Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

От Иларии до Вияма. Часть первая

Автор: Sectumsempra, Алисия-Х
Бета:нет
Рейтинг:NC-17
Пейринг:
Жанр:Action/ Adventure, Drama, Romance
Отказ:
Цикл:От Иларии до Вияма [1]
Аннотация:Фэнтези. Интриги, политика, любовь.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:слэш
Статус:Закончен
Выложен:2012-07-21 14:43:40 (последнее обновление: 2017.08.08 21:33:44)


Политическая карта мира
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. У каждого щенка должен быть хозяин

―1―


И вот пришло к Лени долгожданное везение ― Хрюшка, приятель, простуженным голосом, утирая нос рукавом, попросил подменить его денёк в замке. Денег платить там не обещали, но зато кормили на совесть, да и папаша, как бы ни был зол за отлучку, в замке искать даже не подумает. Просьбу свою Хрюшка прокашлял и кастеляну, тот скривился, конечно, но особо выбирать не приходилось, да и герцог, дай ему Творец долгих лет и убереги его печень, после похорон герцогини который день пил не просыхая. Вряд ли он и в трезвом виде обращал внимание на парнишку, который приносил ему с утра горячую воду и полотенца, а уж теперь-то... Хрюшка шепнул, что который день герцог вместо умывания просто голову в бочку с холодной водой у конюшен совал — заодно и хмель слегка проходил, ровно настолько, чтобы потребовать новый кувшин вина и прибавить, чтоб не беспокоили.
А началось всё со смуглого чужестранца, которого Лени видел в трактире как раз за два дня до скоропостижной кончины герцогини Амалии. Чужестранец точно был колдун, но признаваться в таких вещах в Гутруме, и даже в герцогстве Виям не следовало. Высший совет отменил смертную казнь для колдунов и давно перестал преследовать нелюдей. Но те же колдуны должны были платить кругленькую сумму, чтобы получить бумагу с печатью и начать хоть как-то зарабатывать себе на жизнь несложными бытовыми чудесами и мелким целительством. Они всё больше стремились прибиться к богатеям вроде здешнего герцога ― безопаснее и место хлебное. В деревнях порой разговор у мужиков был с ними короткий ― чуть что не так пойдёт, значит, колдун виноват ― и хорошо, если успеешь унести ноги. А чужаку лучше помалкивать.
Лени в тот день подрабатывал в трактире: попросту торчал в углу зала, изредка принося выпивку гостям ― кому хозяин укажет, кто, в его понимании, может заинтересоваться смазливой мордахой пацана. Часть выручки приходилось отдавать трактирщику, но целый день провести не на улице, не таская тяжести и не выливая помои ― это уже хорошо. К прочему Лени давно привык.
Чужестранец сидел за столиком у окна и тихо беседовал с молодым мужчиной ― по виду тот был не то воин, не то странник. Лени его иногда встречал в Вияме, и прозывался он Хантер. Мужчины, видать, о чём-то договаривались, а потом ударили по рукам и заказали ещё вина. Хантер вскоре ушёл, а чужестранец оглядел зал, и его взгляд остановился на Лени. Мельком скользнул по старой, но чистой одёжке и опять упёрся прямо в лицо. Лени не отвёл взгляд, ухмыльнулся нахально. Мужчина заинтересованно хмыкнул и подозвал хозяина.
― Пойдёшь с господином, ― велел трактирщик.
«А то без тебя не понял бы», ― подумал Лени.
На лестнице чужестранец пропустил его вперёд ― предусмотрительный какой. А когда закрыл дверь на засов, то первым делом спросил:
― Сколько тебе лет, парень?
Говорил смуглый почти без всякого акцента, но отдельные звуки выговаривал мягче, мелодичней.
― Семнадцать, а что? А вы из Иларии, видать, господин? Путешествуете?
― Путешествую.
Угадать, какого рода-племени незнакомец, было нетрудно: у кого ещё, как не у иларийцев, такая смуглая кожа, волосы что вороново крыло и почти чёрные глаза ― большие, что у породистой коровы, и с такими же ресницами. Мужчина скинул куртку и бросил её на стул. Рубашка только по виду была простая, а по ткани судя ― деньги у путешественника водились немалые.
Илариец растянулся на постели и поманил Лени.
― Ты не бойся, я тебя не трону ― маловат ты для меня ещё.
Лени плюхнулся рядом.
― А сняли вы меня, значит, из благих побуждений, господин? Просто так монету подарите, ни за что?
― Да хоть и ни за что, не обеднею. Ты давно такими вещами промышляешь, волчонок?
― А вам-то что, добрый дяденька? ― Лени не понимал клиента, от того и дерзить начал ― уж лучше пусть разозлится да сразу и выложит, зачем ему мальчишка понадобился, чем потом расхлёбывать барские капризы. С одной стороны, те, кому чего позатейливей подавай, по трактирам окраинным не ходят, с другой... раз уж нежданно повезло, откатить должно в ответ ― мало не покажется. Вот и про разные глаза Лени чужестранец сразу понял ― левый карий и правый голубой.
― Да так, ― нахмурился илариец. ― Покажи-ка свои ладони. Как тебя зовут?
― Да мылся я, мылся, ― сказал волчонок сердито, но просьбу выполнил, хотя имя не назвал. ― Задницу проверять станете или так?..
― Мне твоя задница без надобности, ― усмехнулся мужчина и стал изучать ладони Лени.
Тот смекнул, чем это чужестранец занимается.
― Гадаете, что ли?
― Это тебе на рынке погадают, а я судьбу вижу. У нас это целая наука.
Лени заинтересовался, посмотрел на свои руки, ничего необычного не увидел. Незнакомец был, похоже, тронутый слегка - колдун, что возьмёшь, но безобидный. Раз уж пришла ему в дурную голову фантазия заплатить за то, что на ладони посмотрит, пусть его. Везение продолжалось.
― Мне тебя боги послали, парень, ― серьёзно промолвил мужчина.
Он встал с кровати и принялся шарить в подкладке своей куртки ― там у него, видать, предусмотрительно был пришит потайной карман. Выгреб оттуда пригоршню монет и вернулся к Лени. Серебро ― тоже правильно и разумно. Нечего по трактирам золотом блестеть.
― Вот это, ― мужчина положил перед Лени четыре монеты, ― отдашь хозяину. ― Неважно, сколько он себе возьмёт, пусть подавится. Вот эти, ― он выложил ещё, ― используй на то, чтобы дней пять не возвращаться домой. Человеку, с которым ты живёшь, подсунь под дверь сколько сочтёшь нужным, чтобы он тебя не искал. На днях тебе выпадет маленькая удача ― воспользуйся ею, не задумываясь.
Лени посмотрел на монеты, потом на колдуна.
― И всё? ― спросил подозрительно. ― А там... выкопай клад под третьим столбом четвёртого забора, нет?
Впрочем, ехидничал, скорей, по привычке ― деньги на столе были настоящие. И столько... волчонок тряхнул головой, отгоняя наваждение и не торопясь протягивать руку к серебру.
― Не клад, а везение почище клада. Бери, не бойся.
― Я за так деньги брать не привык, господин. Задницу вам мою жалко, но не рот же?
Смуглые щёки иларийца вдруг залила краска. Лени чуть не заржал ― надо же, какой стыдливый попался.
― Не скажу, чтобы я был против, ― промолвил мужчина и растянулся на кровати, а Лени занялся завязками на его штанах.

Лени решил себя побаловать с дармовых практически денег и наконец-то попробовать хоть раз апельсин. Цветом заморский фрукт был вроде шевелюры Хрюшки и его младших братьев и сестёр. Торговка попробовала монету на зуб и выдала Лени один, побольше ― как раз по деньгам. Волчонок решил не шиковать сразу, а то у господ иной раз не поймёшь ― нахваливают чего, а на деле ― гадость. Он понюхал кожуру ― пахло тонко и приятно. Отодрал край. Торговка оказалась доброй женщиной, подсказала, что белую кожицу тоже лучше снять, если получится. Фрукт оказался смешной ― сам на дольки делился. Лени очистил одну и положил в рот. Нет, господа не всегда неправы. Он блаженствовал, смакуя во рту сок, когда раздались далёкие фанфары и весь рынок пришёл в движение.
Двор выехал на охоту. Сначала проскакали герольды, потом двинулась процессия во главе с герцогом Каффом и его сиятельной супругой Амалией. По правую руку от герцога Лени с удивлением увидел иларийского колдуна, одетого пышно и на восточный манер. И вид у него был такой важный, что Лени чуть не прыснул, благоразумно спрятавшись за бочку.
Он вспомнил, как илариец в тот день стонал в трактире, что-то по-своему лепетал и всё норовил потом погладить его по голове. Видать, в путешествии себя не баловал плотскими удовольствиями. Поглядывая на процессию, Лени смекал, что раз едет илариец по правую руку от герцога, значит и титул у него никак не меньше. Кто там у них правит? Князья, что ли?
Обещанное везение всё не приходило, но Лени не унывал ― с деньгами и подальше от пьяницы-папаши он чувствовал себя прямо человеком. Ел, пил и отсыпался. Но не бездельничал ― сбегал к знакомому кожевеннику, помог тому по хозяйству ― просто по дружбе.
А охота господская меж тем закончилась плачевно: герцогиню покусали дикие пчёлы ― и смех и грех. Но принесли её в замок, и она вскорости скончалась в муках. Город погрузился в деланный траур ― Амалия, хотя замужем была чуть больше года, уже успела печально прославиться: поговаривали, что она за спиной у мужа блудила с кем-то из охраны, да и нрава была вздорного и мстительного. Амалию похоронили, а потом пошёл слушок, что герцог вдруг запил ― не от скорби по жене, а якобы та много чего перед смертью наболтала с перепугу, пока задыхаться не начала ― перед мужем покаялась. Всю охрану герцогини распустили, даже не дожидаясь похорон ― как положено, пышных и бессмысленных. Герцог сам закрыл двери фамильного склепа, передал тяжёлый ключ кастеляну и, не оборачиваясь, скрылся в башне. Больше его не видели трезвым.
Нет, думал Лени, жизнь определённо налаживалась. Вот оно как всё просто ― отсосал колдуну, и удача не то что заулыбалась ― того и гляди хохотать начнёт. Получив от кастеляна согласие, заночевал он в Хрюшкином доме. Отец приятеля не возражал, малыши ― рыжие, как пригоршня апельсинов ― тоже к нему привыкли, он даже спать их уложил, чтоб Хрюшка не кашлянул ненароком, не распустил заразу по дому.
Утром поднялся с рассветом, встретил кастеляна у двери в герцогскую башню ― тот хмыкнул довольно, думал, мальчишка опоздает.
Лени ждал в комнате для слуг, и когда зазвонил колокол, возвещающий, что герцог проснулся, ему вручили чистое полотенце и большой кувшин с горячей водой, обмотанный салфеткой, чтобы не обжечься. Показали, по какой лестнице подниматься, и Лени поволок кувшин наверх. Лестница была длинной и местами крутой, кувшин увесистым, но пока что всё шло нормально. А запахи с кухни, которые волчонок уловил, пробегая мимо, сулили неплохое продолжение дня. Герцогскими деликатесами с ним, конечно, никто не поделится, но, Хрюшка говорил, у старого повара для мальчишек на побегушках всегда находится не только миска горячей каши, но и ломоть мяса, или куриная нога, или ― совсем на худой конец ― хороший шмат солонины.
Нужную дверь он узнал сразу ― там охранник стоял, суровый мужик. Смерил волчонка взглядом ― будто насквозь просветил, хмыкнул недоверчиво. Но тут же с грохотом вылетел в коридор металлический кувшин, забренчал, катясь по каменному полу, ― и подозрительный стражник не только пропустил, подтолкнул ещё мальчишку, поторапливая.
Лени прошмыгнул в комнату, примыкающую к спальне, налил, как велено было, горячей воды в посеребрённый таз на столике у окна, и скромно отошёл в угол, подальше, чтобы не маячить перед глазами у герцога. Тот влетел в уборную мрачнее тучи, на Лени не взглянул, ругаясь под нос, как последний сапожник с рынка, покрыл щёки и подбородок специальной мазью для бритья и принялся отскребать трёхдневную щетину. Лени смотрел на сильную герцогскую спину, на его мятую рубашку, на не заправленные в сапоги штаны и думал, что мужики все одинаковые, когда пьют ― что герцог, что простой работяга. На рукояти герцогского кинжала блестел камень ― Лени засмотрелся, подошёл поближе. Внезапно правитель развернулся и отвесил ему оплеуху ― волчонок еле устоял на ногах.
― В подвал его! ― гаркнул герцог, и тут же из-за двери появился охранник, скрутил Лени и поволок.
Это называется везение? Обманул проклятый язычник.

***

Сунули Лени в настоящую камеру. Он даже струхнул малость ― за что, спрашивается? В камере было зябко, но хоть солома в углу ещё не сгнила. Лени уселся, обнял руками колени и стал ждать.
Первый страх постепенно прошёл. В замке он находился совершенно законно, кастелян это запросто подтвердит, так что наказывать его не за что. Щёку старался не трогать - чувствовал жар, да ныло немного, но папаша во хмелю так колотил, что это были пустяки. Ругнул только заезжего колдуна ― да и то больше для порядку, можно подумать, поверил в его враки. Ещё бы сказал, что Лени — принц потерянный, и папаша-король только и делает, что носом землю роет в поисках. Того гляди и до Вияма докопается, приедет к герцогу с вопросом ― где сынок, а он вот вам, под надёжным замком, чтоб от счастья собственного не скрылся.
Дверь распахнулась, и на пороге возник сам герцог. Лени встал и на всякий случай попятился в угол.
― Раздевайся! ― скомандовал его светлость.
Вот смешной! Для этого нужно его было в застенок сажать? Или герцог ― любитель поиграть в тюремщика? Лени кое-как торопливо скинул своё шмотьё и встал руки по швам.
― Кто твой зверь?
Это кто же его выдал? Хрюшка? Нет, не мог.
― Да что вы, ваша милость, какой зверь? Я щенок ещё.
Герцог подошёл ближе, осмотрел его с головы до ног, потом развернул к себе тылом и тут присвистнул.
― И кто тебя так разукрасил, щенок? На следы от когтей не похоже... ― он провёл ладонью по шрамам на спине.
― Папаша родимый регулярно из меня нечистого духа изгоняет после полнолуния, о душе заботится, ― ответил Лени, нарочно говоря слишком по-простецки, а сам поёжился от прикосновения.
― Значит, о душе... ― голос у герцога стал рассеянным, словно о чём-то далёком задумался. Или сомневался, что душа вообще существует.
Волчонок всё ждал, что дальше, ― сам развлекаться станет или охранникам отдаст... От правителя несло таким перегаром, что не в каждом трактире унюхаешь, а в таком состоянии мужики на выдумку горазды ― сами натрезво изумляются.
Герцог развернул его к себе лицом, как куклу тряпичную, провёл по губам языком да впился в рот. А ладони как застыли на спине, так и не двигались. Целовал вроде жадно, а не щупал, не лапал, будто наплевать.
«Это он после своей покойницы блудливой решил разнообразия поискать?» ― подумал Лени, стараясь не начать отбиваться: целоваться с пивным бочонком ― мало удовольствия. Он для порядку попытался застонать ― клиентам такое нравилось, но вышло какое-то мычание.
Герцог отстранился, толкнул его обратно на солому и крикнул зычно:
― Эй, вы там! Вымыть, тряпки сжечь, запереть в моей спальне! ― у порога он посмотрел на Лени в руках охранников, словно вспоминая о чём-то. ― Ах, да... Найдите его папашу, удавите и сожгите к чертям весь дом...
Герцог вышел, телохранитель ― Лени даже рассмотреть его не успел ― тенью последовал за ним. В камере остались только волчонок да тюремщик ― оба растерянные. Заглянул ещё охранник, завернул мальчишку в плащ, на плечо взвалил и вынес из подвала. Тюремщик только вздохнул облегчённо да принялся сгребать солому со старенькой одёжкой ― сказано сжечь, значит, сжечь.
Волчонок отбиваться и не пытался ― бить не били, а там мало ли как всё обернётся. Может, ещё и денег дадут, рубаху со штанами уж точно. Папашу-то найти попробуйте, сидит он дома, как же. Монеты-то под дверь подсунул, как было велено, наверняка он где-то уже им применение нашёл. Что, станут все трактиры да кабаки прочёсывать? Насмешили! Но когда герцог наиграется да выбросит, можно и свалить туда, где никто не знает, поискать работу ― да нормальную. Или вообще податься к границе ― там земли пустынные, никто искать не будет.
― Господин Тьерри, ― охранник сгрузил с плеча свою ношу, подтолкнул пленника к высокому, одетому в чёрное человеку, ― вот этот. Велено вымыть дочиста и в спальню под замок.
Кто такой был этот странный господин неопределённого возраста, Лени не понял. Может, камердинер. Он почти не говорил ничего, знаком велел пройти во всё ту же уборную, потом отвёл в ванную. Такой роскоши и удобств Лени даже на картинках в книжках не видел. Господин Тьерри дёрнул за цепочку, и опустился жёлоб, по которому в ванну полилась горячая вода, потом разбавил холодной из другого жёлоба. Кивнул ― мол, залезай.
― Я сам вымоюсь! ― заявил Лени.
― Конечно, сам, ― прошелестел негромко Тьерри. Он поставил к бортику ванны столик на изогнутых ножках, на котором лежала новая мочалка и стояли флаконы с мыльными составами. Лени откупорил один ― запахло травами. Он вымылся с удовольствием — грязным никогда не был, следил за собой, но такой роскошью глупо было не воспользоваться, вряд ли ещё когда доведётся почувствовать себя богатым господином. Один душистый настой ― для волос, когда вымыл ― зачесал их на лицо, принюхивался, жмурясь.
Тьерри терпеливо ждал, пока он наплещется, а потом дал полотенце, велел вытереться как следует и отвёл в спальню герцога.
― Я бы посоветовал тебе лечь спать, ― сказал он, затворил дверь, и Лени услышал, как щёлкнул замок.
Волчонок покосился на огромную кровать под балдахином, прошёлся по мягкому ковру ― заморский ковёр, с длинным ворсом. В углу стояло высокое зеркало ― тоже нездешнее, судя по чистоте отражения. Лени покрутился перед ним немного, шмыгнул. Герцог был мужик здоровый, воин, а не какой-то там неженка-аристократ. Придётся туговато. Лучше, правда, лечь спать. Может, после всего хоть пожрать дадут, прежде чем из замка выгнать. И всё-таки на кровать он лечь постеснялся, стащил одеяло, завернулся в него и притулился в кресле.

―2―
Амалия умерла. Этот факт герцог принял как-то сразу и относительно спокойно. Хуже было то, что он действительно не знал, что делать после её смерти. Не то чтобы герцога сразила женина неверность, это только в анекдотах муж узнает обо всём последним, в жизни не знает лишь тот, кто не хочет знать, а владетелю Вияма было всё равно. К чёрту, закрыли склеп, забыли, живём дальше ― вот только как?
Внутри поселилась какая-то щемящая пустота. Пока что получалось заливать её вином. Тьерри и Барток не говорили ни слова, но взгляды... Кристиан их прекрасно понимал, хотя и делал упрямо вид, что ничего не замечает. И как раз в то утро, когда он решил, что пора завязывать с горем и питьём, появился этот мальчишка. Разноглазый зверёныш, по повадкам ― уличная потаскушка, возможно, это герцога и привлекло ― спьяну, хотя, сказать по правде, он не помнил. Хмель ушёл ― а с ним и хмельная логика. За каким-то чёртом приказал же запереть его в своей спальне, о чём, признаться, совершенно забыл за день. Да и на кой он сдался? Никогда на мальчиков не тянуло.
Принимал каких-то просителей, даже решения принимал, под вечер забрёл на тренировочный двор, получил от Мастера мечей выволочку, каких с малолетства не припоминал. Два часа мечом махать с тяжелого похмелья ― почище каторги будет. Кристиан быстро постиг всю глубину идиотизма, которым страдал последние несколько недель, и зарёкся когда-либо повторять подобные глупости. Возвращался к себе, ни головы не чуя, ни ног, ни рук. Дёрнулся в спальню ― а дверь на замке. Герцог подумал, что сходит с ума, да Барток напомнил, что ждут его там. Мысль ещё мелькнула ― мальчишка с голоду не помер?
Кристиан постоял, посмотрел на сонный комок в кресле. Ребёнок совсем, ресницы длинные, кожа нежная, спина, плечи в шрамах ― и у кого рука только поднялась. Перевёл взгляд на синяк на скуле — почувствовал жар от стыда. Убить ведь мог, придурок пьяный. Утром решил лекаря позвать ― пусть посмотрит, что можно сделать. И с лицом ― ну тут-то проще будет, и со шрамами. Хоть новую кожу наращивай, не ходить же мальчишке так всю жизнь ― исполосованным. Будить мальца не хотелось. Герцог осторожно переложил его на кровать и укрыл одеялом. Разбудил всё-таки ― понял по дыханию, но сделал вид, что не заметил. Отлежался малость в горячей ванне ― ровно настолько, чтоб до кровати доползти и до утра не подниматься.
Волчонок передвинулся на самый краешек ― спал или нет, Кристиану было уже всё равно. Он лёг рядом, сгрёб мальчишку в охапку прямо в одеяле и почти мгновенно уснул.
Утром, послушав, как волчонок сопит во сне, герцог осторожно соскользнул с кровати, чуть не охнув и дав себе зарок ― больше не пить и не отлынивать от занятий с Мастером. Не успел он умыться, позавтракать и отдать распоряжения насчёт волчонка, как доложили о визите высокого гостя. Принц Мальтус был существом эксцентричным, и, по мнению герцога, лоботрясом. Ждал, пока отец загнётся, жил в своё удовольствие, путешествовал, влипал в истории. Считалось, что жители Гутрума не знают, кто такой Хантер ― охотник и странник. Ну, кто-то и не знал, возможно, а остальные делали вид, что так и надо.
Кристиан немало удивился, что принц вообще явился по делу ― все знали о готовящихся увеселениях при дворе, и раньше его высочество прибыть в замок не пожелали. А теперь ещё принц заговорил о политике и всё пытался вникнуть в дела на границе и ситуацию с набегами зверолюдов. Да как Виям готовится, хорошо ли натренированы наёмники. Герцог отвечал терпеливо, а про себя думал: шёл бы наследник себе и дальше развлекался.
Наконец этот странный визит закончился. Кристиан вздохнул облегчённо, проводив взглядом удаляющуюся царственную особу. Зачем явился, чего хотел? Махнул рукой, вернулся к себе. Парнишку должны были накормить, Тьерри позаботился бы о нём.
Волчонок сидел на подоконнике и курил самокрутку. Не иначе у кого-то из охраны выпросил. Гневаться герцогу было не на что: не запретил сам ― получается, что разрешил. Одежду подходящую по размеру мальчишке ещё не нашли, и тот замотался в простыню. Залезал в сундук, значит. Действовал по обстоятельствам ― тоже молодец.
Кристиан подошёл к нему, отобрал самокрутку и выкинул в окно. Прикинул расстояние до мощёного двора внизу и решительно стащил мальчишку с подоконника.
― Тебя кормили?
Лени вцепился в простыню, чтобы не соскользнула, кивнул поспешно. Кристиан хмыкнул про себя ― ну надо же, застенчивый какой, повернул его лицо, присматриваясь к разбитой щеке. Вроде смазана чем-то, да и синяк побледнел. Значит, лекарь тут тоже побывал.
― На окно не лазь больше, ― сказал строго. ― Пятна крови двор не украшают.
Провел пальцами по здоровой щеке.
― Как тебя зовут?
― Лени, ― тихо сказал мальчишка. ― И Крысёныш ещё, это чаще. Но это не мой зверь, ― добавил торопливо.
― Лени, ― повторил Крис. ― А какой твой?
― Волк, ― сказал мальчишка ещё тише, опустил глаза.
― Что ж, волк, или щенок, ― герцог отошёл на шаг назад, подумав, не слишком ли он вдруг расчувствовался, ― твой папаша вчера подписал все бумаги, так что теперь ты принадлежишь мне. Ему отвалили за тебя целый кошель ― тот и стал его камнем на шее. Так с ним на дно твой папаша и ушёл.
― В Вияме нет законов, по которым бы покупали людей, ― тихо, но твёрдо промолвил волчонок. ― Я свободный гражданин, а не чья-то собственность.
― Станешь, ― кивнул герцог. ― В восемнадцать лет. А до тех пор, ― развел руками с усмешкой, ― у тебя есть лишь те права, которые позволит опекун. Родитель или любой другой по его выбору. В твоём случае это я.
У Лени приоткрылся рот от изумления. Герцог был готов поклясться: мальчишка думает, что попал в руки к ненормальному.
― Зачем вам это, ваша светлость?
― Кристиан. Зови меня Кристиан.
Волчонок быстро глянул по сторонам, вцепился в простыню, которой был замотан, так, словно её пытались с него содрать вместе с кожей. Взвыл мысленно ― лучше бы отымел колдун-мошенник, это вот везение?! Попятился от правителя, понимая, что бежать всё равно некуда. В окно ― заперто, пока с задвижкой провозишься, поймает. Чувствуя себя в ловушке, повторил послушно:
― Зачем вам это, ваша... Кристиан?
К его удивлению, герцог задумался. Пожал плечами.
― Да чёрт его знает, на кой ты мне, ― сказал рассеянно. ― Не жмись ты к стенке, не трону. Поживёшь в замке, лекарь спину подлечит, может, подучишься чему. Захочешь в восемнадцать уйти ― держать не стану.
― Спину уже не вылечить, ― покачал головой Лени. ― Если после полнолуний шрамы остаются, так они разве что побледнеют со временем.
Он подошёл поближе.
― Зря вы, Кристиан. Полнолуние уже совсем скоро. Вот после него и уходить не придётся ― сами выгоните.
― С чего ты взял? ― герцог усмехнулся. Снова смерил мальчишку взглядом, открыл резную дверцу шкафа, протянул волчонку черную рубашку. ― Надень пока. Утром Тьерри подберёт тебе одежду.
― Грязно это, ― буркнул волчонок, взял рубашку, придерживая простыню, потом плюнул на всё, размотался, бросил простыню на кровать и натянул рубашку, доходившую ему почти до колен. ― Грязно и противно.
Невольно провел пальцами по тяжёлому шелку, пуговицам, каждая из которых стоила, небось, как дом, где они с папашей жили, ― разве думал когда-нибудь, что наденет такое?
― Забирайся под одеяло, ― сурово велел Кристиан. ― Простудишься, босиком по каменному полу.
У волчонка заурчало в животе. Завтрак был, конечно, вкусным, но когда он был!.. Просить Лени не хотелось, в то, что мужчина и дальше будет спать с ним, тиская, как любимую кошку, как-то не верилось. Всё было странно и непонятно. Он вздохнул, откинул край одеяла, сел, прижавшись спиной к подушке. В животе заурчало громче. Он вздрогнул, обхватил колени руками, не глядя на хозяина.
― Да ты голодный, ― сказал тот, совсем не сердито. ― Сейчас принесут обед. Ты что любишь?
― Не знаю, ― признался Лени. ― Волкам полагается любить мясо. Кажется.
Герцог нахмурился, но ничего не сказал. Метать молнии в утопленника не имело смысла. Он позвонил в колокольчик и велел подавать обед на двоих. Лени поставили на постель столик на низких ножках ― он даже усмехнулся, глядя на такую диковину. Для герцога поставили стол отдельно неподалёку от кровати. Волчонок набросился на еду, стараясь не слишком-то показывать голод и соблюдать хоть подобие приличий. Герцог любил простую пищу, без особых поварских ухищрений. Но всё было вкусно, просто как в раю. Подумав, как бы, правда, не оказаться в раю после полнолуния, Лени чуть не поперхнулся. Кристиан налил ему в бокал вина, но волчонок испуганно замотал головой.
― Нет, я не пью. Нельзя мне.
― Не подумал, сейчас всё исправим. ― Позвонив слуге, герцог велел принести ягодного морса. ― Расскажи мне о полнолунии.
― Я… не чокнутый, ― забормотал Лени, ― и не опасный, я ваш запах почую. Только я ничего не соображаю, когда перекидываюсь. И это больно. Жар будет ― и до, и потом. Мне бы чуланчик какой, чтобы никто не видел.
«И ты не видел», ― говорили его глаза.
― Но только не надо меня запирать, ладно?
― А что надо?
― Не знаю… Бить не надо, запирать не надо, а другое я не знаю.
Герцог тут возвёл глаза к потолку. Лени с испугом увидел, как тот побагровел от гнева, но сдержался.
― Завтра колдуна спрошу, ― сказал Кристиан. ― Вроде бы какие-то средства есть для оборотней, чтобы не так… больно было.
― Я, ― пискнул Лени. ― Я как-то под дождём того… было легче. С водой-то.
― Вот это уже дело.
«Утопит, ― обречённо подумал мальчишка. ― А может, и к лучшему? Может, это и есть та небольшая удача, о которой колдун говорил, ― пожить хоть несколько дней, как человек, а потом помереть быстро и без мучений».
― Ванна большая, наберём туда воды, ― продолжил герцог.
Лени представил себе, как с него слезает кожа, и слизь стекает ― в той-то роскошной ванне, прямо на мраморный пол, и стиснул зубы, чтобы не разреветься, но слёзы всё равно потекли.
― Ты что это? ― послышался ласковый голос. ― Не плачь. ― Герцог неловко утёр ему щёки. ― Доедай, а я в кабинет пойду, с делами разбираться. Позвонишь потом в колокольчик, и у тебя поднос заберут.
― А можно с вами? ― спросил мальчишка нерешительно. ― Пожалуйста. Я буду тихо-тихо...
Герцог подождал немного, вытер губы салфеткой и бросил её на столик, посмотрел на быстро опустевшую тарелку волчонка и позвонил в колокольчик.
― Тогда пошли.
Не успел Лени вылезти из кровати, как герцог подхватил его под мышку, как кулёк, и понёс в кабинет. Волчонок не пикнул, но когда его поставили на пол, отбежал к книжному шкафу. Герцог, впрочем, на него и не взглянул, а уселся себе за стол и принялся шуршать бумагами. Успокоившись, Лени уставился на шкаф.
― Можно взять книгу?
― Бери, ― ответил его светлость, не поднимая головы.
Лени посмотрел на корешки и нашёл большой том про морские путешествия. Улёгся на диван попой кверху и первым делом принялся изучать гравюры. В книгу в середине была вшита карта. Развернув её, Лени стал обозревать окрестный мир. Вот Гутрум, на севере ― там, где герцогство Виям, он граничит с дикими землями зверолюдов. Длинная территория у герцогства, прикрыла всю северную границу. Но войско всё больше состоит из наёмников, так что в Бранне, столице Гутрума, могут спать спокойно. На Западе два маленьких герцогства ― Земерканд с одноимённой столицей и Каррас со столицей в Ахене. Оба города на самом берегу. Про Земерканд Лени слышал ― богатый город. Он посмотрел на близлежащие страны, про которые почти ничего не знал: Опал, Лиман, Макения, Ушнур и Калхедония. Нет, про Калхедонию что-то слышал. Вроде неспокойно там, дерутся за власть. Лени взглянул восточнее и увидел Иларию ― за степями кочевников и высокими горами. Ничего не знал Лени и о Притце ― королевстве к западу от Гутрума. От Калхедонии его отделяла длинная горная гряда по всей границе.
Поелозив носом по карте, волчонок заглянул и в текст ― сперва искал картинки, потом понемногу вчитался. То тут абзац, то там, пока не задремал на книжке. Чем ближе было полнолуние, тем больше сил ему требовалось набрать, ― а значит, нужно было больше есть и спать. Первый раз за ещё недолгую жизнь у него был шанс достаточно окрепнуть для предстоящего превращения.
Он не слышал, как герцог прошёлся по кабинету, как принёс свой плащ, и проснулся, только когда из-под головы у него вытащили уже слегка обслюнявленную во сне книжку, подложили подушку и укрыли сверху.
― Спи, спи, ― прошептал большой и сильный хозяин и погладил по голове. И волчонок опять уснул.



Глава 2. Полнолуние

―1―

Похоже, к утру даже галки на стенах замка знали о новой прихоти герцога. Все пока что помалкивали ― мало ли кого господин к себе в покои притащил? До женитьбы он не отличался благонравием, да и после женитьбы ― тоже. Вот колдун едва не свалился с табуретки, когда герцог завел речь о зельях для оборотней. Долго и подозрительно разглядывал его, каплю крови попросил, положил на язык, подумал ещё немного... обещал помочь. До полнолуния времени оставалось всего ничего ― два дня да одна ночь.
Лени с утра щеголял в новенькой одежде и слегка стеснялся своего вида, стараясь не слишком привыкать к хорошему. Герцог уехал по делам, только потрепал по волосам и велел из замка носа не высовывать. Но слуги его не обижали, потому что над всеми стоял господин Тьерри, а тот неизвестно что думал по поводу волчонка, но обращался с ним по-доброму. Даже провёл по замку, показал, что где находится. Лени пугался больших залов, жался поближе к герцогскому слуге, и обрадовался, когда они вернулись в личные покои господина. Там Лени занялся вчерашней книжкой. Читать он умел, вот только не мог вспомнить, где учился. И вообще он совершенно не помнил своё раннее детство. От папаши он слышал, что они в Вияме пришлые, и что дела тут пошли не так, как тот рассчитывал. Свои провалы в памяти Лени объяснял тем, что когда он начал перекидываться в полнолуние, папаша стал его колотить почём зря, и потому с головой сделалось совсем плохо.
Без герцога было скучно. Лени всё-таки нарушил запрет и поторчал у открытого окна, он даже высунулся немного, и посмотрел на двор замка. Заприметил среди людей внизу рыжую голову Хрюшки, хотел ему посвистеть, но раздумал ― нечего к себе лишнее внимание челяди привлекать.
Герцог вернулся только вечером, уставший и молчаливый. Спросил, правда, как тут Лени один, не обижал ли кто? Потом они поужинали вместе, уже за столом, сидя друг против друга. Герцог изредка задавал вопросы насчёт прежней жизни волчонка, обходя стороной его ремесло ― Кристиана интересовало, что он помнит, где жил раньше, где учился грамоте. Пришлось рассказать, что многого он не помнит. Герцог посмотрел с интересом, но ничего не сказал.
Лени все повторял себе, что он здесь ненадолго, чего там до полнолуния-то осталось, и что откровенничать? Герцог его биографию в Синюю книгу точно вписывать не станет. Но интерес правителя казался до странности искренним, и мальчишка пусть с неохотой, но разговорился. И все равно оставался настороже ― ждал, когда наконец игрушка хозяину надоест и тот станет вести себя привычно для волчонка: кричать, лупить, гнать взашей.
В предпоследнюю ночь перед полнолунием невесёлые мысли не давали Лени заснуть. Да ещё герцог стал стонать во сне, как будто видел кошмар. В окна светила луна, и свет её подползал к кровати. Лени осторожно вылез из-под одеяла и подкрался к окну, чтобы опустить шторы, да и застыл, завороженно глядя на почти идеальный диск. Ночь стояла тихая, пятна на диске виднелись чётко и складывались в фигуру неведомого зверя, про которого Лени думал, что это лунный волк.
― Ты почему не спишь? ― раздалось бормотание.
― Я хотел штору опустить.
Лени даже обернуться боялся, просто стоял, держась за край шторы и слушал, как герцог поднимается, ворчит что-то про себя и идёт к нему - босиком. Лени ожидал затрещины, подзатыльника хотя бы, а хозяин лишь накинул ему на плечи одеяло.
― Опустил? ― спросил Крис спокойно. ― Штору опустил? ― повторил, видя, что волчонок растерян. ― Пойдём в постель.
― Так ещё не успел же, ― прошептал волчонок, ― луна там.
― Ты её боишься? ― Ладони Кристиана всё лежали у него на плечах.
― Нет. Она красивая. А там волк живёт.
― Говорят, что заяц.
― Нет, точно волк. Белый, как я.
Герцог вздрогнул.
― Ты белый волк?
― Да, ― растерянно прошептал Лени, опустил, наконец, штору, повернулся к хозяину, не понимая, что его так задело или встревожило.
Он теперь не мог разглядеть выражение лица Кристиана ― только тёмный силуэт нависал над ним.
― В постель давай, быстро.
― Да я не простужаюсь, ― улыбнулся Лени, но послушался.
Герцог по обыкновению не стал его тискать поверх одеяла, а лежал на спине и всё о своём думал. Лени забеспокоился. Не значит ли чего-то дурного, что он белый волк? В другое время Лени бы не решился, но завтра полнолуние ― страшно, как всё обернётся, и он придвинулся поближе к хозяину и уткнулся носом ему в плечо.
― Ты меня обнюхиваешь? ― усмехнулся тот.
― Запах запоминаю.
Кристиан рассеянно потрепал его по волосам, оставаясь в задумчивости. Снова поднялся, повозился у секретера, вернулся, положил в ладонь мальчишке что-то маленькое, не тяжёлое.
Лени пощупал ― вроде бы кольцо. Герцог усмехнулся, зажег свечу. Кольцо, то есть печатка ― маленькая, на женский палец, с гербовым лазоревым щитом, на котором был искусно нанесён эмалью бегущий белый волк.
― Ой…
― Это кольцо моей матери, ― сказал Кристиан. – Её герб, и мой ― один из моих.
― А она кем была? ― осторожно спросил Лени. ― Не волчицей же?
Кристиан улыбнулся.
― Она из лесных эльфов, ― сказал тихо. Приложил палец к губам. ― Только никому.
― Вы полукровка? ― вытаращился Лени. ― А сколько вам лет?
― Тридцать семь. Ты мне в сыновья годишься.
― Фигушки!
Кристиан засмеялся.
― Я мог бы усыновить тебя, ― сказал он весело.
Лени скорчил рожу ― так, мол, он и поверил. И что-то заманчивое предложение, пусть и шутливое, оставило его равнодушным. К сыновьям в постель не лезут, да и сами сыновья не поглядывают на то, какой у отца красивый торс, да как он хорошо сложён, и какие у него глаза, не разглядывают, и какой шрам…
― Откуда он у вас? ― спросил Лени и осторожно провёл пальцем по шее герцога.
― Юношеские глупости. Когда учился в Гутруме военному делу, ввязался в поединок на ножах.
― Победил? ― жадно спросил волчонок, не заметив, как перешел на ты. А Кристиан не стал поправлять.
― Нас разняли, ― честно признался герцог. ― Но мне кровь пустить успели. Нож видишь, как прошёл? ― Он повернул голову. ― Ещё немного бы ― и всё.
Лени наклонился, посмотрел, поохал, а потом решил заодно и шею хозяйскую понюхать.
Кристиан кашлянул и поёжился.
― Щекотно.
Лени покраснел и отдал герцогу кольцо. Убрав его в шкатулку, тот вернулся в постель.
― А теперь ― спать, ― велел хозяин.
Волчонок послушно улёгся рядом и засопел ему в плечо. Герцог подумал, что ещё пара таких ночей, и он не выдержит. Стоит, пожалуй, привести в порядок комнату Амалии ― и отдельно будет спать, и всё же рядом.
Утром поднялся, пока мальчишка ещё спал. Денёк предстоял хлопотный ― Кристиан собирался наведаться в лагерь наемников, лично посмотреть на новобранцев. Наказал Тьерри позаботиться о найдёныше, подумал немного, добавил:
― Своди его на галерею с портретами. Говорили о родителях, пусть посмотрит на моё семейство.
Волчонок внимательно слушал объяснения господина Тьерри, разглядывал изображения многочисленных герцогов Каффов ― с основателя династии до отца Кристиана. Нынешний же герцог не озаботился увековечиванием себя для потомков ― в галерее висел только его детский портрет. Лени долго разглядывал портрет его матери, странной женщины с тонким и почти прозрачным лицом ― от неё Кристиану достались только глаза, а в прочем же он походил на своего отца.
Дойдя до конца галереи, Лени уже хотел поблагодарить господина Тьерри, но тут почувствовал, что на него кто-то пристально смотрит из-за занавеса в углу, и вздрогнул, попятившись к камердинеру.
― Что вы, Ленард? Это всего лишь старый портрет покойного сенешаля.
Волчонок мотнул головой, на всякий случай шагнув за спину Тьерри. Тот едва заметно улыбнулся и отдернул пыльную занавеску.
― Смотрите сами, это только картина.
Почему-то пристальный неприятный взгляд старика казался мальчишке знакомым.
― Злой он какой-то, ― пробормотал Лени.
― Да, неприятный был человек, ― кивнул Тьерри. ― Удалился от двора ещё при жизни предыдущего герцога, вот его портрет в угол и повесили. Идёмте, Ленард.
Уходя, волчонок пару раз оглянулся на портрет старика. Ему всё казалось, что тот смотрит ему в спину, будто пытаясь просверлить дыру между лопаток.
Камердинер с трудом отвлёк его от размышлений, накрыв на стол. В замке готовили вкусно, кормили вдоволь ― Лени это все ещё казалось чудом.
Ближе к вечеру волчонок затосковал. Он сидел в кресле, обнявшись с той самой книгой ― читать сил не было ― и ждал, когда вернётся герцог. А если он вообще не вернётся, а заночует в лагере? Что он будет тут делать один? Представлялись всякие ужасы: вот ворвутся слуги, свяжут и отволокут в подвал, а выпустят только завтра. А потом вообще выгонят вон из замка. Глупости думал ― сам понимал, но уже почти не владел собой.

―2―
Кристиан шагал вверх по лестнице и думал, что утром совершенно забыл приказать найти мальчишке комнату в замке. Волчонок так уютно сопел, свернувшись клубком под одеялом, так естественно смотрелся в герцогской кровати... Кристиан фыркнул, обозвал себя кобелем и подозвал кастеляна. Велел ему заняться заброшенной спальней покойной герцогини. Привести в порядок, вымыть, поставить другую мебель, в общем, сделать всё по-другому. Слуга кивнул, не меняясь в лице, но что он при этом думал, герцог предпочёл не вызнавать.
Увидев несчастного волчонка, свернувшегося калачиком в кресле и только вяло поднявшего голову при его появлении, Кристиан не выдержал.
― Что с тобой? Тебе плохо? ― он приложил ладонь к горячему лбу.
Волчонок тихонько хныкнул и тут же оказался на руках у герцога, который, не пытаясь скрыть свой испуг, заходил с ним по комнате, укачивая.
― Тебе больно? ― спросил он.
― Нет! ― поспешил успокоить его не меньше напуганный его порывом Лени. ― Просто грустно очень. Как будто ждёшь чего-то, ждёшь…
Кристиан посмотрел в окно на полный, хотя ещё и бледный диск луны, вздохнул.
― Давай наполним ванну, ― предложил он. ― Раз в воде тебе было легче... а к следующему разу поднажму на колдуна, что-то он не торопится с зельем.
Он осторожно опустил Лени на кровать и пошёл собственноручно набирать в ванну воды.
Волчонок лежал тихо, как мышь.
«Наверное, я умер и попал в рай», ― думал он.
Слышался шум воды, бряцанье шпор.
«Даже не отстегнул, ― подумал Лени, ― ко мне торопился».
Тут он не выдержал и заскулил в подушку.
Кристиан вернулся, уже не так грохоча, ― он скинул сапоги. Бережно поднял мальчишку на руки.
― Идем, малыш, ― сказал он. ― Может, и всё равно, но я сделал тёплую.
У волчонка уже не было сил, и он позволил себя раздеть и усадить в наполненную ванну. Вцепившись в края, он сидел, отсчитывая минуты, боясь взглянуть на герцога. Воды было немного ― всего лишь до пояса.
Когда началось превращение, Кристиан почувствовал себя сущим младенцем ― он никогда не испытывал такой беспомощности. Чувство полного бессилия заглушило даже вполне понятный страх перед тем, что он видел. Он мог только догадываться, какая это невероятная боль ― такое разве что в пыточной увидишь.
Это было отвратительное зрелище. Кожа пошла пузырями, заходила волнами на всём теле. Пузыри лопнули, кожа стала сползать с мышц, словно это было гниение заживо, ускоренное в разы.
Послушался хруст костей. Пальцы уменьшились, изогнулись, ногти удлиннились и стали когтями.
Лицо вытягивалось в морду, а лоб сделался покатым, уши, становясь остроконечными, мышцами выдвигались выше. С мерзким звуком суставы ног изменили своё положение.
Кожа потекла слизью, обнажая другую - бледную, сквозь которую полезла волчья шерсть.
И всё это время существо беззвучно кричало от боли.
Наконец, волк попытался встать на лапы, пошатываясь.
Бледный, как полотно, герцог осторожно протянул руку, стараясь не напугать. Шерсть на загривке волка встала дыбом и верхняя губа вздёрнулась. Он тихо зарычал.
― Малыш, это я. Давай знакомиться.
Понюхав ладонь и ткнувшись в неё горячим носом, волк заскулил.
― Смоем-ка с тебя всё это.
Кристиан вытащил увесистую затычку и окатил волка водой. Кровь и слизь смыло, и зверь с наслаждением встряхнулся, забрызгав человека.
― Эй! ― засмеялся герцог и помог волку выбраться.
Тот поднялся на задние лапы, положил хозяину передние на грудь, потянулся и лизнул в губы.
Волчий поцелуй был мокрым. Кристиан опять засмеялся непонятно чему ― наверное, тому, что всё закончилось, утёр губы, потрепал зверя по загривку и сказал:
― Не держать же тебя взаперти, ― сказал он. ― Пойдём в сад?
Волк взвыл и ринулся к двери. Пока они спускались вниз и шли по коридорам, он метался во все стороны, как бешеный, тыкался в ноги, а потом со всего размаха ударил передними лапами в дверь чёрного хода и заскрёб когтями.
― Тихо ты, переломаешь, ― герцог отворил тяжёлую створку, и волк бесшумно выскользнул в сад.
Кристиан вышел следом. Только и увидел мелькнувшую белую тень. Где-то затрещали кусты, где-то дико вскрикнул фазан. Герцог усмехнулся ― волчонок, балуется.
Лени же носился по дорожкам, забегал на заботливо подстриженные газоны, рыл носом землю, скакал, как конь какой-то, а не волк, подпрыгивая на всех четырёх лапах, ловил зазевавшихся лягушек под кустами. Наконец напившись из фонтана и пометив близлежащие скамейки (да простят садовники!), подбежал к хозяину и брякнулся на спину, подставив пузо.
Махнув рукой на свой титул, герцог растянулся рядом с волком на траве и стал чесать и тискать. И всё же думал, как же быстро волк забыл, что только что страдал от боли. Обратное превращение такое же мучительное?
Вылизав хозяину руки, волк явно задумался: что бы ещё учудить. Он вскочил, но увидел отражение полной луны в чаше фонтана, поднял морду к небу и завыл. Тут же из-за кустов выскочили двое охранников с луками на изготовке, но, увидев герцога, опустили оружие. А волк кинулся к хозяину и прижался к его ногам, рыча.
― Запомнили? ― герцог наклонился и положил волу руку на ощетинившийся загривок. ― В замке живёт белый волк. Хоть волосок с его шкуры упадет ― пожалеете, что на свет родились.
Наглый волчонок тут же растянул пасть в ухмылке: что, выкусили?
― Ты полегче, Лени, ― наставительно сказал Кристиан. ― Эти люди нас охраняют, сражаются рядом со мной. Никаких игр с часовыми!
Волк виновато прижал уши. Когда охранники ушли, герцог отпустил его побегать.
Из тени явился Тьерри, идя неслышно, словно он сам был этой тенью.
― Ты приучил моего коня не бояться ни волков, ни оборотней... ― промолвил герцог. ― Обучи так ещё одного. Только чтоб не норовистый. Лени ещё слаб.
Тьерри молча кивнул.
― И присматривай за мальчиком, если вдруг меня нет рядом. Мне всё меньше верится, что Амалия умерла случайно и естественно, но эту потерю я пережил достаточно легко...
Тут из-за кустов вынырнул волк, из пасти его свешивался фазан с отгрызенной головой. Он положил птицу к ногам хозяина, опустил голову и поджал хвост. «Бить не надо, запирать не надо... а другого я не знаю», ― вспомнил вдруг Кристиан.
Опустился рядом на землю, обхватил руками за шею, приговаривая:
― Сам добыл? Молодец! Настоящий охотник! Умница! Большой волк, хороший волк, умный волк!..
Волк заскулил ― не от тоски или вины, а потому что, будь он человеком, он бы заплакал от счастья. Он повернул морду, прижался головой к груди герцога и растянул пасть, слушая, как бьётся сердце хозяина.
― Вот поправишься, окрепнешь, и поедем с тобой на настоящую охоту, ― сказал Кристиан. ― Набегаешься тогда. Ну, что? Наперегонки?
Стражники в кустах благоразумно отворачивались, чтобы не видеть, как герцог Вияма носится по аллеям, как мальчишка. Наконец, оба запыхались и упали на траву. Волк поозирался по сторонам: а где фазан-то?
― Проголодался? ― спросил Кристиан. ― Пошли на кухню, может, добудем тебе чего.
Еда! Волк вскочил и потрусил к замку, то и дело оглядываясь, чего там человек мешкает? Он возвращался и тянул герцога за штаны, словно говоря: «Идём скорее, тебе ведь не нужен худой и облезлый волк»?
Тьерри помог разобраться с запасами на кухне. И вскоре волчонок самозабвенно уписывал из миски мелко нарубленный фарш, только что лапой себе не помогал. Наевшись, он брякнулся возле миски ― живот, как барабан.
Крис сидел рядом на полу и почесывал его за ухом. Глаза у волка были совершенно человеческие ― счастливые.
― Ну, что? Спать?
Волк только вздохнул. Герцог поднял его на руки и понёс наверх, хмыкнув про себя, что теперь-то можно не бояться старости ― форму он точно не потеряет: то бег, то поднятие тяжестей.
Но стоило опустить волка на пол, как он тут же уныло опустил уши и поплёлся в ванную. Кристиан пресёк его попытку притворить боком дверь.
― Глупый мой волчонок, пойми, что ты уже не один, ― говорил он, наполняя ванну.
Но не успел. Превращение началось, и оставалось только ждать, стараясь самому не завыть по-волчьи. Лени не сопротивлялся, когда его вымыли в ванне, завернули в простыню и понесли в спальню. Он, несмотря на жар, чувствовал себя счастливым, но счастье странно опустошило его ― хотелось одного: забыться до утра.
Встревоженный герцог послал будить колдуна. Тот приплёлся полусонный, но принёс какой-то пахучий отвар.
― Горький? ― жалобно спросил Лени.
― Кислый, ― проворчал старик.
Волчонок выпил, едва не подавившись, но всё-таки ему вскоре стало легче. Герцог отпустил колдуна и терпеливо утирал Лени со лба испарину, дожидаясь, пока мальчик уснёт. Сам он задремал только на рассвете.

