веровали глубже и фанатичнее на юге, но традиционный рисунок Священных Фонтанов состоял из чисто северных элементов. Божественный Огонь, густой, желтовато-оранжевый и какой-то плотный, едва-едва поднимался над чашей Фонтана, переливался через тонкие края и неторопливо стекал вязким тяжелым светом в мелкий бассейн.
Служба давно окончилась и, кроме молчаливого священника, в помещении храма остались лишь Рэйнери, горячо молящийся перед Фонтаном, и герцог, склонивший голову над молитвенником в ярко-голубом переплете.
- Боитесь? – вдруг спросил герцог еле слышно, чтобы не тревожить тишину храма.
Рэйнери удивленно поднял на него черные глаза, полные внутреннего света.
- Конечно, нет. Это ведь Божественный Огонь, он никому никогда не причинял вреда, как можно его бояться?
- У нас говорят, чтобы входить в Божественный Огонь без трепета, нужно быть либо праведником, либо южанином.
Рэйнери фыркнул, заработав за это неодобрительный взгляд со стороны священника, и встал на ноги. Он переступил невысокий бортик, и завихрения тяжелого света колыхнулись, словно тяжелый кисель, обволакивая его ноги. Рэйнери шагнул ближе, и пелена необжигающего Огня окутала его с ног до головы, стекая по плечам, проникая под плотную одежду. Ощущения были похожи на уколы миллиарда острых игл, каждый из которых был слишком мимолетен и легок, чтобы причинять настоящую боль. Легкие запротестовали, отказываясь верить, что жидкая, перетекающая, тяжелая субстанция вокруг – это свет, в котором можно дышать. Рэйнери заставил себя вздохнуть полной грудью, а потом еще раз и еще. Огонь, облизывающий все его тело снаружи, должен был оставить видимые изощренному взгляду метки, по которым потом будет нанесен оммаж-вирай, огонь, проникающий внутрь и не опаляющий, должен был быть свидетельством его чистоты телесной и духовной перед единением с оммаж-фуа. Рэйнери открыл глаза, чувствуя, что такое простое движение дается ему с трудом, как будто огонь налип на ресницы и стремится сомкнуть ему веки. Сквозь пелену золотистого света он увидел внимательный, жадно-неотрывный взгляд герцога. Жар вокруг стал невыносим, горячее любого самого палящего пустынного зноя, когда трахею обжигало каждым глотком воздуха, но переносился все равно легче, не вызывал пота, делал тело легким, невесомым и одновременно тянул ноющей тяжестью где-то внутри. Испугавшись, что в глазах его отразиться нечто такое, чему не место под струями Божественного Огня, Рэйнери поспешно зажмурился. Его зашатало, и он сделал шаг вперед, не открывая глаз, когда вдруг почувствовал, как сильные руки обхватывают его за пояс.
Голова кружилась, воздух казался ледяным и каким-то мокрым, тело отказывалось принимать его, словно при попытке дышать под водой. Все тело налилось свинцовой тяжестью, и только это помешало Рэйнери поднять руки, чтобы вернуть объятие. Герцог усадил его на низкую скамейку, взял чашу у священника и дал напиться из своих рук.
- Метки проявятся часов через двенадцать – так что ночью я нанесу оммаж-вирай на ваше тело, - сказал герцог, когда они остались вдвоем.
Рэйнери задумчиво кивнул, глядя на прекраснейший Фонтан. Завитки резьбы казались ему теперь взбудораженными и возбужденными. Отпечатки рук герцога горели на талии, и на пояснице, и на плечах, и от них по всему телу ползла жаркая и жадная дрожь.
- Вас ведь не обжег Божественный Огонь, когда вы сунули в него руки, чтобы поддержать меня?
Герцог задумчиво стряхнул невидимую пылинку с молитвенника.
- Огнем причащают новорожденных мальчиков, юношей перед оммаж-вирай и покойников, однако тех, кто вступал в оммаж несколько раз и причащали несколько раз. Я не знаю, что делает Огонь, но если Он и в самом деле проверяет, хранил ли человек до этого чистоту, то ориентируется на какие-то более сложные критерии, чем те, что доступны нам, жалким смертным. Я сейчас разрушаю вашу веру?
- Я никогда не верил, что Огонь обожжет нарушившего целомудрие до брачного обряда. Не думаю, что хоть кто-то в это верит. Не это заставляет нас избегать связей до того, как лечь с тем, кто будет нам предназначен.
- А что же? – одними губами спросил герцог, кладя ладонь на локоть собеседника, словно чтобы поддержать.
Однако Рэйнери мягко убрал руку и поднялся на ноги. Головокружение прошло, все тело было полно сил и легкости.
- Честь, ваше сиятельство, - ответил он, глядя ему прямо в глаза.
*
Лошадь под герцогом взвилась на дыбы, и Рэйнери сделал безотчетное движение к всаднику, однако мужчина совладал с животным, заставляя его хоть на мгновенье встать спокойно. Этого момента герцогу вполне хватило для выстрела, и развернувшийся для новой атаки дикий кабан рухнул на поляну.
Рэйнери, соблюдая осторожность, приблизился к убитому зверю и вытащил свой кинжал, торчавший из массивной холки.
- Отличный выстрел, ваше сиятельство.
Герцог бросил поводья, и Рэйнери подошел, чтобы помочь ему.
- Вы слишком много поставили на мою меткость. Всадить в дикого вепря кинжал…?
Он крепко оперся на подставленную руку, спешиваясь.
- У меня не было времени зарядить оружие, - ответил капитан, практически машинально положив руку герцогу на пояс, чтобы поддержать. Лошадь двинулась, Рэйнери усилил хватку, привлекая герцога к себе, - а упускать такую добычу было жаль, - закончил он.
Герцог внимательно посмотрел на него, слегка склонив голову – когда они стояли так близко, разница в росте становилась более заметной.
- Что ж, по правилам – ваш подранок, ваша и добыча.
Рэйнери покачал головой.
- Разве вы не властитель Домиверы? Вся добыча принадлежит вам.
- Вся ли? – переспросил герцог, не делая попытки отстраниться.
На поляне появились остальные охотники, слуги завозились около туши кабана, чтобы собрать кровь.
- Вся, - глухо отозвался Рэйнери, отводя взгляд от оживленного охотой лица мужчины.
Советник Зильбер спешился с помощью молоденького адъютанта и оглядел поляну, щуря бесцветные глаза, словно от солнца, хотя день, как обычно на севере, был облачным.
- Весь расчет на точность единственного выстрела и всего одна попытка, прежде чем оказаться безоружным перед дважды раненным разозленным вепрем? Герцог, вам, право, надо бы быть благоразумнее.
- Благоразумием ягдташ не наполнишь, - возразил, улыбаясь, герцог, - а такая добыча дорогого стоит.
Он снова посмотрел на Рэйнери, советник тоже бросил быстрый взгляд и тут же, старательно отведя глаза, тихо заметил:
- Охотничий дворец уже совсем рядом, прикажете выступать, герцог?

Дворец был небольшим: нынешний герцог не был заядлым охотником и подолгу там не жил. Колоннада из витых тонких колонн поддерживала длинную, широкую террасу второго этажа, куда открывались многочисленные полукруглые, мелко расстекленные двери большой залы.
Рэйнери, пользуясь общим оживлением и многочисленностью охотников, свиты и охраны, выскользнул на пустующую террасу и, подойдя к балюстраде, облокотился на нее.
Небольшой, весь в ярких цветах, парк располагался позади дворца, а с террасы был хорошо виден лес, северный, весь в светлой ажурной зелени, умиротворенно шепчущей на ветру. Рэйнери пожалел на мгновенье, что дворец не на побережье и не видно внешнего бурного моря Домиверы.
- Наслаждаешься последними часами свободы, капитан?
- Экрето… - негромко отозвался Рэйнери, не оборачиваясь.
После трех лет совместной службы голос Экрето он узнал бы даже на Бледных Осыпях, куда сходятся все дороги.
Но это не значит, что он был ему рад.
Молодой офицер подошел поближе и оперся на балюстраду спиной, отвернувший от леса. Рэйнери не двинулся с места.
- Что ты здесь делаешь? – спросил он, не глядя на собеседника.
- Не все из нас делали карьеру за год, капитан. Я три года отслужил в охране майорат-герцога, так что меня любезно пригласили поглядеть на церемонию оммажа. Я приехал на охоту вместе со свитой Лейльё.
- Свита майорат-герцога здесь? – быстро спросил Рэйнери, цепко вглядываясь в лицо собеседника.
- Конечно, не могли же герцогского сына не пригласить на охоту по поводу его собственной свадьбы. Он согласился, но сегодня утром передумал – с ним такое частенько случается. Хорошая охота, кстати. Крови твоих трофеев хватит на ритуальные картинки, если даже ты будешь дополнительных мужей менять каждую неделю.
- Хватит, Экрето.
- Ты, кажется, уволился, ну так не приказывай! – тут же огрызнулся офицер.
Зрачки его красивых темных глаз были расширены, и он поминутно смачивал языком губы, будто они с капитаном все еще были в выпивающей каждую каплю влаги пустыне, где познакомились.
Порыв ветра взметнул край одетой на темно-зеленый закрытый костюм мантии Рэйнери, который не переоделся после храма.
- Мне не нужно быть капитаном, Экрето, чтобы сказать, что не следует оскорблять герцога и его семейство.
Рэйнери хотел добавить, что его самого оскорблять тоже не стоит, потому что теперь, не связанный больше узами субординации, он вполне может заставить за оскорбление заплатить как положено между рыцарями. Однако Экрето его перебил:
- Капитан, не надо этой ерунды о герцогской чести. Лейльё я знаю получше тебя. Я, конечно, не прирожденный рыцарь, но примерно представляю, какая там ерунда у тебя в голове, так выкинь ее куда подальше. Лейльё не похож на своего отца. Тебе самому-то не жаль себя продать в клетку?
- Я всегда знал, что рано или поздно… И оммаж - не рабство.
- Да не в оммаже дело. Твой муж сам станет тебе и клеткой, и колодками, и кандалами, и ядром, пристегнутым к твоей ноге.
От убежденности в голосе Экрето у Рэйнери по спине прошелся холодок.
- Майорат-герцог действительно так сильно болен? – деланно небрежно поинтересовался Рэйнери.
- Да уж не здоров, определенно.
- Чем?
- Идеалистичностью и бездеятельностью в особо острой форме. Тебе не грозит. Я понимаю, - ожесточенно продолжал его собеседник, - проституток, торгующих собой, чтобы не сдохнуть с голоду, но продать девственный зад ради звания герцогского зятя, это… Послушай, Рэйнери, ты знаешь, как я к тебе отношусь…
- Весь полумесяц это знает. Равно как и твою редкостную галантность в проявлении этого чувства.
Экрето со сдавленным стонущим вздохом отступил на шаг, яростно взъерошив обеими руками свои густые черные волосы.
- Я не родился рыцарем, капитан, и не умею говорить красивости. Но я на все для тебя готов, хоть разрисоваться какой-то пакостью с ног до головы и залезть в Огонь, хотя забери меня амок, если я понимаю, зачем тебе это надо. Ты не из тех мальчишек, кого я валил между делом во время кампаний. Мой интерес к тебе честен.
Рэйнери равнодушно посмотрел на него.
- Жаль, что твой интерес не представляет никакого интереса для меня, - отозвался он и неторопливо оттолкнулся от ограды, намереваясь вернуться в залу.
Экрето с силой схватил его за предплечье, стиснув до боли. Рэйнери посмотрел прямо в глаза, где пылал злой, отчаянный и голодный огонь.
- Отпусти, - тихо сказал капитан, рывком высвобождая руку. – Я не из столичных придворных, не забыл? Я могу и ответить.
- Да будь ты проклят, - безнадежно выдохнул Экрето свое свадебное пожелание.