―3―
Поспать с утра не дали. Неслышно подкрался Тьерри, разбудил, доложив, что в замок прибыл иларийский князь. В другое время Кристиан попросил бы передать извинения, но сейчас визит князя был очень кстати: тот умел видеть будущее и знал толк во врачевании.
Шалья, сын князя Сагары не был причислен герцогом к разряду разгильдяев, потому что тот путешествовал только в сезон дождей у себя на родине. В остальное время помогал своему отцу править княжеством. Князь Сагара по какой-то причине не спешил женить сына и привязать его к дому более крепкими узами, чем сыновний долг, который младший князь исполнял усердно, судя по его боевым шрамам, которые Кристиан лично лицезрел, когда предложил гостю разделить с ним парадную ванну в первый княжеский визит. Угощаясь вином и фруктами, стоящими на положенной поперёк огромной ванны столешницы, князь охотно рассказывал о своей стране, старательно обходя личные вопросы.
Он предпочитал жить там, где захочет, и в замке останавливался только накануне охоты. После несчастного случая с герцогиней передал свои соболезнования, но не уехал из города. И вот ― опять явился.
Кристиан выслушал доклад слуги, посмотрел на забывшегося тревожным сном волчонка, кивнул решительно.
― Проведи в кабинет, ― сказал негромко. ― Вино, фрукты...
Князь при виде хозяин замка приложил одну ладонь ко лбу, вторую ― к сердцу и поклонился, выражая тем самым почтение ― не согласно титулу, а просто ― по велению души.
― Рад видеть вас в добром здравии, герцог, ― промолвил он, мелодично растягивая гласные.
― Рад видеть вас, князь, ― отозвался Кристиан, невольно поглядел в сторону двери, за которой скрывалась спальня.
Показал на столик у окна, где заботливые слуги уже расставили бокалы, блюда с фруктами, кувшин с вином.
― И всё же вид у вас утомлённый, ― сказал Шалья. ― Всё ли благополучно?
Кристиан поколебался. Заговорить сейчас ― значило бы впустить постороннего в свою жизнь. Но князь ещё в разговоре с герцогиней упомянул о своих лекарских способностях, а мальчишка явно нуждался в помощи.
― Не вполне, ― сказал он, наполняя бокалы. ― Хотя и недостойно отягощать гостя своими проблемами, боюсь, у меня нет выбора. В замке появился необычный жилец... и сейчас он болен.
― Смею заметить, город полнится слухами, ― мягко промолвил князь. ― Судьба ― богиня игривая. Удивительно ― всего несколько дней тому назад я смотрел на странные линии на ладонях одного молодого человека. Ему угрожала большая опасность ― он мог и не дожить до полнолуния. Но всё могло сложиться и по-другому.
― Он пережил полнолуние, ― сказал герцог. ― По крайней мере, пока.
Глотнул вина, глядя куда-то за окно.
― Это было страшно, ― добавил тихо.
Князь не торопился с ответом ― таковы уж восточные нравы. Сначала он сделал глоток вина вслед за хозяином, посмаковал, похвалил напиток, а лишь потом перешёл опять к делу:
― Ваш подопечный переживёт и следующие, и даже легче, чем это. Про оборотней болтают всякое. Говорят, что они могут даже отрастить себе отрубленную конечность. Это вздор. Но оборотни ― очень выносливые существа. Живут долго. Пусть и не сразу, но они могу залечить даже самые тяжёлые раны. Но это, конечно, если человек, в котором сидит зверь, сам здоров и полон сил.
Кристиан отставил кубок.
― Я бы так не сказал, ― заметил он. ― Но теперь... теперь для него все изменится.
― Сил у него прибавится теперь. Конечно же, ― сказал князь. ― Или есть какие-то хвори?
― Он весь в шрамах от побоев, ― сказал Кристиан, ― подозреваю, что почти никогда не ел досыта, но насколько я могу судить, в остальном здоров. Хотя, о чем я могу судить, я не лекарь. Могу я попросить вас взглянуть на него?
― Шрамы? ― удивился князь. ― Как странно. Конечно же, герцог, я взгляну на мальчика. Он ведь в спальне?
― Прошу, ― Кристиан открыл дверь и пропустил князя вперед.
Волчонок спал, повернувшись на бок, так что упомянутые шрамы можно было легко рассмотреть. Князь на цыпочках подошёл к кровати, опустился на корточки и уставился на рубцы.
― Тут не обошлось без магии, ― шепнул он. ― Не простой ремень был или плеть.
― Скотина, ― с чувством прошептал Кристиан. В этот момент он жалел об одном ― что мерзавец, избивавший мальчишку, уже мертв, а некроманта при дворе нет ― чтобы воскресить негодяя и прикончить его. Снова и снова.
Князь посмотрел на него удивленно, не понимая, к кому или чему относится его восклицание.
― Кто-то посоветовал или продал специальную плеть, ― сказал он. ― Некоторые травы вредны для оборотней, и если из них свить волокно и вплести в плеть, то следы не пропадут. Но вы не волнуйтесь ― со временем шрамы исчезнут. С каждым полнолунием они будут становиться всё меньше и меньше.
― Ему должно было быть чертовски больно, ― тихо сказал герцог. Он покачал головой, осторожно присел на край кровати и коснулся волос спящего волчонка.
Князь встал и очень осторожно взял Лени за запястье, проверил пульс, пощупал лоб.
― Это не страшно, ― промолвил он. ― Я пришлю вашему колдуну рецепт ― всё для него можно купить и тут.
Герцог улыбнулся.
― Я ваш должник, князь, ― сказал он. ― Благодарю вас за внимание и помощь.
― Нет-нет, ― возразил Шалья. ― Никаких долгов. Что вы?
И тут Лени открыл глаза, увидел князя и испуганно придвинулся к герцогу. Он и сам не понял, почему его так встревожило появление иларийца. Кристиан невольно обнял мальчика за плечи, словно пытаясь защитить его, хотя и не чувствовал никакой опасности.
― Здравствуй, ― промолвил князь. ― Ты так и не сказал мне при первой встрече, как тебя зовут. Герцог попросил меня высказать своё мнение о твоём здоровье.
― Ленард, ― хрипло шепнул волчонок. ― Лени.
Кажется, герцог не гневался на это знакомство. Наверное, князь о многом умолчал.
― С тобой всё будет хорошо, ― сказал Шалья. ― Сила к тебе придёт со временем, и ты станешь большим и матёрым волком. ― Он улыбнулся и подмигнул. ― Что ж, герцог, не буду вам мешать. Мой слуга Али скоро привезёт вам рецепт.
Призывая на головы герцога и Лени милость богов, князь удалился.
Кристиан рассеянно погладил волчонка по волосам, сам не отдавая себе в этом отчета.
― Тебе приготовят комнату рядом с моей, ― сказал он парнишке. ― Колдун сварит зелье по рецепту, что привезет нам слуга князя, и я сам прослежу, чтобы ты его принимал.
― Другая комната? ― переспросил Лени, испуганно таращась на герцога. ― А зачем?
Кристиана удивил такой вопрос, тем более такой испуганный взгляд.
― Ты же не игрушка и не домашний зверек, чтобы постоянно спать со мной в одной постели, ― сказал он, стараясь говорить мягко. ― Я не отсылаю тебя, малыш, не прогоняю, нет. Просто у тебя будет своя комната. Рядом с моей.
Лени покосился на дверь.
― Это та, что ли? ― спросил он, отодвигаясь.
Он совершенно не знал, чего ожидать дальше. И князь вот приходил. Хотя скорее он готов был связать будущую ссылку в комнату покойной герцогини с тем, что Кристиан видел во время полнолуния. Герцог его пожалел, конечно, но теперь вот, наверное, брезгует с таким в одной постели спать.
― Тебе не нравится? ― Кристиан, казалось, встревожился. ― Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Хотя бы пока не поправишься.
Ну, точно… пока…
― А потом? ― спросил Лени, отворачиваясь.
Он вдохнул и сел, обхватив колени руками.
― Ваша светлость, вы поняли, наконец-то, что зря по доброте душевной пожалели уличного мальчишку да ещё и шлюшку?
Герцог притянул его к себе.
― Глупый, ― сказал ласково. ― В восемнадцать ты сам станешь решать, где и с кем тебе оставаться.
― Зачем же ждать до восемнадцати? ― усмехнулся Лени. ― Папашка меня больше не тронет ― спасибо вашей светлости. Да я и не знаю, когда мне точно исполнится восемнадцать ― может в ноябре, а может, уже исполнилось. К чему всё это? Не стоит, ваша светлость, не надо за меня краснеть. Князь-то вот хороший человек ― он со мной обошёлся по-доброму. Дал много денег, чтобы я домой не возвращался, и дал хороший совет. Только я ведь… ― волчонок запнулся и сгорбился.
― Что ― ты? ― Кристиан завернул его в одеяло, удерживая рядом. ― Не послушал его?
― Послушал, ― выдавил Лени. ― Только я не побирушка, потому деньги отработал. Сделал ему приятное, а он не отказывался. У него, кажется, давно никого не было.
Кристиан вздохнул.
― Маленький глупый волчонок, ― сказал он. Лени отчаянно боялся, что сейчас хозяин разожмет руки, оттолкнет его. Но Крис все так же держал его в объятиях. И голос звучал по-доброму. ― Есть хочешь?
― Да, ― сказал мальчик тихо.
― Сейчас принесут, ― пообещал Крис. Он чувствовал, как волчонок затаил дыхание в его руках.
Волчонок, конечно, был далеко не глуп. Герцог подумал, что если кто дурное слово о мальчике скажет, то свой же язык сожрёт. Но он и сам не мог понять, почему так привязался к Лени. Был бы он благоразумным человеком, то дал бы мальчику денег и отпустил на все четыре стороны. Но благоразумием Кристиан, когда дело касалось его желаний, не отличался. Барток и Тьерри ― они не в счёт, хотя он может им доверять, но они ― слуги. Иметь рядом существо искреннее, питающее к нему привязанность ― пусть просто привязанность ― ради такого он готов был полгорода заставить ходить безъязыкими.
В дверь постучали. Мальчик вздрогнул. Тьерри вошел, поставил на кровать небольшой столик с едой, протянул герцогу футляр.
― Это рецепт, ― сказал герцог, быстро проглядев письмо, пока Лени принюхивался к ужину. ― Ну, вот, князь обещания исполняет быстро.
Лени принялся за еду, а герцог помолчал, а потом промолвил:
― Я тебе тоже признаюсь кое в чём. Знаешь, отчего я запил? От злости. Когда я узнал, что у Амалии были шашни с капитаном её охраны, я велел его схватить, но он ещё ночью сбежал из замка, как будто знал что-то, или его предупредили. Капитана искали, но тщетно, только слухи прошли, что его видели на границе с Опалом.
Волчонок даже есть перестал. Посмотрел на мужчину с жалостью.
― И сейчас хочешь, чтобы его схватили? ― спросил он, опять переходя на ты.
― Я бы не стал ему мстить, ― ответил герцог. ― Но уж слишком странной смертью умерла Амалия. Так что капитана всё же схватят, доставят в Виям, чтобы я мог его допросить.
Лени кивнул, сунул в рот следующий кусок мяса. Незнакомого капитана жалко не было, а герцог был с ним ласков. И всё же…
― Но если он ни в чём другом, кроме… потому что он был с герцогиней, ты его отпустишь? ― спросил он на всякий случай.
― Если ты хочешь, отпущу, ― ответил герцог и засмеялся, глядя, как у волчонка округлились глаза.
― Если я хочу? ― повторил он почти испуганно. ― Почему ― если я?
― Потому что я хочу, чтобы ты попросил меня об этом. О милости для капитана ― если только он не замешан в смерти герцогини.
Лени выпалил, не задумываясь:
― Прошу! Не убивай его. Если... если он никого не убивал, отпусти его, пожалуйста.
Кристиан улыбнулся.
― Будь по-твоему. Если капитан не причастен к её смерти, он сможет уйти.
Он погладил волчонка по щеке.
― Ты прости, но я тебя оставлю ненадолго. Когда закончу дела, вернусь. А ты отдыхай и набирайся сил.
Лени отложил вилку, вскинулся:
― Можно мне с тобой, пожалуйста?
― Пока нет, малыш. Мне нужно уехать из замка. Поправишься ― тогда возьму с собой. Не грусти ― я вернусь быстро.
― Ладно, ― кивнул Лени. ― Я тогда посплю, пока тебя нет.

***
Когда герцог ушёл, волчонок решил подремать, как и обещал, но вскоре из соседней комнаты стало доноситься позвякивание, а потом из-под двери потянуло запахами, от которых закружилась голова. Лени подкрался к двери и заглянул в щёлку. Служанка убирала в корзину флакончики и коробочки с туалетного столика герцогини, иногда открывая флаконы и нюхая содержимое. Герцогиня при жизни явно питала склонность к приторным ароматам.
Нахмурившись, Лени отошёл от двери, оделся и вышел в коридор. Прошмыгнул мимо стражника и отправился на галерею. Там было безлюдно. Лени ещё раз посмотрел портреты, вспоминая зачем-то, кто кем Кристиану приходится. А потом опасливо подошёл к картине в углу. Крепкий ещё старик, поджав губы, зло смотрел на него. Лени никак не мог вспомнить, где он видел это лицо раньше.
Служанка же, услышав, что из спальни герцога все ушли, достала из кармана фартука маленький флакончик из синего стекла, откупорила и понюхала. Пахло так чудесно, что она улыбнулась, вернула пробку на место и сунула флакончик в карман, а потом ещё один, и ещё. Всё равно герцог велел выбросить все духи, помаду, пудру и притирания покойницы, и никому дела нет, что со всем этим станет потом. Раздаст подругам в городе, только вот синий себе оставит.



Глава 3. Язык твой - враг твой

Илария

Поутру княжна Малика, сидя на веранде, смотрела на просыпающийся сад, мокрый после ночного дождя. Лучи солнца не успевали высушить деревья и цветы. Охрипших за ночь лягушек сменили робкие голоса птиц. Служанка бережно расчёсывала густые волосы княжны, жертвой которых пал не один гребень. Княжна уже оделась в длинное платье, жилет, приподнимавший грудь, и повязала вокруг бёдер широкий пояс с драгоценной вышивкой. Осталось только заплести косы и накинуть покрывало.
С визгом на веранду вбежала Махима ― внучка начальника дворцовой стражи.
― Сестрица! ― девочка кинулась княжне на шею. ― Господин Кумал приехал! Он уже во дворце!
― А отец проснулся?
― Только что, ещё не покидал покоев. Но брадобрей туда заходил ― я видела.
― Всё ты видишь, маленькая обезьянка.
― Всё-всё! Господин Кумал шёл в сторону твоих комнат. Но он так и будет стоять под дверью, если ты его не позовёшь.
Жестом Малика отпустила служанку и накинула на незаплетённые волосы покрывало.
― Иди, позови визиря, ― сказала она девочке. ― Пусть войдёт.
Визирь Кумал Шерават рос вместе с княжеским сыном, делил с ним и детские игры, и учёбу, а потом и ратные дела. Кумал рано остался сиротой, мать его удалилась от двора и жила уединённо ― сын навещал её, но оставался во дворце, потому что так желал государь. Когда Кумал вырос, князь приблизил его к себе. С Шальей Кумал продолжал дружить, и даже больше ― они были скорее братьями, пусть и не по крови. Боги не дали князю других сыновей ― только трёх дочерей, но дочери ― как птицы: придёт пора, и они улетят из гнезда.
Две младшие дочки ещё не достигли того возраста, когда их следовало выдавать замуж, хотя женихов им подыскали ― из местной знати. Будущие их мужья также не доросли до женитьбы и терпеливо дожидались, когда им окажут великую честь. Малике же пора было подумать о своей семье, вот только мешало одно обстоятельство…
Наблюдая за старшей дочерью и визирем, старый князь давно заметил, что молодые люди влюблены друг в друга, но Кумал не решался сказать о своих чувствах, полагая, что в сложившихся обстоятельствах ему не стоит надеяться на возможное счастье. Пусть он и друг наследника, и росли они вместе, однако именно будущему сыну Малики предстояло наследовать за Шальей трон Иларии. Князь, считаясь с чувствами сына, не принуждал того к женитьбе.
Войдя в покои княжны, визирь опустился на колени, отдавая положенные почести и не смея поднять глаз.
Княжна с любовью посмотрела на кудрявую голову, наклонилась и тронула Кумала за плечо.
―Добро пожаловать, господин. Поднимитесь же и садитесь рядом. Всё ли благополучно на Севере?
Визирь поблагодарил и сел на резной стул, стоявший чуть ниже возвышения с креслом княжны. Хотя он был опытным всадником и воином, но инспектировав северные гарнизоны, сутками не вылезал из седла. Сейчас бы отдаться в опытные руки банщиков, чтобы они размяли ноющие мышцы, но с рассветом из порта должен был отплыть корабль в далёкий гутрумский порт Ахен. И визирю предстояло плыть за княжеским сыном. Обычно Шалья сам возвращался вовремя в Иларию, но сейчас старому князю вдруг вздумалось посылать за ним корабль. Кумал не привык, впрочем, любопытствовать.
― С такими отборными армиями никакому неприятелю не вступить на наши земли, ― ответил визирь княжне. ― Я ни разу не обнажил оружие. Это не делает мне чести, как воину, однако меня не может не радовать мир, воцарившийся на наших северных границах.
Княжна хлопнула в ладоши. Девушки-служанки внесли в комнату угощение для гостя.
― В истории остаются битвы, а в сердцах людей ― годы мира и благополучия, - промолвила Малика. ― Да продлят боги жизнь моему отцу, дабы и дальше Илария благоденствовала под его рукой.
Она подала гостю кубок с прохладительным.
― Я рада, что вы вернулись здоровым и благополучным, господин мой Кумал.
Рука визиря дрогнула, когда он принимал чашу с напитком. Ради того, чтобы услышать эти слова, он готов был месяцами пропадать на дальних заставах, а потом спешить в столицу, дабы хоть издали увидеть обожаемую княжну.
― Осмелюсь ли надеяться, что и в столице всё спокойно? ― спросил он, краснея.
Княжна сложила руки на коленях, тихо звякнув браслетами.
― Да, господин, у нас всё благополучно.
Из-за занавеса выглянула любопытная мордашка Махимы, и Малика шутливо погрозила девочке пальцем. Потом взглянула на жадно пьющего визиря, в волосах которого запутался маленький белый лепесток, и не смогла подавить вздох.
Вернув кубок на стол, Кумал немного приосанился и почувствовал себя уверенней.
― Не было ли вестей от вашего брата, госпожа? Последний раз мы виделись с ним четыре месяца тому назад и даже не успели поговорить, как следует, и обменяться новостями.
― Уезжая, брат мой говорил, что он в начале лета будет в Вияме, ― то город в пяти днях пути от Ахена, а этот порт хорошо знаком нашим купцам. Шалья всегда точно следует своим планам.
Она взглянула на Кумала.
― Вы можете выполнить мою просьбу?
― Я ваш слуга до конца своих дней, госпожа, ― ответил визирь. ― Говорите же, я исполню любое ваше пожелание или приказ, до единого слова...
―Когда отыщите моего брата, Кумал, скажите ему, чтобы он поторопился. Иначе он может не успеть на свадьбу своей любимой сестры.
Она улыбнулась, спрятав лицо за тканью.
Услышав слабое звяканье кубка, поспешно добавила:
― И не мешкайте, господин мой, дабы самому не опоздать на собственную свадьбу.
Кумал порадовался, что боги дважды уберегли его от разрыва сердца. Он бросился к ногам княжны и прижал к губам край её платья.
― Скажите мне, что я не ослышался, или верните с небес на землю, чтобы я смог стать вестником счастья для другого! ― взмолился он.
Сердце княжны заколотилось, так что ткань платья затрепетала на груди. Она не сразу решилась посмотреть в горящие глаза молодого визиря.
― Милый лишь во сне мне является,
Дверь открыла я и окно отворила,
Но как впустить ночное видение?
О, не будь же так робок
И приди ко мне при свете дня! ― произнесла она шёпотом стихи.
Ответив лишь вздохом, Кумал поднялся на ноги. Его порыв мог поставить обоих в неловкое положение, окажись рядом ненужные свидетели.
― Я бы с радостью остался у ваших ног, моя госпожа, если бы не ваша просьба. Позвольте же скорее исполнить её, чтобы вернуться домой с вашим братом к концу сезона дождей.
Княжна встала и сошла вниз со ступенек, став ниже визиря на целую голову.
― Не торопитесь так, не полетите же вы вперёд корабля на крыльях ветра? - склонив голову, она с улыбкой посмотрела на Кумала. ― Недолго вам называть меня госпожой, скоро вы станете моим господином.
Протянув руку, она сняла лепесток с его волос и поднесла его к губам.
Кумал смотрел на княжну, не отрываясь. От одного взгляда её глаз горы, казалось, могли бы рухнуть и море выйти из берегов.
― Я боюсь забыть о долге перед вашим отцом, ― прошептал он. ― Я ещё не успел оказать ему почтение по приезде.
― Да... отец... Пойдите к нему и скажите...
Лепесток потерял свой запах, его аромат стал другим. Малике показалось, что она чувствует запах джунглей и костров.
― О боги! Вы же с дороги, господин мой!
Она повернулась к занавесу, отделяющему веранду от её комнат, и позвала служанку.
― Пусть визиря сопроводят в его покои. И уведомите моего отца, что господин Шерават скоро явится к нему.
― А он знает, а он знает! ― из-под руки прислуги высунулась Махима. ― Я ему всё рассказала!
― Ну что делать с этой маленькой обезьянкой? – рассмеялась княжна, когда они с визирем остались одни.
Провела ладонями по расшитому парчовому кафтану.
― Вы навестите нас вечером, пока снаряжается корабль, Кумал?
Визирь поклонился.
― С радостью, если на то будет дозволение вашего батюшки.
― Зачем вы кланяетесь мне, как княжне, Кумал? ― спросила Малика огорчённо. ― Вы так торопитесь отплыть?
― О, я кланяюсь только госпоже своего сердца, а тороплюсь, чтобы поскорее вернуться! ― горячо возразил Кумал.
― Так возвращайтесь скорее. Мне будет тяжело ждать ― намного тяжелее, чем все прошедшие пять лет. У меня для вас есть скромный подарок в дорогу, дабы вы чаще вспоминали обо мне. Вечером я буду рада отдать его вам.
Она поклонилась будущему супругу.
― Я буду хранить ваш дар и завидовать ему ― ведь он видел вас чаще, и его касались ваши пальцы, небесная моя. Благословите, прежде чем я отправлюсь к князю ― он разгневается на меня за задержку.
― Не разгневается, ― улыбнулась княжна. ― Он будет рад известию, которое принесла ему на хвосте маленькая обезьянка. Боюсь, уже весь дворец об этом знает.
Рассмеявшись, она обхватила ладонями кудрявую голову и поцеловала визиря в лоб.
― Но я благословляю вас, мой супруг. И когда ваш будущий тесть вас отпустит и вы навестите вашу матушку, отдохните с дороги и возвращайтесь ко мне. Я буду вас ждать.
Малика увидела ещё один лепесток в волосах любимого и пожалела, что не только дорожную пыль он смоет в отведённых ему покоях. Она представила себе, как на свадьбе их станут осыпать лепестками роз, и зарделась.
Кумал с трудом попрощался и отправился к князю, гадая, как правитель встретит его. Дворцовая челядь провожала его любопытными взглядами, но в них сквозило дружелюбие ― визиря любили и почитали, как справедливого и доброго человека.
Войдя в покои князя, Кумал остановился на пороге, сложил руки на груди и поклонился, сделал два шага и вновь отдал поклон.
― Иди сюда, сынок, ― поманил Сагара.
Кумал удивился, но поспешил на зов.
― Иди-иди, ― князь похлопал ладонью по дивану, на котором сидел. ― Что ты смущаешься? Это в тронном зале я князь, а мы с тобой будем говорить по-семейному. Ты мне скоро станешь зятем, а значит ― сыном. Я этому рад.
Визирь покраснел и сел рядом с князем.
― Для меня это великая честь, мой повелитель, ― пробормотал он, и прибавил, ― и великая радость.
― А уж для меня какая радость, ― рассмеялся князь. ― Я всё думал: когда же вы с Маликой перестанете бросать друг на друга тоскливые взгляды и решитесь на объяснение? Хотел уже вмешаться, да только дочка сама со мной заговорила. Смелая ― мой характер. Эй, мальчик мой, не хмурься. Я понимаю, почему ты молчал, но для меня счастье дочери важнее политики, да и не найти мне лучшего мужа для неё, чем ты. И лучшего отца для будущего наследника.
Кумал не выдержал, упал на колени и поцеловал князю руку.
― Вы заменили мне отца, господин мой, ― сказал он. ― Ваши слова ― отрада для сердца.
― Полно, ― князь потрепал визиря по волосам. ― Садись, у меня к тебе разговор ― и не про свадьбу. Когда ты отплывёшь за Шальей, княгиня и госпожа Шерават с радостью приступят к приготовлениям. Боюсь, что мне и слова не дадут вставить, ― засмеялся он.
― Я слушаю вас с великим вниманием,.. отец, ― промолвил Кумал.
― Вот то-то же. Мне уже скоро шестьдесят пять, сынок. И я подумываю ― не пора ли уходить на покой? Одним словом, я решил передать престол сыну, не дожидаясь смертного часа. Что скажешь, Кумал?
― Насколько я знаю вашего сына, он никогда особо не рвался к власти раньше положенного срока, ― визирь позволил себе некоторую откровенность, коль скоро сам государь посчитал этот разговор скорее семейным, чем официальным. ― Сдаётся мне, он только рад был бы видеть вас во здравии и на своем месте ещё много лет. Вам разумнее решить это с ним вместе.
― Тот, кто рвётся к власти, сынок, всего лишь безумец. Ничего, кроме бремени и ответственности, разумный человек, взявший на себя заботу о государстве, не получит. Я не говорю, что сразу сложу с себя полномочия, но вскоре... Уеду с княгиней в загородный дворец, а через год, глядишь, и внучок появится, ― засмеявшись, Сагара похлопал визиря по плечу.
― Надеюсь, боги услышат наши молитвы, ― ответил тот, покраснев.
― Астрологи сказали, что первым у вас родится сын, я склонен им верить ― они меня ещё ни разу не подвели. Но меня заботит Шалья. Со смерти бедняги Ясмеддина прошло уже восемь лет, и все эти годы сын мой безутешен и места себе не находит. Может, заботы о государстве отвлекут его?
Кумал только печально покивал.
― Эта девочка… ― промолвил он. ― Когда я вижу её, не могу не вспоминать, чья она дочь.
― Дитя не виновато в грехах отца и матери. Акшай по-своему любит внучку, но, боюсь, он тоже не может забыть о преступлении старшего сына и смерти младшего. Что ж, девочка здорова и весела, мои дочери любят её, как родную сестру. Придёт время ― мы найдём ей достойного мужа. Слава богам, что у Акшая-младшего родилась дочь, а не сын. Воспитание на женской половине уберегло ребёнка от сплетен и рассказов о покойном отце, ― сказал князь. ― Иначе не миновать нам бед. Но, сынок, говорить мы можем долго, а ты устал с дороги. Освежись, переоденься и отправляйся к матушке. Я бы приказал тебя накормить, да только госпожа Шерават на меня обидится. Она уже ждёт тебя с нетерпением и стол, наверняка, накрыла. Что может быть лучше, чем трапеза под крышей родного дома после дальней дороги?
― Ваш дом, отец, для меня такой же родной, ― Кумал встал и поклонился. ― И хвала богам, у меня две матери.
― Второй матери ты успеешь оказать почтение. Ступай, мой мальчик, а к вечеру возвращайся.
Визирь поцеловал старому князю руку и удалился.
В своих покоях он вымылся с дороги, переоделся в чистое и, уже не скрывая нетерпения, вскочил на коня и поскакал к дому матери. Почтенная вдова Вашья встретила сына у порога. Кумал поклонился ей в ноги, а потом крепко обнял, и оба от радости заплакали.
― Счастье посетило наш дом, сыночек, ― промолвила госпожа Шерават, вводя Кумала в дом и усаживая за накрытый стол. ― Великое и долгожданное. Давно я не была при дворе, но князь с княгиней ждут меня завтра, а твоя будущая жена уже почтила меня традиционными дарами. ― Она указала на резную шкатулку с благовониями и гирлянды из цветов, украсившие статую богини домашнего очага.
― Тяжело мне уезжать из Илакшера, ― вздохнул Кумал. ― Словно сердце пополам разрываю.
― Ничего, сыночек, в конце путешествия тебя ждёт радость ― ты давно не виделся с другом. Возвращаясь домой, вы успеете наговориться всласть.
Кумал провёл с матерью четыре счастливых часа, поведав ей о делах на Севере, а к вечеру поспешил во дворец, тщетно пытаясь утихомирить трепетавшее сердце. Он зашёл к княгине и получил благословение, а потом ноги сами понесли его к покоям Малики. За дверью княжны слышались тягучие звуки цимры и сладчайший голос, певший слова любви. Кумал от волнения схватился за резной косяк, махнув служанке рукой, чтобы та уведомила госпожу о его прибытии.
Звуки цимры смолкли, служанка отворила дверь, и визирь вошёл.
― Приветствую вас, небесная, ― сказал он, глядя, как Малика идёт ему навстречу.
― Здравствуйте, лев мой, ― улыбнулась княжна, ― как здоровье вашей матушки?
― Матушка передаёт вам свой поцелуй и благословение. Боюсь только, что первый дар я смогу вам передать после свадьбы, ― смущённо улыбнулся Кумал.
― Пойдите сюда, мой господин. ― Малика поманила визиря к дивану, на котором стоял поднос, прикрытый шёлком.
Кумал подошёл, и княжна развязала его кушак, а потом откинула ткань и взяла в руки другой ― украшенный священными птицами.
― Я вышивала его всё то время, пока вы были на Севере.
Кумал застыл, боясь пошевелиться, пока Малика опоясывала его. Голова его кружилась ― должно быть, от благовоний. Или же от страсти.
― Я недостоин такого сокровища, небесная моя, ― пробормотал он, погладив замысловатый узел.
― Это всего лишь кусок шёлка, ― промолвила княжна.
Она вздохнула, подошла ближе и положила голову ему на грудь, не решаясь обнять.
― Я боюсь, Кумал… буду ли я вам хорошей женой, будет ли вам… со мной… О, господин мой, простите недостойную, но я вас так ждала.
― Боги мои! ― визирь не выдержал и обнял невесту. ― За что ты просишь прощения, душа моя? За то счастье, которым меня одарила?
Княжна обняла Кумала за шею.
― Все женщины Иларии позавидуют мне в день нашей свадьбы, сорвут с себя украшения и будут стенать и посыпать голову пеплом. Потому что не их осчастливил лев своим царственным вниманием. Я люблю тебя, Кумал, мой светлый воин.
Приподнявшись на цыпочках, она прижалась грудью к его груди и чуть дотронулась губами до его губ.
О том, что Кумал много лет безнадёжно любил княжну, знали все в столице, а бродячие поэты, дав им другие имена, разнесли сию историю любви по всей Иларии. Попросив мысленно богов послать ему стойкость и терпение, визирь наклонился, чтобы Малике не пришлось тянуться к нему, и поцеловал её сам. Слаще этих уст была лишь вода, поданная матерью в знойный полдень. Кумал очнулся, когда в ушах зашумела кровь.
Малика отстранилась, опустив голову. В жилах её трепетал неведомый огонь, а лоно застонало. Вот наказание за то, что слишком долго мучила своего льва. Теперь подушка её по ночам будет солона, как океанская вода, и горяча, как раскалённый песок.
Она села на диван, понурив голову, а Кумал сел у её ног, не выпуская её руку из горячих ладоней.
― Прости меня, душа моя. Прости, что растревожил тебя.
― За что ты просишь прощения, мой господин? ― Малика погладила его по волосам. Она сравнила их с шерстью ягнёнка или с шёлком в стане ткачихи. Кажется, не она гладила их, а они сами ласкали пальцы.
― Я тоже заждался тебя, моя красавица, ― улыбнулся визирь и поцеловал тонкое запястье выше браслетов. ― Отослать меня за море ― жестоко, но необходимо.
Золотой мячик выкатился из-за занавески и остановился у дивана.
― Обезьянка знак подаёт, ― тихо промолвила Малика. ― Отец идёт сюда.
Влюблённые встали, отойдя друг от друга на почтительное расстояние.
Старый князь вошёл в покои старшей дочери и улыбнулся, глядя на пылающие лица обоих.
― Дочка, там твои сёстры расшалились и дерутся подушками. Уложи их. Не гоже так ― уже невесты обе, а всё из младенчества не выйдут.
Малика кивнула и выскользнула из комнаты.
Кумал понурил голову, ожидая отеческого нагоняя.
― Ничего, сынок, дело молодое, ― усмехнулся князь, подойдя к нему, ― но не шалите у меня. ― Он погрозил пальцем. ― Вот держи, ― он вручил визирю свиток. ― Передашь Шалье, как увидитесь в Ахене. Тебе с рассветом отплывать. Пусть боги пошлют ясное небо и попутный ветер.
― Благодарю, отец, ― визирь поцеловал князю руку. ― Боги всегда благоволили вам и исполнят просьбу.
Послышались лёгкие шаги за занавесом.
― Обе легли, отец, ― сказала Малика, входя, ― передавали вам это, ― она подошла к князю и поцеловала его в обе щеки.
Она смущённо посмотрела на мужчин.
― Что ж, сын мой, возвращайся к матери, ― сказал Сагара. ― Порадуй её, проведи ночь под родным кровом. А завтра ― в путь. Да хранят тебя боги.
Малика бросила на Кумала умоляющий взгляд. Он понял и не стал длить прощание.
Уходя, визирь обернулся и увидел, как княжна приникла к отцу, а тот, усмехаясь, гладит её по голове.
Утром, глядя с борта корабля на залитый рассветным сиянием Илакшер, он чувствовал, что сердце его осталось там, не пожелав отплыть с хозяином.

Виям

После полнолуния прошло два дня. Спальню герцогини ― теперь уже бывшую ― мыли, чистили, приводили в порядок. Служанки и челядь шептались украдкой, что за блажь вдруг в герцогскую голову пришла ― и со спальней, да и пить вдруг бросил, совсем непонятно. Волчонок всё ещё был неспокоен, но капризничать побаивался ― хозяин на решения был скор, как взял к себе, так и выкинуть может. Впрочем, на многое Лени и так не рассчитывал ― колдун сам сказал, удача будет маленькой, едва заметной, как раз и выходило ― чуть отоспаться, отъесться вдоволь и свободному от папаши-пьяницы, набравшись сил, идти дальше, устраивать свою новую жизнь.
Герцог волчонка от себя не гнал. Пока работал в кабинете, позволял сидеть тут же, читать. Лени понемногу осваивался, роясь на книжных полках. Дочитал книгу о море, взялся за историю Вияма и сопредельных герцогств.
Так тихо каждый занимался своим делом ― и накануне, и нынче вечером. Лени сидел на диване и всё чаще поглядывал на герцога ― не пора ли тому заканчивать, приближалось время ужина. И тут в кабинет вошёл человек, которого (это волчонок уже усвоил) звали Бартоком. Служил он у герцога начальником охраны и личным телохранителем. Высокий, широкоплечий, с угрюмым взглядом серых глаз. Лени его побаивался, хотя Кристиан говорил, что Бартоку можно всецело доверять.
Чуял волчонок в Бартоке что-то странное, хотя и не мог бы сказать ― что. С виду человек как человек, разве что никогда не улыбается, но почему-то Лени сразу хотелось подобрать ноги и свернуться клубком под одеялом ― только бы не заметил. Мальчишка так и сделал ― подобрал ноги, съежился на диване, хоть и понимал, что телохранитель герцога его видит.
Кристиан поднял на Бартока взгляд.
― Что нового? ― спросил он.
Понимая, что последует доклад, Лени собрался с духом, бочком-бочком соскользнул с дивана ― и за дверь, в спальню. Потопал прочь, а потом разулся и босиком подкрался к створке, приникнув к ней ухом.
Барток посмотрел на дверь, потом ― вопросительно ― на господина. Герцог усмехнулся:
― Щенки и дети всегда любопытны.
Телохранитель кивнул.
― До гибели герцогини пчелы на людей не нападали. В здешних местах, ― сказал он. ― Попробую выяснить, что могло их взбесить настолько, чтобы кинуться на человека.
Помолчал немного.
― Принц крутился неподалеку от города, ― добавил бесстрастно, понизив голос. ― Встречался с Раис. Минимум дважды. Может, это и не имеет никакого отношения, но...
― Чёртова кукла, ― пробормотал герцог. ― Какого рожна ей надо? Неужели она всерьёз надеялась, что я на ней женюсь?
― Может, теперь она хочет женить на себе принца? ― предположил Барток и растянул губы в подобии улыбки.
― Совет да любовь, ― хмыкнул Кристиан. ― Готов подарить им брачное ложе.
Был бы волчонок сейчас покрыт шерстью, он бы навострил уши.
В кабинете вдруг воцарилась тишина. Может, Барток что-то хотел сказать, но не решался.
― Тут один… ― наконец услышал волчонок голос телохранителя, ― из внешней стражи…
Видимо, Барток подошёл ближе и зашептал что-то.
Мальчишка покраснел, отбежал от двери на цыпочках, забрался с ногами в кресло у окна. И тут за дверью раздался грохот, а потом громовой крик герцога.
― Да я эту сволочь язык заставлю жрать!
Лени пискнул, на всякий случай свернулся клубком, думая лихорадочно, не стоит ли спрятаться в соседней комнате или в ванной. В кабинете хлопнула дверь: похоже, герцог, возмущенный чем-то, вылетел оттуда стрелой. Телохранитель, скорей всего, ушёл вместе с ним.
Волчонок вздохнул тихонько. Память подсказывала ему, что разъяренному мужчине лучше не попадаться под руку. Кристиан был куда отходчивей папаши, да и злился явно не на него, так что утром всё будет в порядке, но сейчас... сейчас самым правильным будет улизнуть. Только вот куда? Лени обдумывал , где бы пересидеть, пока герцог не остынет? Спрятаться разве в саду ― пусть и найдут, так ведь не сразу. Он прокрался в кабинет и вернул книгу в шкаф. На полу валялось тяжёлое кресло ― вот что грохотало, значит. Вернувшись в хозяйскую спальню, Лени обулся. Но он и в коридор порой боялся высунуться лишний раз, так что пока собирался с духом, прошло немало времени. И тут за тяжёлой дверью раздались шаги. Лени юркнул в другую дверь и застыл. Соседняя спальня была совершенно пуста ― старательные слуги даже занавеси и обои ободрали, послушные приказу ― полностью всё изменить.
― Ты где? ― послышался голос герцога. ― Лени!
― Я тут. ― Пришлось вернуться.
Кристиан даже лицом потемнел ― не поймёшь от чего, правда.
― Что ты там забыл? ― спросил хозяин. ― Комната пока пустая.
Волчонку показалось, что герцог пьян. Он опасливо жался к косяку, думая, что в случае чего ― выскочит в коридор.
― Я... ― пискнул Лени, не зная, что сказать ― "прятался", что ли?
Кристиан провел ладонью по лицу, мотнул головой, словно наваждение стряхивал.
― Напугал? ― спросил мирно. ― Ну, прости. Иди сюда. Тебе ужинать пора и спать. Средство княжеское выпить не забудь.
Тут он сгрёб волчонка в охапку и так сильно прижал к себе, что Лени чуть не задохнулся. Но вином от герцога не пахло. Пахло сыростью подвала. И ― у волка шерсть встала дыбом ― пахло кровью.
― Поешь и ложись спать, ― повторил Кристиан, зачем-то наглаживая волчонка по голове, словно жалея. ― Я тебя не побеспокою. Лягу в кабинете. Не бойся…
Он посмотрел на мальчика.
― Хоть ты-то меня не бойся, ― прибавил он с горечью.
Лени почему-то прижался к нему, потерся щекой о шелковую рубашку, вдохнул такой знакомый запах.
― Я не боюсь, ― сказал он тихо. И это было правдой. Почему-то он совсем перестал бояться.
Герцог подержал его так, погладил, потом шепнул хрипло:
― Утром увидимся, малыш.
Отпустил и, старательно пряча глаза, вышел из спальни. Лени дождался, пока Тьерри принесёт ужин, поел неохотно, тревожась за герцога, плеснул в бокал питьё, что колдун приготовил по дарёному рецепту. Напиток казался даже вкусным, после него мальчик крепко засыпал и просыпался отдохнувшим. Ему было не слышно, что делается в кабинете. Ужинал герцог или нет? Лёг или опять сел за стол работать? Лени переоделся в сорочку, посмотрел на бокал и осушил его. Это последняя ночь, когда надо пить снадобье, а потом ― до следующего полнолуния. Почему-то Лени был уверен, что он проведёт его во дворце. И опять станет бегать по саду и гонять фазанов, лягушек и прочую живность. Всё, что с ним происходило в полнолуние, он помнил. «Большой волк, умный волк». Выйти в кабинет к герцогу, или не выйти? Лени сел на кровати, не решаясь сделать следующий шаг. Вспомнил ласковые прикосновения, запах, вздохнул, закрыв глаза.
Мальчишка поднялся, нерешительно приоткрыл дверь в кабинет, проскользнул в нее, стараясь пока не бросаться герцогу в глаза.
Кристиан лежал на широком диване прямо в одежде, только сапоги скинул, и, кажется, спал. Расхрабрившись, Лени присел на краешек ― герцог не издал ни звука. Тогда Лени лёг рядом, и тут же его обхватила поперёк тела крепкая рука. Обхватить-то обхватила, да только во сне, и тут же, очнувшись, Кристиан убрал руку и отодвинулся.
― Мальчик, ты это зря, ― промолвил он ровным и, как показалось Лени, холодным голосом. ― Иди к себе.
Волчонок сжался, заливаясь краской. Хозяин его явно не хотел. Сейчас вот обидится, скажет всё, что думает, то есть обзовет по-всякому, да и выбросит обратно на улицу, мол, там ему и место.
Кристиан погладил его по голове.
― Иди спать, малыш, ― сказал он мягко.
Лени ничего из себя не смог выдавить. Встал и поплёлся в спальню, чувствуя себя и, правда, жалким похотливым кобельком ― в том возрасте, когда они каждую ногу готовы обхватить и тереться. Но княжеское средство, меж тем, действовало, и волчонок не успел поскулить в подушку, как уснул с ней в обнимку.

***
С утра, дождавшись, пока герцог уйдёт, Лени позавтракал и решил пройтись по замку ― а может, в сад стоит выйти. Не только же волком по аллеям бегать.
Стоило ему отворить дверь на винтовую лестницу, как ― на тебе! ― Хрюшка!
― Хрюшка, ты ли? ― обрадовался Лени, который соскучился по другу.
― Доброго утречка вам, ― криво улыбаясь, поклонился вдруг приятель. ― Вы уж не сердитесь, ваша милость, работать мне надо, а не лясы точить.
― Хрюшка, ты чего? Белены объелся?
― Не объелся, ваша милость, да уж лучше белены, чем свой язык сожрать.
Лени опешил. Он вспомнил вчерашний крик герцога.
― Какой язык? ― спросил он и, видя, что приятель хочет улизнуть, схватил его за грудки. ― Ты чего несёшь? Издеваешься, да?!
Хрюшка не дёрнулся и внимательно посмотрел на него.
― Нет, Лени, да только мне мой язык ещё пригодится. А вот кое-кому вчера в замке не повезло. Герцог велел своими руками язык отрезать и проглотить.
― К-кому? ― выпустив рубашку приятеля (может, уже и бывшего), спросил Лени, заикаясь.
― Да парню одному из стражи, ― ответил Хрюшка шёпотом, но по лестнице снизу кто-то уже поднимался, так что оба мальчишки шарахнулись друг от друга. Хрюшка побежал вверх по лестнице, а Лени ринулся вниз, чуть не сшибив по пути господина Тьерри.
Выскочив в сад, пробежав по аллее, как будто за ним кто гнался, волчонок нырнул в кусты, нашёл укромное место ― так, чтобы оставаться незаметным, но всё видеть, ― и уселся на траву. Выходит, герцог вчера не в сердцах кричал, а совершенно серьёзно. Что обещал ― то и сделал. Виям, конечно, не был райским городом ― всякий месяц, а то и чаще, кому-то рубили руки за воровство, кого-то кнутом пороли на рыночной площади, кого-то, случалось, и вешали. Но то ― преступники. Поговаривали, конечно, что те, кто покушались на жизнь, здоровье и власть герцогов Каффов, до площади не добирались ― пропадали в подземельях замка. И всё бы Лени понял, да только Хрюшка намекал, что дело в нём, что из-за него вчера кто-то поплатился языком.
Камушки на аллее зашуршали. Лени улёгся на землю и затаил дыхание. Показался герцог. Он беспокойно оглядывался по сторонам.
― Где мальчик? ― спросил он кого-то, обернувшись. ― Не выходил за ворота? Точно знаешь?
На аллее рядом с герцогом появился Барток. Он не смотрел в сторону кустов, где прятался волчонок, но Лени показалось, что телохранитель его чует. Барток постоял, глядя по ходу аллеи, молча указал пальцем на кусты, а потом поспешил уйти. Стоило Бартоку скрыться из поля зрения, как герцог приподнял ветки и нырнул в укрытие волчонка.
― Ты почему прячешься? ― спросил он.
― Я не прячусь… ― Лени сел и прижался спиной к стволу.
― Малыш… ты скажи… только правду. Я тебя вчера ночью обидел? Я… приставал к тебе?
― Нет…
Герцог облегчённо вздохнул и подал Лени руку.
― Вылезай, давай.
Они выбрались из кустов, и Кристиан сел на мраморную скамью.
― Что стряслось?
― Ничего. ― Лени сел рядом.
― Не ври мне, я это не терплю! ― герцог голос не повысил, но слова прозвучали весомо.
― Я встретил Хрюшку сегодня, ― начал Лени.
― Это приятель, которого ты заменил в то памятное утро? ― Кристиан весело усмехнулся ― что и говорить: утро стало памятным для обоих.
― Да, тот самый. Я обрадовался, а он стал со мной говорить, как будто я чужой ему. Он меня боится.
― С чего бы?
― Намекнул, что вчера кому-то язык отрезали. И вроде как из-за меня.
― А… слухи быстро разлетаются. Но твой приятель звон слышал, а где он ― не знает. Вряд ли бы он стал говорить о тебе такие вещи, за которые можно поплатиться языком.
Лени внимательно посмотрел на герцога. Когда волчонок так смотрел, тому становилось немного не по себе. За образом уличного мальчишки вдруг проглядывал кто-то другой: знающий больше, понимающий больше. Словно другой человек.
― Стражник, поди, сказал, что у тебя завелась новая забава? ― предположил волчонок.
― За такое языки не режут ― хватит и зуботычин. Он назвал тебя… дурным словом.
Лени усмехнулся.
― Слышал, слышал я это слово. Но ведь это правда. Добрая треть Вияма уж точно знает, чем я на хлеб зарабатывал и папаше на выпивку. Ты же не отрежешь языки всем этим людям? А если отрежешь, так они думать станут, ― придётся головы рубить?
― Ты живёшь со мной, ты… ― герцог хотел сказать «принадлежишь мне», но осёкся, ― и всё дурное, что скажут о тебе, относится и ко мне тоже. И не этому парню было болтать всякое. Он не знатных кровей ― из простого люда. Ему просто повезло родиться обычным человеком и повезло найти хорошую работу.
― Это правда, ― кивнул волчонок. ― Если бы не моя кровь, я бы иначе зарабатывал. Но меня даже к свиньям не подпускали близко.
― Лени, ― герцог серьёзно посмотрел на волчонка. ― Запомни одну вещь: это моя жена была сучкой. Она выросла в богатой семье и ни в чём не нуждалась, её баловали, выгодно выдали замуж. Муж… не то, чтобы любил её, ― желал и с ней считался. Но натура оказалась с гнильцой. А ты просто выживал, как мог. Если у людей есть голова на плечах, они такое поймут. Но в головах ещё всякое заводится ― зависть, к примеру.
Когда герцог заговорил, Лени густо покраснел. К шлюхе-то он привык. А такое сравнение обидно.
― И всё-таки, ― он тронул хозяина за плечо, а у того по позвоночнику вдруг холодок прошёл, ― не гневайся так скоро, не надо.
― Ты хочешь меня перевоспитать? ― герцог иронично приподнял брови. ― Попробуй, малыш, может, у тебя и получится.
― Это же сколько времени уйдёт! ― рассмеялся Лени, а потом сообразил, что же он такое брякнул.
― Тебе хватит времени, ― спокойно возразил герцог.
Лени вздохнул.
― Что вздыхаешь? Собираешься уйти от меня?
― Нет, не хочу. И не потому, что ты герцог и живёшь в замке. Ко мне мало кто так хорошо относился.
― Выходит, были люди? ― заинтересовался Кристиан.
― Были, как не быть. Да только и закон-то был на стороне папаши. В городе кожевенник живёт, мастер Базиль. Я ему иногда помогал по хозяйству. Он бы даже меня к себе взял, да только папаша к нему шастал и ругался на него.
Кристиан нахмурился. Только мастера Базиля ему не хватало в качестве соперника за место в жизни волчонка.
― Отец Хрюшки тоже, ― продолжал Лени.
― Почему же Хрюшка всё-таки? Вроде не похож.
― А у него отец свиней разводит. Но там ещё пятеро младших ― еле концы с концами сводят.
― У Хрюшки имя-то есть?
― Ой… Маттиас. Маттиас Люс. А отец, значит, Мартин Люс. Дядя Мартин нам не запрещал дружить, всё ворчал, что, если бы мог, придушил бы моего папашу.
― А дети бы потом сиротами остались, ― буркнул герцог. ― Мать у них есть?
― Нет, она давно умерла. Тогда дядя Мартин уволился из наёмников, а ведь чуть капитаном не стал.
― Вот оно что…
Они замолчали. Герцог думал о своём, строил планы. А Лени всё вздыхал украдкой, так что герцог не выдержал.
― Не вздыхай, говори.
― Вот ты сказал, чтобы я тебя попробовал… воспитывать. А ты меня будешь?
Кристиан не удержался и погладил волчонка по голове.
― Молодец, ― промолвил он. ― Только учение порой что мучение. Не жалко будет время терять?
― Нет! ― Лени подскочил на скамье.
― Хорошо. Тогда после обеда я потолкую об этом с Тьерри. А сейчас пойдём в замок. Я выслушаю доклады ― от капитана наёмников, от казначея, от кастеляна. А ты пока почитаешь. Только книгу я тебе сам дам. Вечером мы с тобой прокатимся.
― Куда? ― удивился волчонок.
― Увидишь, ― загадочно усмехнулся Кристиан. ― Думаю, тебе понравится.
Он поднялся со скамьи и решительно загашал к замку.
― А что за книгу? ― Лени заторопился за хозяином. ― А куда мы поедем? Ты мне расскажешь что-нибудь?
― Нет, ― усмехнулся Кристиан. ― Ничего. Хотя... ― он потянул паузу. ― Могу рассказать, что у нас на обед.
― Так нечестно! ― взвыл волчонок, но герцог был твёрд, как скала.
Вечером он призвал к себе Тьерри.
― Найди учителей, ― не приказал, а попросил герцог. ― Хочу, чтобы волчонок учился. Всему, чему учился я. Чем раньше начать, тем лучше. Не за чем парню шататься без дела.
― Осмелюсь, ваша светлость, напомнить, что вас учили как наследника, ― тихо промолвил Тьерри.
― Я знаю, ― кивнул герцог. Посмотрел на дверь спальни. Чуть Тьерри пришёл, волчонок деликатно удалился. ― Знаю, Тьерри. Но Лени нужно учить точно так же.
Верный слуга не привык задавать лишних вопросов.
― Я нашёл подходящего коня, как вы и велели. ― Тут он улыбнулся. ― Вороного. Красивый жеребец.
― Тогда вели его оседлать для начала, ― улыбнулся Кафф. ― Покажем коня Лени. Попробуем посадить мальчика в седло. А потом мы с ним проедемся немного ― предупреди Бартока, что он мне понадобится. Конечно, Лени поедет со мной, ― прибавил он, предугадав вопрос Тьерри.
Преданный слуга кивнул. Кристиан знал, что он видит намного больше, чем говорит вслух. Ему иногда хотелось знать, что же думает Тьерри ― о нём, о жизни в городе, вот о волчонке хотя бы. После смерти госпожи, матери Кристиана, Тьерри остался в замке и так же верно служил наследнику. Вдовствующий герцог Маргед Кафф не считал Тьерри своим и даже немного побаивался. При нём он смирял свой нрав и если отчитывал сына, то не кричал на него. И всё же Тьерри оставался вечно отстранённым, неопределённого возраста человеком, и герцог порой мог догадаться, о чём думает Барток, хотя и тот напоминал морского моллюска с крепко закрытыми створками.
― Лени, ― позвал герцог. ― Пойдем со мной. Я же обещал тебе кое-что интересное вечером.
Волчонок, услышав голос, нехотя положил на кровать книжку, вошёл к хозяину.
― А ты теперь скажешь, что? ― спросил он.
― Нет, ― широко улыбнулся Кристиан. ― Сам увидишь.
Лени вооружился терпением, сделал вид, что не очень уж интересно. Все трое вышли во двор и повернули в сторону конюшен.
― Лошади меня не испугаются? ― спросил волчонок.
― Если ты не будешь их трогать, то не испугаются. Но мой конь не боится волков ― его Тьерри натаскал. И тебе коня нашёл. Ох… я проговорился.
Герцог расхохотался так, что кони услышали и зафыркали в стойлах.
― Тебя они уже испугались ― не так обидно, ― рассмеялся волчонок.
Пребывавая в радужном настроении, что бывало не так часто, герцог обнял мальчика за плечи и ввёл в конюшню. Первым делом они подошли к гнедому жеребцу, чьё стойло было и больше прочих, и удобнее.
― Вот это мой красавец, ― Кристиан тут же пошёл здороваться с конём, угостил его яблоком, припасённым ещё в замке.
Лени остался стоять на месте, таращась на коня во все глаза. Он был большой. Нет, не так. БОЛЬШОЙ! Почему-то в сознании волчонка лошади были куда мельче. Ну то есть вообще. Или этого специально для герцога выращивали? Он, конечно, видел всадников в городе, но близко не подходил.
А потом волчонок засмотрелся на герцога. Тот сбрил вчерашнюю щетину ― она его старила и делала лицо грубым. Хозяин улыбался, гладил коня по морде, что-то шептал ему, чуть ли не целовал промеж ноздрей. Его большие серые глаза ожили и заблестели.
― Подойди, не бойся, ― позвал он мальчика.
Лени даже не стал притворяться храбрецом, опасливо подошёл поближе.
Герцог взял его руку и провёл ею по морде коня.
― Не бойся, он не укусит.
― Вот ещё. Он же не волк.
― Лошадь может укусить, и пребольно. ― В доказательство хозяйских слов жеребец показал зубы.
Лошадь в стойле напротив заржала нервно, забила копытом. Тьерри вошел к ней, принялся гладить по холке, шепча что-то. Скоро та успокоилась.
― А вот этот, ― Кристиан подвёл Лени к вороному жеребцу в соседнем стойле. ― Этот будет твоим.
― Как моим? ― волчонок округлил глаза от удивления.
― Вот так ― твоим, ― усмехнулся герцог. ― Не бойся, познакомься с ним.
― А как его зовут?
― Молния, ― уныло ответил Тьерри. ― Ну, так назвали прежние хозяева.
Кристиан протянул мальчику половинку яблока.
― Угости его, положи на раскрытую ладонь и протяни. Ты видел, как я это делал.
Лени осторожно протянул жеребцу яблоко и нервно хихикнул, когда конь губами деликатно взял с ладони плод, а потом погладил вороного ― теперь уже сам, не дожидаясь помощи. Конь косился на него, но не возражал против ласки. Волчонок провел рукой по шее коня, посмотрел на Кристиана вопросительно.
― Давай-ка еще одно усилие, ― промолвил тот. Взял мальчишку за руку, коня под уздцы ― и вывел обоих во двор. ― Попробуем посадить тебя верхом.
Лени ойкнул.
― Это тоже входит в обучение, ― прибавил герцог. ― Всякому благородному человеку положено ездить верхом.
Лени бы поспорил насчёт благородства, но не стал. Жеребец косил на него чёрным глазом, но стоял смирно под присмотром бдительного Тьерри.
― Ногу ставят вот сюда? ― спросил Лени, указывая на стремя. ― Держатся тут?
― Ты наблюдательный, ― одобрил герцог.
― Что же он такой большой? ― неожиданно спросил волчонок.
― Самый обыкновенный, ― Тьерри нарушил вдруг привычку молчать и заговорил. ― Это не самая крупная порода.
Лени почему-то бросило в пот. Он смотрел на коня и понимал, что сейчас ведь сядет на него, но только он не мог понять, почему он в этом так уверен.
Он подошёл к жеребцу слева, неуверенно поправил повод, поставил ногу в стремя, взялся за переднюю луку седла. Кристиан сделал шаг вперёд, чтобы поддержат мальчика, но Тьерри остановил его жестом. Слуга с любопытством смотрел на действия волчонка. Тот подтянулся и, пусть и немного неуклюже, но сел в седло, не задев круп лошади. Расправил поводья, утёр пот со лба, а потом вдруг завалился на бок, и герцог еле успел подхватить его на руки.
― Что с тобой? ― Кристиан не на шутку испугался.
― Голова кружится, ― слабым голосом промолвил Лени.
Кристиан оттащил мальчика подальше от жеребца, а Тьерри принёс воды.
― Чего ты испугался? Коня? ― герцог не мог скрыть лёгкое разочарование.
― Ваша светлость, если позволите… ― Тьерри вторично изменил своим правилам. ― Тут не испуг, я бы сказал, а кое-что иное. Вы же видели: мальчик сел в седло с первого раза.
― Тебе лучше? ― спросил Кристиан с беспокойством у Лени, напоив его.
Тот кивнул.
― Поездку стоило бы отложить, ваша светлость, ― заметил Тьерри.
― Какую? ― спросил Лени. ― Разве ж я смог бы проехаться верхом?
― Ты бы со мной поехал.
Волчонок заколебался. Глядел то на коня, то на герцога, и голова опять закружилась.
Кристиан похлопал коня по боку, кивнул Тьерри. Подхватил мальчишку под руку.
― В другой раз, малыш, ― сказал он. ― Обязательно. Но в другой раз. А пока ты отдохнёшь немного. Волчатам нужно много спать, чтобы вырасти большими и сильными волками. Идём.
Лени нахмурился ― герцог всё чаще стал обращаться с ним, как с ребёнком, ― но послушался. Конечно, его отправили отдыхать до ужина. Он дождался, когда герцог уйдёт из спальни, и достал из-под подушки книгу.
Кристиан дал ему этот том в кабинете. Мальчик уже пролистал несколько глав ― это был подробный и на первый взгляд скучный трактат о Гутруме и каждой из его земель. История, экономика, политика... но постепенно он даже увлекся.
― Думаете, Ленард уснёт, ваша светлость? ― спросил Тьерри, пройдя за господином в кабинет.
― Нет, но зато будет лежать в постели и не подслушает. ― Герцог сел за огромный дубовый стол, принадлежавший ещё его деду. ― Подвинь кресло, Тьерри, и садись. Прошу, ― прибавил он, видя, что слуга мешкает.
― Ты ничего странного не видишь? ― спросил он. Улыбнулся. ― Не считая того, что в моей постели спит мальчишка-оборотень, и мне это... ― он подумал, ― нравится.
― Вижу, как не видеть, ― кивнул Тьерри. ― Всё чаще стал видеть в вас материнские черты, ваша светлость. А если вы о мальчике, то, наверное, я могу вам кое-что порассказать о нём.
― Весь внимание, ― кивнул Кристиан. ― Любопытно, что ты заметил.
― Как вы и велели, ваша светлость, я показывал мальчику портреты в галерее. Он с удивительным терпением выслушал мои пояснения, ― Тьерри улыбнулся. ― Но речь пойдёт не об этом. Его напугала одна картина ― он сначала подумал, что за занавесом стоит живой человек и смотрит. Я наблюдаю за Ленардом, и видел, что он опять ходил смотреть на полотно. Человек на портрете мальчика явно тревожит, он всматривается в его лицо, как будто пытается что-то вспомнить.
― Кто этот человек? ― спросил Кристиан. ― Кто-то из семьи?
― Нет, это покойный сенешаль. Как бишь его… ― Тьерри припомнил, ― Яромир Фрей Мондриан. Вы его вряд ли помните, ваша светлость. Преотвратный был человек, скажу я вам. Хотя честный.
― И это уже редкость, ― хмыкнул герцог. ― Мальчик... Тьерри, ты не видишь больше ничего странного в мальчике? в уличном мальчишке, ― он выделил голосом последние слова.
― Ваша светлость, раз вы такие вопросы задаёте, то и сами видите. Мальчик грамотный ― это, конечно, среди простонародья у нас не редкость, благодаря священникам и монастырям, но ведь читает он не книжки с базара о похождениях наёмников. Кажется, вы дали ему «Устройство Гутрума»? Бывают самородки, что и говорить, но даже самородок не сядет с первого раза на коня без ошибки и без подсказки. Это уже умение ― когда-то приобретённое, а потом почти забытое ― то ли за ненадобностью, а то ли по иной причине. И вот ещё ― как он странно сказал о лошадях, что они большие. А на маленьких лошадках, сами знаете, кто учится ездить.
Кристиан кивнул.
― У меня был чудесный пони, ― сказал он мечтательно. ― Отец подарил мне его на шестой день рождения. Но человек, купивший заговоренную плеть, чтобы истязать собственного сына, едва ли озаботится тем, чтобы учить его верховой езде. И едва ли пьяница, торговавший мальчишкой, стал бы тратиться на такие забавы.
― Не будет ли верным, ваша светлость, разузнать всё, что можно, о Мондриане? ― спросил Тьерри. ― Честно говоря, я не слышал, были ли у него дети, но вот жену свою он просто уморил. У него, кажется, имение было ― где-то восточнее Вияма ― надо в Синей книге справиться.
― Поручу кому-нибудь из охраны, ― кивнул Кристиан. ― Барток пока занят. Не думаю, что это очень срочное дело.
Тьерри встал.
― Я вам больше не нужен, ваша светлость?
― Нет, ― покачал головой герцог. ― Ступай, Тьерри. Мальчик почитает еще немного, поужинает и ляжет спать. А я поработаю.
Тьерри поднялся.
― Я распоряжусь насчет ужина.
Когда он удалился, прикрыв за собой дверь, Кристиан прошел в спальню. Волчонок уткнулся носом в книжку и читал, то и дело подглядывая на несколько страниц назад. Увидев герцога, он захлопнул том и попытался сунуть его под подушку, а потом только виновато вздохнул, сообразив, что выглядело это глупо.
― Я и не надеялся, что ты уснёшь. Как твоя голова?
Кристиан присел на кровать и пощупал Лени лоб.
― Совсем прошла. Можно я встану, а? Пожалуйста. Я же не болен.
― Конечно, ― Кристиан протянул ему руку. ― Ужинать будешь?
Волчонок подтянулся к нему поближе.
― Буду, если ты будешь, ― ответил Лени, придвинувшись вплотную и привалившись к плечу герцога.
― Буду, ― усмехнулся Кристиан. ― В кабинете сейчас накроют. Ваша светлость соизволит подняться или мне тебя отнести?
― Сам встану, ― буркнул Лени, меняясь в лице и спрыгивая с высокой кровати.
― Что с тобой? ― герцог поднялся следом.
― Ничего. Только нечего меня на руках-то носить, как будто я девчонка, а ночью меня стыдить, что я чего-то не то делаю, ― чуть не со слезами пробормотал Лени.
― Ты о чём, волчонок? ― спросил удивленно Кристиан.
― Ты вчера от меня ушёл? Ушёл. А когда я к тебе… в кабинет, ты меня выгнал. В комнату другую отселяешь. Так что нечего тут!
Говорил ― почти кричал, обиженно, зло, а внутри дрожал, понимая, что теперь-то, теперь-то наверняка выгонит. Даже если бить не будет, точно выгонит.
― Глупый волчонок, ― покачал головой Кристиан.
― Нет, это ты глупый! ― уже ничего не соображал Лени, выпаливая в лицо герцогу. ― Ты глупый! Кого завёл себе? Зверя? Приёмыша? Нашёл ребёнка, тоже мне! Что, плох я тебе?
Кристиан обхватил его руками, прижал к себе, думая, что так мальчишка успокоится. А тот потянулся к его губам, чтобы поцеловать.
― Так вот чего ты хочешь? ― спросил герцог с горечью.
― Хочу, ― серьёзно ответил Лени. ― Первый раз хочу. Для себя. Понимаешь?
Кристиан вздохнул.
― Так неправильно, ― сказал он. Хотя и руки не разжимал, удерживая волчонка. ― Неправильно. Я тебя старше на двадцать лет. Нельзя так.
― Ну и что? А если бы я был девицей, ты бы думал о разнице? Ну, понятно, что из хорошей семьи девицей, ― усмехнулся Лени.
― Ну, о семье я, как правило, меньше всего думал, ― проворчал чуть слышно Кристиан. Спохватился, глянул на волчонка смущенно. ― Ты этого не слышал.
А меж тем, они так и стояли в обнимку. И волчонок удобно обхватил герцога за шею. На последних словах он усмехнулся и уткнулся лицом в плечо Кристиана.
― Что тебе мой возраст-то? ― спросил он.
― Неправильно так... с детьми, ― сказал твёрдо Кафф. Погладил мальчишку по волосам.
― Ты меня считаешь ребёнком? ― Искренне удивился волчонок. ― В моём возрасте некоторые уже женятся. Не думай обо мне, как о ребёнке, не надо. Я не знаю, что вы там с господином Тьерри задумали, и при чём тут обучение, но я не могу о тебе думать даже как о родне.
Лени имел в виду, что думать о герцоге как о приёмном отце было бы слишком самоуверенно с его стороны. Будь герцогу какой-нибудь дальней роднёй, его забота была бы понятна, только вот…
― В твоем возрасте некоторые уже умирают, ― буркнул Кристиан. ― Вот уж не повод для подражания.
Провел ладонью по спине Лени.
― "Даже как о родне" не можешь? ― вздохнул. ― Пусть так. Но образование никому пока не мешало. Больше путей будет, когда... когда решишь, чего хочешь дальше.
― Не могу, ― тихо ответил Лени. ― Родню не желают. Это грех. ― Он приподнялся на цыпочках и поцеловал герцога. ― А это ― нет.
― Не надо, малыш, ― так же тихо попросил герцог. ― Пожалуйста.
Лени побледнел и разжал руки.
― Я даже колдуна спрашивал… ― заговорил герцог, который тоже изменился в лице, ― но тот сказал, что никаких чар на мне нет, а я совсем с ума схожу…
Волчонок изумленно смотрел на хозяина. Ему не послышалось? Вот он точно это сказал? Именно этими словами? Постепенно Лени осознал и остальные.
― Ты... ты думал, я на тебя чары наложил? ― спросил он возмущенно.
― Не ты, нет… ― герцог пытался удержать волчонка, но тот вырвался. ― Может, ведьма одна…
― Ведьма? ― Лени даже всхлипнул от обиды. ― Какая еще ведьма? Откуда?
Кристиан вздохнул и сел на кровать.
― Была одна… любовница у меня ― ещё до Амалии. Раис. Пришлая, из Опала. Очень хотела за меня замуж… Думается мне, что она как-то Амалию извела… а потом… ― тут герцог побледнел.
― Так это все-таки не капитан? ― волчонок забыл об обидах, подобрался поближе. ― Значит, его точно не придется убивать?
― Не просто так он сбежал. Вот чувствую я ― знает он что-то, или видел.
Лени сел рядом с Кристианом.
― А что «потом»? Ты сказал ― «извела, а потом».
― Потом… Чтобы из замка один ни ногой, ― серьёзно сказал герцог. ― Только со мной или с Бартоком. Даже не с Тьерри.
― Да кому я нужен, ― фыркнул волчонок, ― что я, герцогиня?
― Ты в тысячу раз ценнее для меня. Нет… Ты очень нужен мне. И это слишком невероятно для меня. И странно.
На лице герцога было написано совершенно искреннее недоумение. И Лени стало его жалко.
― Ты просто одинокий человек. ― Он взял Кристиана за руку. ― Пожалел ты волчонка, а потом подумал, что если ты сделаешь ему что-то хорошее, то, может быть, он, хотя бы из благодарности останется с тобой и станет тебе другом?
Герцог погладил его по щеке, по той самой, куда когда-то пришлась его оплеуха.
― Я чувствовал, что виноват перед тобой, ― сказал он. ― И да, мне было одиноко.
Лени вздохнул.
― Скоро ужин. Потом я буду послушным ребёнком, ― съязвил он, ― по расписанию отправлюсь спать. Ты не ночуй в кабинете, не надо. Я буду паинькой и подожду, пока ты перестанешь себе лгать.
― Лгать? ― Кристиан приподнял бровь. ― И в чем я себе лгу?
Волчонок встал напротив него и посмотрел ему в глаза.
― Ты говорил: «ребёнок, так нельзя с ребёнком», «околдовали меня», но ты не сказал просто: «я тебя не хочу». Скажи ― сможешь? Погоди, не говори…
Он бы не смог объяснить внятно, что чувствует. По-хорошему, ему бы уйти из замка ― до первого моста и в реку. Он был уверен, что все его слова ― ужасны, и в глазах герцога он выглядит уже маленьким расчётливым засранцем, только и думающим, как бы покрепче угнездиться в замке, урвать побольше, пока дают. От таких мыслей по щекам Лени потекли слёзы.
― Я хочу тебя, ― сказал герцог, не лукавя. ― Но с ребенком так нельзя. Неправильно, понимаешь?
― Кристиан, ― Лени впервые назвал его по имени, не считая того раза, когда он это из себя выдавливал, трясясь от страха, ― я перестал быть ребёнком в тринадцать лет. Детство и невинность ты мне не вернёшь. ― Волчонок обхватил себя за плечи.
― Постараюсь вернуть, что смогу, ― сказал герцог. Притянул мальчишку к себе на колени. ― Хотя бы будущее. И безопасность.
Вытащил платок, вытер мокрые щеки.
― Не плачь, малыш. Хорошо?
― Делай, как знаешь, ― сказал Лени.
Про себя он решил, что не станет больше возобновлять этот разговор. Если герцогу угодно заниматься с ним, он его не разочарует, а когда ему исполнится восемнадцать, Кристиан ещё успеет остыть. Сам-то он не умрёт. Жаль, что он не побирался ― привык бы выпрашивать. Но он никогда для себя ничего не просил ― вот попробовал впервые. Значит, не судьба.


Глава 4. Кое-что о пчёлах

― 1 ―
Герцог не привык изменять своим планам, да и как ещё отвлечь волчонка от невесёлых мыслей ― разве что порадовать его? После завтрака он приказал оседлать коня, призвал Бартока, чтобы тот сопровождал их с Лени в поездке. Кристиан всё-таки порой был способен понять чужие переживания, поэтому он сказал волчонку перед тем, как усадить его позади себя:

― Ничего не бойся, держись крепче и ни на что не обращай внимания.

― А куда мы едем?

― Узнаешь. Тебе понравится, ― пообещал герцог.

Когда они выехали за ворота замка, Лени дал себе зарок поменьше смотреть по сторонам, а чтобы посмотреть вперёд, нужно было выглядывать из-за бока Кристиана. Поэтому Лени не сразу понял, куда герцог направляет коня. К тому же отсюда, с седла, и люди, и дома, и особенно улицы смотрелись не так, как когда ты пробираешься по ним осторожно, стараясь не привлекать внимания.

Но понемногу волчонок стал ориентироваться, хотя на улицах, примыкавших к замку, он бывал редко.

― Лавка ростовщика, ― заметил он. ― И дом рядом. Ишь, какой отгрохал.

― Заработал и построил, ― заметил небрежно Кристиан. Волчонок фыркнул презрительно. ― Разве не так?

― Развелось их, ― проворчал Лени. ― Хотя, наверное, они платят много налогов?

― Как все, ― пожал плечами герцог.

― Правда? ― удивился Лени. ― А я думал, с них больше стригут, то есть берут, и поэтому разрешают завышать проценты.

― Нет, ― удивился и герцог, ― и сильно они завышают? То есть понятно, что даром раздавать деньги никто не станет, нужен какой-то интерес.

Он никогда не интересовался доходами ростовщиков и тем, как они их получают. Сам он ― как и его отец, и дед, ― не обращался к их услугам. По мнению герцогов Вияма, им хватало хлопот с наёмниками, стычками со зверолюдами, а прочее ― это пусть в Бранне думают, на то там и столица.

― Десять, а то и все тринадцать дерут, ― сказал Лени. ― А я вот в книжке прочитал, ― начал он, но запнулся, подумав, что лезет не в своё дело.

― Так что там, в книжке? ― спросил Кристиан.

― В той, про устройство… ― пояснил Лени. ― Я там прочитал про займы. Вроде как власти открывают лавки, сами назначают проценты. И если проценты выгодные, то народ потянется.

― Интересная мысль, ― сказал Кристиан. ― Ты не думал над деталями?

― Я? ― Лени дёрнулся и чуть не упал с лошади. ― Да я так… просто подумал… ― стушевался он.

Герцог похлопал по его руке:

― Можешь при случае подумать ещё. Мне интересно, Лени, что ты надумаешь. Правителю всегда нужны две вещи, малыш: деньги и довольные подданные, которые их приносят.

Лени покраснел ― не потому, что ему поручили думать о таких важных вещах, а от нежданного одобрения. По счастью, ему было на что отвлечься.

― Это же Платановая улица, ― сказал он удивлённо. ― Тут мастер Базиль живёт.

― Да что ты? ― притворно удивился Кристиан. ― Покажешь, где именно?

― А ты не знаешь, что ли? ― усмехнулся Лени.

― Не уверен, ― лукаво ухмыльнулся Кристиан. ― Вон там, где горело недавно?

Он указал на дом, окружённый забором. Дом делился на жилую часть и длинный пристрой. Но, видать, раньше мастерская была больше ― через обугленные прорехи в заборе, от которого никакого толка сейчас не было, зияло пустое пространство, очищенное после пожара; стенку к пристрою, кажется, возвели недавно, но на починку забора денег пока не хватало, и хозяин пытался заделать дыры чем попало.

― Да, ― мрачно промолвил Лени. ― Это всё завистники. Кто ж ещё. Мастер Базиль как раз большой заказ получил от купца из Бранна. Его седла да перевязи самые лучшие, уж я-то знаю. И вот... тут уж ни заказа, ни денег, хорошо хоть все живы остались.

― Ну-ну, поглядим, ― задумчиво промолвил герцог.

Надо отдать мастеру Базилю должное: увидев, кто приехал, он не суетился, а спокойно вышел к уцелевшим воротам, поклонился, подождал, пока герцог спешится и снимет с коня волчонка. Барток тоже спешился и по привычке опередил герцога, когда мастер пригласил гостей в дом, чтобы убедиться в том, что нет никакой опасности. Зато напугал двух подмастерьев, которые, чуть им позволили, тут же убежали в пристрой. Они узнали мальчишку и не преминули оглянуться пару раз.

― Мир вашему дому, мастер, ― вежливо поздоровался герцог, пропуская вперед волчонка. Осмотрелся. В комнате ― видимо, парадной, для гостей и для покупателей, еще заметно пахло свежим деревом, краской и ― совсем чуть-чуть ― гарью. Даже символ Единого в почётном углу ― и тот слегка обгорел.

― Хочу лично принести извинения, мастер, ― сказал Кристиан, ― за прискорбное происшествие с вами и вашими домочадцами. Расследование будет проведено в кратчайшие сроки и с полным вниманием. ― Барток, не дожидаясь указаний, вышел из дома.

― Спасибо на добром слове, ваша светлость, ― ответил Базиль. ― Здравствуй, парень, ― обратился он к Лени. ― Рад, что ты жив-здоров. А то слышал я, что твой папаша сгинул, и беспокоился за тебя.

Кристиан положил руку на плечо Лени.

― За ним присматривают, мастер, не беспокойтесь.

― Вижу, ― чуть улыбнулся Базиль. ― Позвольте предложить вам вина, ваша светлость. У меня уцелела пара бутылок после пожара. Отличное вино, смею заметить.

Кристиан посмотрел на Лени, улыбнулся.

― Благодарю вас, мастер. Не прочь промочить горло.

Мастер Базиль не торопясь удалился в другую комнату. Он не суетился, словно у него каждый день в лавке бывали герцоги да бароны.

― Он мне нравится, ― заметил Кристиан. ― Ещё бы посмотреть на его работу.

― Спроси его, ― сказал Лени, ― надеюсь, не всё сгорело при пожаре. Может, хоть образцы остались?

Тут и мастер вернулся, неся кувшин с вином и три старинных посеребрённых кубка. Он наполнил их до половины и подал первый герцогу, второй ― Лени.

― Я только пригублю, ладно? ― попросил волчонок. ― Я же не пью.

― Конечно, ― сказал Кристиан. Поднял кубок, приветствуя хозяина, отпил немного, хмыкнул одобрительно. ― Прекрасное вино, мастер.

― Спасибо, ваша светлость, ― поблагодарил Базиль.

Волчонок осторожно сделал глоток. Вино оказалось приятным на вкус, слегка сладковатым. И чего, спрашивается, от него пьянеют? А герцог меж тем завёл разговор про образцы. Большая часть товара сгорела, но кое-что, как выяснилось, уцелело. Извинившись, Базиль покинул гостей и вскоре вернулся с великолепным чёрным седлом с серебряными инкрустациями и такой же сбруей ― седлу под пару.

― Великолепно! ― восхитился Крис, попивая вино. Провел рукой, оценивая выделку кожи. Повернулся к притихшему мальчишке. ― Нравится?

― Очень, ― признался Лени. Он тихонько сделал ещё один глоток. По телу разлилось приятное тепло.

― Вот такой был весь заказ из Бранна, ― сказал Базиль. ― И уже треть выполнил ― да только это и осталось. Неустойку я уплатил, как смог, ваша светлость, и совсем туго дела пошли. Подмастерьев всего двое осталось ― и те, того гляди, сбегут. Кто ж будет работать в долг?

― Я куплю это, ― сказал Кристиан. Снова посмотрел на волчонка. ― Твой жеребец будет великолепно в нём смотреться. ― С улыбкой потрепал Лени по волосам. ― Сколько с нас, мастер?

Базиль слегка округлил глаза, но промолчал. Он никак не решался назвать цену.

― Раньше триста лун стоило, правда, дядюшка Базиль? ― пришёл ему на помощь Лени.

― Здесь тысяча, ― герцог выложил на стол кошель. ― Приведите в порядок мастерскую и забор почините. И наш управляющий завтра заглянет к вам, если вы не против. Охране не помешают новые сбруи. Да и перевязи староваты, неудобно перед пришлыми наёмниками. Обсудите с ним, сколько и какого материала нужно, какой задаток потребуется. Договорились?

― До... договорились, ― с трудом кивнул кожевенник. ― Я упакую вам... ― он подхватил седло и сбрую и с непривычной для своего возраста резвостью выскочил из комнаты.

Пока солидные мужчины вели переговоры, Лени не заметил, как осушил кубок почти до дна. Щедрость герцога его поразила тем больше, что вызвана была расположением скорее к нему самому, чем желанием проявить милость к подданному. Чувствуя странное головокружение и при этом бесшабашность, он прильнул к Кристиану.

― Спасибо тебе, ― шепнул волчонок.

― Столько счастья от покупки всего-навсего седла, ― усмехнулся Кристиан, делая вид, что не понимает. ― Может, мне покупать их каждый день?

Волчонок ничуть не протрезвел, зато его опьянение окрасилось унынием. Он вздохнул и отодвинулся от герцога. Да тут и мастер вернулся, держа в руках большой льняной мешок, невесть откуда извлечённый, ― туда он засунул седло и упряжь.

― Теперь, мастер, вы можете ничего не бояться, ― промолвил Кристиан, забирая покупку, ― ведь у вас мой заказ, так что недоброжелателям придётся поджать хвосты, иначе им придётся иметь дело с моей стражей.

Лени на ногах стоял не слишком твёрдо. Крис оставил мешок, подхватил на руки нетрезвого волчонка. Мастер с покупкой вышел за ним. Барток уже ждал их ― он, как всегда, промолчал, только забрал у Базиля мешок. Кристиан усадил волчонка в седло, и тот сразу вцепился в луку. Герцогу, когда он забрался на круп коня, пришлось крепко обнять Лени левой рукой.

― Поехали в замок, ― сказал он и слегка тронул бока коня пятками.

Возвращались шагом. Лени немного укачало, и он начал клевать носом. Он пристроил голову на плечо Кристиана, закрыл глаза. Герцог держал его крепко и бережно, и это было так приятно.

Меж тем прохожие на них таращились ― благо у них было на то много возможностей, раз уж проезжавшему герцогу кланялись. Да и Платановая улица вдруг заполнилась народом ― слух о том, что герцог побывал у Базиля, мгновенно облетел близлежащие дома.

Кристиан прикрыл дремлющего мальчика краем плаща. Барток поравнялся с ним.

― Что узнал про поджог? ― спросил тихо герцог.

― У меня есть зацепки, ― сказал тот. ― Вечером расскажу детали.

― Жду, ― сказал Кристиан. ― Спасибо, Барток.

Телохранитель молча поклонился и занял привычную позицию чуть позади. Ему сегодня доложили также, что капитан был тайно схвачен в Опале и переправлен через границу, но, пока в замок не доставили, рано было сообщать новость герцогу.

В замке Кристиан отнёс сонного волчонка в спальню, уложил на постель и осторожно разул. Укрыв его одеялом, он некоторое время смотрел на спящего, а потом не удержался и поцеловал. На мгновение у него мелькнула мысль, что мальчик, возможно, прав, и не стоит противиться желаниям, но тут же оборвал себя, обозвав мысленно кобелём и старым развратником. Вышел из спальни, спустился во двор, вздохнул и окунул голову в бочку с холодной водой, стоявшую под водосточной трубой.

―2―

― Значит так, почтеннейший, ― последнее слово Барток выплюнул, ― за такое дело полагается тебе костёр.

Бывший уже кожевенный мастер ― бывший, потому что теперь он вряд ли бы смог работать руками, завыл, повиснув на цепях. Просить пощады он и не думал ― уж точно не у Бартока, которого обычно обозначали одним только словом ― «лютый».

― А ты думал, тебя никогда не найдут? ― Барток спросил с таким видом, словно его это и впрямь безумно интересовало. ― Преступники обычно такие идиоты... доверчивые идиоты. Всегда верят, что поступают ужасно хитро, и никто никогда не догадается, как именно скомканная ночная рубашка твоей подружки, пропитанная смолой из лавки твоего соседа-бочара, оказалась под стропилами дома мастера Базиля.

Допрашиваемый что-то промычал.

― Что? Она сама, говоришь? Ох, молчал бы ты лучше! ― Барток лениво снял со своего рукава воображаемую соринку. ― Палач, ― вяло позвал он.

― Пощадите! Пощадите, господин Барток! Нечистый попутал! ― заорал кожевенник из последних сил. ― Всё, всё продам! Всё Базилю отдам, по миру пойду, только не убивайте!

― Само собой отдашь, ― кивнул Барток. ― Это даже не обсуждается. Возместить причиненный твоим злым умыслом ущерб ― твой первый долг как порядочного гражданина. Ты ведь порядочный гражданин?

Кожевенник завопил что-то неразборчивое, явно доказывая, что гражданин он просто на редкость порядочный, только вот на минуточку сбился с пути.

― А потом ― выбирай: или пятьдесят ударов кнутом на рыночной площади, или пять лет каторги, ― прибавил Барток.

Кожевенник потерял дар речи. Пятьдесят ударов мало кто выдерживал и пять лет на каторге ― тоже, хотя во втором случае могло и повезти ― смотря куда отправят: если на осушение болот, то и через месяц лихорадка свалить может, а если на прокладку дорог, то есть шанс выжить.

― На площади... ― заговорил он быстро, почти лихорадочно. ― Господин... моя семья, моя семья будет опозорена!

― Раньше надо было думать! ― рявкнул Барток. ― Но раз ты так о семье заботишься, отправишься осушать болота.

Он развернулся и стал подниматься по лестнице к двери, не слушая завывания узника. Насчёт его семьи Барток был уверен, что сердобольный Базиль отсыплет им деньжат, чтобы уж не побирались, а как-то устроились на новом месте ― в Бранн вряд ли пойдут, там и так народу тьма, но, может, в Ахен.

Когда он докладывал герцогу в кабинете, то загривком чуял испуганный взгляд волчонка, так что, может, поджигателю ещё и повезёт. Герцог нынче стал мягким ― не сказать, что Бартока это огорчало. В его душе, если она у него вообще была, царили пустота и холод зимнего поля. Он с одинаковым равнодушием убивал и спасал ― смотря что прикажет герцог.

― Кристиан... ― услышал он испуганный шепот мальчишки, когда закончил. ― Ведь никто же не погиб. А на болотах он от лихорадки за год сгорит, если повезёт...

Герцог повернулся к мальчику, посмотрел на него задумчиво.

― Пусть дороги мостит, ― сказал Бартоку. ― Поближе к западной границе, там меньше шансов встретить друзей семьи.

Барток поклонился, меланхолично подумав, что его Единый миловал от такого ужаса ― совсем потерять голову. И будет миловать и впредь. Он с непроницаемым лицом наблюдал, как волчонок едва не кинулся герцогу на шею, но вовремя спохватился, а герцог, пусть и притворно хмурился, однако ж, был бы рад остаться с мальчишкой наедине. Впрочем, по мнению верного телохранителя, правитель потерял не только голову, но и разум.

Покинув кабинет, Барток неспешным шагом пошёл по своим делам, и неожиданно наткнулся на служанку, мывшую лестницу. Голова женщины была замотана платком, оставляя только глаза ― словно она явилась из тех краёв, где женщинам полагается так кутаться. Нечистый её разберёт, однако ж, в целях безопасности все лица должны быть открыты.

― Эй, девица, ― сказал он, нагнувшись и без церемоний отдергивая платок.

Женщина вскрикнула, потом застонала от боли и тут же испуганно заслонила лицо ладонями. «Муж или парень избил», ― первое пришло в голову.

― Не прячься! Ну-ка! ― прикрикнул Барток. ― Вот же, хрен зверолюдов!

Лицо женщины было покрыто волдырями и распухло, так что глаза еле смотрели.

― Марта я, господин. Вы меня знаете, ― всхлипнула женщина.

Присмотревшись, Барток впрямь узнал замковую служанку.

― Если заболела, зачем пришла? ― сказал он. ― Иди-ка к колдуну, пусть посмотрит, что с тобой. Заразная, поди!

― Не заразная, господин. Меня пчёлы покусали.

― Что? ― Барток не поверил своим ушам. ― Где? Ты что, в лес выбиралась?

― Нет, ― захныкала Марта. ― Шла через сад, то есть по самому краю, конечно, там, где слугам проходить дозволяется, тут они и налетели, просто облепили, а чуть попыталась смахнуть, прямо озверели. Я еле добежала до кухни и закрыла дверь. Там уж поубивали тех, что по мне ползали.

― Так, ― Барток нахмурился. ― Вот что... Иди-ка ты к колдуну, Марта. Пусть попробует что-нибудь сделать с этими волдырями, а то тебя и муж не признает вечером. А потом поговорим.

― Да кто ж полы-то домоет… ― начала Марта, но Барток на неё цыкнул, и она подхватила ведро и тряпку и поспешила убраться от греха.

Колдун только за голову схватился, увидев распухшее лицо служанки. Кинулся к склянкам, принялся быстро смешивать какие-то порошки и жидкости, наконец, подозвал её.

― На, выпей, ― сказал с достоинством. ― И стой спокойно, пока я промою твое лицо.

― Горько, ― пожаловалась она, осушив глиняную чашечку.

― Стой спокойно! ― повторил колдун, протирая её лицо лоскутком чистой ткани, смоченным в другой чашечке.

Вскоре зудеть перестало, Марта поблагодарила колдуна и отправилась на кухню. На глаза господам лучше не попадаться, но и домой идти рано ― деньги просто так с неба не падают. Она поменялась с товаркой и чистила сковородки. Ближе к вечеру, когда солнце ещё не опустилось ниже главной замковой башни, кухарка заметила, что волдыри почти совсем пропали и отёки сошли ― остались небольшие пятнышки.

Помянув Бартока добрым словом за то, что заставил её обратиться к колдуну, она вытащила из кармашка фартука припрятанный флакон синего стекла, вытащила пробку, принюхалась с наслаждением. Подумала: вчера муженек и про пиво своё забыл, глядишь, и сегодняшняя ночь будет, как в юности, когда он ещё только сватался.

Выйдя из дверей кухни, она бодро побежала в сторону Западной башни, чтобы, выйдя через тамошние ворота, сократить себе путь до дома. Путь лежал мимо кустов шиповника, который всё ещё буйно цвёл. Не добежав и до половины дорожки, Марта почувствовала, как что-то заползло ей за шиворот. Она попыталась вытащить насекомое, и тут же ойкнула, ужаленная пчелой. А вечерний воздух понемногу наполнялся жужжанием…

―3―

― Что за дела? ― промолвил Лени, отрываясь от книги.

Барток уже давно ушёл, и герцог вернулся к работе, а он ― к чтению. С утра приходил учитель арифметики ― проверял, что Лени знает, и был удивлён познаниями волчонка. Тот довольно бодро решал несложные задачки ― про рыцарей, площадь ристалища и скорость сближения бойцов, уверенно складывал и производил другие действия.

― Читаешь словарь? ― поинтересовался с едва заметной ехидцей герцог.

Лени надул губы, но быстро оттаял.

― Зверолюды, ― он повернулся к Кристиану. ― Почему бы просто не взять и не перебить их всех? Я только и читаю, как они нападают на наши границы.

― О! ― рассмеялся тот. ― Это дерьмо, малыш, называется политикой.

Он уже немного подустал и был не прочь поговорить.

― Ничего себе политика! ― возмутился Лени. ― Почему Виям один отдувается за всех? Наёмников надо кормить, отдавать земли под их лагеря.

― А ещё мы их нанимаем, обучаем, снабжаем оружием... ― перечислял Кристиан, с улыбкой глядя на пылающего благородным гневом волчонка.

― Но этого хватает только чтобы защитить границы! ― воскликнул тот. ― Почему всё королевство не пойдёт войной на зверолюдов ― они же дикари. Навалились бы все разом, а потом бы их земли достались нам.

― Нужно гораздо больше наёмников, ― сказал Кристиан серьёзно. ― Больше оружия, больше хороших мастеров мечей и лука, больше снаряжения и пищи, короче, малыш, нужно куда больше денег.

― Так не одному же Вияму всё это на себя взваливать? А столица у нас на что?

― В столице не всё так просто, ― хмыкнул герцог. ― Король лежит на одре, можно сказать, принц невесть где шатается, всем заправляет совет, а ему не выгодно, чтобы герцогства уж слишком крепли. И потом ― вот захватим мы земли зверолюдов ― а кому они отойдут?

― Ну... что значит, кому, ― не понял Лени. ― Они же вдоль нашей границы. Значит, и расширяться нам.

― Логично, ― кивнул герцог. ― Вот только Бранну это не нужно. Поэтому они не добавят нам денег, раз, не позволят оставлять себе больший процент от собранных налогов, два.

― А что принц? Он совсем… глупый? ― спросил Лени. ― Вот умрёт король, что станет делать принц? Может, с ним получится договориться?

― Во-первых, в короле поддерживают жизнь лучшие маги всего королевства, ― сказал Кристиан. ― Ему уже столько времени не дают умереть, хотя сам он, возможно, только и мечтает об этом, ― не дают во многом потому, что принц не изъявляет особого желания браться за дела, а члены королевского совета никак не решат, кого назначить главным.

― Вот присосались! ― буркнул Лени. ― Столько денег на наёмников уходит и на их прокорм! А какие у нас поля-то! А лён какой! А пшеница! За городскую стену летом выберешься, бывало, такие просторы! В июне всё голубое-голубое и зелёное, а в августе ― золотое. Виям бы точно озолотился, ― Лени фыркнул от каламбура, ― если бы не постоянные войны на границе.

― У каждого герцогства свое назначение, ― сказал Кристиан. ― К примеру, Ахен ― это флот, Виям ― наёмники, Бранн ― власть. Никто не может обойтись без других. Никто не справится самостоятельно.

― А что толку в их власти? ― Лени всё больше кипятился.

Кристиан находил разговор забавным ― надо же, какие мысли роятся у волчонка в голове: государственные.

― Что толку-то? Они же у себя ремёсел почти не имеют ― всё покупают и только золото льют.

― Литьё золота ― очень прибыльное ремесло, ― усмехнулся Кристиан.

― Ха! А я слышал от мастера Базиля, что в Бранне чеканят золота больше, чем надо, и оно потом расползается по всем герцогствам. И что лучше иметь дело с заграничными купцами ― у них деньги весомее.

― Похоже, мне повезло, ― улыбнулся Кристиан. ― У меня теперь есть очень знающий советник.

― Чего смеёшься? ― обиделся Лени и запустил в герцога подушкой с дивана.

― Я не смеюсь, ― Кристиан перехватил подушку и запустил ее обратно. ― Я счастлив.

Лени от удивления пропустил подушку, и та впечаталась ему в лицо.

― Почему? ― не понял он.

― Я никогда не интересовался хозяйственными делами, деньгами, прочей... ерундой, ― сказал серьёзно Кристиан. ― Моё дело ― наёмники, война...

Лени только хмыкнул и пожал плечами. Вот уж ― повод для счастья: слушать его болтовню.

― И всё же, ― не унимался Лени.

Он взял книгу и перетащил её на стол герцога.

― И всё же: если Гутрум, даже всем миром, не может одолеть зверолюдов, почему бы не объединиться с соседями? Вот Притцу всё равно, наверное, ― он защищены горами, но Рован?

― Ровану не все равно, ― покачал головой Кристиан. ― У них четверть денежных запасов, минимум, уходит на поддержание и ремонт укреплений.

― А чего ж они тогда?

― Да они-то не прочь, а в Бранне ― всё, как в сказке про глупую девицу, которая рыдала о том, как её ещё неродившегося сына воображаемый медведь съест.

― Как это? Нет, сказку я знаю, ― прибавил Лени.

― Как-как… Опять же ― хоть сколько земли да нам отойдёт. И вот Рован, ставший больше, Виям да ещё Каррас, недовольный возвышением Земерканда, объединяются и идут войной на Бранн…

― Ну! ― протянул Лени. ― Ну, идиоты же! А сколько народу убито зверолюдами ― всё равно ещё бабы нарожают?

― Так до Бранна ни один зверолюд не доберется, а наших людей им что жалеть? ― пожал плечами Кристиан.

В дверь постучали так тихо, что волчонок едва расслышал.

― Входи, ― разрешил герцог.

В кабинет вошёл Барток и вид у него был озадаченный, что уже само по себе настораживало.

― Можешь говорить при Лени, ― промолвил герцог. ― Что стряслось?

― У нас ещё одна смерть от укусов пчёл, ваша светлость, ― доложил телохранитель. ― Умерла служанка по имени Марта. Пчёлы покусали её дважды: с утра, а потом вечером. Утром она успела вбежать в замок, я послал её к колдуну ― тот вроде помог, как сказали её подруги. Отёки прошли, волдыри тоже. Она собралась домой ― пчёлы напали на полпути до Западной башни. Стража видела, как это было, ― кажется, со всего сада налетели.

Кристиан вскочил, мгновенно меняясь в лице. Волчонок ойкнул даже.

― Её-то за что? И как?

― Тело лежит на кухне, ваша светлость. ― Барток пожал плечами. ― За мужем послали. Вот что я нашёл в кармане её передника. ― Он достал маленький синий флакончик. ― Это духи. Я понюхал её шею ― пахло так же. Откуда у служанки такое, спрашивается? ― задал Барток скорее риторический вопрос.

Лени представил себе, как Барток нюхает шею покойницы, и ему стало нехорошо. Он отвернулся к окну, чтобы Кристиан не видел его позеленевшей физиономии.

― Горничную Амалии еще не рассчитали? ― спросил герцог. ― Она узнает этот флакон? Откуда-то он взялся у служанки. Это она убирала спальню?

― Всенепременно узнаю, ― кивнул Барток. ― А сами духи покажу колдуну ― пусть разберётся, что это за запах такой, от которого пчёлы с ума сходят. Если дело в духах, конечно.

Кристиан открыл флакон и понюхал.

― Очень приятный запах, ― сказал он. ― Если бы я ещё его помнил. У Амалии никогда не было вкуса в выборе духов. А эти просто чудесны.

― Подарок? ― предположил Барток.

― Не мой, ― сказал Кристиан.

― С вашего позволения, замечу: чей угодно, ― промолвил Барток. ― Синее стекло в Гутруме не выдувается. Такое стекло к нам завозят из Опала, Макении или Иларии. Но кто угодно мог купить флакончик и здесь, и наполнить его духами. Отследить продажу одного флакончика практически невозможно, ваша светлость. Да и сами духи. Их привозят из Карраса или даже Земерканда, это очень дорогое удовольствие. Если вы не возражаете, я потороплю колдуна с изучением состава.

Кристиан кивнул.

― Капитан? ― спросил он внезапно, когда Барток уже повернулся к двери.

― Доставят на закате, ― отозвался телохранитель. Помедлил, тоже кивнул. ― Да, это снимает с него вину.

― Но он может что-то знать, ― заметил герцог.

― Разумеется.

Барток покинул кабинет. Кристиан вышел из-за стола и нервно прошёлся по комнате. Лени тревожно следил глазами за его перемещениями. Он не знал, что сказать, и не чувствовал себя в праве хоть как-то касаться в разговоре покойной герцогини.

Кристиан взглянул на мальчишку и, остановившись, потрепал его по голове.

― До вечера выбросим это дело из головы. Послушаем, что скажет колдун.

―4―

Когда дневная жара достигла апогея, князь вышел из шатра с тяжёлым мешком за плечами и луком в руках. У него было разрешение охотиться в этих лесах, тянувшихся вдоль двух рек неподалёку от столицы герцогства. Князь был опытным охотником, и вскоре он ранил полуторамесячного оленёнка, связал ему копытца и прямо на том же месте стал готовить алтарь для богини Нурлаш.

Он нашёл подходящий валун, на который установил деревянную статую богини, высотой чуть меньше локтя, опустился на колени, поставил у подножия статуи чаши и возжёг курения. Разрезав верёвки на ногах оленёнка, он полоснул его ножом по груди, пробил кулаком тонкие рёбрышки и вырвал ещё бьющееся сердце, возложив его на центральную чашу. Кровь аккуратно собрал, разлил по остальным чашам, а также омыл ею богиню. Раздевшись до пояса, он нанёс себе кровью на тело священные знаки.

Потом сел на пятки, положив ладони на колени, и стал мысленно читать молитву. Вскоре от запаха курений, запаха свежей крови и повторяющихся молитв, Шалье стало казаться, что тело его утратило вес и он стал бесплотным духом. Он не мог сказать, сколько прошло времени, прежде чем страшное, искажённое лицо богини изменилось. На князя взирало чёрными очами совершенное по красоте лицо, которое могло принадлежать только небожительнице. Богиня ласково улыбнулась князю, и он потерял сознание. Очнулся, всё так же сидя на пятках, только спина его была согнута, а руки вытянуты в сторону богини.

Поблагодарив Нурлаш, князь стал неспешно прибирать за собой. Тушку он закопал ― конечно, следовало бы её сжечь, но времени не было. В могилку он вылил кровь из чаш. Саму статую очищать от крови не следовало. Шалья завернул её в красную ткань и спрятал в мешок.

― Мы остаёмся в Вияме ещё на неделю, ― сообщил князь слуге, вернувшись в лагерь.

Тот лишь молча поклонился. Неделя ― не такая уж большая задержка. Да и в Ахене они должны быть только в конце августа.

―5―

Колдун явился поздно вечером, уже после ужина. Стоя перед креслом герцога и держа в пальцах ополовиненный флакон, он озадаченно хмурился.