Присутствие женщин на публичных мероприятиях в Домивере не допускалось, так что в охотничьем дворце собрались одни лишь мужчины. Рэйнери как раз говорил с Лумигардом – шурином герцога - когда поймал себя на том, что невольно ищет глазами самого хозяина дворца, и досадливо закусил губу.
- Смотрите-ка, господин капитан, - вдруг заметил Ритеди, средних лет южанин, один из ведущих геральдистов Домиверы, - это ведь ваш бывший офицер просит внимания для его тоста?
Капитан даже не удивился, увидев поднявшего кубок Экрето. Услужливый слуга всунул бокал в руку самому Рэйнери, но молодой человек был почти уверен, что какой бы тост сейчас ни прозвучал, он не вызовет у него жажды.
- Это очень мило, - пробормотал Лумигард, однако Рэйнери не ответил ничего.
Ритеди с беспокойством взглянул на него.
- Я хотел бы поднять этот тост за здоровье капитана Рэйнери, с которым имел удовольствие служить в течение трех лет. Большое удовольствие, - он отсалютовал молодому капитану кубком, но Рэйнери не ответил.
- Смелость капитана ни для кого не секрет. Разве не исключительная смелость нужна, чтобы сменить ряды сражающейся армии на шелковые простыни супружеского ложа, на котором теперь капитан будет служить? Выпьем за смелость капитана Рэйнери!
Безмолвный Рэйнери поискал глазами герцога, но тот говорил с иностранным послом на другом конце залы, прямо под ложей музыкантов, и вообще вряд ли слышал Экрето.
- Но не только смелости, вернее, совсем не смелости капитан обязан своим новым назначением. Я предлагаю всем выпить за всем известную девственность капитана, потому что если бы не она, мы не смогли бы встретиться здесь при таких приятных обстоятельствах. Это такая вещь, которая есть у всех, но не все строят с ее помощью карьеру, так что заодно выпьем и за предприимчивость капитана!
Лумигард вежливо, по-придворному, улыбнулся, повернувшись к слегка побледневшему под загаром Рэйнери.
- Это такой южный юмор, очевидно. Мы говорим, что южане способны шутить и в огне, и над Огнем.
Рэйнери промолчал в ответ на эту попытку смягчить впечатление, а Ритеди пробормотал себе под нос:
- Я с рождения и до сорока лет не бывал севернее Арисы, но и мне этот юмор кажется несколько плоским…
Экрето поймал взгляд своего капитана и удерживал пару мгновений, прежде чем отвел глаза и развернулся к остальной аудитории.
- Наконец, я должен сказать, что капитан – человек исключительного государственного ума и таланта. Будучи известен на всю страну как… непаханое поле, он так щедро одаривал своих сослуживцев, что в каком-то смысле майорат-герцог получает в супружескую постель через своего суженного всю арадоррскую армию, что, конечно, является единственным шансом…
- Экрето, - тихо позвал его Рэйнери.
Говоривший повернулся и получил сильный удар в лицо, отлетел на пару шагов по скользкому полу и рухнул навзничь под ноги придворным.
Музыканты на мгновенье сбились с такта, но потом возобновили игру, однако все разговоры в зале смолкли. Герцог, прервавший беседу с послом, через ряды расступавшихся придворных направлялся к месту происходящего.
- Встань, - тем же тоном продолжил Рэйнери. – Встань, чтобы я мог сделать это еще раз и не бить при этом лежачего.
Экрето машинально потер скулу тыльной стороной ладони, вскочил на ноги и, сорвав с запястья наруч, с исказившимся от злости и отчаяния лицом швырнул в капитана.
Рэйнери одним точным движением поймал его и крепко сжал.
- Что происходит? – спросил герцог, проскользнув взглядом по присутствующим и остановив его на Рэйнери.
- Вызов брошен, и вызов принят, - ответил за него Лумигард.
Герцог медленно повернулся, все еще не отрывая глаз от смотрящего в пол капитана, и лишь в последний миг с усилием перевел взгляд на шурина.
- Что ж, в таком случае мой долг как Магистра Дуэльного Кодекса вполне однозначен. Капитан, вы как тот, кому бросили вызов, имеете право выбирать время поединка.
- Как можно скорее, - быстро отозвался Рэйнери. – Сегодня. Сейчас! – он перевел дыхание и продолжил уже спокойнее: – Пока я еще принадлежу самому себе и нет нужды вмешивать в эту историю фамилию майорат-герцога.
- Так, - тихо ответил герцог. – Молодой человек, вы как тот, кто бросил вызов, имеете право выбирать оружие.
Экрето помедлил немного, всматриваясь в лицо Рэйнери, и, наконец, покачав головой, выплюнул:
- Турнирные копья.
Герцог смерил взглядом обоих противников и коротко кивнул.
- Я как магистр Дуэли выбираю условия. Это будет поединок до первой крови. Первый, кто будет ранен, объявляется проигравшим, и поединок тут же должен быть прекращен. Вы можете пойти переодеться, а я пока отдам распоряжения о подготовке турнирного поля.
С этими словами он ушел, сопровождаемый Лумигардом, и сразу же придворные развели в разные двери будущих дуэлянтов.
*
Ристалище с небольшой, предназначенной для пеших участников ареной и полукруглым амфитеатром вокруг располагалось рядом с охотничьим дворцом. Собрались там не только герцогские гости со свитой, но и простые жители, прослышавшие про внеочередной турнир – Рэйнери слышал приглушенный рокот толпы, готовясь к поединку в специально отведенных комнатах под ареной. Он прикрыл глаза, скользя пальцами по разложенным на шитом покрывале копьям, словно пытаясь на ощупь выбрать наиболее подходящее. Цирад, слуга-северянин, старчески покашливая, что-то бормотал про себя.
- Пихта, - презрительно выдохнул он, привлекая внимание молодого человека. – Проклятая пихта. Не копье, а игрушка. Будьте осторожнее, капитан – оно треснет от любого удара посильнее. Проклятая игрушка.
- Ты был солдатом? – спросил Рэйнери, взвешивая поданное стариком копье в руке – ложилось оно в ладонь непривычно и неловко, слишком тяжелое на конце, с массивной рукоятью, ненадежное в середине.
- Был, капитан, был. При отце нынешнего герцога и еще потом. Был.
- Я тоже солдат. Оружие никогда не игрушка.
- Эх, капитан, - вздохнул Цирад, - это ж копье для турнирных забав. Специально, чтобы господа рыцари друг друга не поубивали. Пика затуплена, дерево самое хрупкое, чтоб не пробило щит…
- Пора, - перебил его Рэйнери.
И действительно на ристалище шум голосов смолк, и запели трубы.
Рэйнери поправил манжет, взял щит с копьем и вышел на арену.
Уже начало смеркаться, и по краям ограждения выставили факелы, но в любом случае дуэлянты, одетые в белоснежные, тонкие облегающие костюмы, были хорошо видны всем.
Герольды огласили имена сражающихся, и герцог, занявший место в ложе вместе с ближайшими соратниками, напомнил еще раз о том, что бой должен быть прекращен с первой же кровью. Попытка продолжить дуэль могла быть наказана признанием поражения обоим, ну и личным неудовольствием герцога, конечно, тоже.
Метать турнирные копья было нельзя – утяжеленные на конце, они не планировали, а скорее пикировали, сводя пользу атаки к нулю. Наконечник был почти одного диаметра с древком со слегка только намеченным конусообразным острием, которое едва ли заслуживало такого названия.
Противники сошлись в первом пробном ударе, больше примеряясь к неловкому оружию, которое приходилось беречь, чем реально пытаясь достать друг друга. Пышные украшения и рыхлая древесина глушили отдачу, так что Рэйнери практически не ощутил собственного смазанного и осторожного удара. Судя по напряженному лицу Экрето, он тоже отчаянно пытался сориентироваться в расчете силы.
После первой атаки дуэлянты разошлись, раскрываясь перед герцогской ложей, широко раскинув руки, чтобы показать, что ни у одного из них белоснежная ткань костюма не замарана кровью. Магистр Дуэльного Кодекса едва заметным кивком показал, что они могут продолжать.
Одна рука у каждого была занята щитом, поэтому они не могли использовать классический двуручный хват копья, когда копейщик либо толкает его обеими руками, либо наносит удар задней рукой, придерживая скользящее древко передней. Вместо этого им оставалось лишь держать копье одной рукой примерно посередине древка, зажав конец со втоком локтем. Маневренность и без того тяжелого и длинного оружия становилась совсем мала. Кроме того, они опасались наносить прямые удары по щиту противника, чтобы хрупкое копье не переломилось пополам.
Они расходились после каждой атаки перед герцогской ложей, потом вновь становились в стойку и сходились опять. Бой затягивался, копье оттягивало руку все сильнее, мышцы устало ныли. Дважды они попадали в замок, обойдя острия копий друг друга и сойдясь вплотную, однако, не имея оружия для ближнего боя, вынуждены были ограничиться тем, что сшиблись щитами в безуспешной попытке заставить другого потерять равновесие и снова разошлись.
Обмотка, перетягивающая древко прямо под острием, начала потихоньку разматываться, как заметил Рэйнери, и после новой атаки исчезла вовсе. Они в очередной раз демонстрировали, что и это схождение не привело к кровопролитию, когда Рэйнери, повесив щит на руку, свинтил с копья вток, призванный предохранять оружие от расщепления. Вряд ли капитан сумел бы сделать это так легко в других условиях, но турнирное копье все «дышало», как будто было собрано наживую.
В новой атаке он внезапно, не щадя больше копья, нанес сильный удар по щиту не ожидавшего этого противника. Щит вырвался из руки Экрето, древко в пальцах Рэйнери расщепило, копье треснуло вдоль по косой, и у капитана остался только клиновидный острый обломок. Рэйнери отшвырнул свой щит, поднырнул под длинное копье Экрето, уходя от удара буквально в последнюю секунду. Кто-то из зрителей вскрикнул, герцог вскочил с места, схватившись за балюстраду своей ложи.
Рэйнери оказавшись практически вплотную, с силой вонзил острый обломок в тело противника под мечевидный отросток снизу вверх. По всему амфитеатру прокатился дружный долгий вздох, как будто зрители ахнули одновременно.
Капитан сразу же выпустил остаток оружия из рук, не пытаясь вытащить его из тела жертвы, и поспешно отступил назад. Копье выпало из руки Экрето, он конвульсивно дернулся, коснулся торчащего из его тела конца древка и рухнул на землю.