Лени, которому разрешили остаться, устроился на излюбленном диване, затаив дыхание и ожидая, что скажет колдун. Тьерри застыл неподвижной тенью в сторонке. Присутствие в кабинете Бартока делало происходящее похожим на тайный совет.

― Вообще-то, ваша светлость, любой пасечник скажет вам, что пчёл привлекают сладкие запахи, запах пота, запах вина. Духов на дамах было много, вина на привале тоже выпито немало, но горели костры, и дым не давал пчёлам приблизиться к лагерю охотников. Впрочем, некоторые дамы, включая покойную герцогиню, прогуливались по краю поляны.

― Так что же ― случайность? ― изумился герцог.

― Нет, ваша светлость, не случайность. В этих духах есть экстракты фруктов. То есть представьте себе, что вы приманиваете пчёл цветами, а рядом лежат слегка перезревшие персики. Так вот ― пчёлы выберут персики.

― Перезревший персик, ― хмыкнул Кристиан, ― неплохое сравнение. Эта служанка, ― он посмотрел на Тьерри, ― у неё есть семья? Поговори с ними, выдай деньги на похороны и помощь на первое время.

― Слушаюсь, ― поклонился верный слуга и вышел.

― Осмелюсь заметить, ваша светлость, это не гутрумские духи, ― промолвил колдун.

― Привозные? ― спросил Кристиан. ― То есть отследить покупку нельзя?

― У нас такие точно не продают, ваша светлость. Я даже не уверен, что есть где-то парфюмер, который бы стал смешивать их на продажу. Но если у вас есть экстракты и ароматические масла в наличии, то вы можете сами смешать нужный состав. Долго он не проживёт, конечно.

― Эти продержались достаточно долго, чтобы прикончить ещё и служанку, ― сумрачно сказал Кафф.

― Прошло не так уж много времени, ваша светлость. И флакон всё время был закрыт, ― промолвил колдун. ― Но я вам скажу ― духи делал не парфюмер.

― А это можно отличить? ― пискнул заинтересованный волчонок.

Кристиан посмотрел на Лени, потом на колдуна.

― Действительно, ― сказал он. ― И кто кроме парфюмера может смешать духи?

― Конечно, ― ответил колдун. ― У нас вот фруктовые экстракты не в ходу ― дорого слишком. А смешать духи может кто угодно, если умеет. На Востоке любая красавица смешает масла не хуже парфюмера. Ароматы там порой и целители используют ― лечат ими.

― Это что же, у нас тут восточные красотки завелись? ― хмыкнул Кристиан. ― Целительством занялись, пчелиным ядом лечат...

Колдун усмехнулся.

― Смех смехом, ваша светлость, а пчелиным ядом лечиться можно ― только не сунув руку в улей, разумеется. Но вот флакончик этот явно из Макении ― там такие делают. В Лимане, Макении и Иларии в ходу фруктовые ароматы. Те же персики, допустим, уже в Опале растут.

― Сколько возможностей, ― хмыкнул герцог. ― Вот только Амалия ни в одной из этих стран не то что врагов, знакомых не имела… ― Кристиан нахмурился. Посмотрел на Бартока. ― Ты говорил, вроде, ведьма... Раис крутилась где-то поблизости?

― Встречалась с принцем, ― кивнул тот.

Герцог отпустил колдуна, решив, что чем меньше тот знает, тем крепче будет спать.

― А принц разве всё ещё в городе? ― удивился волчонок. ― Что ж про это не трубят на каждом перекрёстке?

― Было бы о чём трубить, ― хмыкнул Кристиан. ― Принц постоянно где-то шастает, последние лет пять, наверное, в столице вообще не появлялся. Или проскальзывал незаметно.

― Он всегда путешествует инкогнито, ― поддакнул Барток. ― Правда, мало кто не знает, что называет он себя Хантером, что на языке Рована означает Бродяга.

― Как? ― переспросил волчонок. ― Это такой высокий, темноволосый, одет в кожаную куртку, украшенную серебряными эмблемами в виде оленей?

― Верно, ― кивнул телохранитель.

Герцог заметил, что по лицу Лени промелькнула тень.

― Что не так? ― спросил он.

― Я его видел в трактире, ― сказал волчонок. ― Он разговаривал с князем, потом они ударили по рукам, Хантер ушёл, а князь заметил меня, ну, и… и ещё странно сказал, что меня ему послали боги.

Кристиан посмотрел на телохранителя.

― Всё интереснее, Барток, не находишь?

― То, что они сидели вместе и выпивали, ещё ничего не значит, ваша светлость. И главное ― кому выгодна смерть герцогини? Князю? Да что ему за дело? Принцу? Тоже сомневаюсь. Вот с Раис станется.

― Капитана доставили? ― спросил герцог. ― Уверен, он что-нибудь знает, слишком резво пустился в бега. Да и куда побежал-то...

― В Опал! ― иронично хмыкнул Барток. ― Доставили, ваша светлость. Сидит в застенке и трясётся.

Лени жутко не хотелось, чтобы князь оказался как-то замешан. Не то, чтобы он рассуждал так: мне оказал милость, значит, заведомо ни на что дурное не способен. Такой наивностью Лени никогда не страдал, да и было бы странно при его-то жизни. Князь у себя на родине, наверняка, воевал и убивал не раз, но герцогиню извели уж слишком изощрённо, не по-мужски как-то. Иначе Лени не мог сказать. Хотя вот Бартоку история с духами казалась, по всему, любопытной.

― Пойдем, проведаем старого друга, ― иронично сказал герцог. ― Ты, Лени, останься здесь.

Волчонок и звука не издал. Он только мысленно попросил Творца, чтобы капитан оказался умным и рассказал всё, как есть, и чтобы Кристиан не забыл про обещание отпустить капитана, если тот не замешан. Но или Творец деликатно постучался герцогу в голову, или тот увидел отражение волчонка в маленьком зеркале на стене ― как мальчишка ладони сложил, но только обернулся и промолвил:

― Малыш, я помню.



Глава 5. Иларийские редкости

-1-
Капитан Деррин Айт был родом из Земерканда, где ещё сохранилась вера в предков, так что, помолившись Единому, он не забыл попросить покойную матушку встретить его на пороге вечности, когда придёт его час сложить голову на плахе. И не только голову, но и конечности, потому что связь с женой сюзерена приравнивалась к измене, а за это полагалось четвертование.
По его разумению, спустя столько дней после смерти супруги герцог только поднакопил злости. Остаться в живых ему помогло бы разве что чудо, каковых в подвалах герцогского замка не происходило отродясь, а стало быть, всё, что ещё оставалось бравому некогда воину ― это собрать все силы и умереть, как мужчине и солдату.
Клацнули засовы, капитан попытался держаться мужественно, хотя сердце заколотилось ― всё же смерть на поле боя и пытки герцогского палача ― вещи несравнимые.
Герцог не сразу спустился по лестнице в камеру: сделав пару шагов, он остановился и посмотрел на капитана через решётку ― того специально не били, но, судя по виду, он пытался оказать сопротивление схватившим его людям Бартока. Капитана же удивило то обстоятельство, что герцога сопровождал только телохранитель. Он, конечно, вполне мог заменить заплечных дел мастера ― ещё как мог, но обычно герцог его редко заставлял марать руки.
― Кто у нас здесь? ― поинтересовался герцог, стоя на лестнице и глядя через решетку. ― Дезертир Деррин Айт. Или дезертир и убийца. Хороший вопрос.
― Я никого не убивал, ваша светлость, ― сказал капитан относительно твёрдым голосом.
Он старался говорить ровно, но от здешнего холода у него уже зуб на зуб не попадал ― в Опале его схватили в гостинице и так в одной рубашке без куртки и сапог в Виям и доставили ― на телеге, как колодника.
― Не считая сломанного носа и вывихнутой челюсти, я вашим людям никакого ущерба не причинил.
― Охраняемый гибнет, а начальник охраны с непривычной резвостью мчится через ближайшую границу, ― всё тем же тоном светской беседы продолжал герцог. ― Наводит на размышления. На подозрения даже. Я хочу знать, как умерла герцогиня. Меня там не было, а ты был.
Барток не шелохнулся за плечом герцога, хоть и отметил про себя ― "герцогиня". Не "моя жена". Не "Амалия". Кажется, загадка смерти герцогини перестала для Кристиана быть личным делом, а превратилась в сложный, запутанный узел. Просто нельзя оставить неразвязанным. Деррин на эти тонкости внимания не обратил. Цельность собственной шкуры и остальных частей тела сейчас казалась первостепенной задачей. Он прослужил Кристиану пять лет и помнил ― чем спокойней тот кажется, тем большей кровью пахнет дело. А кровь на кону сегодня была его собственная.
Барток отпер замок, и оба вошли в камеру. Капитан только поднялся на ноги, подобрав цепи.
― На герцогиню целый рой накинулся, и что тут можно было сделать? ― ответил капитан спокойно. ― Это видел весь двор. Как смогли, отбили, доставили в замок, но даже колдун оказался бессилен.
― Какие пчелы нехорошие, ― сказал герцог. ― А главное, твари неразумные, что с них взять? Охрана не виновата, колдун не виноват, никто не виноват. Герцогиня не иначе сама дура, что в лес выбралась.
Капитан пожал плечами.
― Делайте, что хотите, ваша светлость, но это всё, что я знаю. Кое-кого из дам герцогини тоже укусили пчёлы, но несильно ― да те сами их разозлили: махали руками, носились по поляне, как взбесившиеся кобылы.
― Флакон, ― герцог откинул руку назад. Барток положил в неё безделушку синего стекла.
― Итак... откуда в спальне герцогини взялось вот это? ― поинтересовался Кристиан, предъявляя флакон с духами арестанту. ― Не спеши, подумай.
Капитан замотал головой ― мол, откуда мне...
― Может, горничная знает... ― спросил хрипло. Все еще пытаясь отрицать то, что и так пол-Вияма знало. А второй половине просто было наплевать, что капитан бывал в спальне герцогини чаще, чем законный супруг. Осталось только понять, к которой из половин относился сам герцог. Аноним, чья записка предупреждала капитана об опасности, мог и соврать. Впрочем, чертов телохранитель герцога наверняка был в курсе. Всегда всё знал, словно демон какой-то.
― Поставим вопрос иначе, ― промолвил герцог. ― Кого принимала у себя герцогиня вечером накануне охоты, или, может быть, с утра?
Капитан заколебался.
― Кроме тебя самого, естественно, ― добавил Кристиан. ― Предположим, пока, что ты действительно не причастен к случившемуся.
― Кроме старшей фрейлины и экономки, к ней заходил граф Марч-старший, но пробыл недолго и вышел хмурым, ― усмехнулся капитан невольно, вспомнив, что это «вышел» означало: Марч вылетел за дверь, бормоча себе под нос «чёртова кошка». ― Дворцовый лютнист заходил ― видимо, выяснить пожелания хозяйки насчёт песен на привале. И князь из Иларии ― тот пробыл дольше остальных.
― Это правда? ― спросил герцог, да не арестанта, своего охранника, так и торчавшего столбом у него за спиной.
Барток смерил Деррина взглядом, от которого у того ― несмотря на то, что и так замерз, ― мороз прошел по коже, а после в жар бросило.
― Да, ― сказал Барток. ― Можно верить.
― Снова князь, ― задумчиво сказал Кристиан, развернувшись к выходу и, похоже, мгновенно выбросив узника из головы. ― Может, мне просто не хочется, чтоб он был причастен? Да и зачем ему Амалия, господи прости...
Барток мрачно покачал головой, глядя на герцога. Не гоже при арестанте строить предположения. А ещё подумал, что это было чертовски красивое убийство.
― У меня есть кое-какие мысли, ― промолвил он и добавил, ― потом.
― Да, ― кивнул Кристиан. Снова повернулся к бывшему своему капитану, посмотрел с сожалением. ― Избавься от него.
И уже в коридоре, один на один, добавил.
― Пусть живёт. Я обещал.
― Живёт ― это очень расплывчато, ваша светлость, ― хищно усмехнулся Барток.
― Пусть живет, ― повторил Кристиан. Усмехнулся. ― Устрой ему побег. Пусть остаток жизни трясется от каждого шороха, уверенный, что это за ним.
Герцог ушёл, а Барток вернулся в камеру.
― Ну, теперь мы с тобой потолкуем, ― промолвил он.
Капитан побледнел.

―2―
Лени уже спал. Герцог посмотрел на него, тяжело вздохнул, поправил на мальчике одеяло и прошёл в кабинет. Отперев шкафчик, он достал оттуда кувшин с вином и кубок.
Чёртов князь никак не шёл у Кристиана из головы.
Поверить в то, что при первой же встрече чужак проникся к герцогине такой неприязнью, что закрутил всю эту сложную муть с рехнувшимися пчелами, было невозможно. Просто из вежливости поднес духи, а состав ― как бы помягче высказаться ― не подошёл виямским пчёлам? Понятно было бы, если не признался после смерти, что духи его, но зачем дарил в такой тайне? Да и эта встреча с блудным принцем никак не забывалась.
Постучавшись, в кабинет заглянул Барток. Обычно бесстрастный телохранитель выглядел так, словно накурился дурной травы.
― Будешь? ― вяло спросил герцог, указывая на кувшин с вином.
― Вы же знаете, ваша светлость: я не пью, ― возразил Барток.
― Мы одни, ― сказал герцог. Мальчик, спавший в соседней комнате, явно не принимался им в расчет. ― Слушаю тебя.
Барток открыл было рот, но Кристиан его остановил, поставил на стол второй кубок.
― Садись, сделаем вид, что я пью не в одиночку.
Хмыкнув, телохранитель сел.
― По поводу герцогини, я тут подумал: очень похоже, что, если князь её убил, то он мог это сделать поневоле. Своего интереса у него не было. Но мои люди мне неоднократно докладывали о его перемещениях в прошлые годы, когда он путешествовал через Гутрум. Его иногда видели вместе с принцем. Нельзя сказать, что они приятели ― просто охотились вместе, иногда устраивали привалы. Принц мог попросить князя, а, может быть, и как-то надавить. А иларийцы такие большие фаталисты, надо сказать. У них на всё воля богов. Очень похоже, что князь предоставил герцогиню именно их воле.
― А чем Амалия не угодила иларийским богам? ― спросил Кристиан. ― Или нашему принцу? Он решил бороться за нравственность и крепость семейного очага?
― Так что не сделаешь ради дамы, ― усмехнулся Барток.
― Крепко же Раис его зацепила, ― хмыкнул Кристиан, ― просто любопытно ― чем?
― Думаю, что князь мог бы нас просветить на этот счёт. А ведь он, мой господин, по-прежнему охотится в лесу на левом берегу Петраны, вот что любопытно. Или так уверен в своей безнаказанности, или что иное у него на уме.
― Так давай спросим его, ― предложил герцог. ― До левого берега скакать недолго. Малыш спит, у нас есть время.
«Сегодня нескучный день», ― подумал Барток.
― Сию минуту распоряжусь, чтобы седлали коней, ― сказал он, вскакивая на ноги.
― И, Барток, ― сказал Кристиан ему вслед, ― спасибо. За все.
Верный телохранитель замер у двери, обернулся и посмотрел на герцога.
― Вы меня пугаете в последнее время, ваша светлость, ― сказал он серьёзно.
― Становлюсь похож на человека? ― серьезно спросил Кристиан.
― Вы и раньше им были, ― спокойно ответил Барток. ― Но вы человек сильных страстей… ― Он помолчал. ― Надеюсь, вы нашли то, что вам нужно. С вашего позволения. ― Поклонился и вышел.
Герцог приоткрыл дверь в спальню, послушал ― тишина. Он подкрался к кровати, склонился над спящим волчонком, убрал с влажного лба прядь волос. Лени крепко спал, дышал ровно.
― Я тоже надеюсь, ― шепнул герцог. ― Нет… уверен.

―3―
Барток уверенно направлял коня вдоль русла ручья, впадающего в Петрану. Когда они переправились через реку на пароме, прикрыв лица капюшонами, было ещё относительно светло, но в лесу сумерки превратились в ночь. Впрочем, на Бартока можно было положиться ― он, кажется, в темноте видел так же хорошо, как и при свете.
― Это там, ― сказал телохранитель, спешиваясь, когда берег ручья сузился, и кони начали под седоками соскальзывать копытами в воду.
Дальше они пошли пешком. Вскоре сквозь листву показались отблески костра. Герцог с Бартоком подходили к лагерю сбоку, так что когда вышли на поляну, то увидели шатёр, и сам костёр, и князя со слугой, сидящих подле. Слуга как раз что-то наливал князю в чашку из посудины, напоминающей кувшин, только с узким носиком.
― Достань ещё две чашки, Али, у нас гости, ― промолвил Шалья.
― Вечер добрый, ― сказал Кристиан. Барток молча окинул взглядом поляну, князя, слугу, промолчал по обыкновению, но препятствовать герцогу не стал, не видя непосредственной угрозы.
― Путь боги будут милостивы, ― кивнул князь, приложив ладонь к сердцу. ― Присаживайтесь к огню. Вы когда-нибудь пили чай, герцог?
― Чай? ― удивился Кристиан, усаживаясь у огня. Посмотрел на Бартока.
― Вкус может показаться непривычным, ― сказал тот. ― Но напиток совершенно безвреден, ваша светлость. В первый раз, возможно, будет трудно заснуть.
― А вы не всегда жили в Гутруме, правда, Барток? ― спросил князь.
Али наполнил чашки какой-то тёмной горячей жидкостью. Перед князем на земле была расстелена плотная ткань, на которой стояли тонкие деревянные тарелки с сушёными фруктами и, вероятно, сладостями. Герцог таких никогда не видел. Али передал одну чашку Шалье, а тот протянул её герцогу.
― Не бойтесь, чай не отравлен, ― сказал он.
Барток взял чашку из рук князя, пригубил, выждал пару мгновений и передал ее Кристиану. Князь рассмеялся.
― Служба прежде всего, ― сказал он.
Барток снова занял свое место за плечом господина. Смерил только Шалью странным ― понимающим, что ли? ― взглядом.
― Садись ближе, ― сказал ему Кристиан.
Мгновенная заминка ― и Барток опустился на землю у костра. Князь передал ему чашку. Телохранитель почему-то чувствовал себя как-то странно напряжённо, хотя вторично пригубил напиток и похвалил:
― Хороший чай.
Кристиан попробовал.
― Странный вкус.
― Угощайтесь, ― промолвил Шалья, указывая на тарелки. ― Сладкое хорошо оттеняет вкус чая.
Барток кивнул, словно благодаря. Увидев, что Кристиан явно собирается последовать совету и заедать новый напиток сладостями, опередил его, попробовав понемногу с каждой тарелки.
У Али глаза широко раскрылись. Он взглянул на господина с оскорблённым видом. Тот что-то тихо сказал ему по-иларийски. Слуга встал, поклонился и ушёл в шатёр.
― Что-то не так? ― спросил герцог, медленно потягивая чай. ― Непривычный вкус, резковатый, но приятный.
― Али не в курсе всех моих дел, ― пояснил князь. ― А у нас гость священен и за трапезой никого не травят. ― Тут он почему-то болезненно поморщился.
― Хороший обычай, ― кивнул герцог. ― Жаль, у нас не везде прижился.
Чашечки были маленькими. В отсутствие Али князь взял на себя обязанность наполнять их чаем.
― У нас также не принято задавать гостям вопрос о цели их визита, ― сказал он. ― Однако думаю, что вы приехали не чай пить.
― Сегодня в замке умерла служанка, ― сказал герцог. ― Искусана пчелами.
Князь опустил голову.
― Духами соблазнилась?
Кристиан кивнул:
― Похоже, объяснять ничего не надо?
Барток с интересом посмотрел на князя. Тот был спокоен, как море в штиль.
― Всё на ваше усмотрение, герцог, ― сказал Шалья.
― Зачем вы это сделали? ― спросил Кристиан.
― Увы, я не колдун, как обо мне говорят в Гутруме, ― ответил князь, ― был бы колдуном, справился с той женщиной. Кажется, её зовут Раис. Никогда не встречал, хотя ваш принц её знает. С ним путешествует одна девушка ― мечтает попасть в школу магов в Бранне. Ей всего восемнадцать. Я с ней знаком. Она ещё совсем дитя ― почти как ваш Лени. Раис наложила на неё порчу и потребовала у принца, чтобы он убил вашу жену. Или нашёл способ убить. Порча должна была исчезнуть сама после смерти герцогини.
― Всё-таки Раис, ― сказал Кристиан, посмотрев на Бартока. Тот кивнул. Отныне ведьма становилась его проблемой. ― Ещё вопрос, князь. Лени, как я понял, был свидетелем того, как вы с принцем сговаривались. Но мальчик жив. Даже убрать с улиц его умудрились именно туда, где его свидетельство имело бы и смысл, и цену.
― Я бы, конечно, мог сделать так, чтобы он всё забыл, ― князь пожал плечами. ― Но зачем? И меня вы легко нашли, герцог. Да я и не собирался бежать или прятаться.
― Это-то меня не удивляет ― я про память Лени, ― Кристиан чуть улыбнулся. Протянул князю чашечку, и тот снова её наполнил.
― Что же вас удивляет?
А вот Барток точно удивлялся одному обстоятельству. Ему хотелось задержаться и потолковать с князем ― просто поговорить. Он нутром чуял в его спокойствии не доведённую до крайности честность и не безрассудную смелость, а равнодушие к тому, что с ним станется.
― Удивляет то, что вы и скрыться не пытались, ― сказал Кристиан. ― Впрочем, дело ваше. Судя по тому, что мальчика вам, как он помнит, послали боги, затея эта вам не слишком пришлась по душе. Что до остального... я узнал, кто виноват, прочее малозначительно. Возможно... ― он бросил взгляд на Бартока, ― возможно, у моего телохранителя будет к вам пара вопросов...
Тут Барток наклонился к его уху и возмущенно зашептал, что он ни за что не отпустит герцога возвращаться в одиночестве по ночному лесу и по ночному городу ― это его работа, в конце концов, ― сопровождать господина.
― Я пока выпью ещё этого... чая, ― сказал Кристиан. ― Не возвращаться же тебе потом... по ночному городу и ночному лесу.
Князь провёл пальцами по губам, стирая непрошенную улыбку.
― Вы не против? ― спросил Кристиан.
Шалья покачал головой.
― Может, отойдем в сторону? ― спросил Барток. ― У меня вопросы, скорее, личные...
Князь удивлённо взглянул на него, но только кликнул слугу и велел занять гостя.
А сам встал и жестом указал Бартоку в сторону от шатра, отметил, что телохранитель герцога и там из поля зрения господина своего не выпускает.
― Очень красивая смерть, ― сказал Барток. ― Снимаю шляпу. Для человека, который умеет так изящно действовать и проявляет столько заботы об уличном мальчишке, вы странно безразличны к собственной судьбе.
― К сожалению, небезболезненная, ― промолвил князь. ― Но герцогиня хотя бы очистилась от грехов перед смертью. А мальчишка ещё удивит всех.
На последнее замечание Бартока он ничего не ответил.
― Почему вас так волнует очищение герцогини и так безразлично собственное будущее? ― повторил Барток чуть более настойчиво.
Князь со спокойным равнодушием взглянул на телохранителя.
― Всё в руках богов, ― сказал он. ― Раз уж обмен не состоялся ― смерть за смерть, то моё будущее вполне предопределено.
― Начало фразы противоречит её же концу, ― сказал Барток. Губы его внезапно тронула улыбка. Если бы Шалья знал, насколько редко это зрелище...
Князь бросил мимолётный взгляд вверх. Он был ниже Бартока почти на целую голову.
― Боги не только даруют, но и отнимают. И смертный ум не может постичь смысла их деяний. Или бездействия, ― прибавил он.
Барток улыбнулся снова. Похоже, разговор доставлял ему неподдельное удовольствие.
― Я слышал, в Иларии есть особые люди, которым только и позволено размышлять о делах богов?
― Священники толкуют волю богов, монахи приносят им жертвы своей жизнью ― также и у вас.
Князь слегка нахмурился. Он не совсем понимал смысл разговора, но восточная вежливость требовала поддерживать его, тем более ради этого разговора его гость изменил своим привычкам.
― Но вы не священник? ― уточнил Барток. Шалья покачал головой. ― Тогда вам не стоит думать о путях богов, ваша милость. Они и сами вас отыщут, если захотят.
― Каждый человек может думать о воле богов и об их путях… У нас с вами странный разговор, Барток.
Князь посмотрел в сторону костра.
― Ваш господин не сможет уснуть в эту ночь ― он выпил слишком много чая.
― Это к лучшему, ― кивнул телохранитель. ― Ему есть о чем подумать. Возможно, даже попросит найти ему чай и научить его готовить.
― Я пришлю вашему герцогу тюк со следующим караваном из Иларии, ― улыбнулся князь.
Барток меж тем разглядывал Шалью. В Иларии мужчины царской крови традиционно носили длинные волосы ― у Шальи спускались ниже лопаток и были заплетены в несколько кос с серебряными наконечниками на концах. Одет он, правда, был по-гутрумски, полагая, что по стране лучше путешествовать, приноравливаясь к обычаям местного населения. Да и слуга его тоже следовал примеру господина.
― Караван ― слишком долгий и ненадежный путь, ― сказал Барток. Ему захотелось коснуться этих кос, убедиться, что и на ощупь они такие же тяжелые и шелковистые, какими выглядели. Однако с венценосной особой так поступать не следовало, и он смирился.
Что-то странное чувствовал он в этом заморском госте. Еще более странное, чем умение убивать, не вызывая подозрений, да необычное сочетание экзотической внешности с привычным нарядом. Что-то понятное и заметное только его ― не глазу даже, чутью.
― Наша страна слишком далека от вашей, ― промолвил князь, ― и по суше, и по морю уйдёт одинаковое количество времени. На суше подстерегают грабители, на море ― шторма. Хотя опытный капитан всегда успеет завести корабль в надёжную бухту, а что случится завтра в той же Калхедонии ― не может сказать никто.
― Наверняка есть и третий путь, ― сказал Барток. Усмехнулся, тряхнул головой. ― Если его светлость заинтересуется, я что-нибудь придумаю.
Посмотрел на Кристиана ― тот сидел у костра, чаю больше не пил, рассеянно бросая в рот цукаты. Похоже, ночь размышлений уже началась.
― Что вы собирались делать дальше, ваша милость? ― спросил Барток князя. ― Вы ведь обычно именно из Гутрума возвращаетесь на родину.
― Приятно сознавать, что за мной тут приглядывают, ― неожиданно весело рассмеялся Шалья. ― Доберусь до Ахена, сяду на иларийский торговый корабль и поплыву домой.
― Хотя бы эта мысль вызывает у вас улыбку. Попутного ветра, ― пожелал Барток.
― В это время года он всегда попутный, ― кивнул князь. Он тронул Бартока за рукав. ― Ступайте к герцогу. Ему пора уже возвращаться домой. А вдруг кто-то проснётся и встревожится?
Телохранитель на мгновение накрыл ладонью пальцы Шальи на своем рукаве.
― У волчонка крепкий сон, ― сказал с едва заметной усмешкой. ― Но мы поторопимся.
Князь посмотрел на руку Бартока, и на его лице его отразилось какое-то скорбное недоумение, словно он хотел спросить: «Зачем?» Он не был оскорблён прикосновением человека ниже себя по рангу, как можно было ожидать от восточного властителя, а просто удивлён и чем-то огорчён.
― Доброй ночи, ― мягко сказал Барток. ― Счастливого пути.
― Благодарю. И вам спокойной ночи.
И пусть попрощались они, но князь, конечно, вернулся к костру. С Кристианом они обменялись вежливыми, но отстранёнными поклонами. Герцог не совсем представлял себе пока что, как относиться к князю. Понятно, что не как к врагу, ― к вражде душа не лежала. Ах, если бы не это внезапное препятствие в лице умерщвленной Амалии, они могли бы стать друзьями и союзниками.
Кристиан досадливо морщился под капюшоном, пока они вели коней под уздцы до более или менее широкой тропинки. Отломив прут, он в сердцах стегнул им по траве, сбивая нежные, молодые метёлки.
― Как вам чай, ваша светлость? ― поинтересовался Барток.
― Чёртов чай! ― вдруг расхохотался Кристиан.
Он передал Бартоку поводья и отошёл в кусты.
― Никак целый чайник в вас влили? ― с добродушной ехидцей спросил верный телохранитель.
― Да уж никак не меньше, ― отозвался герцог, выходя из кустов и завязывая шнуровку на штанах. ― И о чём ты так долго там с князем шептался?
― Занятный он, ― сказал Барток. ― Думал разузнать кое-что, а оказалось ― пути богов обсуждаем.
Они пошли дальше.
― Ну-ну, ― усмехнулся герцог. ― Получается, не разузнал, что хотел?
― Кое-что… для остального, надеюсь, время придет ещё, ― уклончиво сказал Барток и усмехнулся. ― Его милость обещал вам тюк чая с ближайшим караваном прислать. Примете дар?
Герцог придержал коня, и Бартоку тоже пришлось остановиться.
Кристиан ткнул телохранителя пальцем в середину перевязи.
― Князь тебе понравился! ― заявил он.
― Он занятный, ― повторил Барток, явно соглашаясь.
― Ха! ― воскликнул герцог, словно ему рассказали весёлую историю.
На переправе Барток вложил два пальца в рот и заливисто свистнул, вызывая паромщика. Пришлось повторить зов трижды, прежде чем тот вышел на крыльцо, поливая их отборной бранью. Барток в накладе не остался, так что детина, вооружившись дубиной, погнал паром на их сторону, с намерением обломать двум хлыщам бока.
― Паромщик у нас один, ― напомнил Кристиан на всякий случай.
― Чтоб лодки туда-сюда гонять, живым быть не обязательно, ― хмыкнул Барток.
― Ты полегче. Мне только со священниками браниться не хватало.
― Чего по лесу шастаете? Замышляете чего? ― завопил на них паромщик, сразу благоразумно не приставая к берегу ― под плащам-то не разглядеть: есть мечи или нет?
― Замышляем, ― сказал Барток, откидывая капюшон. ― Как бы тебя на тот свет отправить.
В свете фонарей, горевших по бокам парома, детина разглядел его хорошо, уронил дубину, бормоча покаянные речи и скорее подгоняя паром к берегу.
― Да, ваша милость, разве ж я знал? А тут государственное дело. Сейчас-сейчас, не извольте волноваться, не гневайтесь, доставлю в лучшем виде.
Барток пропустил герцога вперёд, провел коней. Смерил паромщика взглядом, от которого тот почему-то вскинул свободную от ворота руку, делая "козу" и воровато направляя её в спину «лютого». Предполагаемый демон на жест никак не отреагировал, вопреки всеобщему поверью, а лишь подобрал оброненную дубину, принялся разглядывать заинтересованно.
Герцог, глядя на всё это, заливисто расхохотался, запрокинув голову, так что капюшон соскользнул, и тут паромщик крякнул от испуга и так заработал воротом, что, наверное, никто ещё до них быстрее на другой берег не переправлялся.
Бартока так и подмывало проехаться пару раз дубиной по подставленной спине ― причалив, паромщик не переставал кланяться, ― но только сплюнул и бросил дубину в воду, окатив детину брызгами.
― Они ведь, правда, считают тебя демоном, ― сказал Кристиан.
Барток пожал плечами.
― Священники не жалуются, ― сказал он. ― Правда, мы почти не общаемся.
Кристиан хмыкнул и хлопнул телохранителя по плечу, заставив того в который раз за день внутренне вздрогнуть, испугавшись за рассудок господина. Они вскочили на коней и по весь опор поскакали к замку.
Наконец кони были отданы на попечение сонному конюху, Кристиан отпустил Бартока отдыхать, а сам для начала заглянул в ванную ― с вечера вода в котлах почти остыла, но да и он не какой-нибудь изнеженный граф Марч. Ополоснувшись, герцог прокрался в спальню ― соседняя комната ещё не была готова до конца, и герцог вообще старался ложиться, когда волчонок уже спал ― от греха, как говорится, подальше.
Лени, правда, во сне все равно прибивался к нему, утыкался носом то в грудь, то в плечо, то в спину и посапывал тихонько, явно довольный. Кристиан уже и сомневаться начал, что вторая спальня им понадобится когда-нибудь. И всё же радовался мысленно, что спать стал в длинной сорочке, а не в чём мать родила, как раньше.
Кристиан вошёл в спальню, и его ждал неприятный сюрприз. Лени не спал. Он зажёг свечу на сундуке для белья, а сам сидел, нахохлившись, у высокой спинки кровати и мрачно смотрел на вошедшего герцога.
― Ты что не спишь, Лени? ― спросил Кристиан, тревожась. ― Нездоровится?
― Я проснулся, а тебя нет, ― ответил волчонок, глядя куда-то в сторону. ― И в кабинете тоже.
― Мне нужно было уехать, малыш, ― словно оправдываясь, сказал Кристиан. ― Поговорить. Надеялся, успею обернуться.
Лени почувствовал себя ревнивым идиотом. Да и станешь таким, как подумаешь, будет ли мужчина, который раньше не отказывал себе в плотских удовольствиях, поститься непонятно по какой причине.
― Капитан что-то рассказал, да?
― Почти ничего, ― сказал Кристиан, присаживаясь на кровать и чувствуя облегчение ― мальчик-то, оказывается, о нём волновался. Это было так непривычно. И приятно.― Упомянул одного человека, а дальше мы с Бартоком сами додумали.
― А кого? ― Лени сполз вниз, откидывая одеяло. ― Ложись, не выспишься ведь. Завтра опять чуть свет встанешь, ― проворчал он.
― За день надо много успеть, ― кивнул согласно герцог, садясь на кровать и скидывая с ног остроносые туфли. ― Мы ездили к князю ― он расположился в шатре на том берегу Петраны. Вернулись бы раньше, да Барток с ним чего-то разговорился.
― С Бартоком? ― Лени даже поежился. Представил вдруг, что герцогский охранник и с ним "разговорится", когда Кристиана не будет рядом.
― Да ты его не бойся, он свой, ― беспечно промолвил герцог, растянувшись на постели.
― Погоди. Ты сказал: капитан упомянул одного человека… ― Лени улёгся на живот, глядя на хозяина. ― Но ведь не князь же виноват? ― Герцог промолчал. ― Он, да? ― Кристиан кивнул. ― И что ты теперь будешь делать?
― Не знаю, ― сказал Кафф честно. ― То есть что-то наверное надо сделать, но... Не хочется. И Шалья такой, будто не мою, а свою женушку с этого света на тот спровадил. Если б не Марта, забыл бы я вообще обо всем...
Герцог потер переносицу, раздумывая.
― Вот что... ― решил он наконец. ― Пошлю завтра Бартока сказать ему, что коли чувствует за собой вину из-за смерти Марты, может её семье помочь ― не называясь, не сообщая подробностей. А что до меня... ― Кристиан взъерошил светлые волосы жадно глядевшего на него мальчишки. ― Я склонен считать происшествие несчастным случаем. Единый взял ― Единый дал.
Лени улыбнулся.
― Наоборот ведь? Дал и взял.
― Нет, ― Кристиан легко коснулся пальцем кончика его носа. ― Всё именно так. Кто-то, кажется, спать хотел?
― Ага, ― и Лени, радуясь, что всё хорошо закончилось, подвинулся ближе и обнял герцога, с явным намерением вздремнуть у того на плече.
― Спи, ― шепнул тот и коснулся губами лба волчонка.
Вот теперь он был готов проклинать княжеский чай. И как уснуть? Впрочем, точно ли чай был тому причиной? Кристиан не был уверен, что заснуть ему не дают несколько чашек терпкой жидкости, выпитые у костра, а не тёплый, сладко сопящий, доверчиво прижавшийся мальчишка.
Но не пора ли быть честным ― не мальчишка, а юноша. Пусть ростом не вышел пока, но сложён-то уже по-мужски, и хорошо сложён. Да и голос ― пусть и не низкий, но уже не мальчишеский. Вот и пушок уже над верхней губой вовсю пробивается, да и на подбородке ― не так заметно при светлых волосах, но через год брадобрей уже станет и волчонка посещать по утрам.
Кристиан смотрел на спящего и думал, не сам ли он ищет любого повода держать парнишку на расстоянии? И ребенком зовёт - уговаривая то ли себя, то ли его, что им не суждено быть вместе. А ведь Единый не слишком строг к своим небезгрешным детям. Не сильно вникая в то, как они развлекаются, запрещал лишь насилие да кровосмешение... и дети подпадают под оба запрета.
«И вот как исполнится волчонку восемнадцать, завалю его на обе лопатки с чистой совестью?» ― с сарказмом подумал герцог.
Лени засопел, прижался к нему теснее. «Кто кого еще завалит», ― мелькнула у Кристиана мысль, он улыбнулся, обнял волчонка в ответ. Чтобы как-то отвлечься, стал думать о невинных, но очень приятных вещах ― как Лени вспомнит верховую езду, и они поедут с ним вместе на заставы, или к старому барону Джулиусу, а ещё лучше ― в Ахен, на осеннюю ярмарку. Волчонок увидит новые места, ему понравится… Под такие радужные картины Кристиан не заметил, как заснул.

―4―
Герцог поднялся до рассвета, посмотрел на волчонка, раскинувшегося в постели, подсунул ему подушку вместо себя, и поспешил совершить омовение холодной водой. Сосредоточиться на делах по утрам становилось все труднее.
Ещё не дождавшись брадобрея, успев натянуть штаны и сапоги и даже не заправив в штаны рубашку, он выглянул в коридор и велел охраннику позвать к нему Бартока.
Телохранитель явился мгновенно, словно бы из воздуха нарисовался в следующую секунду.
― Вернись к князю, ― попросил его Кристиан. ― Не думаю, что утром он уже снялся с места. Насчет Марты с её семьей и со своими богами, надеюсь, он договорится. А у меня нет никаких претензий. Понимаешь?
― Точно так, ― кивнул Барток.
Он поспешил в конюшню. Приказ герцога давал ему возможность не размышлять по поводу второго шанса, но господин и не указал сроков для возвращения, не сказал: «поезжай, передай и возвращайся немедленно». Постоянное нахождение рядом с Кристианом было для Бартока скорее привычкой, чем необходимостью. За годы службы герцогу он воспитал целый выводок всегда готовых к услугам господина то ли телохранителей, то ли личной гвардии, то ли неслышных шпионов и незаметных убийц. «Мои волки», звал он их ― про себя или порой один на один с Кристианом. А теперь у герцога был и настоящий волк. Барток усмехнулся ― безумие или нет, но скучать господин определенно не будет.
Давешний паромщик расстарался не на шутку, переправляя его на другой берег ― пот так градом и стекал с малого. На другом берегу Барток сразу же свернул на уже знакомый маршрут, а когда пошёл пешком, то вскоре сапоги его были уже мокры от росы.
Лагерь был на месте, и в нём спали, причём оба ― и хозяин, и слуга. Над потухшим костром, однако, вился еле заметный дымок ― знать, легли-то поздно.
Барток осмотрелся, подбросил в огонь охапку хвороста, присел у костра, ожидая хозяев. Странная беспечность князя вызывала у него удивление, и он сказал себе ― с улыбкой ― что позаботится о герцогском госте, хочет гость того или нет.
Слуга князя оказался не столь безнадёжен ― он тут же выскочил из палатки (видимо, спал при входе) ― вид у него был такой уставший, словно он и глаз не сомкнул. У Бартока почему-то зашевелились ревнивые подозрения насчёт этого Али.
По-гутрумски слуга говорил неважно ― с сильным акцентом. Пробормотав приветствие, он нырнул в шатёр. Через некоторое время появился и князь ― только на сей раз на нём были надеты шальвары и длинный кафтан без рукавов прямо на голое тело.
Барток нахмурился, неизвестно, почему. Какое, в конце концов, ему было дело до иларийца, его слуги и того, как они проводили ночь. Ему просто надо было передать слова господина, вот и всё...
Хмурый вид гостя озадачил князя.
― Да пошлют вам боги хороший день, ― сказал он, подходя к костру. ― Какие вести вы принесли сегодня?
Барток вспомнил о манерах, встал и поклонился.
― Герцог просил вам передать, что хотел бы оставить в прошлом трагический несчастный случай с его супругой, свидетелем которого вам пришлось стать, ― ровным голосом сказал он.
― Передайте герцогу мою благодарность, ― ответил князь. ― Если вы не торопитесь, будьте моим гостем и позавтракайте со мной.
Барток посмотрел на князя ― он не выглядел, как человек, утомлённый приятными ночными баталиями, скорее как человек, не выспавшийся из-за кошмаров.
― Благодарю, ― сказал он уже менее мрачно. Помедлил. ― Надеюсь, хотя бы часть кошмаров оставит вас, ваша милость.
Лицо князя тут оттаяло, явив всю палитру богатой южной мимики ― удивление, улыбка, ирония и приязнь последовательно сменились на нём. Он кликнул Али, и тот быстро расстелил у костра коврики, развернул давешнюю импровизированную скатерть, поставил на огонь чайник.
― Садитесь, Барток, ― пригласил Шалья, располагаясь поудобнее и скрещивая ноги. ― Завтрак не гутрумский и не иларийский. Походный. Раз вы принесли хорошие вести, то мы с Али двинемся в путь сегодня. Хотел вас попросить, раз уж вы так удачно посетили меня, не могли бы вы передать семье погибшей служанки кое-что от меня?
Барток кивнул.
― Конечно, ваша милость, ― сказал он. ― Мне не трудно.
Слуга тем временем хлопотал, действуя ловко и быстро ― принёс хлеб, нарезал копчёный олений окорок, разложил на тарелке и понёсся к ручью. Вернулся с миской молодого редиса, тут же оттяпал ему хвостики, мелко порубил вместе с зеленью, посолил, посыпал перцем и заправил оливковым маслом. Спросив о чём-то князя на родном наречии, услышал ответ, сбегал в шатёр за ложками, а потом опять побежал к ручью.
― У нас есть ещё форель ― со вчера в садке томится, ― пояснил князь.
― Благодарю, ― повторил Барток. ― Я немного ем, ваша милость.
― Нам до самого вечера не слезать с седла, ― словно извиняясь, промолвил князь.
Он разломил лепёшку и подал половину Бартоку. Тот взял, снова словно случайно соприкоснувшись пальцами. Видимо, это «словно» от князя укрылось или он не видел ничего странного в этом прикосновении.
Барток опять помрачнел, ел молча, наблюдая за хлопотами Али, вернувшегося с потрошёной рыбой и глиной, чтобы облепить ею рыбу и запечь.
― Опытный путешественник, ― заметил он.
― Мы так уже лет восемь странствуем ― пять месяцев в году.
― Весь сезон дождей? ― спросил Барток. ― Вы, должно быть, очень не любите дожди, ваша милость.
― В чужих краях я вполне способен их терпеть, ― уклончиво ответил Шалья.
Услышав слово «дожди», Али поднял голову, и в глазах его появилась настороженность.
― Кажется, я сказал что-то не то, ― заметил Барток.
― Нет-нет, ничего страшного. Али просто… устал за эти восемь лет.
Слуга что-то возмущённо залопотал по-иларийски, и князь ему ласково улыбнулся, сказал пару слов. Али кивнул, быстро облепил рыб глиной, разворошил угли, пристроил форель, завалил углями сверху и ушёл в шатёр. Барток заметил, что рыбин было три.
― Устал от путешествий или от возвращений? ― спросил Барток. Помедлил, вглядываясь в лицо князя. ― Или от кошмаров, что мучат вас обоих?
― Вы любопытны, ― спокойно заметил князь.
Взяв палочку, он постучал по глиняной оболочке рыбин.
― А расспрашивать вы не привыкли. Скорее, требовать ответа.
― Я никогда не требую, ― сказал Барток. ― Но всегда получаю.
Князь добродушно усмехнулся.
― И чего же вы хотите?
Он с интересом посмотрел на Бартока. Того нельзя было назвать красавцем, какие нравятся гутрумским благородным дамам ― да, лицо мужественное и суровое, выражение бесстрастное или угрюмое. Высокий, крепкий, жилистый ― кажется, его остов был обвит мышцами, как древесный ствол ― лианами. Но вряд ли кто-нибудь смог забыть его, раз увидев ― из-под густых бровей остро смотрели очень светлые глаза ― как лёд на вершинах Великих гор.
Услышав вопрос, он повернулся к князю против света, зрачки слегка расширились, и Шалья увидел в них своё отражение.
― Ответа, ― Барток говорил мирно, казалось, улыбался даже, но князь вдруг поежился, словно от реки или от этого странного гонца потянуло холодом.
― Ответа на что?
― На мой вопрос, ― сказал Барток терпеливо. ― От чего вы устали? ― подумал мгновенье, прибавил вежливо: ― Ваша милость.
― От жизни, господин Барток, ― ответил князь спокойно.
― Она бывает утомительна, ― признал охранник. ― Но так или иначе можно справиться со всем, ― он усмехнулся, ― с помощью богов хотя бы.
― У богов своё мнение о справедливости и о милосердии, Барток. Но к чему все эти разговоры?
― Их мир иной, ваша милость, а мнения... ― Барток пожал плечами.
Лицо князя стало холодным и отрешённым. Барток понял, что перегнул палку.
― Простите, ваша милость, ― сказал он, чуть склонив голову.
― Ничего, ― князь тронул его за плечо. ― Ну, что? Оценим форель?
Барток кивнул, решив не отказываться от предложенного. Тем более, что боги, в которых верил князь, считали такое поведение крайне оскорбительным.
Князь занялся рыбой сам, снимая затвердевшую глину вместе с кожей и чешуёй. Дал немного поостыть, чтобы извлечь внутренности в неповреждённой оболочке, разложил сочную мякоть по тарелкам и позвал Али лишь затем, чтобы и его тоже наделить форелью. Подходящая рыба, чтобы жарить на привале ― мало кто может её испортить неумелым приготовлением, а слуге князя опыта было не занимать.
Ели по-походному, не чинясь. Разговор тоже увял сам собой. Барток все думал, что за кошмары гонят и гонят иларийца в дорогу, да и по пути не дают ему покоя.
От чая телохранитель отказался ― как можно более вежливо. Князь на прощание вручил ему увесистым мешочек с деньгами ― родственникам Марты.
Барток сунул его в суму у седла ― решил на обратной дороге заехать в дом Марты, отдать пожертвование, убедиться, что родственники удовлетворены и дурного в голове не держат. А заодно решил послать нарочных, чтобы не выпускали князя из поля зрения. Не то чтобы угрозу чувствовал, нет, просто для чего-то хотелось всегда знать, где этот невеселый илариец. Так, на всякий случай.


Глава 6. Дочь сенешаля

― 1―
Вот и наступило второе полнолуние, которое Лени провёл в замке. Превращение прошло легче ― сказалась и сытая жизнь, и снадобье по рецепту князя. И опять всю ночь волк бегал по саду наперегонки с человеком. Кристиан, грешным делом, был рад полной луне. Волка можно было обнимать и гладить, целовать умную морду и не озадачиваться тем, правильно он поступает или нет. Лени, казалось, тоже радовался возможности сблизиться с хозяином. По крайней мере, в полнолуние он не терзался настоящими или выдуманными препятствиями и веселился вместе со своим зверем.
Покончив с выяснением обстоятельств смерти герцогини, Кристиан решил, что настала пора узнать всё, что можно, о покойном сенешале, чей портрет так испугал волчонка. Он велел Бартоку, занятому поисками Раис, послать в имение Мондриана человека потолковее ― расспросить арендаторов, соседей. Имение в отсутствие наследников отошло герцогской короне. Дом стоял заброшенным, но на земле трудились фермеры, исправно платили подати.
Учителя, которых Тьерри приставил к волчонку, уже прожужжали все уши восторгами по поводу самородка с улицы. Кто бы ни были настоящие родители Лени, учить его начали рано и, похоже, основательно. За месяц учителя выяснили, что он знает, а что нет, и бодрым шагом двинулись с ним дальше в постижении наук, этикета ― тут пробелов оказалось немало, воинского дела ― словом, всего того, что полагается знать благородному мужу. Тьерри, а иногда и Кристиан, если выдавалось свободное время, занимались с Лени верховой ездой, стрельбой из лука и фехтованием ― пока что на деревянных мечах.
Труды праведные, казалось, излечили волчонка от меланхолии и навязчивых мыслей, и хотя вторую спальню уже приготовили, она почти всегда по ночам пустовала. Кристиану бы радоваться, что парень не пристаёт больше с глупостями, да не получалось. Закрадывалась мысль: вдруг и правда только блажил или пытался получше утвердиться на новом месте ― как мог, как умел. Нет, в дружбу Лени, в его привязанность герцог верил ― волчонок был искренним и честным, но всё чаще Кристиан мечтал, чтобы поскорее наступил ноябрь. Колдун долго вычислял, составлял гороскоп за гороскопом, выспрашивал у мальчика, что он помнит. Наконец пришёл к выводу, что, скорее всего, родился тот осенью, и, скорее всего, именно в ноябре, под знаком Скорпиона.
Застав однажды волчонка перед портретом сенешаля, Кристиан тихонько подошёл поближе. В стекле окна отражалось напряжённое лицо Лени: он вглядывался в полотно, мучительно пытаясь что-то вспомнить. Герцог покашлял, чтобы предупредить о своём появлении.
― Ох, ― Лени всё же напугался.
― Что, малыш? ― герцог встал рядом и обнял за плечи. ― Знаком он тебе?
― Я не уверен, что это не мои фантазии, ― признался волчонок.
― И что же тебе видится всё-таки?
― Помню, я вбежал в комнату… Не знаю, сколько мне лет в этом воспоминании, но стол в комнате был выше меня, ― усмехнулся Лени. ― Я увидел незнакомца и спрятался под скатерть. Помню, что меня оттуда извлекли чьи-то руки. Мужские. Ласковые. Поставили перед незнакомцем. Помню, что тот наклонился, взял меня за подбородок, повернул лицом к свету. Взгляд… такой злой, губами, помню, шевелил ― старики так делают иногда.
Волчонок поёжился.
― А дальше? ― спросил Кристиан.
― Дальше не помню.
― Получается, ему ты был не чужой, ― сказал Кристиан. ― И в детстве жил в нормальном доме, а не... ― он махнул рукой, не желая лишний раз напоминать мальчику о гадюшнике, в котором он прожил последние несколько лет.
― Как будто он приходил на меня посмотреть, ― промолвил Лени и усмехнулся. ― Кажется, я ему не понравился.
― Старик не только злой, но и глупый, ― Кристиан с нежностью растрепал его волосы. ― Ты замечательный.
Лени обнял его за шею и замер. Грешно было сейчас отталкивать мальчика. Кристиан прижал его к себе. И всё же чувствовал ― и сам напряжён, и Лени стесняется. Нет, прав мальчик ― не получится у них стать друг другу названными родичами.
Герцог с нетерпением ожидал гонца из имения сенешаля. Наконец, тот прибыл ― да не один. Взглянув на сгорбленного старика, бывшего слугу Яромира Мондриана, Кристиан понял причину задержки: старика пришлось везти в столицу не торопясь, а то по дороге мог бы рассыпаться. Герцог даже испугался, что, кланяясь, старик от почтения и важности момента скончается на месте. По его приказу слуге поставили стул.
― Садись, отец, в ногах правды нет.
― Спасибо, ваша светлость, дай вам Творец здоровья и долгих лет.
― Барток, позови Лени, ― попросил Кристиан.
― Сию минуту…
― У меня к тебе есть вопросы, отец, насчёт твоего покойного хозяина и его семьи. Говорят, что была у него дочь ― это правда? ― спросил Кристиан.
Старик заохал.
― Правда, ваша светлость. Бедняжка она ― столько от отца вытерпела. Пока была жива её покойная мать, то господин мой так не безобразничал ― суров был, но семью не обижал.
― А что же… ― начал Кристиан, но тут в кабинет вбежал запыхавшийся Лени ― он занимался стрельбой во дворе замка и буквально летел вверх по лестнице, чуть только его клинкули.
― Входи, малыш, входи, ― промолвил герцог.
Старик обернулся посмотреть, кто это пришёл, и вдруг вскрикнул и сполз со стула на колени.
― Творец милосердный! ― возопил он. ― Дожил я, дожил!
― Дедушка, вы что? ― испугался волчонок, кинулся поднимать старика, а тот схватил его руку и принялся целовать.
― Одно лицо ведь, как есть матушка покойная, ― заплакал он.
Лени всё-таки поднял старика и усадил на стул, беспомощно взглянул на герцога.
― Мы верили, что с вами ничего не случится, ― причитал старик. ― Мы тайком от господина молились за вас и вашу матушку.
― Иди сюда, Лени, ― позвал Кристиан, усадил волчонка на подлокотник кресла, обнял, с тревогой чувствуя, как мальчик дрожит. ― Рассказывай, отец, всё, что знаешь.
Барток, повинуясь взгляду герцога, подал старику воды. Тот жадно выпил, облившись, но успокоился немного.
― До чего ж вы, господин, на мать похожи, ― повторил старик. ― Только вот глаза… правду, значит, люди говорили.
― Что? ― не выдержал волчонок. ― Вы говорите, я на мать похож. Только я её не помню ― она была дочерью сенешаля?
― Не мудрено, что не помните, ведь она померла родами, а у батюшки вашего, наверняка, ни одного портрета покойницы не нашлось ― не озаботились они портретами-то. Не до того было. Думали, что долго жить будут вместе… ― старик всхлипнул и утёр глаза.
― А почему я такой? ― спросил Лени. ― Мой отец был оборотнем?
― Что вы! ― воскликнул старик. ― Почему вы говорите «был»? ― тут он начал понимать, что дело-то непростое, раз его позвали к герцогу, и сын его госпожи обнаружился в Виямском замке.
― Об этом потом, отец, ― прервал его Кристиан. ― Расскажи всё, что знаешь о дочери сенешаля и её муже. Ведь она вышла замуж за отца своего сына?
Старик покивал и опять зашамкал беззубым ртом.
― Он был не из наших краёв, ваша светлость. Увы, не вспомню я его имя ― да мог и не слышать ― я тогда в замке-то занимал мелкую должность, о гостях господину не докладывал. Помню, что приезжал этот чужестранец сначала к сенешалю ― познакомились они где-то. Господин его даже привечал.
― И откуда же гость был родом? ― спросил герцог.
― Из Калхедонии. У них после войны многие знатные воины бежали за границу, спасаясь от гнева царя. Слышал я краем уха, что отец ваш, юный мой господин, ― старик посмотрел на волчонка, ― участвовал в восстании против правителя. Но бежать он смог себе не в убыток ― не с пустыми руками, не бедствовал тут.
― А дальше? ― не утерпел волчонок.
― Дальше заметил сенешаль, что чужестранцу понравилась его дочь, и осерчал. Уж не знаю, чем ваш отец ему в качестве зятя не нравился ― красивый, статный мужчина, сильный, да и при деньгах. Вот разве что ― господин Яромир вообще чужестранцев почитал ниже гутрумцев. Одно дело пить вместе, фигуры на иларийских досках двигать, а другое дело ― породниться.
Кристиан заметил, что когда старый слуга начал рассказывать о калхедонце, брови Бартока удивлённо приподнялись. Сам-то он этой страной не слишком-то интересовался. Слышал о тамошних делах лишь самую малость ― это ведь в столице решали: с кем Гутруму какие договоры заключать.
― Осерчал, значит, господин Яромир, ― продолжал слуга, уже увлекшись рассказом, благо наконец-то ему было с кем поговорить, ― и отправил дочь в монастырь. Но ваш батюшка не будь промах ― украл её оттуда, ― старик усмехнулся. ― Они поженились в первом же храме, а потом уехали в Каррас. Ваш батюшка там купил себе имение, и всё бы хорошо, но только господин Яромир, когда узнал о бегстве бедняжки… проклял и дочь, и всё потомство её. Мы не верили в проклятие, но молились на всякий случай. Выходит, плохо молились… ― слуга опустил голову.
― Дочь проклял, надо же… ― пробормотал герцог, ― старый идиот.
― Ох, страшно гневался, ― прошептал слуга. ― Портрет дочери мечом изрубил, все вещи её сжечь приказал. Когда пришло ему известие, что дочь умерла родами, я думал, что он кого-то убьёт, или дом спалит. Но, видать, хоть гнева Единого убоялся ― заплатил монахиням той самой обители, чтобы молились о её душе. А года через три он поехал к зятю ― на внука смотреть. Вернулся мрачный, как грозовая туча. Уж не знаю, как его там встретили-то…
― А как звали дочь сенешаля? ― спросил герцог.
― Ленардиной, ваша светлость.
― Кристиан, можно я ненадолго уйду? ― попросил волчонок тихо.
― Иди, малыш, ― кивнул тот. Незаметно сунул мальчику в руку свой платок. Да и ясновидцем быть не нужно было, чтоб понять, зачем волчонку захотелось спрятаться от чужих глаз.
Когда Лени вышел, Кристиан посмотрел на старика.
― Отец, остался ли кто ещё на землях сенешаля, кто помнил бы его покойную дочь и всю эту историю?
― На ферме одной живёт женщина ― она раньше в доме работала. Она хоть и стара, как я, но смею вас уверить, ваша светлость, из ума не выжила.
― Барток…
― Да, ваша светлость?
― Порасспроси тут без меня, что наш гость ещё помнит. Устройте его в замке с удобством. Я выйду к Лени. Что-то у меня душа не на месте.
Он рывком встал с кресла и быстрым шагом направился в спальню. Тихо приоткрыл дверь и заглянул. Сердце куда-то ухнуло, потому что он не сразу заметил волчонка, а тот сидел на полу у подоконника, обхватив колени. Не плакал, а просто смотрел в одну точку перед собой, и лицо у него было словно неживое.
― Ну-ка идем отсюда, простудишься ещё на камнях сидеть, ― строго сказал Крис, подхватывая мальчишку в охапку.
Тот ничего не ответил, послушался, дал себя уложить на кровать и разуть. Испугавшись не на шутку, Кристиан лёг рядом, обнял его.
― Не молчи, Лени, скажи что-нибудь.
― Почему я ничего не помню? ― выдавил, наконец, из себя волчонок заплетающимся языком. ― Почему я оказался в Вияме? Не может быть, чтобы отец меня выгнал… Может, он тоже умер?
Он уткнулся герцогу в грудь и зарыдал.
― Мы его найдем, ― зашептал Кристиан, гладя мальчика по трясущейся спине, стараясь утешить его или хотя бы успокоить. ― Найдём, малыш. Ну, сколько в стране может быть калхедонцев, не сотни же? Мы его обязательно найдем...
Думал при этом про себя ― если отец жив, почему он сам не ищет сына? Что еще сотворил со своей семьёй безумный старик?
А Лени всё не мог успокоиться, и Кристиан не выдержал: приподнял ему голову и принялся целовать мокрое лицо ― увы, выдержка его испарилась, и целовал он волчонка горячо ― слишком горячо для того, кто пытался внушить себе, что испытывает лишь родственные чувства.
То ли от ласки, на которую уже и не рассчитывал, то ли от неожиданности волчонок перестал плакать и уставился на герцога. Он был в том счастливом, или несчастном для всякого лица мужеского пола возрасте, когда любовный пыл способен затмить собой всё, что угодно. Осознав, что ему не почудилось, он всхлипнул и поцеловал герцога в губы.
Кристиан же забыл обо всем, видя горе Лени и то, что ласка помогает ему справиться со своей болью.
― Мой мальчик, ― шептал он, с нежностью поглаживая волчонка по волосам, прижимая к себе так, словно Лени собирался вырваться и убежать.
Но тот лишь крепче обнимал его, и герцог сам не понял, как так вышло, что он навалился на Лени сверху, и как после осторожного ответного поцелуя в губы он через мгновение уже запечатал ему рот, их языки соприкоснулись, волчонок застонал… И Кристиан отпрянул, отводя глаза, стыдясь собственного порыва. Лени посмотрел на него с сожалением и упрёком.
― Нет, малыш, ты победил, ― сказал Кристиан, ― просто дай мне время до вечера. У нас там гость за стенкой…
«Что я несу?» ― подумал герцог, чувствуя себя жалким вруном. Вздохнул.
― Честное слово, Лени, ― сказал уже уверенно. ― До вечера. Обещаю.
Волчонок тихо рассмеялся и обхватил его за шею.
― Я люблю тебя, ― шепнул он герцогу на ухо.
Кристиан усмехнулся. Он часто слышал эту фразу ― многие говорили ему эти слова, особенно когда хотели чего-то. Но в устах Лени она звучала так, что он верил, не задумываясь. Он бы хотел сказать то же, но слишком привык лгать о любви в ответ на признания.
― Моё сокровище. ― Кристиан поцеловал волчонка. ― Мне нужно закончить разговор со стариком, или узнать от Бартока, что тот ему рассказал. А ты отдохни.
Лени нахмурился. Право, его лицо иной раз бывало красноречивей слов.
― Послушай, ― шепнул герцог, ― скоро мы поедем в Каррас, и всё там узнаем.
― Скоро?
― Да, недели через две. Меня приглашал тамошний герцог ― он славный старик, и мы давно дружим. Он точно знает всех местных землевладельцев, как гутрумских, так и пришлых.
Лени улыбнулся, но в следующий миг снова стал несчастным.
― Кристиан... ― от волнения он даже не говорил, шептал. ― А если.. если он меня... если я ему просто стал не нужен?
― Такого быть не может! ― сказал герцог твёрдо. ― Тут что-то другое. Ведь недаром ты ничего не помнишь, малыш.
Он снова обнял мальчишку, целуя в макушку.
― А зачем помнить такое? ― горько сказал волчонок.
― Увы, как бы ни хотели, мы редко можем забыть о горестях. Но ты ведь помнишь и ласковые руки отца? Он тебя любил, я уверен.
― А если он умер?.. ― прошептал Лени, заходясь ужасом от того, что на миг предпочёл бы, чтобы незнакомый отец был мёртв, а не отказался от него.
― На все воля Творца, ― тихо сказал Кристиан. ― Не думай об этом, малыш. Сейчас не думай. Мы всё узнаем. Найдем его. И он сам нам объяснит, что случилось с ним и с тобой.
Он с трудом успокоил мальчика, взял с него обещание, что тот постарается заснуть, да у Лени от слёз и переживаний и так глаза слипались.
Наконец Кристиан вышел в кабинет, вытирая пот со лба. В кресле у стола сидел Барток. При виде господина он встал.
― Старика устроили на ночлег, ― доложил он. ― Со старой дамой я побеседую на месте, когда провожу его домой.
Герцог махнул рукой.
― Садись.
Барток подумал, что он слишком часто стал сидеть в присутствии господина, но послушался.
― Слова обоих слуг должны быть записаны ― раз там рядом монастырь, то пусть настоятельница тоже скажет своё слово ― если она всё та же, да и новая должна помнить дочь сенешаля. Яромир завещания не оставил, но раз жив внук, то он наследник.
― Думаете, ваша светлость, Ленарду нужно это наследство? ― решился спросить Барток.
― Нужно ему оно или нет, неважно. Важно, что у него есть имя. И не последнее в герцогстве.
― Мы все еще не знаем его подлинного имени, ваша светлость, ― сказал Барток. ― Лишь имя его матери.
― Узнаем. Но и наследник Мондриана ― не последний человек в Вияме. ― Герцог задумался. ― Когда слуга рассказывал о калхедонце, ты явно о чём-то думал. Выкладывай.
Герцог встал у окна, скрестив руки.
― Да я просто вспоминал недавнюю историю Калхедонии, ваша светлость. Царь Саверий III умер, не оставив прямых наследников. В конце его царствования в стране случился мор, и его дети и внуки умерли. Остались только наследники третьей и четвёртой очереди. Ему должен был наследовать внучатый племянник, Нардин, но трон узурпировал двоюродный брат ― Фирмин. Нынешний царь Фирмин II. Нардин со своими сподвижниками поднял восстание ― сначала в провинции, и там у него оказалось много сторонников. Но когда его войско решило идти на штурм столицы, их предали. Правда при дворе у законного наследника оказался сторонник, который предупредил, что если они хотят сохранить силы и избежать жертв, лучше отступить. Поэтому главные заговорщики и бежали за границу. Они поддерживают сношения со сторонниками на родине и постепенно готовятся возобновить борьбу.
― Ты считаешь, отцом мальчика мог быть один из этих знатных заговорщиков? ― спросил Кристиан. ― Что ж... мы знаем, кто именно явился сюда от соседей? Имена, подробности?..
― Увы. В Вияме и Бранне они не прижились ― живут кто в Земерканде, кто в Карассе. В этом есть и смысл ― подальше от нашего Совета, чтоб не мешал.
― Кто-то должен был остаться, ― сказал Кристиан. ― Это... имение под Ахеном, куда сбежали голубки... В окрестностях Ахена пришлых нет ли?
― Ваша светлость, я, конечно, многое могу, но я не иларийское божество, чтобы ещё и в чужие герцогства заглядывать, ― усмехнулся Барток.
― Мне достаточно виямского, Барток, ― кивнул Кристиан. ― Но я понял. Поговорю с герцогом Белтраном.
― Сдаётся мне, вы что-то задумали, ваша светлость, ― улыбнулся Барток. ― Помимо того, чтобы отыскать отца волчонка.
Кристиан неопределенно покрутил пальцами.
― Вертится кое-что в голове, ― сказал он. Кивнул на карту, расстеленную на столе. ― У герцога Белтрана нет наследников, у нас нет выхода к морю.
― Насколько я понимаю, то, что вы задумали, ваша светлость, является государственным преступлением, ― сказал Барток без улыбки.
― Для государственного преступления нужно сперва иметь государство, ― холодно сказал Кристиан. ― У нас же лишь король, который на том свете даже не одной ногой, а уже двумя...
Он посмотрел на Бартока.
― Ты со мной?
― Могли бы не спрашивать! ― почти оскорбился телохранитель, подходя к столу и бросая на карту мимолётный взгляд.
― А знаешь, кто меня надоумил? ― усмехнулся Кристиан.
― Не младенец ли изрёк своими устами?
Герцог только засмеялся негромко.
― А что касается планов, есть у меня ещё одна идея, и тут мне потребуется твоя помощь…
― Наконец-то! ― Барток потёр руки в предвкушении.

―2―
«Почтеннейший господин Авуэн!
Вы напрасно гневаетесь и пеняете мне за задержку с очередным донесением. Смею уверить вашу милость, что без промедления извещаю вас обо всём, достойном внимания вашей милости и их светлостей членов королевского совета. Однако в Вияме ничего нового не происходит. Господин наш герцог блажит, впрочем, обязанности свои исполняет исправно, занимаясь подготовкой новобранцев и сбором налогов, каковые должны поступить в столичную казну без промедления, в обычный срок. Госпожа герцогиня неожиданно скончалась от укусов пчёл на охоте. Господин провел расследование, но злого умысла не обнаружил. Да и колдун подтвердил, что пчёлы либо слишком размножились, либо взбесились от жары, и должны успокоиться с началом дождей. Прошу прощения за пикантные подробности, ваша милость, но её покойная светлость была не без греха. Говорили о разном, но не буду занимать ваш слух не имеющими значения сплетнями. Однако господин приказал схватить капитана её личной охраны, очевидно, не без причины. После допроса тому удалось бежать, однако погони за ним не посылали. А его светлость и тут не обошёлся без причуд ― приблизил к себе уличного мальчишку, чей род занятий ни для кого в городе не секрет, как и то, что к блуду мальчишку принуждал отец-пьяница, избивая и моря голодом. В довершение мальчишка ― оборотень. По замку было пошла шутка, что герцог завел себе домашнего зверька, только намордника с поводком не достаёт, но после того, как по приказу его светлости одному из стражников отрезали язык, разговоры стихли. Зовут мальчишку Ленардом. Его светлость словно помешался на нём, отвёл ему спальню покойной герцогини, приставил учителей и наставников, словно тот благородной крови. Видимо, его светлость хочет сделать его таковым, для чего даже не постеснялся вытащить на свет божий дела знатных усопших, к примеру, сенешаля Мондриана. Старый слуга сенешаля доставлен в замок, герцог беседовал с ним наедине, посему передать суть беседы не представляется мне возможным.
С почтением остаюсь вашим преданным и почтительным слугой. С.».

―3―
Лени разбудило то, что кто-то гладил его по щеке. Он открыл глаза и увидел герцога, сидящего на кровати.
― И долго я спал? ― волчонок протёр глаза.
― Порядочно. До ужина осталось не так уж много времени.
― Ох, я же пропустил всё на свете, ― простонал Лени, садясь на постели.
― Твои учителя не умрут без тебя один день. Но мы можем заняться выездкой до ужина, если ты хочешь. Ты должен хорошо держаться в седле, если собрался сопровождать меня в поездках.
― Конечно, я ни за что не останусь тут без тебя один.
Волчонок придвинулся ближе и обнял Кристиана, почувствовал приятное волнение, что теперь это можно и что между ними установилась новая связь.
― Конечно, не останешься, ― улыбнулся герцог. ― Как же я без тебя справлюсь?
В его словах не было насмешки, даже доброй, снисходительной к глупостям влюблённого волчонка.
― Не справишься, ― убеждённо сказал Лени. Нехотя разжал руки. ― Пойдём к лошадям?
Кристиан чуть приподнял его голову и поцеловал в губы.
― Пойдём. Поучишься брать препятствия.
Лени ойкнул, но, обувшись, послушно, как хвост, поплёлся за герцогом.
Старший конюх встретил их на пороге, ненавязчиво подсунул волчонку яблоко, которое тот с удовольствием скормил своему коню. Кристиан наблюдал с улыбкой.
― Как будешь его звать? ― спросил он. ― Мы вроде согласились, что имя Молния ему не подходит.
― Блейт, ― рассмеялся волчонок. ― Подходящее имя для коня, принадлежащего оборотню?
― И будете вы два волка? ― Кристиан шлёпнул его по заднице. ― Полезай в седло!
― Волк на волке, ― фыркнул Лени. Конюх закончил седлать коня, подставил руку, чтобы помочь молодому господину, но волчонок и сам управился.
Конюх подвёл господину его осёдланного жеребца. Лихо вскочив в седло, герцог направил коня к выходу, а потом на двор за конюшнями, где обычно тренировались всадники.
― Препятствие, как видишь, невысокое. Я буду прыгать, а ты внимательно смотри и слушай, что конюх говорит.
Он уже учил волчонка, как правильно сидеть на лошади перед прыжком ― и, видать, не только он учил. Ну, про калхедонцев давно ходила молва, как о прекрасных всадниках, которые могли на скаку выделывать такие штуки, что дрожь пробирала.
Лени внимательно смотрел, слушал, вникал. Поохав скорее для порядка, когда герцог велел ему повторить, он сделал круг, а потом развернул коня и направил к препятствию. Прыгнув, он допустил ошибку, но усидел, а Кристиан, чуть только волчонок остановил коня, подъехал и сразу напустился на него:
― Вовремя опускайся! Колени крепче прижимай к седлу! ― закричал он. ― Враз через шею коня перелетишь! Ещё прыжок!
Так он гонял Лени, пока тот не сделал всё правильно пять раз подряд.
― Молодец! А теперь ― в баню.
С волчонка уже пот ручьём струился и колени подгибались.
Бани оставались в традициях тех народов, что побывали в составе некогда обширной Лиманской империи. В Гутруме в больших городах имелись общественные бани, принимавшие по расписанию жителей окрестных улиц. В замках знати устраивались частные бани ― где поскромнее, где пороскошнее. В зимнее время в бане хорошо было погреть кости, а летом в ней просто мылись и отдыхали. У Кристиана имелась и ванная, но в ней он просто наскоро смывал с себя пот и грязь, прежде чем упасть в постель. В бане же сначала отмокали в горячей воде, потом шли в другую комнатку, где намыливались, тёрлись губками, привозимыми с побережья, споласкивались, а потом уже по желанию ― кто-то окунался в прохладную воду, кто-то отдыхал на широких топчанах, пил, ел, курил трубку.
Кристиан помог волчонку спешиться, спросил у Тьерри, всё ли готово. Тот кивнул.
Лени в замковой бане уже бывал, и не раз ― уж после занятий верховой ездой, когда всё тело ныло, и пахло от него почти как от самого жеребца, отмывался он только там. Хотя с банями у него были связаны и не очень приятные воспоминания, он быстро смекнул, что хозяин с ним в бане только моется ―и ничего кроме. Они вполне невинно оттирали друг другу спины, окатывали из деревянных ведер. Надо сказать, что Кристиан вообще был не любителем банных утех ― всегда предпочитал или постель, или подходящие предметы мебели.
― Идём, малыш, ― Кристиан обнял парнишку за плечи, повёл в замок. ― Тебе вымыться надо, да и ноги размять хорошо бы, затекли ведь наверняка.
В бане уже всё подготовили. Раздевшись, они забрались в большую ванну, где воды было по самую грудь. Сверху банщик накрыл её простынёй, чтобы вода медленней остывала.
Лени откинулся на деревянную спинку, посмотрел на герцога устало.
― Ты молодец, ― искренне сказал Кристиан. ― Побольше уверенности, малыш, и всё получится.
Долго они не разлёживались: у волчонка глаза слипались, а Кристиан опять почувствовал себя вруном, словно намеренно гонял мальчишку до изнеможения на манеже, чтобы тот ни о чём больше не помышлял.
― Давай вылезать, ― сказал герцог, когда Лени чуть не съехал в воду.
Он выбрался сам, вытащил сонного волчонка. В соседнюю комнату Лени пришлось отнести, мальчик зевал так заразительно, что Кристиану и самому захотелось подремать. Он встряхнулся, взял губку, раствор мыльного корня, принялся аккуратно намыливать волчонка. Вот только мысли в голове крутились совсем не невинные, и бросало то в жар, то в холод. А уж когда спину принялся волчонку намыливать, то впору уже было просить его не оборачиваться, облить и отправить поскорее в соседнее помещение.
Кристиан так и сделал. А потом быстро вымылся и поспешил в бассейн окунуться. Прохладная вода должна была успокоить.
― Я скотина, ― пробормотал он, вцепившись в перекладину бронзовой лесенки и никак не решаясь вылезти.
Собравшись с духом, он выбрался из бассейна, обмотался тканью и пошёл искать волчонка, но в соседней комнате топчан оказался пуст. Кристиан не знал ― то ли вздохнуть облегчённо, то ли встревожиться и отправляться на поиски. Тут Лени и сам явился ― опять из мыльной ― и спокойно улёгся на топчан, подперев голову.
― Я же вижу, что ты боишься, ― сказал он.
Кристиан вздохнул, присел рядом.
― Да, ― сказал он честно. ― Боюсь.
Провел ласково ладонью по спине волчонка.
― Не поверишь, ― признался с каким-то облегчением, ― в первую брачную ночь так не боялся сделать что-нибудь не так...
Лени приподнялся, перехватил его руку, потёрся щекой о ладонь и поцеловал.
― А ты ляг и закрой глаза. Просто ляг на спину.
Кристиан покачал головой, но послушался. Было немного странно подчиняться волчонку, странно и возбуждающе.
Он слышал, как Лени пошевелился, потом его пальцы принялись разматывать ткань на его бёдрах. Кристиан с шумом втянул носом воздух и открыл глаза.
― Не подсматривай, ― рассмеялся волчонок.
Не подсматривать было трудно ― Кристиан заметил, как счастливо блестят у того глаза.
Лени уселся ему на бёдра и стал целовать. Руки герцога дёрнулись, чтобы обнять, и бессильно упали на топчан. При всех своих прежних любовных аппетитах он к особым ласкам в свой адрес не привык ― да и считал это лишним, женскими глупыми нежностями. Поцелуи, которыми Лени осыпал его лицо, ошеломили. Почувствовав губы мальчика на своих губах, он очнулся и, всё ещё не открывая глаз, обхватил крепко. Волчонок возмущённо простонал ему в рот, и герцог послушно убрал руки. Он готов был сыграть в эту непонятную игру. А Лени то, кажется, рассматривал его, принимаясь оглаживать, то опять целовал ― теперь уже и шею, и плечи, и ключицы ― целовал, как будто хотел распробовать. Кристиан не выдержал и охнул громко, когда губы обхватили его сосок ― его голос эхом отозвался от стен комнаты. Волчонок перебрался пониже, скользнув телом по его восставшей плоти, принялся целовать ему живот.
Запоздало Кристиан стал поглаживать Лени плечи, зарылся пальцами во влажные волосы. Он понимал, что волчонок собрался делать, и почему-то его это смущало донельзя. Это не было неприятно. Эта ласка не была для него новой. Но сейчас с волчонком Кристиан терялся, словно на самом первом своём свидании, подробностей которого уже почти и не помнил. Он открыл глаза и посмотрел вниз, отвёл упавшие светлые волосы волчонка, увидел, как его губы влажно блестят и плавно двигаются вдоль его плоти, от нахлынувшей крови ставшей в полумраке комнаты совсем тёмной. Кристиан глухо застонал и стиснул свободной рукой простыню ― пальцы со скрипом прошлись по чистой ткани.
― Я тебя хочу, ― пробормотал он.
Волчонок отпустил его, вскинул голову, бросил такой взгляд, что сердце зашлось. Он быстро передвинулся, пристроился сверху, зажмурился, придерживая и насаживаясь. Кристиан даже дышать перестал ― от необычайной тесноты и от страха, что мальчику больно. Лени задвигался, герцог ахнул, задышал судорожно, вцепившись ему в бёдра. А волчонок расстонался, то и дело облизывая пересохшие губы, и голову Кристиан потерял окончательно ― не смог бы сказать, в какой момент, но потерял её точно. Зарычал, притягивая парнишку к себе, придерживая за ягодицы, чтобы не соскользнул. Согнув ноги, он задвигался сам, вскидывая бёдра. Лени всхлипнул, тычась ему губами в ключицу и поглаживая себя. Какая-то частичка Кристиана требовала немедленно остановиться, вытереть мальчику слёзы, никогда не прикасаться к нему, но герцог её не слушал и не слышал. Ему повезло кончить первым, хорошо унесло ― до помутнения в глазах, до божбы сквозь стиснутые зубы, а Лени ещё продолжал двигаться и вдруг вскрикнул, выгнулся в пояснице. Кристиан испугаться не успел, как влажное стало брызгать ему на живот, и волчонок совершенно обмяк, застонав, соскользнул с него и улёгся сверху. Уверившись, что с ним всё в порядке, герцог потянул волчонка вверх и поцеловал, что тоже не особо раньше жаловал.
― Сокровище ты моё, ― шепнул он хрипло, ― спасибо.
Лени удивлённо взглянул на него. Вид у него был сонный, доверчивый и счастливый.
― И прости старого дурака, ― прибавил Кристиан.
Волчонок лукаво улыбнулся.
― Прощаю, ваша светлость, ― сказал он важно и рассмеялся, уткнувшись Кристиану в грудь.
― Спасибо, моя светлость, ― усмехнулся тот. ― Что же… освежиться, потом поужинать и отдыхать. Совсем я замучил тебя сегодня.
…Когда Тьерри подавал кушанья, он невольно посматривал то на господина, то на мальчика. Те переглядывались, улыбались то и дело, и оба выглядели такими довольными, что верный слуга сказал себе, что с переселением волчонка во вторую спальню можно уже не спешить. Разве что господа решат еще какое-то время притворяться. И ещё он думал, когда проходил по галерее мимо портрета покойной своей госпожи, что давно не видел её сына таким счастливым.


Глава 7. Звери и люди

―1―

Прошла неделя, и герцог, казалось, вообще забыл о государственных делах. Кто-то сказал бы, что он вернулся во времена юности, а кто-то бы позлословил, что он с цепи сорвался. Стража уже не знала, куда глаза девать, когда они с волчонком выходили пройтись по саду. Нет, ничего особо неприличного они не допускали, но целовались на скамье или под деревом иной раз так, что охранники краснели и отводили взгляд. Всё прочее оставалось за дверями спальни, да только слуги обычно если чего не видят, то слышат, а если не слышат, то обнаружат улики.
Однако вопреки очевидному, делами Кристиан занимался едва ли не с большим интересом, чем обычно. У него была новая цель, самая, пожалуй, трудная в его жизни, но и награду в случае удачи она обещала немалую. Герцог изучал карту своих владений, перебирал в памяти всех своих вассалов, ища слабые звенья, ― их следовало укрепить, либо избавиться от них, пока они не подвели его в трудную минуту. Кое-какие вопросы можно было решить только в личной беседе, не доверяя ни письму, ни посыльному, и, вроде бы расслабившись, целиком отдавшись своей новой любви, Кристиан готовил объезд герцогства, прокладывая маршрут для себя и волчонка.
Первую поездку он наметил с тем расчётом, чтобы прибыть к барону Джулиусу Бримаррскому в день Благословения вод. Барон с должным почтением заблаговременно пригласил сюзерена почтить своим присутствием праздник и последующий пир, и в бримаррском замке должны были собраться все его рыцари и арендаторы.
― Ляжем сегодня пораньше, ― предупредил герцог Лени. ― Завтра с утра выезжаем.
― А куда? ― у волчонка загорелись глаза. ― Далеко?
Он заёрзал на диване в кабинете, даже забыв про книгу ― старинный манускрипт по географии и истории Лиманской империи, с роскошными красочными рисунками на отдельных вложенных листах и в тексте, который он читал последние несколько дней.
― В Бримарр. В пути будем два дня. ― Кристиан подмигнул.
На лице волчонка появилось выражение блаженства. Он уже представил себе привал где-нибудь в лесу или в поле ― со всеми присущими ему прелестями, столь любимыми всяким мальчишкой. Тем более, что он этих развлечений в своё время был практически лишён ― разве что иногда удавалось выбраться с Хрюшкой на реку, раков половить, а потом сварить их тут же в котелке и слопать.
― А по дороге будут речки? ― спросил он тревожно. Хлопнул себя по лбу, пролистал назад десяток прочитанных страниц и уставился на карту ― пусть и столетней давности. И с облегчением обнаружил одну ― правый исток Петраны.
― А что такое? ― спросил Кристиан. ―Там есть переправа, и мы там остановимся на небольшой привал ― пообедать.
― Как хорошо, ― улыбнулся Лени, но тут же виновато посмотрел на герцога ― ведь тот не ради него прогулку затеял, а едет по делу.
― Да полно тебе. Дела у меня только в Бримарре, а до того, считай, увеселительная прогулка.
― Ура! ― волчонка с дивана как ветром сдуло, кинулся на шею герцогу и замер, смутившись, ― не пять ведь лет, взрослый уже, если верить придворному магу, восемнадцать стукнет осенью.
Кристиан взъерошил ласково его волосы.
― А с нами много народу будет? ― Лени заглянул в его лицо.
― Слугу кое с какими вещами я уже в Бримарр отправил, так что ― четыре охранника, ― сказал герцог, понимая невысказанный вопрос. Легко коснулся кончика носа волчонка пальцем. ― Никто не помешает.
― О, ― Лени сообразил вдруг, ― званый ужин... И меня это тоже касается? Придется наряжаться, да?
― Не волнуйся, не так чтобы очень. Барон Джулиус вообще человек простой ― старый солдат.
― А какой он? ― спросил Лени.
― Увидишь, ― рассмеялся Кристиан. ― У него куча детей ― и все от разных жён.
― О, ― глаза волчонка совсем по-детски округлились в удивлении, ― у него... это... гарем?
― Гаремы нам не полагаются, ― наставительно промолвил герцог, ― мы не в Макении живём. Уж так получалось, что барон несколько раз вдовел. И сейчас у него молодая жена и ещё один младенец.
― Это хорошо, что не полагаются, ― солидно сказал волчонок и, снова по-детски взвизгнув, обхватил шею Кристиана.
Тот только рассмеялся, подхватил волчонка под бёдра и понёс в спальню.

―2―
Выехали, как Кристиан и предупреждал, чуть только солнце встало выше замковой стены. Волчонок позёвывал, глаза у него слипались, он покачивался в седле, и герцог забрал его к себе, чтобы он немного подремал. В конце концов, сам виноват, что мальчик не выспался. В утренней прохладе Лени прижался к любовнику, прикрытый его плащом. Кристиан молча ехал знакомой дорогой, гадая, чем встретит его Джулиус.
Сразу за городской стеной начинались поля, принадлежащие герцогской короне, обсаженные по краям тремя-четырьмя рядами деревьев, так что ехали в относительной тени. В просветах, где-то далеко вился дымок над крышами домов арендаторов ― женщины пекли с утра хлеб. Ехали они так не торопясь часа четыре, и герцог сам уже чуть носом не стал клевать.
У переправы Лени сонно потянулся, огляделся по сторонам, зевнул, прикрыл рот рукой, смутившись.
― Ничего, ― подмигнул Кристиан, ― всё равно спешиваться. Пойдём, малыш.
Они сошли с коней, и Лени удивлённо таращился на паром, гадая, сколько же он проспал-то?
― Почему ты меня не разбудил?
― А зачем? Спал себе и спал. Мы всё равно шагом ехали. Да и смотреть особо было не на что ― поля одни.
― Погоди, ты же сказал, что мы у реки будем обедать. ― Тут Лени посмотрел на небо и присвистнул. ― Ничего себе. Как же меня так разморило?
Кристиан только покашлял. Он-то был человеком закалённым и привык иной раз спать всего три-четыре часа. Называется, уложил мальчика пораньше, старый кобель…
― Ничего, ― сказал тихо, перевёл тему. ― Там, за рекой, должна быть деревня. Пошлю кого-нибудь из парней вперёд, за едой для привала.
Паромщик по трое переправил их на другой берег. Они отъехали подальше от дороги, нашли удобное тенистое место, расстелили под деревьями попоны и улеглись, а двое охранников поскакали в близлежащую деревню за провизией.
― Вот съездим к барону, ― заговорил Кристиан, жуя травинку, ― потом вернёмся в замок, закончим кое-какие дела и отправимся в Ахен, по пути заехав в графство Марч.А по-хорошему надо бы и в имение твоего деда заглянуть.
― Не хочу, ― мрачно сказал волчонок, разглядывая переплетение ветвей над головой. ― Я там не был никогда и не хочу. Он мне не дед. Кристиан, он знать меня не хотел, и я его не хочу знать.
― Я не тороплю, ― сказал герцог. ― Это просто предложение, малыш, я не потащу тебя силой.
― Да что мне там делать-то? ― рывком садясь, воскликнул Лени, потому что такие фразы всегда заканчиваются словом «но».
― Мальчик мой, имение ― это не только дом, это ещё и люди, которые работают на твоей земле. С домом ты можешь делать, что хочешь ― хоть под богоугодное заведение отдай, но землёй не раскидываются. И людьми тоже. Вникни, чем они там живут, всё ли у них благополучно?
― Какое я имею к ним отношение? ― фыркнул волчонок. ― А они ко мне?
Но в глубине души он уже сдавался.
― Многие там помнят твою матушку. И поминают её добрыми словами. Барток, когда отвозил старика домой, поговорил там на фермах кое с кем, с настоятельницей монастыря беседовал. Ты её сын ― у тебя её лицо, да и нрав, видать, тоже.
Лени лёг на попону, уткнулся в его плечо и неожиданно всхлипнул.
― Всё хорошо, малыш, ― шепнул герцог, обняв его и поглаживая по спине. Охранники сделали вид, что смотрят в сторону.
― А про отца никто ничего не вспомнил? ― спросил волчонок.
―Нет, ― покачал головой Кристиан. ― Из слуг, работавших в доме, никого не осталось, а по полям и фермам гость не ездил.
― А настоятельница?
Герцог рассмеялся.
― Настоятельница только и может вспомнить, что налетел, как вихрь, вымолил-выпросил, посадил в седло и только их и видели.
Он поднял голову, прислушиваясь.
― А вот и парни с обедом, малыш. Сейчас будет повеселее.
Охранники вскочили. Один из подъехавших буквально скатился с коня, бросился к герцогу.
Лени лишь смотрел растерянно, как он быстро шепчет что-то на ухо Кристиану.
― В седло! ― крикнул Кристиан, вскакивая. ― Лени, ты со мной, ты такую скачку не осилишь.
Охранники, чуть только завидели товарищей, уже смекнули, что дело плохо. Так что повскакали на коней в мгновение ока, и небольшой отряд полетел куда-то в сторону от тракта, по просёлочной дороге. Лени, пользуясь тем, что герцог его лица не видит, зажмурился и только крепче вцепился в луку седла. Он пропустил момент, когда показались первые дома, стоящие немного на отшибе.
Они ворвались в деревню, словно небесное воинство Творца, и сразу вклинились в вопящую толпу у одного из домов. Охранники на конях оттеснили людей, разбили на кучки. Кристиан заметил, как двое или трое спешно затаптывают факелы.
― Что здесь происходит? ― гаркнул герцог так, что крестьяне разом смолкли. ― Кто старший, нечистому вас всех в задницу?! Отвечать!
Один из охранников спешился, помог подняться парню с разбитым лицом. Едва оказавшись на ногах, он принялся рваться куда-то.
― Ну! ― Кристиан спрыгнул с коня, оставив мальчика в седле. ― Что тут? Повесить кого-нибудь, чтоб у вас языки развязались?
― Так оборотень, ваша милость... ― раздался несмелый голос.
― Оборотня поймали, ваша светлость, ― добавил другой.
Лени задрожал от ярости и спрыгнул на землю, схватившись за рукоять кинжала, висящего у него на поясе. Кристиан удержал его за плечо, но всё же, видя его решимость, чуть улыбнулся уголком рта. Волк растет.
А парень-то рвался не куда-нибудь, а к дому, где чьи-то сердобольные руки уже и соломы у крыльца набросали, и дверь поленом подпёрли. Маркис, старший из охранников, кинулся открывать дверь.
― Точно повешу, ― пробормотал Кристиан, когда на крыльце появились два мальчика лет пяти-шести, близнецы. Они уже устали реветь, только таращились глазами в пол-лица на толпу и держались друг за друга.
― Лени, забери детей, ― произнёс герцог вполголоса.
Волчонок бросил на толпу подозрительный взгляд, взбежал на крыльцо, подхватил малышей, оттащил к лошадям. Вытащил платок, опустился на колени, чтобы оттереть зарёванные мордашки, да так и застыл с протянутой рукой ― у детей глаза были разные. У каждого ― один голубой, один карий. У Лени даже в груди закололо. Он с трудом вдохнул, осторожно вытер лица малышам, посмотрел на избитого парня ― кто он им, отец, брат? И где их мать?..
― Кто старший? ― спросил герцог ледяным голосом.
Один из «волков» Бартока, услышав интонации, растянул рот в кривой усмешке. Он-то хорошо знал эти приметы.
Из толпы, из-за спин вынырнул один ― юркий такой, с бегающим взглядом.
― Какого дьявола здесь творится? ― спросил герцог.
― Так оборотень, ваша светлость... ― а на роже уже появилось сомнение. Это правильно ― сомневаться самое время.
― И что? Убил кого-то, покусал... что он сделал-то?
― Так... ― заоглядывался, заозирался по сторонам. ― Так... двух овец нынче ночью порвали... а когда пришли ― он как зверь выл, ваша светлость сами слышали...
― Скотина, ― пробормотал Лени.
Нынче ночью, это когда полнолуние давно прошло? Он посмотрел на парня, но у того оба глаза были карие. Это малые дети, которые ещё и перекидываться не умеют, у них овец драли?
Кристиан смерил взглядом доброхота, бросил взгляд поверх голов ― вдоль забора жались ребятишки, немного напуганные суматохой, но скорее заинтересованные происходящим.
― Что, ― сказал уже совсем мягко, отчего у привычных к его нраву стражников руки сами скользнули на рукояти мечей, ― за детишек испугались? У самого-то есть дети?
― Да вот, ― кивнул тот с гордостью на светловолосого крепыша лет семи, ― единственный сынок.
Герцог кивнул Маркису. Тот подхватил мальца и потащил его к дому, окружённому тюками соломы.
― Только шею ему сверни, ― возвысив голос, сказал Кристиан вслед охраннику. ― Мы ж не изверги, ребенка живьём жечь...
Вою борца за справедливость мог позавидовать и зверолюд. Крестьянин упал на колени, зарыдав и схватившись за голову.
Лени побледнел, но ничего не сказал, только прижал к себе волчат. Кристиан взглянул на волчонка и еле заметно отрицательно покачал головой. Маркис у самого забора шлёпнул мальчишку по заднице, и тот припустил прочь, так и не поняв, что произошло.
Кристиан кивнул задумчиво.
― Кто-нибудь, расскажите мне об этих детях, ― потребовал он. ― Есть ещё родня?
Из-за спин примолкших жителей вышла старушка.
― Никого у них нет, ваша милость, ― сказала она, поклонившись с трудом, ― пришлые они, не здешние. Родители по весне умерли. Один за другим. Тилли простудилась и умерла, а у мужа, Тома, сердце не выдержало.
Герцог хмыкнул, обвел крестьян ледяным взглядом.
― На сиротскую землю, значит, позарились? Трое сыновей, три надела. И кому вы их уже определили?
Крестьяне молчали, глядя в землю.
― По закону, за попытку убийства в корыстных целях виселица полагается. Всех вешать или через одного?
Кое-кто из мужчин так смотрел на всё ещё стоявшего на коленях старосту, что становилось ясно: ему уступят место на виселице в первую очередь.
Герцог подозвал к себе парня.
― Как тебя зовут? ― спросил он, протягивая ему платок ― кровь утереть.
― Гарет, ваша светлость.
― Кем ты приходишься этим детям? Ты-то не волк, как я погляжу.
― Это мои сводные братья. Отец вторую жену с детьми взял. У них отец такой был. Убили его.
― Сколько тебе?
― Девятнадцать, ваша светлость.
― В гвардию пойдёшь? Мне такие смельчаки нужны.
― А с ними что будет?
― Не бойся. Тут неподалёку монастырь есть, оставим их пока на попечение сестёр, пока ты в городе не устроишься.
― Спасибо, ваша светлость, ― парень поклонился.
Герцог кивнул, подумал мгновение.
― Сиротские наделы остаются за ними. Распашете, засеете, следить будете как за своими посевами. Мой человек будет приезжать и проверять, чтоб хозяйство было в целости. Ещё раз заставите меня самого сюда выбраться... ― он замолчал, но крестьяне, побледнев, сделали шаг назад. Во власти герцога было, повинуясь просто капризу, разорить деревню, пожечь дома, а уж если он их преступниками посчитает, всё может быть и ещё хуже.
Кристиан подошёл к старосте, наклонился и проговорил:
― Ещё раз косо взглянешь ― на оборотня, на эльфа, хоть на зверолюда, что с моего дозволения границу перейдёт, ― всё семейство твоё на воротах болтаться будет...
Пора было ехать. Гарета посадил позади себя один из охранников, Лени сел наконец-то на своего жеребца и взял в седло одного из малышей, второго забрал Кристиан. Неспешной рысью двинулись по дороге в монастырь. Пока ехали, волчонок расспрашивал мальчика о его семье. Близнецов звали Дарон и Кайн, отца они почти не помнили, зато отчима почитали за родного и старшего брата любили. Говоря о покойных родителях, Дарон, который достался волчонку, стал хлюпать носом, и Лени прекратил расспросы. Зато малыш, успокоившись, взял с него пример и посыпалось: «А ты тоже волк?», «А когда мы тоже станем волками?», «А герцог тебе кто?».
На последний вопрос Лени ответил, подумав, как лучше ребёнку объяснить:
― Я его друг и воспитанник.
Герцог, услышав, посмотрел на него и улыбнулся.
Подступы к монастырю ощущались сразу ― дорога стала лучше. Называлась обитель ― Монастырь Блаженной тени и была относительно новой: сёстрам досталось чьё-то поместье неподалёку от гор, и в небольшие сроки монахини превратили его в райский уголок. У решётчатой ограды Кристиан позвонил в колокол, из уютной сторожки вышла, улыбаясь, совсем ещё молодая сестра.
― Ваша светлость, храни вас Творец, ― она отомкнула засовы, ― давно вы нас не навещали.
Для волчонка это стало новостью ― в герцогском замке имелась домовая часовня, но он не видел, чтобы Кристиан хоть раз туда заходил, а тут в женской обители его встречают, как старого друга. Лени посмотрел на молодую, симпатичную сестру и в голову закрались нечестивые мысли.
― Добрый день, сестра Урсула, ― отозвался Кристиан, ― нам нужен врач, нужно устроить малышей. Матушка примет странников?
Он спешился, и его примеру последовали охранники ― видимо, чтобы оказать уважение сестре, которой приходилось задирать голову, чтобы говорить с мужчинами. Лени тоже слез на землю, устроил малыша поудобнее в седле.
― Вот теперь ты сам будешь кататься, как настоящий рыцарь, ― сказал он, ― а я коня поведу, как будто твой оруженосец.
Близнецы тут же взглянули друг на друга ― оба оказались «доблестными рыцарями» ― и показали друг другу языки.
А Лени посмотрел с интересом на монахиню. Одежда сестёр не особо отличалась от одежды горожанок, разве что скромностью тканей и сочетанием всего лишь двух цветов ― белого и серого. Поверх длинной белой рубахи на сестре было надето серое свободное платье, талия прихвачена поясом, с небольшим мешочком, куда прятались всякие мелочи. Волосы убраны под белый платок, концы которого обмотаны вокруг головы, так что всё вместе напоминало макенский тюрбан ― но так ходили в городе и замужние женщины.
Сестра Урсула подошла к коню, которого держал под уздцы Лени. Взглянула сначала на него, потом на малыша Дарона.
― Волчата, ― улыбнулась она. ― Конечно, ваша светлость, сестра Кати их осмотрит, а матушка с радостью приютит. Вы же знаете.
Они направились в сторону монастырского здания ― большой замок построили, судя по его виду, не так давно, и Лени удивился, что он оказался заброшенным. Но Кристиан на ухо объяснил ему, что бывший владелец разорился, а он помог монастырю с покупкой. Волчонок озирался вокруг, поражаясь, как тут красиво, и как всё с умом устроено, и удивлялся, что нигде не видит работников ― получается, что всё это сделали монахини ― и цветники разбили по обе стороны от подъездной дороги, а дальше блестели слюдяными окошками теплицы и виднелся большой фруктовый сад. Где-то, наверняка, имелись и огороды, а, возможно, и поля. Да и конюшня и скотный двор ― как же без этого?
Когда они подошли ближе к монастырю, подоспела другая сестра, подставила плечо Гарету. Парня увели внутрь дома ― осмотреть, обработать раны. Малышей тоже забрали в лазарет. Охранникам предложили перекусить в трапезной, а герцога и волчонка провели в покои матушки-настоятельницы.
Почтенная дама оказалась куда моложе, чем думал волчонок ― на вид немногим старше Кристиана. А вот глаза, ― волчонок удивился, ― глаза были совсем старые. Одеждой матушка от сестер не отличалась, лишь носила на длинной, явно тяжелой цепочке литой серебряный медальон с символом Единого.
― Кристиан, ― настоятельница пошла навстречу герцогу, ― давно ты к нам не заглядывал.
― Давно, мать Фрайда, каюсь, ― улыбнулся тот, и они обнялись.
В помещении было прохладно, приятно пахло какими-то благовониями, но Лени чувствовал себя почему-то неуютно. Шерсть на загривке его волка уже стояла дыбом, словно он ощущал некую угрозу.
― Тихо, тихо, малыш, ― рука Кристиана легла на его плечи. ― Это не совсем обычное место, но здесь нет врагов.
― Юноша чувствует что-то новое для себя и волнуется, ― улыбнулась мать Фрайда и подошла поближе. ― Не бойся, дай мне руку.
Лени впервые кто-то назвал юношей, это ему польстило. Он опасливо протянул монахине правую ладонь, она взяла её, перевернула и стала смотреть на линии. Волчонок удивился: монахиням такими вещами не подобало заниматься, ― и сразу вспомнил иларийского князя.
Покосился на Кристиана, тот лишь улыбался.
― Вы говорили о моей судьбе, матушка Фрайда, ― сказал он. ― Видите там её?
― Я вижу больше, ― ответила настоятельница. ― Как тебя зовут, мой мальчик?
― Лени… Ленард, ― ответил волчонок.
― Ленард… ― настоятельница вздохнула так, словно она была почти в экстазе. ― Какое подходящее имя.
Волчонок не решился спросить, для чего же его имя такое подходящее.
Мать Фрайда углубилась в изучение линий, добавила и левую руку, сравнивала, даже наклонялась, высматривая что-то. Лени опасливо косился на герцога.
― Говорила я тебе, Кристи, ― не женись, ― улыбнулась настоятельница.
― Говорили, тётушка. ― Герцог в шутливом покаянии повесил голову. ― Больше я такой ошибки не повторю, ― добавил он твёрдо. Волчонок похолодел ― неужели герцог решил отказаться от него? Вот так, внезапно? И всё эта ведьма...
Герцог взял его за руку. Что-то холодное скользнуло на палец. Потом Кристиан поцеловал его ладонь.
― Носи это, моё сокровище, ― сказал он, ― как доказательство моей любви к тебе.
Лени посмотрел на палец, и задрожал, увидев кольцо со щитом и белым волком на нём ― кольцо матери герцога. Губы его затряслись, он бросился Кристиану на шею и заплакал. Герцог прижал его к себе, крепко-крепко, и волчонок почувствовал, что он тоже взволнован.
Настоятельница меж тем правильно поняла взгляд герцога, кивнула, отошла к столику и вернулась с бокалом вина.
― Выпей половину, мой мальчик, ― сказал герцог, подавая бокал Лени.
Тот сделал несколько глотков, а Кристиан допил вино и поцеловал волчонка. Настоятельница с улыбкой благословила обоих.
Немного очнувшись, Лени, всё ещё находясь в объятиях герцога, взглянул на мать Фрайду, потом на него…
― Тётушка?! ― запоздало сообразил он.
― Матушка Фрайда ― сестра моей матери, ― сказал Кристиан.
― Вы… вы… ― заикаясь, Лени не решался произнести слово.
― Эльф, да, ― улыбнулась женщина.
―Но...― волчонок нерешительно посмотрел на Кристиана, потом снова на настоятельницу, ― но вы не похожи... ― он осторожно коснулся своего уха, снова беспомощно поглядел на герцога.
Матушка Фрайда рассмеялась.
― Острые ушки и стрекозиные крылышки только у сказочных эльфов.
― А чем же вы отличаетесь от людей?
― Внешне ― ничем. До определённого возраста. Люди обычно замечают нас, только когда долго живут рядом и стареют, а мы ― нет. Раньше эльфы жили на своих землях, в больших лесах у рек, теперь нас мало осталось. Но пойдёмте, я покажу вам ваших волчат ― они уже, наверняка, познакомились с другими детьми.
И она повела их по коридорам и вывела в маленький сад, помещавшийся позади замка и окружённый живой изгородью. Там играли дети – лет от двух и старше. Именно играли ― кто во что: постарше даже соревновались с одной из сестёр в перекидывании волана ― та смешно подпрыгивала, придерживая юбку и размахивая ракеткой с сеткой из конского волоса.
Лени с трудом углядел волчат ― помытые и переодетые, дети уже забыли о страхах, их окружали добрые люди, новые друзья и игрушки.
― Они, наверное, голодные, ― сказал Кристиан. ― Столько переживаний с самого утра. А мы верхом и тоже с утра... ― намекнул он.
― У тебя появился аппетит, дорогой мой племянник? ― удивилась мать-настоятельница. ― Не волнуйся. Дети сейчас пойдут обедать, а нам накроют в комнате для гостей.
Кристиан обнял за плечи своего волчонка.
― Появился, тетушка, ― сказал он почтительно. ― Я бы сказал, аппетит к жизни.