Вокруг вонзившегося в тело оружия на белоснежной ткани расплывалось небольшое ярко-алое пятно.

Первое и, согласно правилам, последнее нанесенное в этом поединке ранение оказалось одновременно смертельным.

Рэйнери раскинул руки, показывая, что чист, и одежд не коснулась ни его собственная, ни даже чужая кровь. Какую-то долю секунды над полем боя висела полная звенящая в сумерках тишина. Взгляды любопытных разделились между юношей в белом, чья грудь часто вздымалась от тяжелого дыхания, и герцогом, который все еще изо всех сил стискивал пальцами в тонких голубых перчатках край балюстрады.

Герцог, не сумевший совладать с собственным порывом, чувствовал, сколько глаз устремленно на него, не считая даже обеспокоенного советника Зильбера, который что-то говорил рядом с его правым ухом. И тем не менее, как он был не в силах мгновенье назад усидеть на своем месте, так и сейчас он не мог отвести глаз от стоящего на ристалище Рэйнери. Их взгляды встретились, и всем своим существом, подсознанием и сверхсознанием герцог понимал сейчас, что происходит что-то ни на что не похожее, чего никогда не было раньше и что уже не повторится ни с кем другим. В конце концов, каким-то образом оказался же он около балюстрады раньше даже, чем понял, что самообладание ему изменило.

На него все еще смотрели, а Зильбер все еще продолжал тихо говорить. Герцог поднял руку, и тишина над ристалищем стала совсем густой, он помедлил, выдерживая паузу, ожидая, пока этот момент не осядет и не запечатлеется у всех в головах, превратив потерю контроля в продуманный драматический прием. Наконец он взмахнул рукой, резко, с замахом, отсекая конец боя.

И толпа взревела.

В воцарившемся гаме голосов, шуме вскочивших зрителей, грохоте скамеек и оружия, Рэйнери отвел глаза, разрывая их контакт. Герцог отступил назад и, едва повернувшись, сказал советнику.
- Прикажите собрать кровь.


Глава 3.

Рэйнери добавил воды в миску с серым, мышистым порошком, зачерпнул получившуюся кашицу и начал намыливаться. Субстанция была скорее склизкой, чем пенящейся и оставляла тонкие сероватые разводы, пока он, не задумываясь, наносил ее на руки, ноги, грудь, плечи. Скользнул раскрытой ладонью по животу, по внутренней поверхности бедер и промежности. В купальне было душно, вместо воздуха кругом царил горячий пар, и учащенное дыхание не приносило облегчения. Он взял еще немного смеси на пальцы, прошелся между ягодиц, намылил мошонку, перекатив яички в ладони, и закусил губу – взбудораженное поединком тело так и не успокоилось толком. Рэйнери изогнулся всем телом, стараясь максимально возможно нанести снадобье на поясницу и спину. Потом он отставил плошку, слил остатки массы в сток и хотел было, повинуясь воспитанной привычке к аккуратности, сразу сполоснуть посудину, но спохватился, что намочит обработанные руки раньше времени, и просто отставил ее под низкую лавку, на которой лежали полотенца. Он прошелся из одного угла купальни в другой, потом назад, выжидая, пока выйдет положенное время. Смесь, призванная обезжирить кожу и убрать волосы перед нанесением вирая, пощипывала и покалывала, усиливая тянущий дискомфорт.
Наконец он с облегчением встал под резервуар с водой и ополоснулся. Тщательно вымыл руки, набрал воды в ладони и умылся. Щеки горели, и прикосновение чересчур теплой, словно парное молоко, воды не принесло облегчения.
Тело ощущалось непривычно гладким, он скользнул указательным пальцем вниз от пупка, в проекции бывшей дорожки волос, очень медленно, пока не коснулся той границы, где кожа лобка переходит в поверхность полового члена. Рэйнери погладил это местечко пару раз, и тело ответило слабой дрожью. Он вздохнул глубже, убрал руки и вышел из-под душа, чтобы вытереться.

В комнате не горел огонь, но царил полумрак – сквозь высокие, почти достигающие потолка, полукруглые окна проникало достаточно света от по-северному серого ночного неба. Рэйнери лег на постель, слегка накинув тонкое покрывало. Кожа ощущалась непривычно гладкой и преувеличенно сухой – снадобье обладало еще обезжиривающим эффектом и снижало потоотделение. Мысли капитана текли бессвязно. Он и должен был бы перебрать в памяти события сегодняшнего бесконечного дня, чтобы хоть как-то их упорядочить, но вместо этого его захватило полноцветное многообразие чувств, самым сильным из которых было предвкушение. Губы его против воли поминутно складывались в торжествующую улыбку.
Дверь открылась совершенно беззвучно, а неестественный свет от горящего зеленым пламенем светильника, заливавший фигуру герцога, только усилил чувство потустороннего явления.
Неторопливо, чтобы не погасло неприкрытое пламя, герцог подошел к его постели, поставил на прикроватный столик светильник и рядом же пристроил довольно большой ящик, украшенный затейливой резьбой на крышке. Он сел на край постели, коснулся неприметного замочка, и ящик раскрылся на три части, открывая краски и кисти всевозможных форм.
- Вы готовы?
Рэйнери подтвердил, что готов, протянулся, чтобы убрать простыню и подавил невольный возглас удивления – в неверном зеленом пламени светильника на его коже выступили ярко-белые точки и штрихи, намечая какой-то неясный узор. Герцог перехватил его руку и откинул простыню сам, так что ткань огладила все тело.
- Белый дерматографизм, кажется, это называется так. На его основе художник наносит вирай. Сейчас существует около трех сотен ритуальных стилизованных рисунков, но, признаюсь, я выучил не больше ста.
Его пальцы коснулись по очереди нескольких точек на шее и груди Рэйнери, не то намечая рисунок, не то лаская.
- Да вы стали настоящим мастером! – несколько насмешливо воскликнул капитан, хотя голос его и прозвучал хрипловато.
- Боюсь, что нет, но я брал уроки у лучших художников, когда стало понятно, что я должен буду нанести вирай. Кстати, - светски продолжил герцог, - я приказал замещать эти краски с добавлением крови с турнира, раз уж так получилось. Вас это не пугает?
- Меня ничего не пугает, - отозвался Рэйнери.
- Я так и думал, - кивнул полускрытый в темноте герцог, - тогда переворачивайтесь, начнем.
Капитан развернулся, но герцог не убрал руку, скользя по его коже самыми кончиками пальцев. Прикосновение простыни к гладкой коже отозвалось тяжестью внизу живота, Рэйнери сложил руки, укладывая на них лицо. Герцог мягко отвел крупные локоны с его шеи и погладил границу роста волос. Он выбрал кисточку, обмакнул ее в темно-фиолетовый пигмент и начал рисовать между лопаток многолучевую звезду, оглаживая каждый луч ровной четкой линией.
- Существуют разные варианты нанесения рисунка: рисуют точками, штрихами, рисуют клиновидными отпечатками специальных кистей и ровными непрерывными линиями. Художник выбирает то, что ближе его модели… либо ему самому.
Он осторожно огладил лопатки, проследив пальцами контуры выступивший мышц, и начал рисовать симметрично крылья, сложенные, полураскрытые, широко распахнутые – так что с каждой стороны получилось по три ярко-лимонных контура крыла, оперение на которых переливалось белым и зеленым. Верхние точки маховых перьев раскрытых крыльев поддерживали между собой звезду.
- Вы вообще знаете, в чем смысл вирая? Кроме символа перехода в другой род, конечно.
Рэйнери чуть вздохнул, чувствуя, как герцог щекотно и горячо очерчивает на его теле ложбинку позвоночника от затылка до самого копчика, почти ныряя между ягодиц и касаясь края ануса.
- Это знают все. Вирай наносится перед церемонией заключения оммажа, а ночью фуа впервые познают друг друга, и краски, которые невозможно растворить водой, смоются с тела страстью. Разве не так?
- Ну не то, чтобы не так… - неопределенно отозвался герцог, вырисовывая ритуальное голое дерево – без листьев, без плодов – вдоль его позвоночника.
Обнаженные ветки подчеркнули межреберные промежутки, проходя по низу каждого ребра.
- Это просто более поздняя трактовка… более романтичная, если можно так сказать. Когда-то, чтобы доказать свою доблесть и свое право на то, чтобы войти в принимающий род, вам нужно было бы сражаться с другими претендентами, и их кровь мы замешали бы в краски вирая… Но и сыну моему пришлось бы доказать, что он достоин иметь фуа и обладать им плотски и единолично… Не насмерть, конечно, но тем не менее он должен был бы выстоять в схватке с другими, старшими, мужчинами своего рода.
В районе поясницы, у корней бесплодного дерева оказался стилизованный леопард с тысячей хвостов. Готовый к прыжку, припавший на передние лапы, он распушил свою «тысячу» хвостов, и каллиграфические утолщающиеся в середине линии спустились на ягодицы. Герцог осторожно гладил кожу перед тем, как снова провести по ней кисточкой, то касаясь лишь самым заостренным кончиком, то усиливая нажим, чтобы линия стала толще. Краска одно мгновенье холодила, а потом по месту рисунка разливался колючий жар, пока вирай высыхал.
- Изначально вирай наносился старшим мужчиной принимающего рода в знак того, что фуа принимают в семью и воспринимают как родственника, в знак того, что остальные мужчины рода, кроме уготованного ему супруга, отказываются от намерения и права разделить с ним ложе. В знак того, что они его не вожделеют.
Пальцы снова и снова раздвигали ягодицы, выводили узоры то на одной, то на другой внутренней, обращенной в ложбинку, поверхности, обрисовывали подъягодичные складки. От сочетания этой ласки и перемежающихся холода и жара красок Рэйнери бросало в дрожь возбуждения.
Удовольствие, которое он испытывал, впрочем, несколько выходило за пределы обезличенного чувственного наслаждения, которым тело отвечает на любую умелую ласку. Была в происходящем еще какая-то глубокая телесная радость от доверительной близости и откровенности, не испорченной условностью или стыдом.
И в голосе капитана, когда он заговорил, прорывалось скорее счастье чем просто возбуждение – так звучит сдерживаемая улыбка.
- Это интересно, ваше сиятельство. Я этого не знал.
- О, вы человек действия, я с трудом могу представить, чтобы вас интересовали подробности обычаев, которые вышли из моды уже во времена моей самой ранней юности.
- Вы сильно преувеличиваете давность.
- Это вы чересчур снисходительны, - отметил герцог, и в голосе его послышалась усмешка.
Он переместился ближе к изножию постели, и лежащему с закрытыми глазами Рэйнери оставалось лишь гадать, где и какую ласку он получит в следующий раз. Прохладные пальцы герцога обхватили его щиколотку, обвели выступающее сухожилие и чувствительные к щекотке впадинки по бокам. Он взял веерообразную плоскую кисточку и начал вырисовывать голубовато-зеленые завитки бурных морских волн. Ладонь герцога оказалась около подколенной ямки, и пальцы легонько щекотали чувствительную кожу. Редкие символы легли на щиколотки и голени, однако чем выше поднимался вирай, тем плотнее становился узор и от подколенной ямки волны вились уже практически сплошным рисунком. Бедра Рэйнери непроизвольно дрогнули, когда герцог просунул руку между ними, ласкающим движением принуждая раздвинуться, чтобы нанести вирай на внутреннюю поверхность. Пальцы герцога оказались в интимной близости от мошонки и промежности, и у Рэйнери сбилось дыхание.
- Я закончил. Подождите пару секунд и поворачивайтесь.
Глухой голос герцога не вязался с нежностью его прикосновений, пока он водил пальцами по боковой части бедра, еще свободной от вирая.
Рэйнери сделал несколько глубоких вздохов, но это мало помогло. Казалось, что от того места, где герцог гладил его кожу, по всему телу расходилось кругами будоражащее возбуждение.
Молодой человек развернулся, лег, укладывая руки ладонями вверх, и вытянулся в струнку. Пушистые ресницы, тень от которых лежала на щеках, не прикрывали глаза, и взгляд, направленный на герцога, был внимательным и прямым. Дерматографизм стал словно еще ярче, буквально горел в полутьме. Член, тяжелый, налитой, казался совсем темным в венчике белых росчерков, видимых в особом свете.
Светлым пигментом герцог прошелся по тыльной стороне стопы, нежно выводя завихрения ветра и облака. Этот же рисунок он осторожно нанес на боковую часть голеней и бедер – передняя поверхность осталась пустой. Ласковые пальцы мягко коснулись низа живота, подушечками герцог еле ощутимо провел по гладкой коже. Рэйнери прерывисто вздохнул, и словно в ответ герцог внезапно отвел руки – слишком плавно, чтобы можно было сказать «отдернул», но тем не менее. Он отвернулся к ящику, так что светлые длинные волосы скрыли его лицо, и долго подбирал подходящий пигмент, после чего перешел ближе к изголовью. Плавно огладил внутреннюю поверхность плеч и предплечий - молодой человек под прикосновениями чуть заметно мелко подрагивал. Под кистью расцветали всполохи огня, языки которого облизывали руки Рэйнери и рассыпали искры.
- Хорошо, - принужденно улыбнулся герцог. – Прямо-таки все элементы. Жаль не хватает земли.
- Земли всегда не хватает, - в тон ему откликнулся Рэйнери. – Если бы в нашей стране было достаточно земли, неужели кому-то пришла бы в голову мысль выдумывать все эти сложности с оммажем?
Герцог дернул уголком губ и нежно коснулся надключичной ямки, ласково надавил, погладил выше, спустился горячими пальцами от изгиба шеи к округлому плечу, потом снова, и снова. Рэйнери повернул голову, почти прижимая руку щекой, и как будто впервые увидел, что кожа, до которой так трепетно дотрагивался герцог, вся покрыта глубокими неровными росчерками шрамов. Долго и многократно выбаливавшие раны, видно, изменили что-то внутри – вместо характерного рисунка из белых штрихов, проступили только отдельные хаотичные размазанные пятнышки.
- Вам не больно? – тихо спросил герцог, кладя уже обе руки на его плечи.
- Нет, все уже зажило, - отозвался Рэйнери, закрывая глаза.
- Хорошо. Я не стану здесь красить, оставим все так, как есть.
Прикосновения стали настойчивее, ладони скользили по коже, словно стремясь коснуться как можно большего, сжимали, массировали, разминали сильные мышцы.
- Получится некрасиво?
- За это не бойтесь. Даже слишком красиво, - говоря, герцог склонился над ним ниже, и молодому человеку показалось на мгновенье, что он почувствовал горячее дыхание, коснувшееся его шеи.
Рэйнери плотнее сжал зубы и мотнул головой по низкой подушке.
Прикосновения герцога спустились ниже, щекочущим перебором прошлись по часто вздымающимся ребрам, вырисовали вязь ласк на животе, поднялись к груди. Пальцы то нажимали сильнее, очерчивая плотные мышцы, заставляя кожу отвечать огнем; то легонько царапали самыми кончиками ногтей, так что щекотная дрожь шла по всему телу. Он несильно зажал соски между безымянными и средними пальцами, теребя и лаская, пока не добился твердости. Он прикосновения кисточки Рэйнери дрогнул и закусил губы, из-под ресниц глядя на ласкающего его герцога. Рисунки заплели живот и торс практически целиком, завиваясь спиралями и показывая геральдических животных, символизирующих страсть. Соски, подчеркнутые алым, выглядели заласканными.
- Сожаления о сегодняшнем поединке не испортят вам церемонию?
Голос герцога стал ниже, погрубел от сквозившего желания.
- Сожаления? О поединке сожалений у меня нет.
- Честь, конечно, надо беречь и, конечно, кровью? – в тоне его слышалась сдерживаемая улыбка.
- Все получилось так, что речь шла уже не только о моей чести, но и о чести вашей фамилии.
- Вы готовы убить ради моей чести?.. чести моей фамилии?.. чести моего сына?..
Тон его был настолько странным, что Рэйнери распахнул глаза, силясь понять, уточняет ли герцог, что имеет в виду, перечисляет или же поправляет сам себя.
В зеленоватом свете лицо герцога было настолько непроницаемо, насколько может быть только у того, кто всю железную силу воли научился направлять на то, чтобы владеть собой. Под его взглядом, прохладным и требовательным одновременно, капитан потерялся, и, как обычно в таких случаях, предпочел ответить чистую правду.
- А разве я нужен не за этим?
Герцог опустил глаза, скользя взглядом по телу перед собой, и губы его сложились в кривоватую усмешку. Он накрыл руками выступающие тазовые косточки, поглаживая без страха размазать краску. Голос его, когда герцог заговорил, звучал глухо и резко.
- Вы себе представить не можете, что со мной было, когда вы сегодня остались без оружия на арене. Вы себе представить не можете...
Раньше, чем Рэйнери рот успел открыть, руки герцога с силой прошлись по паховым складкам, и сразу мужчина, подхватив за бедра, заставил его раскрыться перед собой. Он несколько раз, крепко сжав пальцы кольцом, провел по стоящему члену, словно пытаясь добиться еще большей твердости, обнажая и прикрывая головку, потом вложил кусочек специальной губки в препуций, чтобы не вовремя выступившая влага не испортила рисунок. Рэйнери непроизвольно подался бедрами навстречу, раскрываясь еще сильнее.
- Тише, - почему-то шепотом остановил его герцог, - я же не хочу, чтобы вы испытывали боль…
Его пальцы, вымазанные в густой краске, скользнули между ягодиц и, помассировав и поласкав вход, в горячее тело вторгся сначала один. Когда поступательные движения перестали встречать сопротивление, на смену одному пришел другой. Герцог вставлял в него пальцы поочередно, лаская, растягивая, заставляя отвечать.
- Это тоже входит в ваши обязанности? – насмешливо поинтересовался Рэйнери, прикусив верхнюю губу, на которой выступили капли пота, и глядя на герцога.
- Конечно, - в тон отозвался тот, - я должен подготовить вас к оммажу.
Больше они не говорили, и стало еще хуже, потому что молчание, смущаемое только тяжелым, постанывающим дыханием и влажным звуком ласк, было стократ интимнее и создавало полную иллюзию настоящей близости, вместо регламентированной, утилитарной процедуры.
Тело ритмично сжималось и раскрывалось на растягивающих пальцах, бедра Рэйнери вздрагивали, края ануса блестели темно-алой, развратной краской.
Наконец, герцог убрал пальцы и вернулся к пигментам. Рисунок окончательно утратил предметность, да и изящность тоже – не касаясь кистей, герцог наносил его руками на паховые складки, тонкую кожу мошонки, шов промежности, на шелковистый, твердый член и чуть припухшую крайнюю плоть вокруг обнаженной головки.
Разметавшийся на постели Рэйнери не сразу понял даже, что ласки прекратились. Он поднял непонятно когда успевшие сомкнуться веки. Герцог вытирал испачканные руки платком, пахнущим каким-то особым морским запахом, закончив, он швырнул кусок ткани в ящик и запер его. Пальцы герцога заметно дрожали.
- Отдохните, - голос его не послушался, и ему пришлось откашляться и повторить, - мы увидимся завтра.
Рэйнери молча сел, почти прижавшись обнаженным телом к мужчине, и герцог взял его лицо в ладони, сжимая, почти впиваясь пальцами. Губы молодого человека судорожно искривились, и он прижался к горячей руке почти-поцелуем.
- Вы были правы, - глухо сказал герцог, отступая на шаг. – Честь.
Рэйнери был близок к тому, чтобы удержать его. Попросить остаться. Уверить, что никто не узнает.
Но и он был не обделен силой воли, так что ограничился тем, что зажмурился, открыл глаза, кивнул и заставил себя спокойно ответить:
- Да.
- Страшная вещь.
- Да, - и взяв себя в руки, добавил: - Спасибо. Я рад, что мой оммаж-вирай провели вы.
- А я не рад, - покачал головой герцог, - нет.
Он быстро вышел, оставив на столике светильник и краски. Рэйнери навзничь рухнул на постель и поморщился – напомнила о себе старая рана в груди.
*
На церемонию заключения оммажа отец Рэйнери не приехал – он тяжело заболел полмесяца назад и только сейчас врачи начали давать осторожные благоприятные прогнозы. Капитан не просил отложить церемонию, а ему никто этого не предложил. Мысль о том, что будь его фуа кем-то иным, то все можно было бы перенести, если и пришла молодому человеку в голову, то была весьма мимолетной. Мать, когда он навестил ее в отведенных ей покоях на женской половине дворца рано утром, заметила, что он бледен и спросила, не болит ли у него голова.
- У меня никогда ничего не болит, - сухо откликнулся Рэйнери.
В их мире и в их семье, где болеть считалось не к лицу даже женщинам, такой вопрос сам по себе был открытым проявлением нежности, однако Рэйнери не чувствовал себя готовым принять ее сейчас. Голова, впрочем, действительно не болела, но виски казались тяжелыми. Давно зажившая рана внезапно беспокоила его всю ночь, не помогая взбудораженному телу расслабиться и погрузиться в сон. Вирай ощущался на коже словно налипшая паутина, и Рэйнери испытывал незнакомое чувство неловкости в собственном теле. Он не ощущал стыда, но отдавал себе отчет, что происходившее вчера далеко вышло за рамки стандартной процедуры, даже если буквально они не отклонились от предписанных церемониалом действий. Рэйнери был достаточно умен, чтобы понимать, что одно и то же действие можно выполнять и так, что оно будет сухой процедурой, навязанной участникам ритуалом, и по-другому. У него не было близких друзей или родственников, с кем можно было это обсудить, а если бы и были, он вряд ли воспользовался бы таким шансом, но его убеждение, что происходившее вчера невозможно вписать ни в один ритуал, приближалось к уверенности.
Мать воззрилась на него в удивлении из-за резкого тона, граничащего с непочтительностью, и Рэйнери спохватился.
- Прости, я…
В ответ он получил мягкую улыбку – видимо, его резкость списали на нервозность.
Он не нервничал, по крайней мере не так, как можно было бы представить. Это не было похоже на тревогу перед первым боем, когда судорожно думаешь, что упустил, и нет-нет, но не можешь отогнать мысль, что тебе суждено.
Мать благословила его заботливым жестом, однако к себе не привлекла, чтобы не испортить рисунок. Короткая распахнутая безрукавка и шоссы из нескольких видов ткани, с многочисленными прорезями открывали максимально возможную часть ритуального узора. Костюм был выполнен в бледно-голубых и глухих красных тонах – вариации родовых цветов герцога Арадоррского.