―3―
― И много там монахинь? ― спросил Лени, когда они поехали дальше.
Им, конечно, предлагали заночевать в монастыре, но они отказались. А вот Гарет остался: наутро он с рекомендательным письмом должен был отбыть в замок, а вечер провести с братьями и проститься с ними.
― Около пятидесяти, кажется, ― ответил герцог.
Они ехали рядом, а охранники на некотором расстоянии ― впереди и позади них.
― И все… не люди?
― Есть и люди, почему же?
― А ты им помогаешь, потому что там твоя тётушка? ― волчонок явно решил разобраться во всем основательно.
― Не только, ― Кристиан покачал головой. ― Скорее, мы с тётушкой решили, что так будет лучше для всех. В нашей стране... ― он помолчал, ― в нашей стране закон порой излишне суров к тем, кто не заслуживает наказания, презрения и смерти. Монастырь ― неплохой способ укрыть их от недобрых глаз. Монастырь недалеко от гор ― прекрасное убежище. Не только для малолетних оборотней или эльфов и полукровок.
Лени наморщил лоб, задумавшись.
― Ведьмы? ― спросил он тихо. ― Вот что я почувствовал там?
Кристиан кивнул.
― Колдунам нынче легче, чем ведьмам ― их боятся по-прежнему, а их собратья-мужчины чувствуют в ведьмах опасных соперниц, вот и заняли все доступные должности, да и в магическую школу Бранна очень неохотно берут девушек, так что приятельнице принца вряд ли повезёт туда попасть.
― Но ведь так нечестно, ― сказал Лени. ― Ну... если у них тоже способности, какая разница? Почему бы не смотреть по справедливости?
Кристиан улыбнулся.
― Если у нас появится шанс изменить положение дел, мы им воспользуемся.
Услышав это «мы», волчонок переложил повод и потянулся взять Кристиана за руку. Так рука в руке они ехали какое-то время.
― Если эльфы живут так долго, ― сказал Лени тихо, ― отчего умерла твоя мать?
― Эльфы живут долго, но они не бессмертны, ― промолвил герцог. ― Её отравили.
― Прости… ― волчонок сжал его ладонь в перчатке. ― Поэтому Барток пробует все, что ты ешь и пьешь? ― спросил он.
― И поэтому тоже, ― кивнул Кристиан. ― Барток появился позже, малыш. Он один из очень немногих людей, которым я доверяю.
У Лени мелькнула мысль, что в таком случае лучше назначить пробовать еду кого-то менее ценного, но про Бартока он побоялся спрашивать ― главным образом, что сам телохранитель ещё внушал ему страх.
― Я не назначал его, ― добавил герцог. ― Барток сам определил круг своих обязанностей, мне оставалось только согласиться с ним или отказаться от его услуг. Я согласился.
― Ты читаешь мои мысли? ―спросил волчонок совершенно серьёзно.
― Когда смотрю тебе в лицо, ― усмехнулся Кристиан. ― У тебя там все написано. И не надо бояться Бартока, малыш.
Лени покраснел.
― А можно?.. ― начал он, запнулся, но собрался с духом. ― Можно называть тебя Кристи? Когда мы одни?
― Можно, ― Кристиан взял в руки ладонь волчонка, отогнул край перчатки и поцеловал кожу. Лени покраснел ещё гуще.
Герцог подал знак охране. Они спешились, выбрали небольшую поляну вдали от дороги и недалеко от ручья. Охранники поставили палатку для них и одну большую для себя ― поодаль, на почтительном расстоянии ― разожгли костёр. В монастыре их снабдили припасами на дорогу, они поужинали все вместе, не делясь на господ и слуг.
Лени всё никак не мог успокоиться. То разглядывал кольцо на руке, то вспоминал, что случилось в деревне.
― Надо будет туда вернуться, ― сказал Кристиан. ― Кто-то ведь овец задрал. Как бы на людей не переключился.
― Трудно перепутать загрызенное животное и просто овцу с перерезанным горлом, ― кивнул Лени. ― Если только там не сговор был. А может, обычный волк приблудился? Старый или больной? Вот на лёгкую добычу и зарится, но разве нет у них собак в деревне, как странно.
― Вот и разберёмся, ― кивнул Кристиан. ― Где были собаки, кто на стадо напал... во всем разберемся.
Он показал на палатку.
― Иди-ка спать, малыш, считай, весь день в седле, неужто не устал?
Ноги, спина и задница у Лени ныли отчаянно, но признаваться в этом он так же отчаянно не хотел. Герцог заметил его колебания.
― Иди, ложись, я скоро приду.
Волчонок послушно ушёл в палатку. Снял плащ, свернул его, устроив изголовье, снял сапоги, чтобы ноги отдохнули. Улёгся на попону и стал ждать Кристиана. Стал вспоминать монастырь и тамошние красоты. Хихикнул, подумав, что кроме эльфийских ушей узнал сегодня ещё одну враку: будто молоко от присутствия ведьмы портится. В монастыре он вдоволь напился свежего молока ― в замке как-то его особо не жаловали: масло там, сметану, простоквашу, творог подавали, а вот просто молока не было. Может, Кристиан не любил, а сам Лени как-то стеснялся попросить. Ему раньше очень редко доводилось пить молоко ― угощали разве только немногочисленные знакомые, да и то ― у Хрюшки вот в семье и просить было стыдно ― всё молоко уходило на ораву младших. Молоко такое же белое, как луна… или луна, как молоко. Вот она смотрит в узкое оконце, заслоняет собой всё, свет льётся вниз, заполняет тесную клетушку, блестит на звеньях цепи. Пусть лучше луна, чем эти тени… Особенно та, большая, чёрная, а в руке змеится что-то узкое. Взмах, и…
Лени вскрикнул и вцепился во что-то, что оказалось камзолом герцога.
― Тихо, малыш, тихо, ― Кристиан поцеловал его в лоб, ― я с тобой, всё хорошо.
― Ты давно пришёл? ― спросил волчонок, обнимая его.
― Давно, уж ночь, все спят.
― А я даже не заметил, как заснул…
― Конечно, ты же устал за день. Не бойся ничего, всё плохое в прошлом.
― Уже и шрамов почти не осталось, ― пробормотал Лени.
― Вот что снилось, значит, ― мрачно промолвил Кристиан.
― Только их было почему-то двое. Там ещё женщина была, только я не видел её лица.
Кристиан снова притянул его к себе, зарылся пальцами в волосы, чуть покачал на руках как маленького.
― У твоего... у человека, с которым ты жил в Вияме, не было подруги?
― Нет, ― глухо отозвался Лени. ― Зачем ему было, если он… он… а потом он все силы пропил. Ещё больше… злился… и бил сильнее.
В палатке и так было темно, но Кристиану показалось, что от приступа гнева он совсем ослеп. Он ощупал плечи волчонка, вцепился в него.
― Ты не пробовал бежать? ― выдавил он наконец.
― Первые года два я вообще не понимал, что со мной происходит. Куда я мог пойти? Я верил, что я бесноватый, пока люди не объяснили, кто я такой.
― Тихо, малыш, тихо... ― чуть слышно повторял Кристиан, уговаривая, похоже, уже самого себя.
Он был чудовищно зол. Давно не помнил за собой такой ярости. Его мальчик страдал, а он ― герцог, правитель, воин ― ничего не мог сделать, ничем не мог помочь. Кристиан вздохнул. С прошлым ничего нельзя было поделать, оно уже случилось, уже оставило свои шрамы и на теле, и на сердце волчонка. Он мог только в настоящем сделать всё, чтобы мальчик был счастлив, а о будущем лишь Творец ведает.
Он подумал: на обратном пути они опять заедут в монастырь. Как же он так оплошал и не попросил тётушку показать волчонка сведущим сёстрам? Да он вообще забыл, что прошлое у Лени ― не только то, которое он не помнит, но и которое помнит слишком хорошо.
― Забудь всё плохое, малыш, ― попросил Кристиан. ― Лени, доверься мне, поверь: всё закончилось, больше никто и никогда не обидит тебя.
Он понимал, что эти слова жалкие и ненужные. Даже если Лени поверит ему, а не просто будет цепляться как за соломинку, он никогда не забудет, что с ним творилось. И даже о возвращении к волчонку памяти он думать боялся, потому что оставалось загадкой одно обстоятельство: отец его не разыскивал. Как странно: ребёнок от любимой женщины, о котором заботились, учили, растили наследника благородного рода ― и как отрезало. Кристиан уж грешным делом думал, не связано ли это с первым обращением. Но каким же надо быть чудовищем, чтобы почувствовать к своему ребёнку, который страдает, не жалость, а гадливость?
Лени тихонько хлюпнул носом, уткнувшись ему в плечо. Кристиан осторожно приподнял его голову и поцеловал в лоб и в мокрые щёки.
― Больше всего я боюсь, что однажды ты попеняешь мне моим прошлым, ― шепнул волчонок.
― Лени, что ты? ― герцог похолодел. ― Никогда, жизнью клянусь!
― Не клянись, не надо.
Кафф уже хотел горячо возразить, что клятв он не боится, ибо даже не клятва это, а святая правда, но уставший волчонок, уже немного успокоившись, положил голову ему на плечо, собираясь опять заснуть. Кристиан поправил плащ, которым они были укрыты, снова коснулся губами лба засыпающего мальчика.
― Ты мне еще соску дай, ― пробурчал Лени, потёрся щекой о его плечо и через минуту уже мирно сопел.
Герцог вздохнул с облегчением ― он не любил красивые фразы, а то, что он мог бы сказать, выходило слишком многозначительным. С появлением волчонка в его жизни он получил от судьбы так много даров разом: и друга, и возлюбленного, и супруга, и ребёнка ― так много для человека, привыкшего к одиночеству и предпочитавшего не доверять никому. От таких мыслей становилось и хорошо, и худо, и Кристиан сам себе напоминал зверя, который готов перегрызть глотку кому угодно за своего детёныша.


Глава 8. Барон и его сыновья

― 1 ―

Утром волчонок не выглядел несчастным. Сон на свежем воздухе, если не прогнал его страхи, то хотя бы подарил хороший отдых. Позавтракав остатками монастырских припасов, они сели на коней и отправились дальше, в сторону небольшого города Бримарра, расположенного у подножия гор.
Горы не отличались неприступностью, как на юге Гутрума. Склоны их заросли лесами, и хотя шапки облаков и опускались порой на их зеленеющие вершины, всё же, не боясь землетрясений или лавин, люди обжили этот край, прорыли шахты в поисках самоцветов. По широкой полноводной Делуне сплавляли лес в Земерканд, на верфи. Но жители постоянно ощущали угрозу с севера ― там, на границе располагались заставы, охраняющие Гутрум от зверолюдов, и почти не было в герцогстве, а особенно в этой её части, семей, чьи сыновья не служили бы там.
Как водится, барон Джулиус Бримаррский исключением не был. Сам он когда-то возглавлял одну из застав, а теперь безопасностью границ ведали его сыновья ― старший служил третий год, сменил уже две заставы и, по отзывам опытных сержантов, обдуманно приставленных к нему отцом, вырос неплохим командиром. Впору было подумывать о переходе в герцогскую гвардию, раз уж барон был ещё полон сил и справлялся не только с управлением владениями, но и даже в очередной раз ― который по счёту точно знал, пожалуй, только замковый капеллан, да и то наверняка сверялся с церковными книгами ― женился.
Небольшая процессия ехала не спеша, волчонок озирался по сторонам. После солнечных, жизнерадостных окрестностей Вияма здешние места казались ему красивыми, но мрачноватыми. Дорога пролегала уже не посреди полей, а вилась между холмами, заросшими лесом, у подножия которых лепились маленькие деревеньки, а иной раз и хутора. Жители здесь выращивали скот, птицу, занимались огородничеством. От людских жилищ сейчас даже мычание коров не доносилось ― их уже отогнали на пастбища. Слышались лишь крики ворон и галок да поскрипывание старых деревьев.
Лени держался поближе к герцогу ― скорее, неосознанно, от того, что вокруг было безлюдно и непривычно. Кристиан негромко рассказывал ему о здешних местах ― то охотничью байку вспоминал, то про доблестное сражение где-нибудь на заставе. Лени же думал о бароне: каким тот окажется, как их встретит? Понятно, что сюзерена встречают радушно, но искренне ли? Тем более у сюзерена появился волчий хвост.
Бримарр начался как-то внезапно: они повернули направо ― и вот уже первые дома и городская окраина, до поры скрытая склоном холма. Дома тут строились из плотно пригнанных камней. Чем дальше они ехали, тем строения всё теснее лепились друг к другу. Из окон некоторых слышалось перестукивание молоточков и жужжание шлифовальных станков ― там жили мастеровые, работавшие с самоцветами. Дорога постепенно вывела к рыночной площади, куда змеями сходились и другие улицы. Там же красовались главный храм города и ратуша, где заседали главы гильдий. А к замку вела отдельная дорога ― всё выше и выше, пока не упиралась в ворота. Затрубил горнист, возвещая о прибытии их маленького отряда, ворота открылись, через мрачный тоннель они въехали на первый замковый двор, но дальше взору Лени предстала вторая стена ― укреплён замок оказался на совесть.
Маркис переглянулся с герцогом и поскакал вперед: по обычаю предупредить хозяина о визите.
Лени заметил, что Кристиан немного придерживает коня, и тоже чуть натянул поводья.
― Вежливость требует не заставать хозяев врасплох, ― сказал герцог вроде бы про себя, но волчонок услышал.
Наконец открылись вторые ворота, двор за ними оказался совсем небольшим, по бокам замок соединялся висячими галереями с крепостной стеной, и когда гости спешились, подоспевшие слуги провели коней под правой из них, а значит, территория за замком была больше.
Двери распахнулись, и по ступеням бодрым шагом почти сбежал вниз плотный, крепкий, седовласый мужчина с суровым лицом и кустистыми чёрными бровями.
― Приветствую, ваша светлость, ― улыбнулся он, демонстрируя ещё крепкие зубы.
― Приветствую, барон.
Мужчины пожали руки особо торжественным способом, бывшем в ходу у рыцарства, то есть обхватили ладонями предплечья друг друга, что символизировало дружеское единение.
На крыльцо вслед за бароном вышла ещё совсем молодая женщина, не сказать, что писаная красавица, но милая. Она сошла вниз и присела перед герцогом, а тот поцеловал ей руку.
Закончив с приветствиями, Кристиан подал волчонку руку и, поставив перед собой, положил ладони ему на плечи.
― Познакомьтесь с моим супругом, барон, ― сказал он. ― Ленард Мандриан.
Барон посмотрел на юношу, потом на самого Кристиана ― слухи, очевидно, дошли и до Бримарра.
Лени осторожно сделал шаг вперёд, высвобождаясь из-под невольной опеки.
― Рад познакомиться с вами, барон, ― сказал он, наклонив голову, тем самым отдавая дань сединам хозяина замка. ― Спасибо за гостеприимство.
― Взаимно рад, мой юный господин, ― улыбнулся Джулиус, одобрительно кивнув.
Они пожали друг другу руки.
А вот с баронессой Лени не знал, как себя вести, но уроки этикета не прошли даром ― он умудрился сказать пару любезных фраз. Впрочем, баронесса и сама немного смущалась в присутствии герцога.
Барон лично проводил сюзерена в отведенные ему покои. Прибывший за день до них слуга уже разобрал привезенные вещи, приготовил господам праздничные наряды, и сейчас присматривал за тем, как служанки наполняли ванну горячей водой. Когда с этим было покончено, Кристиан отослал всех, главным образом потому, что, отмучившись с официальным представлением, волчонок первым делом сел на кровать и вцепился в столбик ― от волнения его подташнивало.
Кафф налил воды в серебряный стакан, протянул мальчику. Присел рядом, обнял за плечи.
― Наш первый выход в люди, малыш, ― шепнул ласково, ― волнуешься?
― Ты сказал ему, что я... что я твой... ― Лени никак не мог закончить фразу.
― Супруг, ― кивнул Кристиан. ― Мы, конечно, не можем пойти с тобой в храм, но никто нас и не осудит. Да и обычные пары, ты знаешь, не всегда прибегают к благословению священников ― достаточно объявить о своих намерениях в присутствии свидетелей, а у нас с тобой свидетелем выступала моя тётка, настоятельница монастыря.
Лени посмотрел на своё кольцо, потом на герцога.
― Всё по-настоящему? ― тихо спросил он.
― По-настоящему, ― кивнул Кристиан. ― Идём купаться, пока вода не остыла.
До самого ужина волчонок оставался задумчив и молчалив. Герцог уж не знал, что и думать. Не хотелось, чтобы Лени воспринял супружество, как возложенную на него ответственность, как некий статус, которому нужно соответствовать.
Одевшись, они отправились в пиршественный зал, где уже собрались местные рыцари и просто крупные арендаторы барона. Джулиус и Кристиан заняли место за столом на возвышении, сев в центре, а их половины ― рядом с ними. Стол для четверых оказался слишком большим, и чтобы перекинуться немногими словами с бароном, а тем более с баронессой, приходилось сильно возвышать голос, чтобы заглушить шум, царящий в зале.
Лени сперва даже не понимал, что ест и пьёт. Старался не смотреть в зал, наполненный людьми, чувствовал себя на возвышении, будто напоказ выставленным. Волчонку казалось, что все смотрят на него и обсуждают ― там, за своими столами. Но понемногу, поглядывая на гостей, волчонок всё больше успокаивался ― те, главным образом, пили, ели, и волновали их больше присутствующие дамы, чем то, что творится на господском помосте. Барон о чём-то советовался с Кристианом, посылал распорядителя то к одному, то к другому из гостей с какими-то сообщениями. И когда пир уже стал подходить к концу и гости потянулись на боковую под гостеприимным кровом хозяина, некоторые задержались, да и выглядели они куда трезвее прочих.
― Дорогая, займите нашего юного гостя, ― обратился Джулиус к супруге.
― Отдыхай, мой мальчик, ― шепнул Кристиан Лени на ухо. ― Мы тут кое-что обсудим с бароном.
Лени кивнул, поблагодарил хозяина и ушёл вслед за баронессой. Та, правда, совершенно не представляла, чем занять гостя, о чём с ним говорить, и волчонок прямодушно попросил отпустить его спать, сославшись на усталость. Баронесса, видимо, испытала большое облегчение и пожелала ему доброго сна.
Лени заторопился в их с Кристианом покои. Ему казалось, он хорошо помнит, куда идти, но, повернув несколько раз и пройдясь по таким одинаковым коридорам с такими одинаковыми дверями, одинаковыми гнездами для факелов, одинаковыми гобеленами... волчонок понял, что заблудился. Он покрутился по коридору, не зная, куда идти и у кого спрашивать. Свернул на лестницу, спустился на пролет и остановился ― в глубокой оконной нише кто-то сидел.
Раз сидел без дела, значит относился не к челяди, которая сейчас или прислуживала внизу, или же помогала укладывать подвыпивших гостей, а к обитателям замка. Подойдя ближе, Лени увидел, что это мальчишка не старше шестнадцати ― худой, низкорослый. Его короткие волосы непослушными кудрями обрамляли слегка смазливое лицо. Но вообще мальчишка выглядел скорее хилым, чем изнеженным. А поскольку одет он был как дворянин, то Лени обратился к нему по всем правилам этикета.
― Прошу меня простить, господин, вы живёте в замке? Я заблудился.
Мальчишка смерил его взглядом.
― Первый раз тут? ― спросил он. Голос был высоковат, но для такого худосочного цыпленка подходил вполне.
― Первый, ― кивнул Лени, чуть растерявшись.
― Они там за столом ещё? ― мальчишка обхватил колени руками.
― Да, и, кажется, задержатся. ― Он наклонил голову. ― Ленард… Мандриан. ― перед фамилией деда он запнулся.
― Овайн Бримарр, ― усмехнулся мальчишка. ― Ты помешан на этикете? ― спросил он уныло.
― Нет.
― Тогда брось эти расшаркивания. Что ты искал?
― Комнаты, где поселили герцога.
― А ты ему кто, если не секрет?
Лени снова бросил взгляд на кольцо на руке. Слово "супруг" как-то совсем не выговаривалось. Не то чтобы он стеснялся, но было как-то непривычно.
― Воспитанник, ― сказал он. Это, в общем, тоже была правда.
― Надо же, ― новый знакомый пожал плечами. ― С каких пор Кафф стал чадолюбив?
Он спрыгнул с подоконника и оказался одного роста с Лени.
― Идём, покажу. А могу и замок показать, если хочешь.
Кажется, мальчишке было скучно и не с кем поговорить.
― А ты знаешь Кристиана? ― удивился Лени. ― Ну... покажи, если не трудно. Не хочу снова тут потеряться.
― Он изредка приезжает к отцу. Конечно, я его знаю. Высоты боишься? ― поинтересовался Овайн.
― Нет.
― Полезли на башню ― самое время. Будем закат ловить.
― Так стемнело уже, ― Лени посмотрел в узкое оконце, поспевая за баронским сыном.
― Это потому что мы за стенами. Побежали, а то не успеем.
И он припустил по коридору, а волчонок за ним, чертыхнувшись про себя, что связался с этим недомерком. Овайн нырнул в узкий коридор, открыл дверь, за которой вилась вверх лестница. Он так резво летел по ступенькам, что Лени пожалел, что обозвал его цыплёнком. Ему-то бегать по винтовым лестницам вверх ещё не приходилось, да и в замке Кристиана она была пошире. А Овайн меж тем обогнал его, и когда волчонок, запыхавшись, вбежал на площадку башни, тот уже, посмеиваясь, сидел между зубцами.
― Вон, гляди, ― он указал в сторону запада.
― О! ― вырвалось у волчонка.
Солнце ещё не успело скрыться за горами, зависнув в проходе между ними и окрашивая вершины деревьев пурпуром.
― Что скажешь? ― усмехнулся Овайн.
― Красота!
И всё-таки баронский сынок тоже подустал. Он слегка распустил завязки на высоком вороте рубашки.
― Надо Кристи показать, ― вырвалось у волчонка. ― Завтра приведу его сюда, если они... они снова не засядут за разговоры.
Спохватился, посмотрел на баронского сына.
― Ты же не против?
― Нет, башня же не моя собственная. Кристи, значит? ― лукаво улыбнулся Овайн. ― Какие нежные отношения с опекуном.
Лени смутился, спрятал руки за спину.
― А барон, твой отец, он какой?
Овайн пожал плечами.
― Честный воин, надёжный защитник границ, ― пробормотал он.
― Это и Кристи... ан говорил, ― сказал волчонок, ― только я... а отец он какой? Ты вон тут сидишь один...
― А что мне там делать-то на пиру? ― удивился Овайн. ― Смотреть на пьяных рыцарей? Хотя отец вот не слишком жалует вино. Наверное, поэтому нас так много. Иди ближе, ― позвал он. ― Смотри туда, в просвет между горами. Если ехать дальше, то можно, в конце концов, попасть на заставу, где раньше служил мой брат. Он у отца был четвёртый по счёту сын.
― Служил? Был? ― переспросил волчонок.
― Он погиб, как герой. Они там стояли до последнего. Помощь пришла, и зверолюдов они не пропустили, но брат погиб… Я хочу быть таким же воином, как он.
― Так будешь, ― недоуменно сказал Лени. Смерил задумчивым взглядом хрупкого паренька. ― Ты занимайся только, и будешь. Я тоже тощим был, кожа да кости, мне Кристи... ан сначала даже меч в руки не давал, но вот всё ж теперь получается. Учителя что говорят?
― Стреляю-то я хорошо, ― уклончиво ответил Овайн. ― А ты перестань оговариваться. Ты как будто стыдишься своего… опекуна.
― Я не стыжусь, ― горячо возразил Лени. ― Кристи самый лучший.
Подумал про себя: чего скрывать? Барон с супругой всё уже знают, так что до сына их тоже новость дойдет быстро.
― Покажи, что ты там прячешь, ― мальчишка шутливо ткнул его в бок.
Лени протянул руку с кольцом.
― Ага! Белый волк на лазоревом поле. Знакомый герб, ― с видом знатока промолвил Овайн. ― Славный герб. Лазурь означает верность и безупречность. Белый можно посчитать за серебро ― это благородство. А волк ― это преданность семье.
― А ты разбираешься? ― удивился Лени. Добавил смущенно: ― Геральдику я ещё не начинал. Знаю только, что это герб матери Кристи, её кольцо.
― Скажу тебе по секрету: это такая скука, ― шепнул Овайн. ― Гербы-то по большей части старинные. Может, кто и символизировал собой честность, верность и прочие добродетели, но потомки не всегда гербам прародителей соответствуют. А можно тебя спросить?
― Можно.
― А почему у тебя глаза разного цвета? Такое у кошек бывает.
Лени снова замялся.
― Я не кошка, ― сказал он хмуро. ― А глаза разные, потому что я оборотень. В полнолуние в волка превращаюсь.
― Правда? ― взвизгнул Овайн. ― В настоящего волка? Я слышал, конечно, что оборотни существуют, но чтобы живого встретить!
И тут он просто забросал Лени вопросами. Волчонок только поспевал отвечать.
Нет, говорил он, Кристиан знает и совершенно не против. И нет, это не весело, по крайней мере, когда оборачиваешься. Но да, волком всё воспринимаешь и чувствуешь немного по-другому, ну то есть кое-что по-другому, а кое-что совсем иначе, чем человек. Да, он соображает, что делает и не кидается на людей.
― И почему вы не приехали в полнолуние? ― совершенно искренне огорчился Овайн.
― Потому что барон пригласил нас сейчас, ― резонно ответил Лени. ― Ну и потому... слушай, это же не представление.
― Не сердись, пожалуйста! ― глаза Овайна вдруг стали как блюдца. Ещё немного, и он бы захлюпал носом.
«Как девчонка, честное слово», ― проворчал Лени. Странно, что у такого вояки оказался такой нежный сынок ― хотя если уже одного сына потерял, а другие служат, то впору хоть этого беречь всячески и холить. Хоть стрелять учат.
― Да я не сержусь, ты что? Слушай, а у тебя все братья уже взрослые, да? Только один здесь в замке ― и тот младше остальных?
― У мачехи не сын, у неё дочь, так что у меня сестра в люльке, ― ответил Овайн. ― А все мои старшие братья уже служат, ты верно сказал.
― Наверное, здорово, когда есть братья и сестры, ― искренне вздохнул Лени. Напрягся, закусив губу, пытаясь сосредоточиться на мелькнувшем и тут же растаявшем воспоминании. ― У меня никого нет. То есть совсем не было, а теперь вот... Кристи.
― Это грустно, ― Овайн панибратски обнял его за плечи. ― Слушай, а ты меня намного старше?
― Мне будет восемнадцать осенью.
― Совсем на чуть-чуть. Хочешь, я напишу тебе письмо? А ты напишешь мне.
― Я никому не писал раньше, ― сказал Лени растерянно. ― Но... давай. Я напишу.
Овайн кивнул, словно не ожидал другого ответа.
― Твой герцог тебя не ищет ещё? ― спросил он после короткой паузы. ― Пойдём, покажу дорогу к вашим покоям.
Он отвёл Лени в нужный коридор, показал приметы, по которым можно ориентироваться.
― Вот ваши комнаты. Может, увидимся завтра?
― Я буду только рад.
Они важно пожали руки, и Овайн ушёл.
Кристиан ещё не вернулся. Лени пришлось прибегнуть к помощи слуги, чтобы справиться с многочисленными пуговками на камзоле. Надев свободную куртку, он сел у окна и стал ждать герцога. Створку он открыл ― через цветные стёкла мало что можно было разглядеть, а так ― часть крепостной стены, кусочек лесистого склона. Лени высунулся и посмотрел на двор внизу. Слуги сажали на огромного коня тучного господина в подпитии, а тот всё заваливался то на одну сторону, то на другую. Посмеявшись, волчонок, сел, положив подбородок на скрещенные руки, и уставился на маленький кусочек чужого мира.
Разглядывая окрестности, он не услышал, как подошел Кристиан. Положил руки на плечи, дунул в волосы на затылке.
― Соскучился, моё сокровище?
Лени радостно улыбнулся, вскочил со стула и обхватил герцога за шею.
― Почти.
― Почти? ― усмехнулся герцог.
― Мне было с кем поговорить…
― О! Неужели тебя так развлекла юная баронесса? ― подмигнул Кафф.
― Я от неё сразу сбежал, ― рассмеялся волчонок, потом только уловил намёк. ― Кристи!
― Да шучу я. И с кем же ты тут разговорился?
Поцеловав волчонка, он кликнул слугу.
― С сыном барона, ― Лени сел обратно на стул, глядя, как слуга возится с пуговицами на хозяйском камзоле.
― А я и не знал, что кто-то из сыновей барона сейчас в замке. Что же его в зале не было? ― удивился Кристиан.
― Да он младше меня…
Герцог хмыкнул.
― Как его зовут?
― Овайн.
― У барона столько детей ― и законных, и бастардов. Не удивительно, что я могу кого-то не знать. Да и я со старшими знакомился, только когда они поступали на службу.
― А Овайн хочет служить, как братья, ― доложил волчонок, ― только барон, похоже, против.
Герцог неожиданно вздохнул, махнул рукой, отправляя слугу восвояси, сел на кровати и, кряхтя, стал снимать сапоги.
― Дай я, ― подскочил волчонок.
― Эээ, Лени…
― Оставь!
Волчонок потянул за голенище.
― Что вздыхаешь? ― спросил он.
― Барон, конечно, кремень-человек, но смерть Инира, похоже, сильно потрясла, хотя он вида не подаёт. Можно понять, что он вдруг перестал растить из своих мальчишек солдат. Торну недавно восемнадцать исполнилось ― отправился на заставу. А тут ещё один на очереди.
Волчонок покивал, стащил один сапог и взялся за другой.
― Я помню тот бой, ― сказал Кристиан. ― Помню, как мы с двух флангов обрушились на зверолюдов, но что там творилось у заставы ― не приведи Творец ещё раз увидеть.
― А меня ты возьмёшь на заставу? ― замирающим голосом спросил волчонок.
― Нет, ― твёрдо сказал Кристиан.
― Кристи!
― Нет, я сказал! ― неожиданно закричал герцог.
Но волчонок не обиделся и не испугался.
― А я сказал ― да! ― выкрикнул он, вскакивая на ноги. ― И не вздумай мне отказывать ― сбегу и всё равно поеду за тобой!
Герцог тоже вскочил, сгрёб в охапку с застывшим лицом. Лени даже дышать перестал, зажмурившись, ― вспомнил прошлое, понял, сейчас ударит. И за дело, вроде, сам ведь напросился, сам спорил, кричал вот...
Кристиан прижал его к себе, выдохнул хрипло:
― А если случится что? Я не хочу... не могу тебя потерять, малыш.
― А если с тобой что-то случится? Как я без тебя жить буду? Я должен дома сидеть и трястись от страха, что мне о тебе дурную весть привезут? ― Лени обхватил герцога, зарывшись лицом в рубашку на его груди.
― Я взрослый мужчина, ― сказал Кристиан наставительно, ― и умею за себя постоять. Вот когда и ты научишься сражаться, ― вернёмся к разговору. Малыш, ― он ласково коснулся ладонью затылка волчонка, погладил того по спине между лопаток, ― это всё равно, что на середину реки с собой тащить того, кто плавать не умеет. Ладно, если повезёт, и оба выплывут, а ну как нет?..
Лени почувствовал себя виноватым после такого объяснения. Ну да, вот нападут, не дай Единый, и Кристи не заставу придется спасать, с людьми и всем, а его... что он сейчас против зверолюда? Волком обернуться и вцепиться в него ― разве если совсем повезёт и полнолуние будет. И всё же…
― А если просто поедешь для смотра? Возьмёшь? ― спросил он.
― Извини, малыш, ― Кристиан легонько щёлкнул его по носу. ―Только когда меч в руках будешь держать уверенно. Не раньше.
Он посмотрел на нахмуренные брови, на упрямо сжатые губы и подумал, что мальчик-то взрослеет прямо на глазах. И, пожалуй, насчёт меча-то он слегка переборщил.
― Ты только себя не изнуряй намеренно занятиями. Лучше от этого не станет, ― прибавил он.
― Постараюсь, ― пробурчал Лени, мысленно держа в кармане кукиш. В глубине души прекрасно понимал, что это никак не вяжется со строгим этикетом, которому его старательно учили в герцогском замке, но что было делать, если порой уличные привычки куда как лучше могли выразить, что он думал и чувствовал.
Пора было укладываться, и когда они облачились в длинные рубахи, памятуя о приличиях, Лени попросил, прижавшись к герцогу под одеялом:
― Расскажи про тот бой, если можешь.
― Сам-то бой ― что? Нас просто было больше, да и кони давали преимущество. Зверолюды, конечно, могут втроём навалиться на всадника и опрокинуть его, но против мечей они бессильны, ― герцог хищно усмехнулся, ― когда срубаешь им головы на полном скаку.
― Я видел в книге рисунок. Они, правда, такие?
― Да, огромные мохнатые твари, чаще всего покрытые чёрной шерстью. Похожи чем-то на людей, только намного выше и сильнее. Какой-то разум у них есть ― дубинками они пользуются уверенно. Но и только. А ещё они каннибалы.
Лени поежился и прижался к герцогу тесней.
― Никто не хочет попасть им в руки живым, ― сказал Кристиан чуть отстраненно. Помолчал немного, поцеловал мальчика в лоб. ― Спи, малыш. Сюда они никогда не доберутся.
― А сын барона? ― не унимался волчонок.
― Он погиб, как герой. Мы не сразу нашли его ― тела у стен заставы лежали друг на друге, как дрова в поленнице. Доставили его сюда, в замок, в закрытом гробу. Барон тогда и поседел.
Лени ойкнул чуть слышно, уткнувшись носом в рубаху герцога. На мгновенье ему представилось, что это Кристиана привозят в замок в заколоченном гробу, и Барток ― почему-то именно он ― удерживает его, рвущегося сорвать крышку и хотя бы попрощаться.
― Про тот бой много баллад сложили. Вернёмся в замок, попроси нашего певца тебе исполнить, если хочешь. ― Услышав всхлипывание, герцог замолчал. ― Прости, мальчик мой, я тебя расстроил.
― Нет, это ты меня прости. Я провинился.
― Творец мой, в чём? ― удивился Кристиан.
― Меня спросили сегодня, кто я тебе, а я ответил, что воспитанник. Овайн мне ещё выговорил, будто я стыжусь… и правильно…
― Ты ведь мой воспитанник, ― засмеялся Кристиан. ― Это правда, малыш. Немного не вся, согласен, но ты и не обязан говорить всем и каждому полную правду.
Лени невольно улыбнулся, услышав его смех.
― Я сам проговаривался. Всё тебя Кристи пытался назвать.
― А! Вот оно что! Соскучился? ― шепнул герцог волчонку на ухо.
― Соскучился. ― Лени лёг повыше. ― Но ты устал, я вижу. ― Он погладил герцога по волосам. ― Вы о чём-то договорились?
― Барон попросил ещё кое-кого остаться ― да ты видел. С умом выбрал. Такие не подведут. У каждого кто-то в боях со зверолюдами погиб.
Волчонок продолжал гладить его, и Кристиан закрыл глаза и улыбнулся.
― Я уже не могу вспомнить, когда меня последний раз кто-то так ласкал.
― А ты не вспоминай, ― сказал волчонок. ― Не надо вспоминать. Просто... хорошо тебе ― и слава Творцу.
― Да то давно было, в детстве, ― улыбнулся герцог. ― Про это и вспомнить не грех.
И тут дыхание его прервалось, потому что волчонок поцеловал его в губы со всем юношеским пылом.
― Ох, любовь моя, ― выдохнул Кристиан, ― не жалеешь ты своего пожилого герцога.
Он приоткрыл глаза, взглянул на волчонка. А вот такой взгляд, устремлённый на него, он вспомнить не мог. Никто так не смотрел на него. За такой взгляд можно горы с землёй сравнять. Кристиан застыл, глядя мальчику в глаза, не зная, что сказать. Лени повернулся на спину и привлёк его к себе. Непривычно было герцогу засыпать, положив голову кому-то на грудь, словно это его оберегали и защищали, а не он кого-то. Он устало вздохнул, а волчонок перебирал ему волосы, как когда-то― он это теперь точно вспомнил ― делала мать.

―2―

На другой день сразу после завтрака Кристиан и барон Джулиус опять созвали избранных рыцарей на совет, а Лени оказался предоставлен сам себе и решил найти Овайна. Но стоило ему выйти из покоев, как баронский сынок обнаружился сидящим в нише окна в конце коридора.
― Хорошего утра, Ленард. А я тебя жду.
― Доброго и тебе, ― сказал волчонок, подходя к Овайну.
― Я слышал: они будут совещаться до обеда, а после трапезы вы отправитесь обратно в Виям. ― Баронский сын спрыгнул с подоконника. ― Что тебе показать?
Лени развёл руками.
― Что тебе больше нравится. Ты здесь хозяин.
― Тогда пошли, ― улыбнулся Овайн.
Он повёл Лени по запутанным замковым коридорам. Попадавшиеся им на пути слуги кланялись, что подтверждало слова мальчишки о том, что он сын барона, но всё равно смотрели на них как-то странно, чего Лени понять не мог.
― Сейчас тут никого нет, ― сказал Овайн, толкнув тяжёлую дверь.
― О! Библиотека! ― воскликнул волчонок.
― Любишь книги? ― чуть подозрительно спросил хозяйский сын, уловив нотку радости в голосе гостя.
― Да, ― кивнул Лени. ― Понимаешь, мне ещё столько всего надо выучить, чтобы... чтобы не позорить Кристиана перед другими.
Овайн прошёлся, поглядывая на полки.
― У нас не такая большая библиотека, как у герцога, конечно. Но тоже есть на что посмотреть.
Лени понимал, что он сейчас проявляет бестактность, но вчерашний разговор никак не шёл у него из головы.
― Кристиан мне вчера рассказывал про тот бой.
― Где погиб Инир? ― не оборачиваясь, спросил Овайн, провел пальцем по золоченому переплету. ― Он там был, верно.
― Он сказал, про твоего брата баллады сложили.
― Да. ― Овайн подошёл к одной из полок и стал шарить в свитках. ― На, прочитаешь потом. Только не здесь, пожалуйста.
Лени развернул свиток и прочёл заглавие: «О том, как рыцарь Инир, сын барона Джулиуса Бримарра, вернулся домой».
― Хорошо, ― сказал волчонок. ― Здесь не буду.
Овайн по-прежнему стоял к нему спиной, и Лени показалось, что тот шмыгнул носом.
― Давно это было? ― осторожно спросил он.
― Два года тому назад. Иниру девятнадцать было, а мне четырнадцать.
― Это твой родной брат? Не просто единокровный, да?
― Да. У матушки нас было трое. Она, правда, давно умерла ―когда меня рожала. Отец долго не женился, это он после того, как Инира убили, нашёл себе новую жену.
Лени тут пришла в голову мысль, что и Кристиан-то женился на своей Амалии всего год тому назад. Может быть, барон его уговорил: мол, надо род Каффов продолжить. Он подошёл к Овайну и тронул его за плечо.
― Прости, я больше спрашивать не буду.
― Нет, спрашивай, ― отозвался тот. ― Это же мой брат.
Волчонок понял: хочет поговорить, а не с кем.
― Ты можешь рассказать мне о заставах? ― спросил он.
Овайн повернулся к нему и кивнул.
― Погоди, я карту достану. ― Он открыл сундук и достал большую папку из телячьей кожи. В неё аккуратно были сложены планы крепостей.
Такие подробные Лени ещё не видел ― конечно, у Кристиана они были, но волчонок не имел привычки смотреть, что там за бумаги лежат на герцогском столе, да и не на все полки в кабинете заглядывал ― любопытство держал в узде.
― Это та самая застава? ― спросил он, глядя на план.
― Да, но они все похожи. Так, слушай: заставой командует капитан, ему подчиняются сержанты, ― начал Овайн. ― Отряд на заставе делится на роты ― по числу башен…
Слушая младшего из Бримарров, Лени теперь сам ощущал себя цыплёнком. А мальчишка-то оказался знающим в военном деле ― пусть сам ещё не мог сражаться, зато рассказал много полезного. Волчонок слушал внимательно и вникал, понимая всё лучше, что доля виямского герцога да и баронов его ― не сахар.
― Капитаном ставят кого-то из дворян или дворянских сыновей, ― продолжал Овайн. ― Даже если опыта у них немного, это не страшно: сержанты отслужили по несколько... по много даже лет, начинали простыми солдатами.
Лени кивнул ― понятно же, что на такое серьезное дело не бросят кого попало только за то, что родился в замке, а не в хижине.
― А... ― начал он было.
― Я же сказал: спрашивай. Инир пошёл служить вторым сержантом на западную башню.
― Смотрю я на план, ― Лени всё-таки решил не напоминать лишний раз. ― Ведь у нас нет сплошных укреплений вдоль границы. Значит, дозоры ходят?
― Правильно мыслишь. Дозоры ходят, сигнальные огни зажигают в случае чего. Граница-то длинная. Это рованцы сидят себе за укреплениями, постреливают, иногда совершают набеги на логова зверолюдов.
Лени хмыкнул. Ему послышалось в словах Овайна некоторое пренебрежение к соседям.
― Кристиан говорил, что им тоже непросто.
― Не подумай, ничего против Рована я не имею. Но у них людских жертв не в пример меньше.
― Потому что... потому что наши люди гибнут вместо них? ― помедлив, спросил Лени.
Овайн закусил губу, отвернулся, но справился с собой и кивнул, правда, молча.
― Это неправильно, ― решительно сказал Лени. ― И...
Он оборвал себя, испугавшись на миг: чуть не проболтался о разговоре с Кристианом. Овайн, конечно, неплохой мальчишка, сын барона... но чего он будет стоить, если все секреты тут же выболтает каждому, с кем получится провести вместе полчаса.
Волчонок покосился на нового знакомца, но Овайн или не заметил оговорки, потому что думал о своём в тот миг, или решил не спрашивать, раз о чём-то нельзя говорить.
Перед обедом они расстались. Лени спросил, будет ли сегодня сын Джулиуса за столом вместе со всеми, но тот опять отказался. На нет, как говорится, и суда нет. Волчонок уже успел соскучиться по герцогу, да и сразу после трапезы им предстояло собираться в путь, поэтому он попрощался с Овайном, обещав написать первым, как только они вернутся в Виям.
― Если герцог запирался с отцом и другими, ― сказал Овайн, ― значит, снова что-то готовится, так что курьеры теперь будут мотаться туда-сюда. Ну... если ты забудешь, я тебе напишу.
Кажется, не все приглашенные на совет рыцари остались на обед. Лени припоминал, что вчера их было вроде больше. Он сделал зарубку в памяти спросить об это Кристиана: нет ли в их отсутствии намёка на то, что они в чём-то разошлись с ним и бароном во мнениях. Слуга тем временем упаковал вещи, им оставалось переодеться в дорожное.
Выйдя во двор вслед за Кристианом, Лени увидел весь их маленький отряд: охранники уже оседлали коней и ждали господина поодаль, не мешая ему прощаться с хозяином замка.
Волчонок направился к своему коню, уверенный, что от него не требуется ещё раз заверять барона в своем почтении. Он обернулся на Кристиана и замер, удивлённый: Джулиус обнял Каффа не как хозяин гостя, не как вассал сюзерена. Лени даже рот открыл, не понимая ― Кристиан, конечно, годился барону в сыновья, но это не объясняло того, что он увидел.
Он подошёл поближе и навострил уши.
― Не забудьте, что скоро мы уедем с Лени в Ахен, ― говорил Кристиан, всё ещё держа барон за плечи. ― Но оттуда я напишу вам, как закончу дела с Белтраном.
― Не забуду, мой мальчик. ― И барон огладил его ладонями по голове, по плечам и поцеловал в лоб. ― Творец вам в помощь.
Он сделал шаг в сторону и посмотрел на Лени.
― Ну, молодой человек, идите сюда, попрощаемся.
Волчонок неуверенно приблизился. Кажется, он чего-то ещё не знал об отношениях барона и герцога. Если в этой стране все вассалы так ведут себя с сюзеренами младше их по возрасту... Гутрум должен быть одной большой и счастливой семьёй.
Барон наклонился к уху Лени и шепнул:
― Приглядывай за ним, парень, и заботься. На рожон не лезь и в заварушки ― тоже.
― Я... эээ... я никогда... ― промямлил волчонок, опустил глаза, вспомнив, как рвался на заставу, как дулся, что не берут. Оглянулся на Кристиана. ― Я позабочусь, ― сказал уже твердо.
― Вот и правильно. Успеешь ещё навоеваться на своём веку. ― Барон отечески похлопал Лени по плечу. ― Как, бишь, Кристиан тебя называет? «Моя светлость»?
Волчонок почувствовал, что краснеет.
― Лени, уважаемый Бримарр, ― сказал он тихо. Уши горели.
― Тогда уж и я Джулиус. Ну, полно, полно. ― Он протянул волчонку руку, и тот её почтительно пожал. ― Счастливый вам путь, дети мои.
Это выглядело как ещё одно благословение ― вроде того, что дала им мать-настоятельница. Но она же приходилась Кристиану тётушкой, а барон? Волчонок забрался в седло, бросая на герцога подозрительные взгляды. Кафф лишь усмехнулся, прекрасно понимая, что на привале, а то и задолго до него его будут допрашивать по всем правилам.
Лени ещё раз оглянулся на замок, но ни в одном окне головы Овайна не увидел.
Пока выезжали из города было не до разговоров, а потом герцог как-то помрачнел, ехал задумавшись, и волчонок решил пока помолчать и его не тревожить. Они слегка пришпорили коней, чтобы ещё засветло добраться до места их прошлой стоянки. Проскакали поворот к деревне: Лени чуть нахмурился, вспомнив происшествие, и тут же улыбнулся, представив себе малышей. Их брат ― как его? ― Гарет, уже должен был добраться до замка.
А вот и река. Перебрались на тот берег и стали готовиться к ночлегу. Пока охрана ставила палатки, Лени отошёл в сторонку и достал из сумки свиток, который ему дал Овайн. Можно было подождать и до замка, но уж слишком странно вёл себя барон. Волчонок увидел уже знакомый заголовок: «О том, как рыцарь Инир, сын барона Джулиуса Бримарра, вернулся домой», ― и принялся читать.

Герцог меч свой убитому в гроб положил,
И укрыл его стягом своим, как плащом,
А тот гроб сколотили солдат и горнист,
Из простых он досок ― без эмблем и герба.
Восемь рыцарей доблестных гроб сей простой
Погрузили в повозку и тронулись в путь.
Впереди герцог Кафф ― он в крови и в пыли,
И три ночи подряд не сомкнул он очей.
И въезжали они в славный город Бримарр,
Чтоб печальную ношу доставить отцу.
А священник на башню послал звонаря,
Чтобы колокол в замке услышал барон.
И услышал барон, вышел сына встречать.
Преклонили колени, покинув коней,
Восемь рыцарей в ряд, герцог Кафф ― впереди.
И не смеют ни слова сказать, ни взглянуть.
И велел тут барон крышку гроба открыть,
И перечить барону никто не посмел.
Стяг откинул барон и взглянул он на то,
Что от сына Инира осталось его.
«Поднимись, герцог Кафф, ― говорит тут барон, ―
И себя не вини, и взгляни на меня».
«Поднимитесь и вы, ― молвил рыцарям он, ―
Вам не гоже в пыли на коленях стоять.
Вы изранены все, и доспехи в крови,
И шатаетесь вы, словно бор на ветру,
И на крупах коней не закрылись следы
От клыков и дикарских поганых когтей.
Пусть промоют вам раны, нальют вам вина,
Пусть накормят, и спать вас уложат потом,
Ты же, герцог мой добрый, прости старика,
Что не дам я тебе с остальными уснуть.
Расскажи мне всю правду: как сын мой погиб,
Почему у него на груди твой клинок.
Разве трусом он был и свой меч обронил,
Разве спину свою показал он врагу?»
И сказал герцог Кафф: «Храбро бился твой сын,
И погиб, как герой, и врагов сокрушил
Он без счёта. В атаку повёл свой отряд,
Когда пал капитан. А что мой тут клинок ―
То как дань его памяти, меч же Инир
Не утратил, он тут», ― речь закончив свою,
Герцог перевязь снял и из ножен извлёк
Меч баронова сына ― отцу протянул.
Удержал его руку барон и сказал:
«Меч оставь ты себе, пусть свершится обмен.
Пусть клинок сей и дальше поганых разит.
А ты сыном мне будь». И они обнялись,
И рыдали все рыцари, глядя на них.
А когда же светило на замковый двор
Опустило лучи, все увидели тут,
Что седа у барона теперь голова.