Улицы Орли утопали в цветах, так что стебли безостановочно хрустели под колесами экипажа. Последние несколько кварталов были так запружены народом, что кортеж еле двигался, и к храму они подъехали, едва-едва успев вовремя.
Герцог ждал под сводом перед входом в основное помещение храма. Лумигард, застывший рядом, держал на руках ребенка с шапкой золотистых кудрей на голове. Перехватив быстрый взгляд герцога на подъехавшие экипажи, он шепнул ему что-то на ухо и ушел в храм, оставляя с герцогом советника Зильбера.
- Вы прекрасны, - сказал герцог, когда они обменялись приветствиями с капитаном.
- Вирай прекрасен, вы хотите сказать, - поправил его Рэйнери. – Все остальное весьма обыкновенно.
Узор и впрямь был удивительно красив – он мерцал в полутьме храма и сверкал на солнце, почти затмевая блеск драгоценных камней.
- Вы еще прекраснее, потому что не осознаете этого, - герцог покачал головой и улыбнулся.
Тени у него под глазами были скрыты макияжем, но все равно заметны.
Советник, вызвавшийся принять на себя функции заболевшего отца, накинул на сцепленные руки Рэйнери сеть из мелких брильянтов, и они вошли в храм.
Мелодия играла чуть слышно, монотонным перебором одних и тех же нот. Рэйнери остановился перед Фонтаном, советник отошел вперед к левой стороне, а герцог - к правой. Во время церемонии фуа полагалось смотреть только прямо перед собой, пока священник не разрешит повернуться, поэтому Рэйнери не смог рассмотреть толком ни гостей, ни храм. Его любопытство и терпение подвергались серьезному испытанию, которое стало еще тяжелее, когда по залу прокатился сдержанный ропот – приехал майорат-герцог.
Рэйнери изо всех сил переплел пальцы, закутанные сетью. Как ни тих был музыкальный перебор, под высокими сводами храма он разливался и безнадежно заглушал звук шагов. Их места у Фонтана были на расстоянии шага – касаться друг друга они не могли. То, что его нареченный фуа встал рядом, Рэйнери почувствовал на уровне восприятия некой «боковой линией», висцеральной интуицией, не раз сигнализировавшей ему о приближении врага на войне.
Священнослужитель начал церемонию и после первых же слов Рэйнери позволил себе чуть-чуть, буквально на несколько градусов повернуть голову, чтобы краем глаза можно было увидеть герцога, и он искренне надеялся, что если его маневры и заметят, то посчитают, будто он старается скорее взглянуть на собственного суженного.
Теплый свет, падающий из огромных окон, подсветил бледно-золотые локоны герцога так, что они блестели. Герцог был из той редкой породы блондинов, которым идут открытые насыщенные цвета, и сейчас, когда он был одет в синий костюм, расшитый сапфирами и брильянтами, его глаза отливали яркой голубизной, лишь слегка оттененные темным цветом. Впрочем, Рэйнери вполне допускал, что столь ярким цвет казался не из-за удачного костюма и не из-за смены макияжа, а из-за того, что в лице герцога не было ни кровинки – он казался сейчас едва ли не бледнее жемчужно-белого мрамора, из которого делали его же пресловутые бюсты. Капитан ощутил, как по спине, вдоль нарисованного бесплодного дерева, прополз колючий озноб. Герцог сжимал рукоятку поясного кинжала хорошо знакомым Рэйнери жестом – так судорожно держат оружие, когда дожидаются самого кровавого боя, когда нервы натянуты до последнего предела, когда ты в одном волоске от того, чтобы вонзить лезвие в первого же, кто окажется рядом.
Служитель сделал почти незаметную паузу в ровной монотонной речи, якобы чтобы прочистить горло – этого было достаточно, чтобы Рэйнери поспешно отвел взгляд и встретился глазами с укоризненным взором старика. Церемония, не прерываясь, продолжилась, Рэйнери уставился прямо перед собой, ощущая, как жар прилил к щекам, и благодаря смуглый оттенок своей кожи.
Священник подошел к молодым людям и мягко развернул их лицом друг к другу, одновременно соединяя их руки и ловким движением укутывая это своеобразное рукопожатие тонкими сверкающими сетками. Рэйнери окинул своего супруга одним долгим взглядом – у Лейльё было длинное лицо, обрамленное прямыми блондинистыми волосами, правильные, тонкие черты, светлые глаза с как будто бы слегка припухшими веками, но без проблеска волнения или интереса к происходящему, и крупный рот с безвольно опущенными уголками. Кирпично-красный цвет костюма оттенял его гладкую кожу, скрадывая бледность, но все равно совершенно ему не шел, зрительно подавляя высокую фигуру и худое лицо. В храме, оформленном в цветах рода, Лейльё в своем костюме умудрялся теряться и выглядеть неловко одновременно. На его поясе Рэйнери выхватил взглядом церемониальный кинжал в ножнах. Служитель продолжал чтение, пока прохладная расслабленная рука Лейльё неподвижно лежала в ладони Рэйнери, потом сделал жест - и пажи подали ритуальные браслеты.
- Вы клянетесь, что вступаете в этот союз, сохраняя чистоту души и тела?
Они поклялись, священник расцепил их пальцы и потянул сеть. Она, блестя и переливаясь радужными искрами, потекла на пол, легла складками у их ног. Браслеты были необычными, закрывали не только запястье, но и всю тыльную часть кисти до костяшек, словно перчатка без пальцев, Лейльё никак не мог правильно надеть ритуальное украшение на фуа, чтобы застегнуть застежку, и Рэйнери не поморщился, но крылья носа у него затрепетали – острый край до крови защемил ему кожу.
Священник вновь вложил их ладони друг в друга, уже у всех на виду, и раздались аплодисменты.
Оммаж был заключен.



Глава 4.

Парадная зала в замке Орли была переполнена гостями, однако для семьи герцога и его близких оформили ее восточный конец, где за счет колоннады и пышных украшений удалось создать иллюзию некоторой уединенности.
Шум, царивший в зале, становился все слабее по мере приближения к почетному месту во главе стола, отведенному для заключивших оммаж, и там практически затихал. Проглотить что-то Рэйнери нашел весьма затруднительным – ожерелье-ошейник пережимал горло и врезался под нижнюю челюсть, стесняя движения головой. Капитан поймал взгляд сидящего рядом Лейльё, который, кажется, испытывал те же проблемы, и понимающе улыбнулся. Тот на улыбку не ответил, окинул фуа рассеянным взглядом, словно глядел сквозь него и потянулся за кубком, перевернув при этом солонку. Рэйнери практически не пил, потому что от первого же стакана на голодный желудок повело голову, Лейльё не допил и одного – крутил кубок в руках, словно грел об него руки, герцог, напротив, пил много. В самом начале он произнес короткий остроумный тост, но от праздничной речи отговорился. Потом младший сын, запыхавшийся и раскрасневшийся от беготни по залу, залез к нему на колени и мгновенно уснул, после чего герцог уже с полным правом заметил, что встать для речи он не может.
Лумигард, севший по правую руку от своего сюзерена, усталым жестом отбросил длинные светлые волосы назад и предложил:
- Хочешь я возьму его?
- Не нужно, - кратко покачал головой герцог и получил от шурина обеспокоенный взгляд. Герцог, как многие сильные личности, легко создавал вокруг себя атмосферу под стать собственному настроению – от брызжущей неукротимой энергией до угрожающе мрачной. Сейчас явно сгущались тучи. Герцог отвечал односложно. Его старший сын молча катал хлебные шарики по столу. Лумигард встряхнул головой и взял кубок, выбирая из рядом сидящих того, кого хотя бы реально было вовлечь в разговор.
- Что же, капитан, давайте выпьем за вас?
Рэйнери вздохнул и неохотно поднял взгляд:
- Думаете, стоит? – поинтересовался он.
За столом послышались смешки – многие из присутствующих были и в Охотничьем дворце вчера.
Лумигард кивнул, показывая, что замечание принято.
- Я буду осторожнее. Давайте выпьем за ваш вирай и за художника, который его выполнил.
Герцог покачал головой, но улыбнулся и слегка расслабился. Рэйнери склонил голову, поморщившись от боли, но на его губах тоже заиграла улыбка.
- Да, он прекрасен, - признал капитан.
- Как жаль, что целиком весь вирай позволено увидеть лишь двоим. Ваше сиятельство, вам сейчас завидуют очень многие.
Майорат-герцог пожал плечами. Герцог перехватил поудобнее спящего ребенка, прижимая его к груди, и поправил:
- Троим. Капитан же сам не ослеп.
За столом стало оживленнее, радостнее, по примеру герцогского шурина присутствующие стали все чаще поднимать кубки.
- Как вам пришла в голову мысль в столь юном возрасте идти сражаться и убивать во славу герцога, страны и правящей династии, капитан? – спросил вдруг советник Зильбер, смерив молодого человека в упор немигающим взглядом серых глаз.
Рэйнери сделал глоток из своего стакана, выигрывая время на размышление. Он всерьез не думал о другой карьере, и его, в отличие от старшего брата, родители отговаривать не стали.
- Наверное, мне было страшно прожить никому не нужную жизнь. Не то, чтобы я искал смерти, но я искал то, ради чего стоило бы умереть. И нашел.
- Счастливый вы человек, капитан, - вдруг сказал Лейльё, нервно почесывая сухую кожу на тыльной поверхности кистей, - большинство в нашем мире никак не в силах отыскать, ради чего стоило бы жить.
Герцог, бережно отведя прядь волос с лица спящего ребенка, живо заметил, что если майорат-герцогу никак не найти, чем заняться в жизни, то к его услугам всегда есть Верховный Совет и государственные бумаги. После этого разговор оборвался, чтобы возобновится уже позже, когда герцог осторожно передал младшего сына шурину, встал и увлек за собой обоих молодых людей прочь из парадной залы.
В рабочем кабинете их уже ждали бумаги о передачи права владения землями и всем, что к ним прилагалось. Рэйнери лишь пробегал глазами бесконечные плотные листы, заполненные густым текстом, но и этого было достаточно, чтобы понять, что на оммаж-лен герцог не поскупился. Лейльё за ним подмахивал документы не глядя. Буквы в его подписи, узкие, наклонные, жались друг к другу, как будто на пространстве, свободном от герцогской печати и подписи его фуа, им было тесно.
- Ты ни разу не появился у меня последние месяцы, - заметил герцог, присыпая договоры мелким песком. – Не ответил на письма. Не приехал на Совет. Как… как ты живешь, Лейльё?
Его сын вяло пожал плечами.
- Неплохо. Скучно.
- Ты знаешь, что я был бы рад видеть тебя в столице. Ты член Совета, я готов передать в твои руки большую власть…
- Да, - отозвался Лейльё, - я знаю. От этого еще скучнее.
Герцог вспыхнул и с видимым трудом сдержался, чтобы не сказать какую-нибудь резкость.
- В любом случае, ближайшее время тебе, видимо, будет не до скуки.
При этих словах они оба посмотрели на Рэйнери: герцог - силясь улыбнуться, Лейльё – с видимым недоверием.
- И я привез бумаги, их нужно проработать и подписать, они нужны мне к следующему Совету, как можно быстрее. Они содержат важные и секретные сведения, постарайся обращаться с ними осторожнее, - с этими словами он подал сыну пухлую папку из тисненой кожи.
Лейльё покосился на протянутую руку, словно ему предлагали взять змею, и документы брать не спешил. Тишина мгновенно стала неловкой, герцог стоял слишком далеко, чтобы выйти из положения, просто положив их на стол, и продолжал держать папку на вытянутой руке. Лейльё не шевелился.
Рэйнери не выдержал первым, сделал шаг вперед и буквально выхватил документы, после чего положил их на столешницу перед супругом.
Герцог со вздохом потер висок, как будто у него разболелась голова, довольно официально распрощался с новыми хозяевами Орли и пожелал им счастья.
- Вероятно, следует проводить его сиятельство? – подсказал Рэйнери, когда они с фуа остались наедине.
Взгляд Лейльё убежал в сторону словно в поисках кого-то, кому можно было бы переадресовать прямой вопрос – эта странная манера давно бросилась капитану в глаза.
- Вероятно, - наконец вяло откликнулся майорат-герцог, но с места не двинулся.
Рэйнери помедлил полмгновенья, а потом поспешно выскочил за дверь. Он сбежал на пару пролетов вниз по ступенькам и почти нагнал герцога, когда тот внезапно остановился, развернулся и буквально поймал его в объятия, удержав за пояс. Они стояли в пролете между этажами, голоса ожидающей герцога свиты были слышны хорошо, но самих придворных не видно. Рэйнери осторожно, почти неловко положил ладонь на его плечо и крепко сжал.
- Вам вовсе не обязательно уезжать на ночь глядя, - практически шепотом произнес он.
- Я давно не ночую в Орли. Не то, чтобы меня кто-то приглашал… или был бы мне рад.
- Кажется, теперь я имею право пригласить вас?
Герцог коротко и зло рассмеялся, встряхнув головой.
- Ну нет. Даже за всю власть над этим миром и за все силы этой галактики – сегодня ночью я с вами под одним кровом не останусь.
Рэйнери на мгновенье прикрыл глаза, а потом вскинул взгляд.
- Снимите его с меня, - потребовал он, открывая шею с ожерельем.
Герцог, не противореча, скользнул горячими пальцами ему в волосы на затылке, а потом ниже, легко распуская сложную застежку, и ошейник упал в подставленную руку.
- Вам нельзя так выходить к гостям.
- Я и не пойду. Поднимусь сразу к себе. А вы - уезжайте.
Разошлись они, не оглядываясь друг на друга.
*
В комнате царила прохладная бархатная темнота, когда Рэйнери, уставший лежать на мягкой постели, встал и подошел к окну, через которое проникал слабый свет луны и отсветы факелов внизу. Замок стоял на естественном возвышении, и из окна были хорошо видны горящие огни в городке. Слышались далекие крики, гам, песни и особо громкие ноты взвизгивающих музыкальных инструментов – Орли, очевидно, собирался праздновать всю ночь. Рэйнери поежился от колючего озноба и закрыл окно ставней. Сразу же стало слишком душно, и, сделав еще пару кругов по комнате, он снова распахнул все настежь, надеясь впустить свежий воздух. Капитан сел на кровать и практически сразу снова встал.
Как ни парадоксально, Рэйнери был полностью лишен какого-либо трепета по отношению к собственной невинности – он не испытывал к этому факту ни гордости, ни неприязни; он никогда не чувствовал ни острого желания девственность сохранить, ни потерять. Целомудрие было для него строго утилитарной вещью и подчинялось строгим правилам. В военную службу вступали после принесения присяги, половой жизнью начинали жить после заключения брака – в понимании Рэйнери это все были простые аксиомы жизни, не требовавшие ни доказательств, ни решений, ни сомнений.
Он не то, чтобы никогда не испытывал фантазий, но определенно никогда не связывал их с девственностью. Практичность и отсутствие иллюзий, хорошо сформированные солдатской средой на войне, приводили к тому, что Рэйнери ждал своей первой ночи с тем чувством, с которым ждут хороший турнир – легко, с интересом, с готовностью, но без страха и трепета.
По крайней мере, так бы он сказал до сегодняшнего дня.
Рэйнери вновь закрыл окно и снова открыл его.
Он велел себе успокоиться.
Это просто усталость и ощущение, что в этом доме ты еще чужой. Да, пожалуй, так и было: отчуждение порождало неуверенность.
Если подумать, то и своего супруга Рэйнери ощущал совершенно чужим человеком. Это было естественно и понятно – они и тремя фразами не успели переброситься наедине, было бы глупо ожидать, что они будут понимать друг друга с полуслова. Капитан сел на постель и практически провалился в невероятно мягкие глубокие перины. Сидеть на них было невозможно, да и подняться без посторонней помощи довольно трудно. Рэйнери встал и вдруг вспомнил, каким спокойным ощущал себя, ожидая ночи с герцогом для нанесения вирая.
Неожиданно мысль эта отдалась в нем волной раздражения и злости на самого себя. Он сорвал с себя надетую сорочку из какого-то неприятно-гладкого материала, швырнул ее в сторону, изменив привычке к аккуратности, залез в постель и устроился под тяжелым покрывалом, запретив себе потворствовать нервозности.
В дверь постучали – не постучали даже, а скорее слегка поскребли – и Рэйнери, нахмурившись, приподнялся на локте, силясь разглядеть в темноте, не умудрился ли он машинально запереть изнутри щеколду. Впрочем, практически сразу же дверь отворилась с еле слышным дребезжащим скрипом. Майорат-герцог держал в руке светильник, который едва мерцал неуверенным желтоватым светом, настолько тусклым, что Рэйнери показалось, будто от него в комнате стало еще темнее. Лейльё прошел вглубь комнаты, чтобы поставить светильник на стол к окну, так что часть комнаты, где стояла кровать, по-прежнему утопала в темноте, и молодой человек, судя по звукам, сначала споткнулся о низкую тяжелую табуретку, а потом задел потушенный канделябр. Рэйнери, выучивший всю загроможденную планировку за время хождений по комнате, засомневался, приходилось ли вообще его фуа бывать раньше в этой спальне.
Крючки и застежки путались в пальцах Лейльё, выворачивались из рук и цепляли одежду.
- Помочь вам, ваше сиятельство? – предложил Рэйнери, и даже для его собственных ушей этот вопрос прозвучал как угодно, но только не игриво – скорее уж формально и дежурно.
Неловкость от него стала еще сильнее, равно как и от поспешного отказа Лейльё, и нарочитого официоза обращений. Рэйнери ожидал, что майорат-герцог позволит отказаться от титулования, но тому это, похоже, даже в голову не пришло, а предложить сам капитан не решился.
Лейльё бросил одежды комом у кровати, откинул покрывало и оперся одним коленом о постель, тут же едва не потеряв равновесие. Рэйнери, уже испытавший коварство мягких перин, не смог сдержать смешка, и Лейльё замер. Он не то рассматривал мерцающий волшебным светом вирай, не то просто тянул время, поглаживая себя. Глаза привыкали к темноте, но все равно разобрать что-то кроме общих силуэтов и движений было трудно, так что Рэйнери сел и потянулся к фуа почти вслепую, обхватывая полутвердый длинный тонкий член. Поглаживания Лейльё были гораздо медленнее, чем движения чужой руки на члене, и они постоянно неловко сталкивались пальцами. Ощущать чужое возбуждение, в этом было что-то совершенно особенное, и Рэйнери почувствовал, как сладко тянущая тяжесть собралась в паху.
Темнота, не дававшая ничего толком рассмотреть, начинала всерьез раздражать. Чужая плоть под ласками отвердела, хотя Рэйнери и казалось на ощупь, что его любовник еще не возбужден полностью. Лейльё, очевидно, держался другого мнения, потому что резко отстранил руку и в следующий момент навалился на фуа всем весом. Ничего толком не видя и неуклюже барахтаясь в глубоких перинах, он неловко попал рукой точно на ту самую старую рану, и Рэйнери, которого насквозь прошило острой вспышкой боли, не стерпев, зашипел сквозь зубы, машинально пытаясь уйти от соприкосновения. Он практически тут же взял себя в руки, заставляя расслабиться под фуа, но Лейльё уже отпрянул в испуге.
Капитан перевел дыхание и поморгал намокшими и неприятно слипающимися ресницами. Возбуждение не ушло полностью, но это отнюдь не было той болью, про которую говорят, что она лишь усиливает наслаждение. Молчание между ними определенно не исправляло ситуацию, но подходящих слов на ум не приходило.
Лейльё нервно встряхнул волосами, словно отбрасывая неприятную мысль или принимая какое-то решение, взял флакон с изголовья кровати, вытряхнул немного скользкой массы на ладонь и несколько раз торопливо провел сжатой рукой по члену. Не прекращая толкаться в кулак, он лег на подушки. Рэйнери потянул его на себя, с готовностью подался ему навстречу, раскрываясь. Лейльё, убирая руку, толкнул бедрами. Распирающее тупое ощущение было мимолетным, потом головка выскользнула, Лейлье застонал сквозь зубы, торопливо задвигался, проезжаясь членом по гладкой коже промежности и со всхлипом вздрогнул, замирая. Рэйнери почувствовал, что между бедер стало горячо и мокро, а Лейльё практически сразу же скатился в сторону, оставляя его распростертым на глубоко продавленных перинах.
Капитана обдало волной мелкой дрожи, так что даже зубы стукнули, от холода, когда Лейльё перестал его касаться, и от нерастраченного желания, от которого неприятно крутило низ живота. Он покосился на своего фуа - тот лежал, отвернувшись, закутавшись в покрывало едва ли не с головой. Плечи его, кажется, вздрагивали.
Рэйнери вздохнул и снова уставился в потолок.