Читая, Лени внезапно представив себе картину, описанную безвестным менестрелем, ― суровых рыцарей, во главе с его Кристианом. Они сами только что из боя, потом еще разбирали тела, отделяя людей от зверолюдов, ища погибшего Инира, так что они в крови, в грязи, покачиваются на конях, держа спины ровно, как подобает мужчинам, пусть даже они разбиты усталостью и горем. Оглянулся на охранников ― не слышали ли те, как он всхлипывал. Они были заняты костром и палаткой.
Лени утёр было глаза рукавом, и тут вспомнил, как с ними прощался барон, и зарыдал.
― Что стряслось, малыш? ― встревоженный Кристиан бросился к нему, присел рядом, обнял за плечи да заглянул в свернувшийся снова пергамент.
― Ничего, Кристи. Просто балладу прочитал.
― А… Знаю такую. И лучше, что прочитал. Слушать это невыносимо. ― Он привлёк к себе волчонка и поцеловал его волосы.
― Смеёшься? ― тот снова хлюпнул носом, глянул недоверчиво.
― Нет, ― Кристиан отбросил пергамент, вздохнул. ― У бримаррского трувера отвратительный голос. И редкостное пристрастие превращать обычную жизнь в старинную трагедию.
Лени перегнулся через его колени, поднял свиток и спрятал его в сумку.
― Не делай из меня героя, ― сказал Кристиан.
― Ты ехал всю дорогу и о чём-то думал. ― Лени бы возразил, что герцог сам вовсе не обязан был лететь на заставу на помощь тамошнему отряду, рисковать жизнью ― достаточно было отдать приказ и послать наёмников, но не стал спорить. ― Ваш совет потерпел неудачу?
― О, нет-нет. Как раз там всё в порядке.
― А где не в порядке? ― требовательно спросил волчонок. За себя он больше не беспокоился, но если Кристиана что-то тревожило, оставаться в стороне не собирался.
― Я всю жизнь служил Бранну. Мне многое не нравилось, но я терпел, потому что это был мой долг вассала, рыцаря. Но моё терпение истощилось, терпение Джулиуса, и многих других тоже. Но чтобы изменить положение, нам придётся стать заговорщиками и предателями. И в случае неудачи наши имена будут опозорены, даже если удастся бежать и сохранить жизни.
― Ты не можешь быть предателем, ― горячо возразил волчонок. ― А вот я болтун ― чуть не сказал Овайну, о чём вы там совещались.
― В семье барона отродясь своих не подводили, так что не бойся. Но впредь будь осторожен. Закон есть закон, и мы по букве его ― предатели короны.
― А мы не за закон, а за правду.
Кристиан рассмеялся.
― Я не рвусь к власти, ― сказал он уже серьёзно. ― Если принц возьмётся за ум, я буду только рад.
― А если нет? ― осторожно спросил Лени.
Щека герцога непроизвольно дёрнулась.
― Надеюсь, он возьмется, ― сказал сухо. ― Пренебрежение интересами страны ― это тоже предательство.
― Я вот что скажу, ― промолвил волчонок. ― Земли, борьба с советом ― это всё пустое, пусть болтают. Зато люди вздохнут спокойно и не будут горбатиться на войну.
― Война будет, ― сказал Кристиан.
― Да, но последняя. И никого больше не привезут домой с застав в забитых гробах.
― Тут ты прав, малыш.
― Я хочу помочь тебе, хочу что-то сделать, а не сидеть на твоей шее, ― твёрдым голосом сказал Лени.
Герцог обнял его крепче.
― Будь со мной, верь мне, люби меня ― и тогда сердце моё будет спокойно, и силы придут, ― он сбился на шёпот, чтобы волчонок не слышал, как дрожит у него голос.
― Я всегда буду с тобой, что бы ни случилось, ― ответил Лени, поцеловав его руку, удивлённый, что просьба была сродни просьбе просто дышать.
Кристиан закрыл глаза и прочитал про себя короткую молитву Творцу ― первую за долгие годы.


Глава 9. Хрюшка и его семейство

―1―

«Почтеннейший господин Авуэн!
Нижайше доношу вашей светлости о недавних беспорядках в Вияме. Горожан – многие из коих весьма солидные и уважаемые люди, есть и те, с кем я знаком лично и мог бы засвидетельствовать их неизменную благонадежность и покорность властям – внезапно охватило буйное возмущение, и, собравшись толпой более сотни человек, и это не считая женщин, любопытных детей и низкого сброда, они бросились на центральную площадь, откуда, после недолгого совещания, ринулись к лавкам менял и прочих малопочтенных, хотя и небедных особ. Вооружившись камнями, факелами и цепами, что более подобает презренным крестьянам, чем мастерам и ремесленникам, выкрикивая свои обиды на высокие ставки и прямой грабеж под видом разного сорта займов, разбили и попытались поджечь несколько ростовщических и меняльных лавок – числом, как оказалось позже, более десяти ― и больших, и малых, сжигая и разрывая расписки и бросая в толпу обнаруженные деньги. Оказавшие сопротивление были жестоко избиты, а двое или трое, кто давал ссуды без разбору и взыскивал долги с кровожадностью зверолюда, по приговору собравшихся были повешены на воротах собственных домов. Мало кто в тот день был спокоен за свою жизнь и имущество. Даже здесь, в замке, ваша милость, казалось, не было защиты от обезумевшей толпы, и мы лишь молились о спасении города и наших скромных душ. Наглости им придавало и отсутствие в городе его светлости герцога, приглашенного на праздник его милостью бароном Бримаррским, о чем я имел честь донести вам в последнем письме. Однако человек его светлости, именем Барток, не только организовал защиту замка, имущества и челяди его светлости, но и сумел известить его светлость о творящемся в городе непотребстве. Собрав растерявшуюся было городскую стражу и прибавив к ней всех находившихся в замке наёмников, его светлости удалось – без жалости, но и почти без крови разделить толпу на малые кучки людей, при виде вооруженных всадников пришедших в разум и устыдившихся собственной дерзости. Зачинщиков – или казавшихся таковыми отвели в замковую тюрьму, остальных переписали и после строгого внушения отпустили по домам, обязав клятвою явиться на суд его светлости, каковой был назначен через день – дабы иметь возможность выяснить обстоятельства происшедшего и оценить понесенный урон. Прикладываю к письму перебеленную тайно копию протокола сего суда, из коей вы, ваша милость, явственно увидите, что неслыханное по сей день возмущение горожан вызвано было жадностью и глупостью самих пострадавших, немилосердно обиравших любого, чья временная нужда в наличных деньгах приводила его в их паучьи норы. Его светлость герцог, приняв во внимание обстоятельства, проявил милосердие, не казнив смертию никого из задержанных, хотя и напомнил им, коленопреклоненным, что именно такова кара, предусмотренная для того, кто дерзнет самовольно творить суд и расправу, минуя и своего господина, и Божий суд. Арестантам низкого звания назначены были удары плетью, замечу, не в пример милосердно. Людям же почтенным – публичное покаяние после воскресной церковной службы, а также возмещение урона городским улицам и зданиям, если таковые не принадлежали воровской породе ростовщиков. Его светлость был суров, дабы не пробудить в народе мысли, что подобное деяние может приветствоваться впредь. Ростовщичество же указом его светлости отныне запрещено в Вияме, и дерзнувший нарушить запрет подвергнется выставлению у позорного столба в колодках с объявлением вины и вечному изгнанию, а имущество его будет отнято в казну. Для тех же, чья нужда в деньгах и питала подобных хищников, милосердная помощь предложена из рук самого герцога – процент ссуд не в пример низок и доступен многим, ваша милость. Уже через неделю после беспорядков число обратившихся в замок составило не один десяток человек, и прибыль, по самым скромным подсчетам, обещает догнать доход от сбора налогов. Таким образом, досточтимый господин Авуэн, его светлость вскоре пополнит казну королевства дополнительными средствами.
Засим остаюсь вашим наивернейшим и преданнейшим слугой, С».

―2―

Возвращение в Виям получилось бурным. Лени даже перепугался ― сколько он жил в этом городе, а такого на его памяти здесь не случалось. И ещё он не понимал, почему Кристиан всё время ходит в прекрасном настроении ― даже после суда являлся, как со званного пира.
Волчонок первым делом кинулся проверить, как дела у мастера Базиля. У того все было в порядке ― на дворе хлопотали трое новых подмастерьев, под навесом были аккуратно сложены тюки с кожами, дела явно шли на лад. Беспорядки обошли его дом стороной, к тому же, как сказал он рассеянно Лени, попивая с ним домашнюю наливку, за день до бунта на его ворота кто-то из людей герцога повесил табличку с гербом ― мол, работаешь на его светлость. Такие же таблички появились на воротах всех поставщиков герцога. И никто из них не пострадал.
И ещё Лени заметил, что герцог сблизился с Бартоком. Он и раньше доверял своему телохранителю, и волчонку постоянно твердил, что Барток ― самый надёжный, кроме Тьерри, человек, но держался с ним как господин. А тут всё чаще Лени стал заставать картину, когда Барток сидел в присутствии Кристиана, да ещё они пили вместе ― и вино порой разбавляли, а то и ограничивались фруктовой водой. И разговоры у них теперь случались странные ― почти без слов, то ли мысли читали, то ли и без того хорошо знали, о чем речь, обходясь намеками, взглядами да усмешками. А то однажды услышал Лени, что в кабинете смеются ― и смеются двое. Хотя, когда он, постучавшись, заглянул, то Кристиан и Барток сразу замолчали, и на лице телохранителя опять застыло обычное его бесстрастное выражение. Неопределённо взглянув на волчонка, телохранитель встал, поклонился с достоинством и вышел из кабинета, совершенно явственно ― Лени едва не ойкнул ― улыбнувшись господину.
Он не знал, что и думать. Самым глупым было бы начать ревновать. Лени считал это ниже своего достоинства, тем более Кристиан ни в чём не переменился к нему ― наоборот: с тех пор, как они вернулись от барона, стали ещё ближе. Только вот все эти тайны…
Войдя в кабинет, Лени вопросительно посмотрел на Кристиана и улыбнулся.
― Я вам помешал?
― Нет, мой мальчик, ― герцог покачал головой. ― Мы уже закончили. Соскучился?
― Ну, я тоже закончил свои дела, ― ответил волчонок, усмехнувшись ― мол, что там у него за дела? Учёба одна. Не то, что у некоторых.
Он подошёл к креслу Кристиана, и сразу же оказался у того на коленях.
― У нас есть повод быть довольными ― казна пополняется, ― сказал герцог.
― Это же хорошо? ― осторожно спросил Лени, устраиваясь поудобней в кресле и на коленях. ― У нас... в герцогстве теперь будет больше денег? Или их придется отдать ― Бранну, как налоги? Тогда зачем мы зарабатываем для них?
― Верно подмечено, ― Кристиан подмигнул.
― То есть… А! Я понял! Они ведь не могут отследить размеры займов, а присылать сюда проверку не имеют права? ― усмехнулся Лени. ― И налоги они поднять нам не могут, правда? Иначе мы не сможем обеспечивать наёмников всем необходимым?
― Точно, мой дорогой супруг, ― рассмеялся герцог. ― А кто мне подал идею? Ты!
― Я? ― Лени удивленно хлопнул ресницами.
― А ты уже забыл, как рассказывал мне о ростовщиках и о том, что вычитал в книге об устройстве Гутрума?
― Ой, правда. Забыл, ― волчонок довольно улыбнулся.
Ещё какой повод для радости: вот и от него польза нашлась.
― И как удачно всё получилось, ― сказал он. ― Правда, без бунта не обошлось, но ты же его повернул нам на пользу.
Кристиан усмехнулся загадочно.
― Наших добрых горожан так трудно раскачать на что-то вроде бунта... ― сказал он. ― В какой-то момент я даже засомневался, что у них получится.
― У них? ― не понял Лени. ― Бунтовать не получится или?.. Кристи! Так это всё подстроено заранее? ― глаза у него стали как две золотые монеты. ― И Барток поэтому оставался тут и не поехал с нами?
― Смута дело такое... ― сказал Кристиан. ― Надо всё устроить так, чтобы была полная свобода, но невиновные не пострадали. Похоже, у Бартока вышло, как нужно. Он всё предусмотрел.
Лени одобрительно хмыкнул.
― А в Ахен Барток с нами поедет? ― спросил он.
― Обязательно. Там мы без него никак не сможем обойтись, ― улыбнулся Кристиан.
Волчонок поправил воротник его рубашки.
― Я заметил, что вы с ним теперь вроде как приятели?
― Ночные прогулки сближают мужчин, ― хмыкнул Кристиан, не объясняя больше ничего.
― Какие такие прогулки? ― возмутился волчонок и попытался слезть с колен герцога.
― К князю и обратно, ― Кристиан чуть придержал его за пояс. ― Пока кто-то мирно спал и видел сны о фазанах.
Лени рассмеялся.
― Мне не снятся фазаны.
― А что тебе снится? Конечно, когда хорошее.
Волчонок задумался, и герцог даже встревожился было. Неужели всё так плохо, что надо долго вспоминать хоть один приятный сон?
― Мне снится, что я летаю. Разбегаюсь, отталкиваюсь ногами и лечу, и так смешно руками делаю, как будто я плыву. Воздухоплавающий волк, ― фыркнул он.
― Так это значит, что ты растёшь, моя радость, ― Кристиан поцеловал его.
― А в моем возрасте разве ещё растут? ― спросил волчонок, сполз пониже, пристроил голову на герцогское плечо. ― А хорошо бы летать по-настоящему. Почему люди не летают? И волки тоже?
― Почему не летают волки ― понятно. Настоящие волки, я имею в виду. Ещё бы они сверху на овец падали, ― засмеялся герцог. ― А юноши вроде тебя и в этом возрасте могут ещё расти. Уж меня ты вполне можешь догнать.
Лени задумчиво кивнул, представляя себе, как стоит рядом с Кристианом, выше себя теперешнего на целую голову.
Кристиан вырвал его из мечтаний, тронув за плечо.
― Мне нужно ненадолго уехать, Лени, ― сказал он. ― Дела в городе.
― Ты же не поедешь один? ― тревожно спросил волчонок. ― Только что смута закончилась... Ты же возьмешь с собой хотя Бартока?
«Если уж не меня», ― говорили его глаза.
Кристиан поцеловал его.
― Не волнуйся. Конечно, я не поеду один. А у тебя ещё занятие с Мастером мечей. Кстати, если уж мы заговорили о Бартоке. Я бы хотел, чтобы он с тобой занимался боем.
― Боем? со мной? ― зачем-то переспросил Лени, и глаза его даже округлились ― то ли от удивления, то ли от испуга.
― Лучше его никого нет, ― убеждённо сказал Кристиан. ― А я хочу, чтобы ты получал только лучшее, мой волк. И хочу быть уверенным, что ты сумеешь постоять за себя.
― Боюсь, ― признался волчонок. ― Сам говоришь, что он лучший. И его самого боюсь почему-то. Особенно когда он на меня смотрит ― как будто видит насквозь всего.
― Может, и видит, ― Кристиан пожал плечами. ― Но ты не бойся, хорошо? Он знает, что ты значишь для меня, волчонок, и никогда не причинит тебе вреда. Даже неумеренными тренировками, ― добавил он усмехнувшись. ― Ну, иди, моя радость. Увидимся за ужином, а потом я весь твой.
― Весь-весь? ― уточнил Лени с деловым видом и, когда Крис кивнул, солидно простился с ним и поспешил на тренировочный двор.

Герцог проводил его взглядом, улыбнулся своим мыслям.
― Всё готово? ― спросил, казалось, в воздух.
― Кони ждут, ― отозвался Барток, невесть откуда взявшийся у двери.
― Отлично. ― Кафф потёр руки. ― А подарки?
― Уложены в сумку и приторочены к седлу, ― чему-то усмехнулся Барток. ― И почему вы не захотели взять с собой Ленарда, ваша светлость?
― Зрелище Лени, облепленного детьми, будет отвлекать меня от разговора с их отцом, а мне важно составить о нём своё мнение.
Барток хмыкнул, но ничего не ответил.
Выйдя с телохранителем во двор замка, Кристиан огляделся, поднял руку, жестом подзывая кого-то. Рыжеволосый мальчишка подбежал к ним, склонился в почтительном поклоне, выказывая уважение и скрывая мрачную физиономию.
― Маттиас, ― обратился герцог к мальчишке по имени, и тот удивлённо и настороженно на него уставился. ― Как проехать к твоему дому?
― Зачем... ― вырвалось у парня, но он тут же уперся взглядом в каменные плиты двора и начал сначала. ― От колодца, что в начале Платановой улицы, налево свернуть и прямо до самой стены. По запаху ищите, не ошибётесь, ваша светлость.
Мужчины вскочили в сёдла, пришпорили коней и бодрой рысью поскакали к замковым воротам. Хрюшка постоял, стиснув зубы и пытаясь взять себя в руки, а потом не выдержал и побежал в сторону конюшен. За ними располагалось стрельбище и площадка для тренировок на мечах с деревянными истуканами, которые вращались вокруг своей оси и норовили ударить нападавшего мешками с песком. Лени отчаянно сражался с одним из них, и пока истукан явно перевешивал.
― Эй! ― крикнул Хрюшка.
Старый Мастер мечей удивлённо обернулся на окрик, а Лени удачно увернулся от мешка, отскочил от истукана и тоже уставился на приятеля.
― Да, ты, переярок-недомерок!
Тут Хрюшка почувствовал, как сердце у него упало в пятки, потому охранник, почти сливавшийся с каменной стеной замка, отделился от кладки и направился в их сторону. Лени поднял руку и остановил его, и сердце Хрюшки вернулось на место, зато кровь опять в голову ударила: ишь, выискался ― уже охране приказы отдаёт!
― Ты что творишь, идиот? ― зашипел на него волк, подходя. ― Жить надоело?
― Это ты что творишь? ― зашипел в ответ Хрюшка. ― Решил меня из замка выжить? Незачем было моего отца приплетать!
― Рехнулся? С чего ты взял?!
― А чего вдруг герцог с телохранителем ко мне домой поехали?
Лени посмотрел на него удивлённо, а потом насмешливо усмехнулся.
― По делу, наверное. А тебе бы голову остудить не мешало.
Остудить бы не мешало, но в голове у Маттиаса всё перемешалось. Он понял, что глупо подозревать бывшего друга в желании вытурить его из замка, но вот от герцога всего можно было ожидать. Хрюшка знал, что мастера Базиля герцог, можно считать, облагодетельствовал. И уж явно без Лени тут не обошлось. Только вот парню претила мысль, что за его дружбу, за расположение его отца будут как-то расплачиваться. И как? Подарит им герцог ферму где-нибудь подальше от столицы? Тогда прощайте все мечты!
Лицо Хрюшки уже напоминало красноватым отливом шевелюру, и сопел он скорее как молодой бычок, готовый забодать. Размахнувшись, он ударил, метя Лени в челюсть, но тот неожиданно ловко ушёл из-под удара, обхватил бывшего приятеля за торс и повалил на землю. Они сцепились.
Мастер подошёл ближе и скрестил на груди руки, с интересом наблюдая за дракой. Молодые люди тузили друг друга всерьёз, вымещая взаимные обиды.
― Господин Ленард, ― промолвил старый воин, глядя на довольно удачный захват, который применил к нему Хрюшка, ― почему бы вам не использовать тот приём, что вы изучали на прошлой неделе?
Волк принял подсказку к сведению, выскользнул из захвата приятеля и сам блокировал его, обхватив ногой за шею. Хрюшка пытался вырваться, не сумел и начал уже задыхаться, поэтому никак не мог ухватить Лени задранными руками, но постучать по земле считал ниже своего достоинства.
― Отпустите его, господин Ленард, ― промолвил Мастер. ― Ему уже хватит.
Лени освободил Хрюшку, перекувырнулся и встал на ноги. Хрюшка, кряхтя, поднялся следом. Оба были в пыли, помяты, рукава рубашек подраны.
― Неплохо, молодые люди, ― промолвил Мастер. ― Но слишком много ярости, поэтому наделали ошибок.
Лени и Хрюшка вытаращились на него, а Мастер подозвал охранника и послал его куда-то с поручением.
― Давайте-ка разберём ваши ошибки, ― промолвил старый учитель.
Парни переглянулись, потом, как полагается, поклонились Мастеру и приготовились к новой схватке. Старик гонял их нещадно, так что под конец оба валились с ног и растеряли весь свой пыл. Пытаясь отдышаться, Хрюшка только заметил, что охранник уже давно вернулся. А тут и один из замковых слуг зачем-то появился, доложил о чём-то Мастеру.
― А теперь, молодые люди, ― промолвил тот, ― марш в баню. Мыться.
Хрюшка принялся отнекиваться.
― Да хватит тебе кочевряжиться, ― сказал наконец Лени. ― Идём уже, только время тянешь. А так еще успеешь, может, Кристи застать дома, и сам его спросишь, чего ему там понадобилось.
Челюсть у Хрюшки тут и отпала и долго не хотела возвращаться на место. Он поплёлся за Лени в замок, раздумывая, что сплетни-то, получается, правдивы. И кто теперь герцогу его друг? Фаворит, любовник? Да и можно ли ему теперь считать Лени своим другом? Может, рыцарские правила запрещают не только дуэли меж дворянами и чёрной костью, но и дружбу? Какая-то часть Маттиаса ― разумная, серьёзная, взрослая ― считала, что всё идет хорошо: волчонок больше не голодал, одет был прекрасно, из глаз исчез страх, а с тела ― синяки и шрамы, видно было, что о нём заботятся, предусматривая даже мелочи, а герцог ревностно, порой даже жестоко, оберегал "своего" мальчика. Но в глубине души парень боялся, что настроение Каффа вновь переменится, он увлечется другой забавой... а что тогда будет с Лени?
Конечно, в герцогской бане Маттиас бывал, раз уж служил мальчиком на побегушках. Но чтобы приобщиться к здешним удобствам? Говорят, конечно: кот за порог, а мыши в пляс, но в замке такого не водилось, чтобы в отсутствии герцога слуги забывали о приличиях.
В ванне они сидеть не стали, сразу пошли в мыльную.
― Слушай, а ты раздался слегка, ― сказал Хрюшка, увидев Лени голым. ― И вроде как мускулы появились. Покажь руку.
Лени согнул руку в локте, и Хрюшка пощупал бицепс.
― У меня больше, ― хмыкнул он, демонстрируя.
― Я ещё догоню! ― задиристо вскинулся Лени, но Маттиас чувствовал ― в его голосе нет ни злости, ни настоящего вызова, волчонок словно обещал ему сделать это. Пожалуй, и правда, обещал.
Намылившись, они окатили друг друга из деревянных вёдер. Обмотавшись тканью, Лени вышел из мыльной и, позвав банщика, велел тому передать господину Тьерри, что он тут нужен.
― Пошли, поплаваем, ― сказал он Маттиасу.
― Как на речке? ― ухмыльнулся Маттиас. ― Когда мы с тобой там последний раз-то были?
― Не помню уже, ― сказал Лени. ― А может, сходим как-нибудь? Теперь же никто не запретит... ― он вздохнул.
― А, может, к нам домой отправимся? Окунёмся, и… ― предложил было Хрюшка.
― Нет, сегодня не могу, ― покачал головой Лени и плюхнулся в бассейн.
Маттиас прыгнул в воду следом.
― Умаялся? ― усмехнулся он, подплывая к другу.
― Да не в этом дело. Просто Кристиана я предупредить не могу. Без сопровождения мне и так нельзя за ворота замка.
― Такой важный стал? ― спросил, усмехнувшись, Маттаис.
Лени посмотрел серьезно, качнул головой.
― Кристиан тревожится, ― сказал он тихо. ― Из-за того, как герцогиня умерла, и... ведьма эта неизвестно где сейчас.
― Да ты что? Герцогиню выходит того?..
― Только молчи об этом!
― Я могила, ты меня знаешь.
Лени посмотрел в сторону двери, уловив своим острым слухом чьи-то шаги. В зал вошёл Тьерри и, наклонив голову, вопросительно посмотрел на волчонка.
― Очень есть хочется, господин Тьерри, ― попросил Лени, ― вы не могли бы?..
Тот лишь улыбнулся, кивнул и вышел.
― Да брось, мы тут и есть будем, что ли? ― опять принялся мяться Хрюшка.
― Почему бы нет? ― спокойно спросил Лени. ― Мы слегка перекусим и поговорим, а то я до ужина не доживу.
― А вы... ― Маттиас оглядел комнату, замялся. ― Вы с герцогом тут...
― Ну да, ― сказал Лени, ― перекусываем, говорим. Отдыхаем. Особенно после занятий с Мастером ― разве можно без бани?
Парни вдоволь наплавались, когда дверь снова приотворилась. Тьерри кивнул, давая понять, что исполнил просьбу.
― Вылезаем, ― сказал Лени.
Они прошли в соседнюю комнату. Там уже стоял на ложе большой деревянный поднос с закусками и кувшином некрепкого пива. Расположившись поудобнее, слегка на лиманский манер, где до сих пор бытовал обычай есть полулёжа, парни накинулись на угощение. Но чуть Хрюшка утолил первый голод, как вернулось беспокойство. Уж очень хотелось выяснить всё-таки с другом отношения, да и любопытство не утихало.
― Значит, вы теперь с герцогом… эээ…
― Супруги, ― спокойно сказал Лени, и Хрюшке пиво чуть не попало в нос.
― Это он так просто сказал, или вы по всем правилам? Свидетели у вас были?
Лени кивнул.
― Настоятельница монастыря, а потом Кристиан меня представил как супруга барону Джулиусу.
Маттиас онемело смотрел на него, потом что-то промямлил невнятно и поспешно поднес к губам кружку с пивом.
― А что не так? ― спросил Лени растерянно.
Хрюшка оглядел поднос, комнату, волчонка.
― Мне-то можно с тобой дружить теперь? ― спросил он серьезно. ― Или правила запрещают? И звать мне тебя теперь "ваша светлость"?
― Скажешь тоже, ― грустно усмехнулся Лени. ― Конечно, мы друзья. Разве дружба бывает по разрешению?
― А вдруг твой герцог будет против? ― начал Маттиас. ― Ладно, ладно, вижу, что не будет, не надо меня так глазами сверлить. Но вообще-то вид у тебя не слишком-то весёлый. Или загоняли тебя совсем с учёбой, или ещё чего есть?
― Тебя бы так загоняли, ― мрачно промолвил Лени, жуя мясо. ― Мне же приходится заниматься много больше, чем любому рыцарю моих лет. Навёрстываю.
Хрюшка хмыкнул.
― Но вообще-то ты не рыцарь, если уж так ― всерьёз. По происхождению.
― Как раз по происхождению ― рыцарь.
И Лени поведал ему, что узнал о своей семье.
― Зверолюд меня задери! ― воскликнул Маттиас.
― Не то слово, ― вздохнул Лени. ― Словно землю из-под ног вышибли и этой землёй по голове...
Хрюшка мрачно отхлебнул пива.
― А чего вы в Каррас не едете? ― спросил он.
― Поедем скоро. ― Лени помолчал, но не выдержал. ― Если бы ты знал, как я боюсь!
― Чего больше, ― спросил Маттиас, ― что не найдёшь отца или что найдёшь?
― Боюсь, найду и окажется, что это он от меня отказался, а не выкрали меня или что-то ещё, ― признался волчонок.
― Это ты хватил. От детей если и избавляются, то от новорожденных, а не когда им уже двенадцать стукнуло. Или до скольких ты себя не помнишь?
― Так и есть, где-то до тринадцати.
― Вот, сам видишь...
― А чего ж он тогда не искал? ― Лени стиснул зубы, твердя себе, что больше не будет реветь при мысли об отце. Ну не при Хрюшке точно.
― Может, он думает, что ты погиб, ― предположил Маттиас. ― Ты же память потерял, наверное, здорово головой долбанулся. Тебя могли спрашивать, кто ты, а ты только глазами хлопал. Вот ему и доложили, что тебя не нашли и искать бессмысленно.
В этой мысли был свой резон.
― А может и не в голове дело, ― промолвил Лени. ― Мне всё больше кажется, что меня околдовали. Я вот увидел портрет деда ― и сразу вспомнил его, но только его самого, а отца, который тогда присутствовал, вспомнить никак не могу.
― Ну, сильна ведьма... ― восхитился Маттиас. ― Но если герцогиня ей мешала... ― он чуть покраснел, но докончил, ― к его светлости в постель сигануть, то чего она на тебя-то взъелась, да еще аж пять лет назад...
Лени рассмеялся.
― Можно подумать, что на свете живёт лишь одна ведьма. Мы вот… ― но оно вовремя прикусил язык, чуть не сболтнув про обитательниц монастыря. ― Мы вот тут сидим, а за временем не следим.
― Ой, да! ― Маттиас подорвался с места. ― Надо же младших укладывать, как там отец один...
― Кристи тоже там, ― напомнил Лени. ― Да ты оденься хоть, так через весь город и побежишь в простынке?
― Да и так-то ― приду грязный, как свинья, ― проворчал Хрюшка, а потом заржал.
Лени только усмехнулся ― правда, весело, но всё-таки Маттиас опять подумал, что при всех благодатных переменах друг не выглядит таким уж счастливым.
В комнате, где они раздевались, Хрюшку ждал сюрприз ― его одежду почистили, да ещё выдали новую рубашку.
― Я постираю и верну, ― сказал парень, но Лени только махнул рукой.
― Глупости не говори.
Они попрощались, похлопав друг друга по плечам. Выйдя из замка, Маттиас припустил домой со всех ног, насколько хватало сил после драки, бани и ужина.

―3―

Хрюшка был прав: дом его отца хорошо узнавался по запаху, но благородные господа, решившие посетить сей скромный кров, не сказали бы, что запах уж слишком бьёт в нос и оскорбляет их в лучших чувствах. Конечно, свиньи есть свиньи, но всё-таки разница значительна, когда пахнет только животными, или пахнет ещё и грязью и нечистотами от них у нерадивых хозяев.
Они спешились и, отворив воротца, ввели коней во двор. Собака на цепи залаяла при виде их, дверь отворилась, на порог вышел хозяин и застыл, опешив. Он не испугался, он скорее выглядел как человек, который внезапно засомневался в собственном рассудке.
― Ваша светлость? ― наконец пробормотал он.
― Нет, почтенный Мартин Люс, ― рассмеялся Кристиан. ― Я вам снюсь.
― Творец мой! ― возопил мужчина, кланяясь.
― Опять не то, ― усмехнулся герцог.
― Милости прошу, проходите, ― забормотал Люс, распахивая пошире дверь, ― только не взыщите, я же не думал…
― Приятель, ― шепнул ему Барток, ― хватит уже, не суетись.
В доме было чисто, но сразу видно, что живёт большая семья и места с трудом хватает. Едва перешагнув порог, герцог с Бартоком услышали удаляющийся топот маленьких ног. При появлении чужих дети, как мыши, поспешили спрятаться, бросив на столе немудрёные игрушки. Кристиан помнил, что младших у Люса пятеро. Среди игрушек, которые в спешке собирал отец семейства, герцог заметил и тряпичных кукол.
― Почтенный Люс, ну, что вы, право! ― остановил он хозяина. ― Наоборот, позовите детей: у нас для них кое-что есть в подарок.
При этих словах Барток, что Новогодний дед, поставил на стол мешок и развязал его.
― Дайте-ка лучше большое блюдо какое, ― сказал он Мартину.
Бедный Люс застыл посреди комнаты, отдышался.
― Простите великодушно, ваша светлость. Сами понимаете, меньше всего я мог ожидать таких гостей, ― сказал он, а потом позвал детей. ― Не прячьтесь, лучше заберите свои игрушки и принесите блюдо.
Пять рыжих малышей тотчас выкатились из-за двери ― трое мальчишек и две девочки.
― О, близнецы у вас, ― улыбнулся Кристиан, глядя на девчушек. ― И как вы их различаете?
― Это как раз не сложно. У Ливы шрамик на голове, упала в младенчестве и стукнулась о косяк. Мы ей красную ленточку в волосы заплетаем. С синей ленточкой ― Майлона.
Девочки похватали кукол и шмыгнули в соседнюю комнату, но почти сразу вернулись.
Мальчик постарше поставил на стол большое глиняное блюдо, и Барток стал выкладывать на него разноцветные марципановые фигурки в форме зверей и птиц. Девочки сразу пискнули и подбежали к столу. Мальчишки повели себя более солидно ― кажется, они были погодками. В обнимку со своими игрушками они стояли рядом со столом, разглядывая фигурки и явно выбирая, что в первую очередь взять, когда им разрешат.
― Моно тичку? ― спросила Лива. ― Асную?
Барток закончил выкладывать фигурки и затянул завязки опустевшего мешка.
― Можно, милая, ― неожиданно ласково сказал он. ― А вы погодите, ― добавил он, погрозив мальчишкам пальцем. ― Сначала пусть дамы выберут. У рыцарей так полагается.
Братья засмеялись, но подождали, пока малышки заберутся на лавку и выберут себе по две фигурки. Когда дети наконец расселись и принялись хрустеть марципаном под бдительным оком Бартока, следящего за порядком, герцог перешел к цели их визита.
― Скажите-ка, почтенный Люс, вы очень дорожите своей жизнью в городе? ― спросил он.
Хозяин так и застыл у полки с посудой. Он уже собирался предложить гостям выпить.
― Простите, ваша светлость?
― Понимаю, что нарушаю законы вежливости, но положа руку на сердце ― разве вашей семье удобно живется в этом доме?
― Живётся и тесновато, может быть, ― мрачно ответил Люс.
― Но? Не бойтесь, говорите.
Мартин усмехнулся.
― Я же сказал ― не бойтесь, ― повторил герцог.
― Про вас и Лени говорят всякое, ваша светлость. Вы хотите убрать нас из города, потому что мы, то есть наша семья…
― Понятно, ― перебил Кафф. ― Но я не говорил, что речь идёт о жизни за городом.
― Тогда прошу прощения, ваша светлость.
Мальчишки, может, и не понимали содержания разговора, но по интонациям почувствовали, что говорится о чём-то не очень приятном, перестали жевать сладости и уставились на отца и герцога. Только девочки не отвлекались и, причмокивая, медленно придвигались на лавке поближе к Бартоку. Он им явно понравился.
Кристиан посмотрел, как его суровый телохранитель делает вид, что не понимает манёвров юных дам, и усмехнулся.
― В городе больше возможностей, чтобы выучить детей, ваша светлость, ― сказал Люс.
― У нас есть пара приличных школ для мальчиков ― я не имею в виду школы при храмах. А для девочек есть пансион при монастыре Дочерей Творца.
― Понимаю, о каких школах вы говорите, ваша светлость, но они нам не по зубам.
― В нынешнем вашем положении, наверняка, ― промолвил герцог.
― В любом моем положении я не могу себе позволить платить за эти школы. За одного ребенка, много за двоих, но не за всех, а как выбирать - кому дать образование, а кого оставить... на скотном дворе, ― сказал хозяин. Он все же снял с полки три глиняных стакана, наполнил их, поставил на стол на деревянном подносе. ― Клюквенный морс, ваша светлость. Простите, но хмельного в доме не держу.
― Я к этому и веду, ― кивнул Кристиан и взял стакан. ― У меня есть для вас предложение. Месяц, полтора ― и нам предстоит новый набор в школу наёмников. Мастер Мечей Вияма выше всех похвал, но и он не всесилен и уже в летах. Мне нужен ещё один человек, который взялся бы обучать будущих солдат. Однако школа и гарнизон расположены в замке, так что новому Мастеру Мечей пришлось бы тоже туда переехать.
― Жить в замке? ― глаза у Люса округлились, и он тут же посмотрел на детей.
― Да и с малышами вам будет легче ― найдём женщину, которая бы присмотрела за ними, ― продолжал соблазнять Кристиан. ― А мальчиков будет кому проводить в школу.
― В школу... ― Мартин покачал головой.
― Да, ― герцог кивнул. ― Не буду цитировать по памяти ваш контракт, но основные детали таковы: ваше звание ― Мастер Мечей Вияма, ваше жалование ― примерно две тысячи лун. Вам и вашей семье будет предоставлено жильё в замке. Кроме того, корона оплатит образование ваших детей. Я что-нибудь забыл?
― Ваша светлость, ― улыбнулся Мартин, ― ведь вы получаете кота в мешке. Не скажу, что утратил навыки, благо с Маттиасом занимаюсь, и всё-таки вы хотите взять человека с улицы. Зачем?
Герцог ответил не сразу, делая вид, что его очень занимает то, что происходит за столом. Одна из девчушек уже забралась на колени к Бартоку, а вторая примеривалась. Зрелище того, как бравый телохранитель управляется с детьми, вызвало у него улыбку. Он успел и подумать над ответом.
― Я мог бы просто сказать, что слышал о вас от человека, которому полностью доверяю, ― промолвил он. ― Но добавлю еще кое-что... ― он провел пальцами по запотевшему боку стакана. ― Мне не хотелось бы привлекать внимание к тому, что Вияму потребовался новый Мастер Мечей. Официально вы станете помогать Мастеру Ли - ему как-никак семьдесят, что не мешает ему оставаться лучшим в своем деле, однако об этом знают лишь те, кому положено знать.
У Люса хватило ума не называть имени Лени, да и разговор становился очень серьёзным ― не просто милость оказать приехал герцог. Люс был человеком неглупым и умел сложить два и два. Он помолчал, а потом ответил:
― Давно пора, ваша светлость. Сделаю всё, что смогу, и постараюсь не подвести.
― Что же... ― Кристиан тоже помолчал. ― Завтра к полудню приходите в замок, мастер. Вас будут ждать. Выберите себе жилище по вкусу, договоритесь о переезде. Я не тороплю, но и прошу не затягивать. Хочу до отъезда представить вас мастеру Ли и гвардейским офицерам.
― Будет исполнено, ваша светлость, ― ответил Люс, и даже осанка его изменилась ― исчез скотовод, вернулся солдат.
― Хотел ещё спросить вас кое о чём, ― промолвил Кристиан. ― Мне всё никак не даёт покоя вопрос: почему взрослый парень довольствуется работой мальчика на побегушках…
― Маттиас присматривается к вашей гвардии, ― сказал Мартин, бросил взгляд на Бартока, взятого малышками в оборот. ― Хочет... надеется, что его примут.
― Хм, ― только и ответил Барток, пытаясь удержать на коленях уже обеих девочек, которые сидеть спокойно не хотели, а всё щупали его перевязь и ковыряли серебряные заклёпки на ней маленькими пальчиками.
Мальчишки тем временем тоже решили не отставать. Один уже исподтишка поглаживал рукоять меча, а Барток делал вид, что не замечает.
― Вот с кем нужно говорить, ― усмехнулся Кристиан, кивнул на своего телохранителя. ― Если же вы хотите знать, буду ли я против, ― нет, не буду.
― Вашему сыну всё равно придётся отслужить два года в гвардии, прежде чем я возьму его в обучение, ― ответил Барток, мягко отводя руку мальчика, который, пыхтя, пытался вытащить меч из ножен.
― О, Маттиас это знает, ваша милость, ― сказал Люс. ― И к службе в гвардии он вполне готов.
― Угу, ― кивнул Барток. ― Вот пусть и не теряет зря время, а идёт служить.
― Послезавтра, ― сказал Кристиан. ― Понимаю, с детьми вы остаетесь по очереди, так что пусть приходит послезавтра. Подпишет контракт и... ― он посмотрел на телохранителя. ― Испытаешь его?
― Только пусть потом не жалуется, ― усмехнулся Барток. ― Ну, милые, отпустите дядю, ― сказал он девочкам. ― Нам ехать пора.
― До встречи, мастер, ― сказал Кристиан, вставая.
― Всенепременно, ваша светлость, ― ответил Люс. ― О! Это что за сырость вы развели?
Девочки вцепились в Бартока, дружно заревев, и не хотели его отпускать.
― Надоели мы им с Маттиасом, ― рассмеялся хозяин. ― А тут новые лица.
― Вот не думал, что ты будешь пользоваться расположением столь юных дам, ― улыбнулся герцог.
Тот лишь плечами пожал, лицо снова сделалось непроницаемым. Однако малышкам он что-то шепнул, после чего те нехотя расцепили пальчики.
― Ты им пообещал, что они теперь часто будут видеть своего рыцаря? ― спросил, смеясь, Кристиан, когда они выехали со двора.
― Я не сказал "часто", ― проворчал Барток. Казалось, он был недоволен, но Кафф знал, что это всего лишь маска.
― Я уже пожалел, что Лени не взял с собой. А то он всё тебя опасается, ― промолвил герцог.
― Спас бы от меня детишек и лег спать спокойным? ― фыркнул Барток.
― Напрасно ты так, ― упрекнул герцог.
― Он волк, он чувствует, что со мной что-то не так. Люди этого не ощущают, а он ― да.
Они не спеша ехали по улице, не обращая внимания на кланяющихся прохожих, то есть Барток делал вид, что не замечает их, а сам привычно видел острым взором всех и каждого.
― Ничего, за время поездки Ленард ко мне успеет привыкнуть, ― добавил он. ― А пока что я всё равно не могу уделить ему время ― пусть уж с нашим стариком занимается.
― Ты добился какого-то успеха в своём деле? ― спросил герцог уклончиво.
― Почти, ваша светлость. Почти.


Глава 10. Плата по счетам

―1―

Хрюшка вбежал домой, не снижая скорость скорее по инерции. Ничьих коней на дворе не обнаружил, а значит, незваные гости уехали в замок. Малышня отправилась спать, на столе стояло блюдо с крошками марципана и пятью фигурками, оставленными на завтра. Маттиас сердито хмыкнул.
― Отец! ― позвал он.
Сами они спали в этой же комнате, за занавеской, на двух узких койках, больше похожих на лавки, но занавеска была задёрнута, а на ночь её обычно отодвигали, чтобы видеть дверь в детскую.
― Не шуми, ― строго сказал Мартин, входя из маленькой кухоньки. ― И спать будешь ложиться ― под подушкой проверь. Наверняка тебе конфету припрятали в подарок, пострелята, да хорошо, если одну.
Хрюшка тут же метнулся в спальню, залез под подушку и вытащил марципановых дракона и птицу. Держа их двумя пальцами в вытянутых руках, он перенёс фигурки на блюдо.
― И чего от нас хотели? ― спросил он. ― Через малышей, значит, подкатывать вздумали. Хитро.
― Ты ещё дубиной от них отмахнись, ― хмыкнул отец. ― Не отравлены и не кусаются. Ничего, скоро уже лакомства им не в диковинку будут. Да и места будет побольше ― и для игры, и для всего. Заживем, сынок, как заслуживаем.
Хрюшка опустился на стул и уставился на отца.
― Это где ж такое будет? ― спросил он. ― Где-нибудь подальше от города, на травке, чтобы и свинкам было где попастись?
― Что у тебя за зуб на герцога? ― поинтересовался мастер Люс. ― Сын, ты это... не ревнуешь, часом?
У Маттиаса даже в ушах зашумело от испуга и возмущения. Это надо же про него такое подумать?
― Отец, ты чего? Я же по юбкам, ты же знаешь… Нет, я понимаю, что у всех по-разному и всё такое, но я-то сам по женской части…
― Тогда в чём дело? ― спросил отец. ― Что не так?
Маттиас задумался.
― Может, и ревную, ― сказал он наконец. ― Друзей тоже ревнуют. Пройдёт ещё немного времени, и мы станем Лени не нужны.
― Мне предложили работу, ― сказал мастер Люс. ― В школе наёмников. Офицерское звание, более чем щедрая плата, жильё в замке, школы для малышей. Не думаю, что Кафф просто так слонялся по окрестным свинарникам в поисках наставника для своей армии.
Маттиас посмотрел на отца, на его расправленные плечи, на лицо, с которого пропало выражение вечно затюканного жизнью многодетного горожанина мелкого достатка, закрыл лицо ладонью и не по-мальчишески заревел, а по-мужски скупо заплакал, стесняясь.
― Сын, ― Люс оторопел, потом бросился к нему, обнял за плечи. ― Что с тобой? Ты что? Матти...
― Ничего, всё хорошо, ― Маттиас вцепился в отца. ― Только всё как-то слишком хорошо. Даже думать об этом боюсь, чтобы не сглазить. Надо старуху Фиону попросить, чтобы сходила в храм и помолилась. Помнишь, как у Родри горло обложило, мы уж думали, что задохнётся, а она помолилась ― и всё прошло? Несу я чего-то не то… Боюсь я за Лени. Мы-то что ― мы всегда выживем и выход найдём, с голоду не помрём, даже если ветер переменится.
― Так вот ты чего боишься... ― Марин вздохнул, потрепал сына по голове. ― Ты Лени-то видел? Похоже на то, что он для герцога игрушка на пару месяцев?
― Он говорит, супруги они, ― почему-то шёпотом сказал Маттиас. ― Перед матерью-настоятельницей объявили.
― Ну, вот. Видишь? Ложись спать. Завтра на тебе малыши, а я пойду в замок ― присматривать нам жильё. А тебе предстоит туда идти послезавтра. Господин Барток хочет на тебя взглянуть и оценить, на что ты способен.
― Ох. ― Маттиас побледнел.
― Вот тебе и «ох», ― рассмеялся Люс, хлопнув сына промеж лопаток. ― А откуда у тебя рубашка такая? И пахнет от тебя чем-то непонятным.
― В бане выдали, ― фыркнул Хрюшка. ― И пахнет герцогским мылом.
Укладываясь спать, он рассказывал отцу о драке, о старом Мастере мечей, о разговоре с другом, опуская то, чем Лени с ним поделился.