Глава 5.

Герцог, не считая тех нередких ночей, когда вовсе предпочитал не ложиться, вставал рано и за работу приучил себя браться едва ли не в шесть. Большинство же его советников рассветы видели только в тех случаях, когда те заставали их на пирах, так что работал по утрам герцог обычно в одиночку в примыкающем к спальне кабинете и до полудня посещений не имел. Именно поэтому слуга нерешительно доложил ему о прибытии капитана Рэйнери.
Герцог встрепенулся от бумаг, которыми, откровенно говоря, последние дни принуждал себя заниматься через силу. Ему не работалось и не спалось, и не было желания даже вырваться на миг из своей рутины – дуэлью ли, авантюрой ли, или внезапным путешествием – желания, которому герцог так и не разучился время от времени потворствовать, несмотря на нотации от советника Зильбера.
- Проси, скажи, что я рад.
Рэйнери был одет в длинную темно-синюю хламиду, скрывающую все тело – такие обычно носили лишь старики – герцог поймал себя на том, что скользит по жесткому воротничку и плотным манжетам ревнивым взглядом и нахмурился от досады на самого себя. Это, впрочем, не слишком помогло – под обычным загаром Рэйнери был бледен, и под глазами залегли тени, как бывает от бессонных ночей.
Счастливых бессонных ночей?
Герцог заставил себя улыбнуться, пропуская Рэйнери в комнату, и оставил дверь в кабинет открытой.
- Не сегодня я ждал вас, капитан, - принужденно заметил он.
- Его сиятельство никак не мог закончить бумаги. У него ушло три дня, чтобы прочесть пять страниц текста и подписать их.
- Так быстро? – отозвался герцог, безо всякого интереса глядя на кожаную папку, которую капитан положил ему на стол. – Какую руку вы ему вывернули: правую или левую?
- Вчера я прочитал эти бумаги сам, - тем же странным тоном продолжил Рэйнери. – Я думал, что его это разозлит – в конце концов, ему сказали, что это секретные сведения.
- Разозлило? – равнодушно спросил герцог, и капитан покачал головой:
- Нет. Ему все равно.
Герцог задумчиво кивнул.
- Так. В этом и проблема.
Рэйнери напряженно посмотрел ему в глаза.
- Это ведь пустые сплетни – он ничем не болен, так?
- Не более чем я. Ему просто это все скучно, и он не хочет ничем заниматься. Он имеет возможность скучать и ничем не заниматься – так точнее. У меня, например, ее никогда не было. У вас, скорее всего, тоже.
- Вы ведь знали? – Рэйнери все еще говорил тихо, но теперь злость в его голосе была уже ничем не прикрыта.
Герцог коротко горько рассмеялся.
- Знал ли я? Это кошмар всех моих последних лет. Я ночей не сплю, думаю, кому в итоге оставлю свою страну. Знал ли я?.. Я просил, я грозил, я приказывал ему работать подконтрольно и давал полную свободу… Можно заставить человека что-то сделать, но как заставить его испытывать энтузиазм? Как зажечь у кого-то в груди огонь, если там нечему гореть?
Слушая, с каким напором говорит герцог, Рэйнери нервно прошелся из конца в конец кабинета, запер дверь и вновь повернулся.
- Как ты мог со мной-то так поступить?
Герцог склонил золотоволосую голову.
- Прости. Сначала я о тебе и не думал. А когда… когда я впервые увидел тебя… когда заговорил с тобой… я уже знал, что лучшего выбора сделать не смогу, и не первый раз мне расставлять приоритеты между долгом и чувством. Хотя, - он посмотрел на Рэйнери, - это было впервые, когда выбор мне давался такой болью.
- Зато меня ты свободы выбора лишил, - не смягчившись, отозвался капитан.
Герцог, вспыхнув, вскочил на ноги.
- Свободы? А я был когда-нибудь свободен? Мне было шестнадцать, когда я женился, семнадцать, когда стал отцом и овдовел, восемнадцать, когда осиротел и превратился из богатого наследника в хозяина нищего клока земли, раздираемого междоусобицей! Я не видел и не слышал, как рос мой сын, знал, что он сыт, одет, в безопасности и рядом с ним хорошие, мудрые люди – но это все. Когда я получил возможность обратить на него внимание, было уже поздно. Не знаю, моя ли это вина, но если и так, я плачу за нее сполна постоянным ужасом, который испытываю. Я люблю эту страну и, видит Бог, ради нее всегда был готов на все. Мысль, что она неизбежно достанется тому, кто безразличен, нестерпима, словно каленое железо. Я могу сформировать Совет так, чтобы они были способны править после моей смерти вместо герцога, но он легко подпадает под чужое влияние и ничто не способно помешать ему на следующий же день выгнать всех моих ставленников. Я не сумел придумать ничего, кроме как связать его оммажем – союзом, разорвать который не может никто, - с тем, кто будет способен влиять на него. С тем, кто будет способен править вместо него. С тобой.
Рэйнери покачал головой.
- Я не могу лгать, будто ничего не понимал. Я был готов, что он не станет хранить мне верность. Или что он будет жесток. Или что всю жизнь нужно будет ухаживать за больным. Но он здоров и пуст. Ты чувствуешь меня, как никто и никогда за всю мою жизнь – то, на что ты обрек меня – невыносимо.
Герцог передернул плечами.
- Если бы у меня был другой выход, я не отдал бы тебя никому, но… в конце концов, ты сам сказал, что будешь любить и уважать любого человека, который будет герцогом и твоим супругом.
Рэйнери кивнул:
- Сказал. Любого человека… но он не человек – это котенок, кукла, пустышка! Нельзя любить куклу! Хуже того, уважать ее тоже нельзя, - голос его прервался от волнения. – Может, мне было бы легче, если бы я, в самом деле, менял свободу на титул, но ведь ты знаешь, что такой расчет мною не двигал.
- Рэйнери… - заговорил герцог и осекся.
Капитан рванул застежку на мантии, раздирая ее и открывая тело до пояса.
- Три дня. Три проклятых дня, и вирай все еще на мне!
Рисунок, от которого герцог не мог оторвать взгляд, утратил нарядный блеск и мерцание, но очертания его были четкими.
Не задумываясь, даже не понимая этого, герцог сделал несколько шагов к молодому человеку.
- Во имя всего святого… - прошептал герцог, - да ведь есть специальные растворы, чтобы смыть вирай с кожи. Разве ты не знал?
- Я знал, - отозвался Рэйнери, грудь его волновалась тяжелым дыханием. – Слуги сказали мне наутро. Только это стыдно. Стыдно - когда не можешь заставить своего супруга вожделеть себя! Стыд.
Герцог рывком преодолел разделявшее их расстояние и сжал Рэйнери в объятиях, впечатывая в закрытую дверь.
- Ну уж нет. Если он не хочет тебя – это определенно не твоя вина.
С этими словами он впился жестким поцелуем в приоткрытый рот.
Рэйнери ответил сразу же, прижимаясь всем телом, закидывая руки ему на шею.
Герцог оторвался от его губ, заставил запрокинуть голову и начал целовать горло, откровенно облизывая судорожно вздрагивающий кадык, запутался пальцами в расползающейся мантии и дернул в стороны, разрывая ткань окончательно, так что она стекла к их ногам чернильной лужей. Рэйнери хотел было переступить, но герцог приподнял его, переставляя так, чтобы остатки одежды оказались в стороне. Жадные губы проследили шрамы на плечах, болезненно прихватывая кожу, и от жара, прорывающегося даже сквозь нарушенную чувствительность, Рэйнери заколотило крупной дрожью. Он намотал длинные волосы герцога на руку, вздергивая вверх, чтобы снова поцеловать, нетерпеливо и откровенно. Они столкнулись зубами, и это заставило герцога немного опомниться и слегка отстраниться, чтобы в следующий момент пригвоздить Рэйнери к стене еще сильнее, любовно покусывая влажные, скользкие губы.

Тяжелый, подрагивающий, чуть влажный член касался чужого тела, и Рэйнери вздрагивал, прижимаясь ближе, отвечая волнообразным движением бедер на то, как герцог прижимал его всем весом. Они снова разорвали на мгновенье судорожные объятия, и герцог преклонил колени, сжал в кулаке горячую плоть и, глядя Рэйнери в глаза, подчеркнуто медленно провел языком по оголенной головке. Губы его сложились в насмешливую полуулыбку, и Рэйнери прищурился с вызовом, запутал пальцы в светлых волосах и настойчиво подтолкнул ближе.
- Продолжай, - хрипло приказал он герцогу.
Тот лизнул еще пару раз, неглубоко влажно поцеловал, веки Рэйнери сомкнулись, разрывая контакт взглядов, когда он откинул голову на стену, и каждая мышца в его теле напряглась. Герцог встал и, не выпуская из объятий, повлек его за собой.

Неширокая постель в спальне герцога была застелена белоснежным бельем, и кожа Рэйнери на ее фоне выглядела совсем темной. День уже был знойным, солнце из огромных, распахнутых настежь окон лилось не по-северному яркое, и в его ослепительных пятнах даже у старого вирая вновь проявился какой-то блеск. Рисунок практически полностью был смазан в области гениталий, сильно расплылся по бокам, а теперь тек везде, где на смуглой коже выступил любовный пот, размазывался от малейшего прикосновения, марал простыни и светлую ткань герцогского утреннего одеяния.

Герцог последний раз проследил губами дорожку по груди и животу распростертого Рэйнери и встал, чтобы раздеться. Молодой человек следил за ним внимательным, чуть лихорадочным взглядом блестящих глаз, прикусил губу и потянулся к паху, но герцог с усмешкой ударил его по пальцам. На нем осталась одна тонкая распахнутая сорочка, когда Рэйнери рывком сел, чтобы вцепиться в ворот и буквально содрать, царапая бледную кожу краем скрутившейся жгутом ткани. Герцог зашипел сквозь оскаленные зубы и хрипло застонал, когда Рэйнери прижался ртом к его плечу, кусая сильно, не помня себя.

- Давай, - яростно прошептал герцог ему на ухо, - Ну! Давай.
По телу Рэйнери прошла долгая судорога, и герцог оттолкнул его, заставляя упасть на жесткую постель, и навалился сверху, раздвигая коленом влажные бедра. Многоцветные разводы перетекали и на его кожу, раскрашивая их в единую палитру, пачкая тела, передавая влагу. Герцог, не глядя, запустил руку в какую-то из стоящих у кровати баночек, цепляя мазь, подхватил любовника, раскрывая окончательно. Рэйнери подался вперед, насаживаясь, зажмурился и тяжко застонал, когда внутри задвигались, лаская, пальцы. Ощущение растяжения ушло, омытое вожделением, и вернулось снова, когда в него проникли уже три пальца, имитируя сношение. Он сжался, чтобы полнее почувствовать каждое движение, и постарался расслабиться, когда герцог подтянул его ближе, когда внутри все обожгло распирающим жаром, и с упоением подался навстречу. На высоте возбуждения все лишь обостряло удовольствие, и Рэйнери отвечал на каждый толчок, который отдавался в теле накатывающим наслаждением, стонал, вцеплялся в спину герцога, оставляя царапины, и хотел, чтобы они оба, наконец, дошли до пика, и хотел, чтобы этот вечный ритм вечно же и продолжался.
Герцог чуть отстранился, вздергивая его бедра еще выше, коснулся края отверстия, растянутого вокруг таранящей плоти, покрасневшего, будто от краски, а потом сжал напряженный член. Рэйнери изогнулся, почти отрываясь от постели, задохнулся, впившись губами в чужое плечо, давя хриплый крик, и, словно в ответ на это, движения бедер герцога стали резкими, короткими и частыми. Рэйнери застонал уже почти жалобно, и герцог вонзился в него до конца и замер, сжимая в объятиях.
* * *
Рэйнери потерся щекой о его влажное плечо и отстранился, порываясь было встать, но герцог дернул его назад.
- Дай мне хоть вытереться – испачкаешься, - хрипло прошептал Рэйнери.
Остатки красок размазывались по телам и покрывалам, мешаясь с потом и спермой, но герцог по привычке слегка дернул плечом.
- Неважно.

Он обтер их обоих простыней и прижал Рэйнери к груди, заставляя практически лечь сверху всем весом, переплетая их ноги, чуть дрогнул, ощутив, как чужое бедро втиснулось между ног. Скользнул рукой по сильным мышцам спины, ниже. Рэйнери от этого выгнулся, сильнее вжимая герцога в постель, и тот подумал, что надо будет сейчас перевести немного дух и обязательно повторить – от этой мысли внутри заныло сладкой пустотой и томным тянущим желанием отдаться. Герцог усмехнулся, смежая веки и обнимая любовника еще крепче.

Рэйнери подтянулся наверх, возвращая объятие, в груди остро щемило и никак не удавалось насытиться близостью, все время хотелось прижаться еще плотнее и слиться еще полнее. Он коснулся легкими поцелуями сомкнутых век - щекотные влажные ресницы оказались темными от природы – потом сполз ниже, устраиваясь головой на груди. Он лениво целовал любовника, периодически обводя сосок рядом со своими губами языком по кругу, а потом слегка приподнялся, чтобы заглянуть в лицо.

- А обойти этот закон о престолонаследии никак нельзя?
Герцог невесело усмехнулся.
- Если бы был хоть один способ, поверь, я бы им воспользовался.
Рэйнери кивнул, и на какое-то мгновенье повисла пауза.
- Было бы хорошо, если бы он умер, да?
Герцог распахнул глаза, скользнул рукой в темные волосы и крепко стиснул их, фиксируя голову, но ничего не сказал, напряженно всматриваясь в лицо Рэйнери.
- Мне приходилось убивать, - наконец, снова заговорил капитан. – И не только на войне. И не только солдат.
Герцог крепко, до боли сжал его за плечо и резко встряхнул.
- Он – мой сын, - с силой сказал он. – Никогда не забывай об этом.
- Я помню, - спокойно ответил Рэйнери. – Он ведь не проснулся утром от удара кинжалом в грудь?
Герцог кивнул и снова привлек его к себе, тело Рэйнери ощущалось в объятиях горячим, тонким и сильным. Скривив губы в усмешке, герцог подумал, что так можно было бы обнимать обнаженный меч или взведенный арбалет.
- Да, - тихо признал он. – Было бы хорошо…
И притянул его к себе для поцелуя, покусывая влажные губы, глубоко проникая языком, обнимая и лаская руками все тело, чтобы настроить его, чтобы воспламенить, чтобы самому гореть и стать единым целым, и любить, любить, любить…

***

На западе высятся острые пики гор, где прячутся драгоценные камни, и добывают металл, где сходят лавины, и ветер выдувает невиданные письмена.
Несет свои ласковые волны внутреннее море на востоке, шепча и маня, перебирая гальку на пляжах, и утягивая в лазурь вод ныряльщиков.
Прекрасны и богаты пышные города. Плодородны и изобильны политые потом поля.

И лишь герцог Арадоррский единовластно правит блистательной Домиверой.


Конец

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"