―2―

С тех пор как они вернулись от барона, Лени почувствовал себя уверенно. Он уже не отсиживался в герцогских покоях, ходил по всему замку, свободно обращался к слугам, которые постепенно привыкали к нему, привыкали выполнять его распоряжения, отданные всегда в дружелюбной манере, так что не просто необходимо, но и приятно было исполнить.
Он стал обращать внимание и на устройство замковой жизни: не всё тут было по уму, и Лени закралась в голову мысль, что пока Кристиан занят более важными вещами, он мог бы сделать кое-что полезное. Окончательно он утвердился в этой мысли, когда однажды увидел, как от свечного мастера привезли ящики. Этого ремесленника Лени знал. У него покупали свечи очень многие в городе ― хороший товар и не дорогой. Волчонок ещё подумал, что ― вот хорошо ― кастелян у них экономный. Свечи совсем не отличались от тех, что обычно покупали богачи города ― тут ведь ещё как поведётся: какой-то товар ценен только списком покупателей с увесистым кошельком, что его привыкли брать. Но на другой день он случайно заметил на заднем дворе мальчишку лет двенадцати, который занимался тем, что отскребал тёркой клеймо мастера с нижней части свечки. На вопрос Лени он ответил, что всегда так делает по приказу кастеляна. Свечи так лучше стоят и не валятся, а из стружки и огарков потом отливают свечки для прислуги ― тут же, в замке. «Какие глупости», ― подумал волчонок. Ему трудно было представить, что все в городе занимаются таким нелепым делом. Проще было давно намекнуть свечному мастеру, что клеймо мешает.
― И тебе платят за работу? ― спросил Лени у мальчишки.
― Едой, ваша светлость.
Волчонок только плечами пожал. Вроде бы всё в порядке ― работа никакая, ни особых умений, ни силы не требовала, Лени сам так подрабатывал ― сколько помнил, в самом начале, пока ещё в городе не знали о его особенности ― за еду. Но вот сама эта работа... Ленард сам не понимал, что его настораживает, но знал, нутром чуял ― что-то не так.
Для следующего шага ему пришлось собраться с духом, тем более что он не уведомил герцога о том, что собирается делать. Это было смело с его стороны ― самому заявить о своём положении в замке, и тем более начать с выражения недоверия человеку, который тут служил не один год. Словом, Ленард позвал кастеляна и велел ему принести амбарные книги с записями и счетами за последние четыре месяца. В глубине души он сомневался, как отнесётся Кристиан к его решению. Одно дело ― подсказать ему мысль, другое ― самому влезть в финансовые дела.
Кастеляна Лени вызвал через Тьерри, и попросил ему так намекнуть, чтобы пришёл сразу. Тьерри понимающе и одобрительно улыбнулся. Господин Самс явился через пятнадцать минут, принёс два увесистых тома и, ухмыляясь, положил их на стол.
Лени оценил выражение его лица, взял перо и углубился в изучение первой книги. Он вначале предложил кастеляну сесть, но вскоре подозвал его к себе. «У кого вы закупаете это? А это? Где живёт этот торговец, на какой улице?» ― Лени пытал кастеляна этими вопросами примерно часа полтора, делая пометки на полях книги. Чаще всего это были знаки вопроса. Особенный интерес у него вызвали свечи. В книге значился совсем другой поставщик, бравший дороже.
Закончив с первой, Лени открыл вторую книгу...
― Вы ещё не устали... ммм, ваша светлость? ― спросил кастелян.
― Нет, ― односложно ответил волчонок, не поднимая головы.
Закончив, он взял лист пергамента и составил длинный список, старательным, ещё по-детски круглым почерком.
― Смените поставщиков вот этих товаров.
Кастелян просмотрел список и скрипнул зубами.
― Вы уверены? ― в голосе прозвучала лёгкая снисходительность.
― Совершенно уверен... ― волчонок был спокоен.
― И... господин герцог, он...
― Его светлость герцог будет доволен, ― усмехнулся Лени. ― У вас и так хорошее жалование, и, думаю, солидные сбережения.
Он бросил на кастеляна мимолётный взгляд.
Тот слегка посерел, но...
― Да что... да что... ты позволяешь себе?! ― прошипел он. ― Мой отец ещё служил в замке! Будет тут вся... ― Кастелян не закончил.
Лени не спеша поднялся, свернул свитки пергамента в один, не глядя ― сколько взял, и хлестнул кастеляна по лицу. Тот опешил поначалу, и волчонок не дал ему опомниться.
Самс понимал, что не может поднять на герцогского фаворита руку в ответ ― уж совсем идиотом не был. Лени ничего не говорил ему, а только бил свитком по щекам. Самс пятился, а Лени наступал на него.
Загнанный в угол, кастелян наконец-то поднял руки и заслонился.
― Что именно предпочитаете? ― нарочито мягко спросил волчонок. ― Воровство? Оскорбление дворянина? Чего хотите лишиться? Руки или языка?
Самс брякнулся на колени. Его речь была предсказуема и неинтересна.
Почему-то первый аргумент в таком случаем ― большая семья.
Лени не успел возразить кастеляну, когда в коридоре послышались знакомые шаги. Ещё ни разу волчонку не доводилось видеть, чтобы человек так менялся в лице. Хотя кастелян и вызывал только брезгливость, он на миг испугался, что того хватит удар, и жестом приказал подняться.
― Не помешал, ваша светлость? ― Кристиан вошел в кабинет, смерил взглядом слугу, открытые книги на столе.
― Нет, ваша светлость, ― беспечно улыбнулся Лени. ― Мы с господином кастеляном уже закончили.
Он сложил книги стопкой, вложив в одну лист со списком.
― Я проверю, как вы последовали моим… советам, господин Самс, ― добавил он.
С лица кастеляна всё ещё не сошла бледность. Он молча подхватил книги и поспешил ретироваться.
Герцог расхохотался.
― Чем ты так напугал почтенного жулика, любовь моя? Нежданной ревизией?
― Что-то вроде, ― признался Лени смущённо. ― Совсем же обнаглел. Ты не против, что я так сунулся?..
― Конечно, не против, ― герцог погладил его по голове и поцеловал в лоб. ― У меня всё руки не доходили.
― Он так перепугался, ― усмехнувшись, сказал Лени, обнимая Кристиана, ― я даже пожалел, что не пересчитал суммы. Там, наверное, целое состояние.
― Будем считать, что дал жулику шанс его вернуть, ― сказал Кристиан. ― Самс им, конечно, не воспользуется, и тогда говорить мы станем по-другому.
― Я с ним пропустил историю Вияма, ― пожаловался Лени.
― Сегодня и завтра у тебя никаких занятий. Отдыхай перед отъездом.
― Уже послезавтра?
Вспомнились разом все страхи. Лени даже глаза закрыл.
― Ты не бойся, ― герцог погладил его по голове, ― и ни о чём не думай. Дорога у нас длинная, и пока не доберёмся до Ахена, просто отдыхай. Поедем уже со свитой, как полагается при официальном визите ― не сколько для Белтрана, сколько для одного моего нерадивого бывшего родственника.
― Родственника?
― Кузен жены ― даже покойной ― всё-таки становится хоть каким-то родственником.
Кристиан посмотрел в испуганные глаза волчонка и горячо его поцеловал.
― Я еду туда лишь затем, чтобы проверить, насколько лояльно мне графство Марч. И только. Это важно. Ты же понимаешь.
― Конечно.
И герцог подхватил волчонка на руки. Тот ахнул, обнял супруга за шею, и его торжественно внесли в спальню и усадили на кровать.
― Мастер Люс приходил сегодня с утра, ― сказал Кристиан, опускаясь на одно колено и снимая с ноги Лени туфлю. ― Присмотрел семье жильё, но поскромничал. Пришлось мне самому указать на подходящее. ― Он погладил волчонку ступню и снял вторую туфлю. ― А завтра твоему другу предстоят смотрины у Бартока.
― Ох.
― Это правильно, ― улыбнулся герцог. ― Мы подглядим, но только чтобы Маттиас не видел. А то смутится и минуты против Бартока не продержится.
Они молчали некоторое время, занятые более важным делом, ― целовались.
― А сколько вообще нужно продержаться? ― спросил полураздетый волчонок, вытягиваясь на постели.
― Ему хватит и пяти минут, даже трёх. Это будет означать, что он небезнадёжен.
― А сколько удаётся продержаться тебе? ― улыбнулся Лени, обнимая Кристиана.
― Если всерьёз бьёмся, то минут двадцать, ― герцог осторожно лёг сверху, стараясь не слишком наваливаться всем весом.
― О, в наших сражениях ты более стойкий, ― рассмеялся волчонок, подставляя шею под поцелуи.

―3―

«Милостивейший господин Авуэн!
Со времени последнего моего донесения произошло не так-то много, но все достаточно неприятные для нашего с вами общего дела вещи. Фаворит герцога, мальчишка, о коем упоминал я в письмах от третьего числа прошлого месяца и пятнадцатого числа позапрошлого, а проще говоря, в двух последних, то ли почуяв слабость, кою питает к нему его светлость, то ли испытывая его и господа терпение, не довольствуется нынче только местом в постели его светлости, каковое, говоря от чистой души, и получил-то дьявольским ухищрением, а не по заслугам и достоинствам, но и осмеливается, зная благоволение к себе его светлости, вмешиваться в дела герцогства. В частности, не далее, как сегодня, никто иной, как ваш покорный слуга подвергнут был зарвавшимся юнцом унизительной проверке счетов и расходных книг, в коих проклятый выскочка ровным счетом ничего не понимает и не сознает, что не мешает ему демонстрировать свою власть, отдавая глупейшие и вредные распоряжения о сохранности казны, куда, несомненно, сам жаждет запустить воровскую руку, пока ещё его светлость не раскусил его ухищрений и не выгнал с позором на улицу, с коей он и был взят в покои. Если будет на то воля господа или ваша, почтеннейший господин, несомненно можно было бы найти способ так или иначе уладить эту неприятность, даже не имея прямого доступа к еде и питью мальчишки...»

―4―

― Ты всё время молчишь, ― Лени рисовал пальцем на груди герцога какие-то знаки.
― Как это молчу? Я говорю.
― Нет. До того, ― волчонок немного смутился. ― Дышишь тяжело, ахаешь, но всё тихо, словно кто подслушает.
― А! ― рассмеялся Кристиан. ― Привычка, малыш.
― С чего бы?
― Знаешь... ― Кристиан начал с серьёзным видом, но рассмеялся, не удержавшись, ― в общем, это с первого раза пошло: мне четырнадцать, ей девятнадцать. Замужем за старым другом моего отца ― и "старый" не только к дружбе относится. Но это детали... На балу уединились с ней за занавесом... ― он помолчал, видимо, проигрывая в памяти всю историю, потом снова фыркнул. ― Повезло, что первым услышал отец, а не оскорбленный супруг. Хотя выпороть он меня, конечно, выпорол.
― За жену друга? ― с сочувствием спросил волчонок.
― Нет, за то, что был несдержан и привлекал внимание, ― совершенно серьёзно ответил Кристиан. ― С тех самых пор и держу себя в руках. И потом мне так нравится слушать, как ты стонешь, моё сокровище, что я предпочитаю наслаждаться молча.
― Теперь я тебя буду держать, ― пообещал Лени. Спросил, смутившись: ― Ты же не против?
Кафф поймал снующий по его груди палец, втянул его в рот, но тут в дверь тихонько постучали.
― Это я, ― послышался голос Тьерри.
Тихо и недовольно рыкнув, герцог поднялся с постели, достал из сундука широченный бархатный халат, которым уже давно не пользовался, и, закутавшись, подошёл к двери. Лени нырнул под одеяло.
― Что случилось? ― спросил Кристиан, приоткрыв дверь.
― Срочная депеша, ваша светлость, ― Тьерри сунул в щель свиток.
Герцог развернул, прочитал пару строк.
― Творец, только этого не доставало!
― К сожалению, ваша светлость, вы не можете не принять их…
― Да знаю, знаю! ― в сердцах воскликнул Кристиан. ― Устрой их на ночь. До завтра никаких разговоров. Герцог занят, ― он обернулся на постель, где из-под одеяла чуть-чуть выглядывал любопытный нос волчонка, ― государственными делами.
Закрыв дверь, он поморщился, скинул халат и вернулся к Лени.
― Кто-то приехал?
― Да, небольшое посольство. Завтра выслушаю и отправлю восвояси.
Лени что-то неопределённо промычал и придвинулся ближе.
― Кроме того, нам некогда. Мы собираемся завтра в дорогу, ― прибавил герцог.
― Значит, опять поедем рано утром, как в прошлый раз?
В голосе Лени послышалось лукавство. Герцог кашлянул.
― Нет уж, ты у меня выспишься. И сейчас спи, а потом поедем на прогулку.
― А куда?
Кристиан не дал волчонку вскочить, схватил в охапку и прижал к себе.
― Смирно лежи. Расскакался. Хочешь ― на реку, хочешь ― в лес, а можно и то и другое.
― В лес, ― выдохнул Лени. ― Я там не был. На реке был, а там нет. Только с тобой ― по дороге к барону, но это не считается.
― Вот и хорошо. А сейчас поспи.
Герцог угомонил волчонка, думая, что ему совершенно не стоит ничего рассказывать, если можно быстро спровадить калхедонское посольство туда, откуда они явились. Лени позволил себя уговорить, укрыть одеялом, поцеловать в лоб, послушно свернулся клубком и засопел ― сперва притворно, потом уже по-настоящему.


Утром волчонок проснулся раньше герцога. Сказалась давняя привычка вскакивать ни свет и заря, к тому же накануне он хорошо отдохнул. Вчера до ужина они провели время в лесу, ничем не занимаясь, валяясь на траве и болтая обо всём подряд. После ужина Лени настоял на том, чтобы немного пострелять из лука, и Кристиан составил ему компанию. Маленькой ложкой дёгтя был только почему-то ехидно ухмыльнувшийся кастелян, который встретился случайно в коридоре. Его ухмылку Лени объяснить себе не мог, но был слишком доволен прошедшим днём, поэтому махнул на почтенного жулика рукой. Дал себе слово обязательно вернуться к проверке счетов, но потом. Может, после того, как они вернутся. В конце концов, если окажется, что украдено очень много, вернуть можно будет в любой момент. Почему-то волчонок не сомневался, что внушения Бартока кастелян воспримет быстрей и с гораздо большей охотой.
После завтрака в замок явился Маттиас ― Лени наблюдал за другом, скрытый галерей, незримо проводил его до площадки, где Барток уже поджидал свою «жертву». Хрюшка был сосредоточен и собран. Лени немного удивило отсутствие Кристиана, но он решил, что тот занят с неожиданно прибывшими послами. Первое, что приходило в голову, ― они из Бранна.
Вздохнул тихонько ― очень хотел помочь любимому, только совсем не знал, как и чем, так что решил просто не мешать. Да и зрелище "экзамена" обещало быть интересным. Бояться герцогского телохранителя Лени еще не совсем перестал, однако уже был уверен, что вреда Маттиасу Барток не причинит ― ни преднамеренно, ни случайно. Да и в деле волчонок его пока ни разу не видел. Что ж он такое творит, если Крис ему от силы двадцать минут может сопротивляться?
Но сначала Барток просто экзаменовал Маттиаса, давал ему задания: показать тот или иной приём нападения и обороны ― не спеша, почти как делал это на обучении Лени. Потом Барток велел Маттиасу нападать на него в полную силу.
Хрюшка кивнул, вскинул гордо голову и ринулся вперед, видимо, решив закончить короткую жизнь красиво. Движения Бартока Лени даже не уловил, казалось, он и с места не двинулся, однако тренировочный... да нет, приглядевшись, понял Лени, ― совсем настоящий меч Маттиаса отлетел в одну сторону, а сам парень ― в другую, хлопнувшись на задницу. Лицо его стало очень растерянным: он тоже не понял, как это всё случилось.
― Ещё раз, ― лениво промолвил Барток.
Лени даже замер. Если Хрюшка поведётся на этот пренебрежительный тон и разозлится, то можно считать, что он провалил экзамен. Он громко выдохнул, когда увидел, что Маттиас собрался. Он сообразил, что нахрапом тут не возьмёшь, и пытался применить обходной приём. Результат был почти таким же. Почти, потому что мечи всё-таки один раз лязгнули друг о друга.
― Ещё раз, ― повторил Барток. И снова ― никаких эмоций.
Маттиас снова встал на ноги, даже не потрудившись отряхнуться, и снова стиснул меч, теперь уже двумя руками, приглядываясь, примеряясь к противнику. Лени удивился: со слов Кристиана он решил, что Барток будет демонстрировать чудеса боя, а тут ― простой экзамен. Мелькнула мысль, что, возможно, Хрюшке сделали некоторое послабление. Да и чудеса боя на восемнадцатилетнем мальчишке показывать будет разве только подлый убийца. Маттиас на поле тем временем в третий раз отправился носом в пыль. Бартоку всё это, похоже, изрядно наскучило.
Лени расстроился, глядя на неудачи друга, и решил пойти в замок, дождаться Кристиана, чтобы спросить: Барток всегда так экзаменует новичков, или это только Хрюшке так не повезло.
Телохранитель же тем временем опустил меч и взглянул на пыльного, но упорно желающего продолжения испытаний парня.
― Ладно, для гвардии сгодишься, ― сказал он. ― А года через два я на тебя посмотрю. Отец подготовил тебя неплохо. Сегодня можешь быть свободен, а завтра явишься к капитану ― я его предупрежу.
― Спасибо! ― выдохнул обалдевший Маттиас, кланяясь Бартоку.
Он даже об усталости забыл ― наконец-то сбылась мечта, такая давняя, что Маттиас и вспомнить не мог, когда бы ему не хотелось стать воином. Счастье переполняло парня, просто необходимо было с кем-то поделиться, чтобы не лопнуть от восторга, надежды, головокружительных перспектив. Отец был дома, а вот Лени ― где-то здесь, рядом и... как внезапно сообразил Хрюшка, явно приложил к случившемуся руку.
Нет, отец хорошо его подготовил, и Маттиас не сомневался, что в гвардию просто по протекции не попадёшь. Но всё же, раз герцог решил помочь их семье, то явно в благодарность за участие к Лени, пусть эта благодарность была его личным делом и они её совершенно не требовали и даже не думали о ней.
В поисках друга Маттиас кружил по замку, как был: со старым мечом в ножнах и весь в пыли, ― когда наткнулся на кастеляна. Тот едва не подпрыгнул от неожиданности, не взирая на немолодой уже возраст. И за спину что-то сунул, отметил Хрюшка и тут же забыл об этом. Кастелян смерил запыленного, взъерошенного парня странным взглядом ― в нём, кажется, смешались презрение и страх. Да, понял Маттиас, кастелян явно напуган. Из-за меча, что ли? Чёрт, парень вздохнул ― носиться по замку с мечом... так и голову потерять немудрено ― по-настоящему, не в шутку и не в иносказание: оружие во внутренних дворах дозволялось только герцогу и ближайшей его охране.
― Не пугайтесь, господин Самс, ― сказал он. ― Я просто проходил отбор в гвардию. И ищу Ле… господина Ленарда. Вы его не видели?
Кастелян хмыкнул странно, повернулся неуклюже, пытаясь скрыть от глаз собеседника небольшую клетку с почтовым голубем.
― Где-то в замке, ― бросил он, с опаской косясь на меч. ― Пока ещё. Поспеши, может, застанешь.
― Вы о чём, господин Самс? ― Маттиас теперь смотрел на него тоже с опаской ― никак почтенному слуге его светлости голову утренним солнцем напекло.
― А, что скрывать, скоро все узнают... ― в голове кастеляна появилось злорадство. ― В замок калхедонские послы прибыли. Его светлости предлагают в жёны царевну, надо быть дураком, чтобы отказаться.
Хрюшка нахмурился, отступил на шаг, а потом развернулся и побежал в сторону тронного зала. Не к тем дверям, через которые входили гости и приглашённые, а к другим ― позади помоста. В конце коридора он увидел Лени. Тот спокойно шёл ему навстречу.
Маттиас подлетел к другу, а тот всплеснул руками.
― Ты рехнулся! Зачем ты с мечом-то в замок?
― Да я не сообразил, ― Хрюшка отдышался. ― Спешил рассказать…
― Ну?
― Взяли меня…
Лени стиснул его в объятиях.
― Поздравляю!
― Да ладно, ― пробормотал Маттиас, неуклюже обнимая друга.
Вообще-то в коридоре было на редкость пустынно, если учесть, что к герцогу прибыли послы. Значит, он принимал их в кабинете, приватно.
Маттиас покосился на Лени ― знает, или нет?
Выглядел спокойным, радостным даже, похоже, ничего не знал ещё. Хрюшка заколебался. Сказать всё сейчас, значило причинить другу боль, да ещё какую ― он же своими глазами видел, как волчонок любит чёртова герцога. А промолчать ― так что? Сунется парень к любимому, а тот велит ему собираться и валить куда подальше. Ну, может, ещё как порядочный поступит: молодую жену со свитой ― в замок, а волчонка куда-нибудь в тихий домик поближе к горам, наезжать туда вроде как на охоту, и нашим, понимаешь, и вашим, а зачем себе в удовольствии-то отказывать...
― Эй, ― Лени прервал его невесёлые раздумья, тронув за плечо. ― Ты чего такой? Радоваться же надо.
― Ты его светлость не видел? ― осторожно спросил Маттиас.
― У него сейчас послы. Но, кажется, они в кабинете. Я так и думал, что из Бранна приехали.
― Они… это… из Калхедонии.
И тут Лени охнул и ухватился за него, а Хрюшка обозвал себя идиотом.
― Не про то думаешь! ― воскликнул он.
― А?
― Это не по поводу твоего отца. В общем, мне кастелян тут брякнул в коридоре. Они вроде как приехали его светлости сватать какую-то свою царевну.
Бледный Лени выпрямился, тряхнул головой и попытался улыбнуться.
― И что же? ― промолвил он. ― Их царь послал ― они приехали. Это всё политика, не думай ничего дурного. ― Волчонок выдохнул, справившись, наконец, со спазмом в груди. ― Ты иди, ― сказал он. ― Дядя Мартин будет рад, он тебя так готовил, так ждал этого.
― Ты меня не обманываешь? ― спросил Хрюшка. ― Точно ничего страшного в этом посольстве?
И тут же сообразил, что даже если и плохо всё, Лени всё равно ему ничего не скажет.
― Точно, ― словно подтвердив его мысли, промолвил волчонок. ― Кристиан же не может не принять их. По какому бы поводу они не прибыли.
Посмотрев в спину удаляющемуся другу, Лени пошёл в другую сторону. Он неторопливо шёл по коридорам, так же не спеша вышел в сад, постепенно убыстряя шаг. Потом побежал, ища, куда бы спрятаться от чужих глаз. Он почти не верил, что намёки кастеляна правдивы. Но один шанс, что это истина, как жучок-точильщик сверлил душу. Просто было обидно ― сами намёки, злорадство. Вполне понятное, в общем-то. В замке уже знали, что он внук сенешаля, а не какой-то голодранец по рождению ― кто-то верил, кто-то нет, и всё равно во взглядах, обращённых на него, Лени то и дело мерещилось язвительное: «Да кто ты такой?»
А послы-то были, вот они. Но кастелян мог и по злобе такое брякнуть, после стычки из-за счетов это и неудивительно. И разве Кристи... разве герцог... разве Кристи поступил бы так? Не то чтобы он не мог заключить политически выгодный брак… Волчонок вздохнул: он уже знал, что такое вполне возможно и чувства редко берутся в расчет, но разве Кристи сделал бы это так ― за спиной, втихомолку, не сказав ему ни слова, поставив перед горьким фактом? Едва ли. Но послы-то вот. Здесь. И от такого предложения, действительно, не отказываются. Тем более, у Кристиана столько планов и сильная поддержка ему необходима ― это волчонок тоже прекрасно понимал. Даже просто для безопасности ― для Бранна будет иметь значение, кто перед ними: просто взбунтовавшийся герцог или член царского дома, пусть даже только через брак.
Увидев начало садового лабиринта, Лени нырнул за подстриженные кусты и направился к центру, где стояла скамья. Там можно посидеть скрытно ото всех и успокоиться.


А Маттиас тем временем кружил неподалёку от кабинета господина, стараясь не попадаться на глаза охране. Герцог обычно не требовал чрезмерного присутствия стражи возле своих покоев, но послам требовалось обеспечить безопасность. Маттиасу повезло: он пришёл как раз в нужное время. Выглянув из-за угла и посмотрев в глубину коридора, он увидел, как двери отворились и как двое охранников отступили от дверей, отдавая честь троим одетым на иноземный манер мужчинам, выходящим из покоев.
По лицам гостей невозможно было понять, удались переговоры или нет, специально, наверное, учились эмоций не показывать. Однако Маттиас почему-то не сомневался, что всё прошло успешно. Как сказал чертов кастелян, дураком надо быть, чтобы отказаться, а герцог дураком не был ― Хрюшка это признавал. Оба охранника направились к выходу следом за гостями, Маттиас сглотнул нервно ― это был его шанс.
Он ринулся к дверям кабинета, и тут, как нечистый из-под земли, в коридоре появился Барток.
― Стоять! ― скомандовал он.
Хрюшка застыл, подумав: «Творец, как я ещё жив-то?»
Барток покачал головой.
― Напролом, с топотом... ― в глазах читалось лёгкое разочарование.
Кристиан вышел из кабинета.
― Маттиас? ― искренне удивился он. ― Ты что здесь делаешь?
― Кажется, наш юный друг пылает праведным гневом, ― усмехнулся Барток, потому что Хрюшка онемел.
И правда ― не вызывать же герцога на поединок? Эх, Творец не выдаст, свинья не съест, как говорится. Выскажет всё, что считает нужным… Маттиас открыл рот, и подумал об отце.
― Правда? ― спросил Кафф, усмехнувшись. ― Чем же я тебе не угодил, славный рыцарь наш?
― Вы... это... - пропыхтел Маттиас, снова подумал об отце и добавил: ― ваша светлость... вы жениться надумали, так?
Кристиан задумчиво посмотрел на него.
― Предположим... только предположим, что тебя это как-то касается, Маттиас. В чём дело? Боишься с поздравлениями опоздать?
― Боюсь, ваша светлость, ― расхрабрившись немного, выпалил Хрюшка. ―Да и невесту не поздравить ― царевна всё-таки.
― Как есть рыцарь, ― опять съязвил Барток.
― Что с Лени-то будет? ― не выдержал Маттиас.
― Говорил я вам, ваша светлость, ― слишком он горяч, ― опять встрял телохранитель.
― Но смел, ― промолвил герцог. ― Хотя и не великого ума.
Он посмотрел на покрасневшего ― не от стыда, а от злости ― Хрюшку.
― Я сделаю тебе небольшое послабление на первый раз. Тобой всё же движет беспокойство за друга. Прежде чем гневаться, оцени повод для него. Как я могу жениться, если у меня уже есть супруг? Или ты думаешь, что я перед матерью-настоятельницей и перед своим другом и вассалом, почти отцом, буду лгать?
Маттиас открыл рот, чтобы что-то сказать, но обдумал слова герцога и молча закрыл его. Какой же он идиот! Нет, ну правда же. Нашел кому поверить ― этому тощему жулику! Даром что пасется у кладовых и погребов ― всё одно тощий, как палка, словно злость да зависть изнутри грызут. Парень внезапно поднял на герцога глаза, стремительно бледнея.
― Мне кастелян сказал... ― выдавил он чуть слышно. ― Я думал... подумал... я Лени встретил...
― И? ― понизив голос до шёпота, спросил герцог.
― Я ему сказал про посольство…
В воздухе просвистела герцогская рука и ладонь со всего размаха впечаталась в щёку Хрюшки.
― Не был бы ты его другом, я бы тебя в порошок стёр! ― прошипел Кафф.
― Простите, простите, ― только и мог повторять Маттиас, чувствуя себя не только идиотом, но и мерзавцем.
А Кафф не слушал. Он почти бегом бросился к лестнице. Маттиас остался наедине с Бартоком.
― Да, пора тебе, парень, делом заняться, ― сказал телохранитель. ― Может, тогда хоть что-то в голове появится. Что? Я не слышу, что ты там бормочешь. Говори, как мужчина, громко, а не мямли. Сосунок.
― Отца подвёл… ― Хрюшка возвысил голос.
― Если ты думаешь, что из-за твоей глупости твой отец лишится расположения его светлости, то ещё больший болван, чем мы думали. Ступай домой и помоги отцу собраться. И завтра не опаздывай, а то я лично с тебя шкуру спущу.
― Да, господин Барток, ― выдохнул Маттиас. ― Простите.
Он повернулся было к лестнице.
― Что-то забыл? ― поинтересовался телохранитель.
― Когда я столкнулся с кастеляном, тот очень испугался ― и не думаю, что из-за меча. Он всё прятал за спиной клетку с почтовым голубем, ― сообщил Маттиас. ― Может, это и не важно…
Барток кивнул.
― Ступай-ступай, ― ответил он небрежным тоном.
Хрюшка развернулся послушно и побрел вниз по лестнице, во двор и домой. От былой радости почти и следа не осталось. И винить было некого ― сам, своими руками такого накрутил...
Барток же дождался, пока незадачливый, но наблюдательный новобранец уйдёт, кликнул одного из своих людей и приказал приглядывать за кастеляном ― любителем почтовых голубей.


Кристиан сбежал во двор, пытаясь сообразить, где искать волчонка. Он с ужасом думал, что по глупости заставил своего мальчика страдать. Вездесущие, но почти незримые стражники подсказали, куда идти. В обширном замковом саду, который вернее было бы назвать парком, не затмевай его красоты Бранна и Ахена, нашлось бы много укромных уголоков. Герцог посмотрел у фонтана, где они играли в первое полнолуние, в укрытии из поникших ивовых ветвей.
― Лени! ― закричал он, не выдержав. ― Лени, где ты?!
Чуть не проскочил мимо лабиринта, но свернул в него и похвалил себя за сообразительность, за очередным поворотом обнаружив широкую скамью, а на ней ― задумчивого волчонка.
― Скучаешь? ― старался говорить, как ни в чем не бывало, но голос дрогнул ― представил на миг, что найти не смог.
Лени поднял голову. Кристиан не заметил следов слёз, и лицо было такое спокойное ― безжизненное.
― Мальчик мой, ― не выдержал герцог и, опустившись перед ним на колени, обнял. ― Прости меня. Мне стоило рассказать тебе вчера, предупредить, чтобы ты не пугался. Но я собирался выслушать их и выпроводить потихоньку.
― Выслушал? ― тихо спросил Лени.
― И выпроводил, ― сказал Кристиан.
Волчонок погладил его по волосам и вздохнул.
― Не скрывай больше от меня ничего. Пожалуйста.
― Не буду, ― пообещал Кристиан. ― Скажи: ты сомневался во мне?
― Не в тебе ― в судьбе.
― Как это?
― Сядь со мной, ― попросил волчонок, и герцог поднялся и сел рядом с ним. ― Просто это слишком хорошо, что я с тобой, ― Лени привалился к нему. ― Я могу привыкнуть, что меня осуждают, или завидуют, но…
― Милый, мне завидуют всю мою жизнь, ― перебил герцог.
― И всё-таки я боюсь, что всё вдруг может измениться, случится что-нибудь…
― На все воля Единого, ― сказал Кристиан. ― Но только и мы не пыль бессмысленная, чтобы лететь, куда ветром понесет. Хороший мой, почему все так уверены, что безропотно принимать обязаны лишь испытания да горе, а стоит жизни чуточку наладиться, как сразу нужно прощения просить незнамо у кого, да себе доказывать, что ты грешен да недостоин? Единый ведь и обидеться может, что его дар настолько не ценят. Давай-ка поступать, как люди, моя светлость: платить по справедливости и обидчикам, и друзьям, уповать на Единого и быть достойными его милости.
Лени порывисто обхватил герцога за шею.
― А я больше не буду от тебя ничего скрывать, ― прибавил тот. ― Потому что вижу: от этого только хуже. Да и мужчина ты у меня уже, не мальчик. Помощник и друг. ― Поцеловал и шепнул на ухо: ― Уж если кому и бояться поворотов судьбы, так это мне, любовь моя. Тебе-то за страдания воздалось, а мне за что такое счастье? Тсс, молчи. Я знаю, что ты скажешь.
― И скажу, ― пробормотал волчонок.
― Не надо. Лучше пойдём, пора в дорогу готовиться.
― Я потом скажу, ― упрямо прошептал Лени, уткнулся носом в шею Каффа да так и замер. ― Когда меньше всего ждать будешь и рот мне закрыть не успеешь.
Кристиан улыбнулся.
― Договорились, большой мой волк. А теперь идём.
Они вышли из лабиринта, держась за руки, и когда подходили к дверям, на них смотрели по крайней мере, трое. Потирая щёку, из-за кустов наблюдал, благодаря Творца, что всё обошлось, Маттиас. Из окна коридора смотрел с интересом Барток и чему-то улыбался. А выше, прячась между зубцов башни, скрежетал зубами от злости кастелян.





Глава 11. Бывший родич

―1―

Накануне отъезда Лени написал письмо Овайну, благо Кристиан тоже отправлял большое послание с курьером в Бримарр.

Лени сломал себе голову, гадая: как обратиться к баронскому сыну? Если писать по правилам этикета, то без кудряшек не обойтись, но парень все эти расшаркивания не любил. Так что Лени начал по-простому.

«Дружище Овайн!
Пишу тебе вкратце, ибо мы с утра уезжаем с моим герцогом в Ахен, и будем отсутствовать недели три ― не меньше. Но я не забыл о своём обещании. Так что по возвращении я постараюсь подробно описать тебе всё путешествие».

Дальше Лени описал в красках, как он прижал хвост кастеляну, упомянул, что его друг поступил в гвардию и страшно горд этим событием.

Слово за слово, письмо получилось немаленьким ― не стыдно было такое отправлять. Похвалив себя за осторожность и дипломатичность, Лени, довольный, лёг спать.

Выезжали рано утром, и всё же на улицах уже сновал народ. Первым ехал гвардеец с герцогским штандартом, за ним ― двое людей Бартока. Лени ехал по правую руку от Кристиана, а дальше следовала охрана и взятые в поездку слуги, чьи лошади были нагружены поклажей. Волчонка немного удивило отсутствие Бартока, но Кристиан сказал, что телохранитель их нагонит.

Народ приветствовал его светлость, выкрикивая здравицы в его честь. Кристиан пару раз махнул рукой кому-то, милостиво кивнул. Но на Платановой улице случилось неожиданное. Среди выкриков «Да здравствует его светлость!» вдруг послышалось «Да здравствует господин Ленард Мандриан!» Лени удивлённо посмотрел: не послышалось ли ему? У обочины стоял дядюшка Базиль и его ближайшие соседи, улыбались и махали ему.

Лени направил коня к ним, наклонился в седле и пожал мастеру руку.

― Счастливого пути! ― сказал кожевенник.

― Спасибо, дядюшка Базиль.

Толпа любит такие моменты. Раздались выкрики одобрения и хлопки.

Когда Лени занял своё место рядом с герцогом, тот подмигнул с теплой улыбкой.

― Да я же просто… он же друг, ― сказал волчонок.

― Я знаю, и всё равно – молодец.

Кристиан понимал, с какой скоростью разносятся по городу сплетни, но и хорошие слухи перелетают от человека к человеку с той же быстротой. Лени не знал о его ближайших планах, но по счастливому стечению обстоятельств, или по доброте душевной делал их всё более осязаемыми и обречёнными на успех. И он уже предчувствовал, что когда они вернутся в Виям, то здравиц в адрес волчонка будет звучать больше.

С утра Барток доложил ему, что за кастеляном установлена слежка. Кристиан не сомневался, что Самс строчит доносы в Бранн. В ближайшее время у кастеляна всё равно не было повода что-то сообщать Совету ― визит в Ахен планировался давно. Раз в год герцог Кафф навещал старого герцога Белтрана ― к этому уже привыкли. Совет вообще не брал старика в расчёт. Конечно, всех волновало, кто же сменит бездетного герцога Карраса. Он пока что не назначил наследника, и Совет после его ухода мог послать в Каррас нового правителя, умри Белтран, не оставив вменяемого завещания. Состояние Карраса Совет не волновало. Земерканд, всячески угождая Бранну, имел все преимущества в кораблестроении и морской торговле. В Ахен тоже заходили купцы, но скорее по старой памяти. Почти все новые сделки заключали соседи.

А путь меж тем предстоял долгим. Не было бы необходимости заезжать в Марч, то поехали бы напрямую, а так предстояло сделать крюк вдоль границы Земерканда. Заезжать в это герцогство Кристиан не хотел.

Граница между Земеркандом, Каррасом и Виямом давно вызывала множество вопросов. Частично северная оконечность Земерканда соприкасалась с землями зверолюдов, но герцогству это ничем не грозило ― она была непроходима для дикарей. Мешали горы. Да и ближайшие соседи в Роване не давали дикарям спуску. Когда перекраивали пределы герцогств, Совет изогнул её линию. С одной стороны Виям получил новое полноценное графство Марч, но при этом на юге часть территории отошла к Земерканду, тем самым лишив Виям прямого пограничного соприкосновения с Каррасом. Дед Кристиана и его отец не обращали на это внимание, но их наследника такое положение вещей уже не устраивало. В свете ближайших планов ему необходим был этот чёртов перешеек между двумя герцогствами.

Впрочем, сейчас он всего лишь ехал по собственной столице, направляясь с обычным визитом к престарелому соседу. Откладывать поездку не было повода, и без того она могла оказаться последней, да и прибыв в сонный Ахен, в котором время будто остановилось, можно было оказаться не за пиршественным столом, а на поминальной трапезе.

Дорога по городу заняла больше времени, чем Кристиан рассчитывал, но это было хорошим знаком. Народ после тщательно спланированного бунта всё ещё чувствовал себя виноватым, а герцога, соответственно, добрым и справедливым. Такое настроение было правильным и полезным, а стало быть, и поддержать его, подыграть искренней радости горожан было совсем не грешно. Выбравшись за городские стены, Кристиан глубоко вдохнул, бросил взгляд на волчонка. Подумал о первой остановке, о не самой приятной атмосфере, засомневался ― стоит ли и мальчика тащить туда за собой, не отправить ли его вперёд, в Ахен, а самому разогнать пинком заржавевшие шестерёнки в приграничном графстве.

Но отправить Лени одного, пусть и с сопровождением, через всё герцогство Кристиан тоже не мог. Во всяком случае, пока Барток к ним не присоединился, об этом не могло быть и речи.

Они ещё не добрались до переправы, когда первый порыв ветра кинул им в лица придорожную пыль.

― Странно, ― сказал волчонок, ― выезжали при чистом небе.

Вот на небо все и посмотрели. Левее города, оставшегося у них за спиной, на горизонте поднималась, клубясь, грозовая туча. Она росла прямо на глазах, вспучивалась по краям, словно хозяйка взбивала в тазу мыльную пену, и её становилось всё больше.

Лени бросил на герцога взгляд ― неужели обратно, пережидать бурю, или всё же вперёд ― и задержаться, пока не кончится гроза да не высохнут пожитки? И возвращаться ― плохая примета, и переправляться в дождь не лучшая затея ― небесный огонь так и тянет к воде, что текущей, что стоячей, а окажешься рядом ― и тебе не поздоровится. Волчонок и поговорку старую припомнил, мол, если ни с того, ни сего гроза при ясном небе — это громовик оборотня ищет, обидели они его когда-то, а оборотень-то вот он.

Странно, но Кристиан, кажется, совсем не удивился приближающейся буре. Они находились на открытом месте, поэтому герцог приказал скакать к окраине рощи, к невысокой поросли, и там спешиться и замотать головы лошадям плащами.

Порывы ветра становились всё сильнее, уже отчётливо слышались удары грома. Туча изнутри освещалась змеями молний. И такой приказ был отдан как раз вовремя: лошади начали беспокоиться. Слуги поснимали с лошадей поклажу, чтобы заставить животных лечь на землю, что уже сделали охранники. Лени такой фокус ещё не знал, и Кристиан помог ему справиться с конём.

Люди и лошади сбились вместе, укрылись плащами ― Кристиан накинул свой на волчонка, и тот сразу высунул любопытный нос ― дождь все ещё не начинался, а туча с клубившимися в ней молниями странным образом шла на них против ветра.

Новый порыв ветра согнул молодую поросль. Вместе с ударом грома где-то в лесу раздался треск ломающегося дерева. Люди, как могли, успокаивали лошадей. Туча выплыла из-за горизонта, похожая на огромное перевёрнутое блюдо с рваными краями или на молочный гриб ― чёрная, страшная. Край её уже накрывал понемногу дорогу, откуда они успели вовремя уйти. Молния ударила в далёкое, одиноко стоящее дерево и подожгла его. Кто-то из свиты уже стал молиться Единому.

Волчонок прижался к Кристи, ― почему-то ему показалось, что так и надо, а герцог обхватил его рукой за плечи, а свободную положил на рукоять меча. Лени припомнил, что громовик не только за оборотнями гоняется, но и боится оружия, о чём ему, теперь уже дворянину и воину, стыдно забывать. Сжал рукоять ладонью ― даже пальцы свело. У волка внутри шерсть на загривке дыбом встала ― от грохота, от близкого огня, от ощущения неправильности этой тучи и всей бури вообще. В монастыре его волк вел себя так же, что же ― и тут магия?

И внезапно всё закончилось. Туча застыла на месте, и хотя гром ещё гремел, а молнии посверкивали, постепенно буря стихала, и туча начала расползаться, растворяться в небе. Охранники встали, подняли коней, распутали им головы. Слуги начали опять навьючивать поклажу на своих тягловых лошадей. Кристиан помог Лени подняться и справиться с конём.

― Что это такое было? ― спросил волчонок.

― Не в этом дело. Теперь нужно дождаться…

― Чего?

Но Кристиан только обнял его за плечи, ободряюще потискал.

― Так чего дождаться, Кристи, ― спросил Лени снова, нетерпеливо, но вполголоса, чтобы слуги не слышали.

― Кого, ― так же вполголоса поправил Кристиан. ― Смотри.

Он указал примерно в том же направлении, откуда появилась зловещая туча. Всадник летел по дороге во весь опор, держа что-то в вытянутой в сторону руке. Он приближался, и Лени наконец рассмотрел, что это…

― Барток! ― воскликнул он.

― Барток, ― улыбнулся Кристиан, потрепав Лени по волосам. ― Цени его, малыш. Нет человека надёжнее… Или нечеловека, — добавил он едва слышно.

Чуткий слух волчонка разобрал его слова, Лени глянул вопросительно, намереваясь спросить, но Барток уже поравнялся с ними, соскочил с седла, казалось, на полном скаку, протянул герцогу свой груз ― плетёную корзинку, из которой выглядывал небольшой, туго затянутый холщовый мешок.

Кристиан опустил корзину на землю, развязал верёвки.

― Не смотри, ― велел он сунувшемуся полюбопытствовать волчонку.

Но тот и так почуял острый запах свежей крови, и понял, что только один круглый предмет может издавать его ― отрубленная голова.

― Да, это она, ― сказал Кристиан, затянул завязки, поднялся и отдал корзину одному из слуг. ― Скачи к реке и брось это в воду, чтобы течение унесло.

А потом он подошёл к Бартоку и обнял его.

― Спасибо, ― сказал он.

― Не за что, ваша светлость, ― проворчал телохранитель по своему обыкновению.

Кристиан хлопнул его по плечу, обернулся к свите.

― Едем!

И вот все вскочили в сёдла и двинулись к переправе. Испуганный бурей паромщик, переправляя их тройками на другой берег, всё рассказывал о страхе, который он пережил, и о том, какие волны ходили по реке ― отродясь он таких не видел. С герцогом и Лени переправлялся Барток, стоял у перил, смотрел на воду и чему-то улыбался.

― Кристи, ― шепнул волчонок. ― А чья это голова?

― Той самой ведьмы, ― шепнул в ответ герцог.

― Раис?

― Да, конечно.

― Это она такую бурю устроила? ― ужаснулся Лени.

Кристиан кивнул.

― Она нас поджидала. Барток никогда своих секретов не выдаёт. Даже мне. Но, кажется, он сумел заманить её в ловушку. Правда, использовал нас в качестве наживки.

Барток, видимо, услышал, обернулся. Обычно бесстрастное лицо его приняло уморительное выражение: мол, это вы обо мне? Да как вы можете?

Лени засмеялся невольно. А ещё он подумал, что если у Хрюшки появится свободное время, они смогут выбраться теперь на реку, и уже никого не придётся бояться.

Дальнейшая дорога превратилась в чудесное путешествие, в увеселительную прогулку по дороге, проложенной вдоль леса, через поля, где колосья уже ждали жатвы. Послеполуденный зной заставил их заехать в маленькую деревушку, чтобы напоить коней и наполнить фляги. У крайнего дома в саду рдели крупные черешни.

Кристиан неожиданно спешился, махнул рукой остальным ― мол, вперёд, к колодцу. Лени забеспокоился, глянул на Бартока ― тот, по обыкновению, невозмутимый, остановил коня, ожидая господина. Герцог подошёл к забору, а с той стороны уже спешила к нему хозяйка ― пожилая женщина, а кроме неё никого во дворе и не было. Кристиан остановил поток её неуклюжего красноречия, которым его пытались приветствовать.

― Матушка, нельзя ли у вас немного отдохнуть?

― Да как нельзя? Можно. Только, ваша светлость, хозяйство у меня небогатое, да и гостей я не ждала, ― женщина выглядела растерянно и немного напуганно.

― Да вы не бойтесь, матушка. Мне-то уж очень ваши черешни нравятся. Люблю я их.

Хозяйка заулыбалась.

― Рвите, ешьте на здоровье. ― Она открыла калитку, приглашая гостей.

Вот тут и Барток спешился и шепнул что-то одному из охранников. Лени, раз такое дело, тоже спрыгнул на землю, привязал коня к плетню и поспешил за Кристианом.

― А что, дорогая хозяйка, ― сказал герцог, ― есть ли у вас скотинка? Судя по запаху ― есть. Корова?

― Одна корова-то и есть. Да птицы немного.

― Молока не нальёте моей светлости?

Лени покраснел ― его поймали на слабости, а герцог обнял его за плечи.

― Ваша светлость… ― старушка слегка опешила, а потом сообразила, что речь идёт о неизвестном парне, который приехал с герцогом. Сюда-то городские слухи явно ещё не дошли. ― Молодой господин любит молоко? Идёмте в дом, милости прошу. С утра корову подоила, молоко уже из погреба, конечно, но свежее.

Охранники подхватили поводья оставленных коней, потрусили неспешным шагом по деревенской улице к колодцу — мало ли какие у господ дела, Барток о них позаботится, а коней-то молоком поить не станут.

Лени прошел за старушкой в домик ― небогатый, как хижина, где сам он жил с тем... неважно, когда-то жил ― только чистая, не в пример тому обиталищу. Хозяйка не суетилась, родные стены словно придавали уверенности. Спокойно, с достоинством даже усадила гостя за выскобленный почти добела стол, вот и кувшин глиняный на столе появился, и кружка с орнаментом, и тарелка с грубоватым деревенским хлебом. Лени казалось, давно он ничего вкуснее не ел.

Кристиан тем временем вышел в сад ― и прямиком к дереву. Мимо него в дом прошагал Барток, старательно пряча улыбку, а он, как птица, ходил вокруг дерева и «клевал» сочные ягоды. Слуги за забором расположились на травке и чем-то перекусывали ― на привале будет не до того. Лени, напившись молока, поспешил на улицу, застав супруга за обиранием черешни.

Кристиан сорвал ягоды-двойняшки, зацепил их Лени за ухо.

― Как молоко? ― спросил с улыбкой. ― Угадал?

― Вкусное, ― Лени поцеловал его и перевесил ягоды на пуговицу камзола.

― О, ты носишь мою эмблему?

― Как и полагается супругу.

Кристиан тут же вернул поцелуй.

― Не устал? ― спросил он волчонка.

― Ничего, продержусь.

― До Марча езды примерно столько же, сколько и до Бримарра.

― Значит, одна ночёвка в лагере? ― обрадовался Лени.

― Да, на краю леса, ― ответил герцог, продолжая обдирать черешню. ― Но пока доберёмся до Ахена, палатка тебе успеет надоесть.

― А может, наоборот, так понравится, что я в спальне уснуть больше не смогу? ― лукаво поинтересовался волчонок. ― Поставишь мне палатку в саду?

― На двоих, ― рассмеялся герцог.

Барток подошёл к ним и попросил фляги. Пора было собираться в дорогу. Пока хозяйка собирала ему черешни в маленькую корзинку, Кристиан зашёл в дом и оставил на столе столбик серебряных монет.

Они проскакали по деревне, сопровождаемые лаем собак и любопытными взглядами ребятишек, сидевших верхом на заборах или глядевших сквозь щели плетней. Здешнее безлюдье объяснялось просто: все работали в поле, а дома оставались старики да малые дети. Всадники прибавили хода и до самого привала скакали рысью.

―2―

Кристиан то и дело посмеивался, глядя на Лени. Губы у того были пунцовые ― он так старательно пытался оттереть их от ежевичного сока: нашёл на вчерашнем привале куст, объелся, так и лёг спать с синими губами. Герцог всё шутил, мол, он не виноват, что губы у его светлости распухли, как после первой брачной ночи.

― Почему я помню, что такие ягоды растут на деревьях? ― спросил Лени, прервав поток подтруниваний.

― Ежевика не растёт на деревьях.

― Похожие. Тоже чёрные почти, но побольше.

― Хм, это тутовое дерево, но в Вияме оно не растёт. ― Герцог помолчал, потом погладил волчонка по плечу. ― Зато оно растёт в Каррасе. Везде, даже в Ахене на улицах.

― Я помню, что… ― начал было Лени, но запнулся и помрачнел.

«Творец, ― подумал герцог, ― ему бы родственничка моего выдержать, а ведь ещё Каррас впереди. И что будет, когда мы найдём этого недобитого царём калхедонца?» И тут же, испугавшись дурных мыслей, пожелал этому неизвестному человеку долгих лет.

К удивлению волчонка, ни одного лагеря наемников в графстве Марч не оказалось. Он и Кристиана спросил, тот подтвердил ― все они в Вияме. Здешние крестьяне жили спокойно, горы с их ужасами были далеко, и Лени ожидал увидеть зажиточные деревни ― тут-то не было, не должно было быть дополнительных налогов ― продуктовых да фуражных, и землю не занимали тренировочные поля, и коней не собирали для военных нужд. Но изобилия особого что-то не было видно, а поля да выпасы выглядели похуже, чем в окрестностях Вияма. И волчонок вспомнил поговорку, что рыба гниёт с головы.

Сам город отличался обилием питейных заведений и лиц древней профессии обоих полов. Но нельзя сказать, что выглядел он бедно ― в большей степени грязнее, чем Виям и Бримарр. На подступах к городу герцог послал вперёд сообщить об их прибытии.

По лицу Кристиана скользнула и растаяла брезгливая гримаса.

― Такого бардака... ― пробормотал он, негромко, но Лени расслышал, ― такого бардака здесь даже после смерти старика не было...

― Графа? ― переспросил Лени.

― Да, отца нынешнего… кто бишь он мне? Свояк? Амалия ему кузина, и он опекал её какое-то время.

― А сам он женат?

― Нет, ― рассмеялся Кристиан. ― Он меняет фаворитов, как перчатки. Или они его бросают, не могут долго выдержать.

Лени посмотрел на герцога расширившимися глазами, но ничего не сказал.

Сам граф Седрик Марч встречал их на ступенях замка ― не такого укреплённого, как в Бримарре и поскромнее размерами, чем в Вияме, но было заметно, что гнёздышко то и дело перестраивали ― башни выглядели поновее стен и построили их на новомодный манер, украсив каменной резьбой и рельефами. Рядом с графом стоял, видимо, очередной фаворит ― здоровый парень лет двадцати пяти, выше любовника на целую голову и раза в два шире в плечах. Седрик, правда, был, что называется, красавчиком и чем-то напоминал покойную герцогиню.

Тщательно ухаживал за собой, одевался по последней столичной моде, которую в Вияме не слишком жаловали за вычурность: штанины разных цветов, да ещё срамной капсюль выделялся. Камзол короче некуда и рукава двойные.

Марч кисло улыбался, пока не увидел, как бывший родич помогает какому-то юнцу спешиться. Улыбка тут же стала слащавой.

― Это вот и есть мой… чёрт знает кто, ― сказал тихо Кристиан. ― Вечер добрый, Седрик. Сто лет не виделись. ― И добавил под нос. ― Ещё бы сто лет не видаться.

Граф склонил голову, и Лени уже не знал, куда себя деть от его оценивающего взгляда.

― Мой супруг, Ленард Мандриан, ― представил волчонка Кафф.

― О! ― только и выдохнул Марч и протянул волчонку руку без перчатки.

Не пожать означало нанести оскорбление. Лени снял перчатку с правой руки и пожал потную графскую ладонь.

― Наконец-то ты взялся за ум, дорогой Кристиан, я так до сих пор не понял, зачем тебе понадобилась эта ненормальная сучка, моя сестрица. Время все ставит на свои места, не так ли? ― промолвил Марч и неожиданно поцеловал Лени руку, как женщине, уцепив взглядом кольцо на пальце. ― Добро пожаловать в мой дом, Ленард! Тихий семейный вечер... что может быть приятней...

Лени подавил желание отереть руку о штаны. Можно, конечно, предпочитать свой пол, но говорить с таким пренебрежением о собственной сестре. И тем более о женщине. Да пусть она хоть распоследней сучкой будет. Поймав взгляд графского фаворита, волчонок чуть заметно отрицательно качнул головой. Они обменялись взглядами, вроде: «Только сунься» — «Да мне больше делать нечего!» Презрительно скривив губы, Лени последовал за Кристианом в замок.

Тот положил ладонь на плечо супруга и сказал, вроде бы обращаясь к нему, но чтобы Марч слышал.

― Тихий семейный вечер будет посвящен разговору о налогах, любовь моя. Будет не слишком интересно, но познавательно. Могу я рассчитывать на поддержку вашей светлости, или вам нужно отдохнуть после верховой езды?

― Я обожаю финансы, вы же знаете, ― томно ответил Лени, покосившись на графа. ― Меня хлебом не корми, дай проверить записи ― приходы, расходы.

Когда они оказались в предоставленных им покоях, спросил уже серьёзно.

― А что, граф не платит налоги?

― Платит, но как-то нерегулярно. Частями и по настроению.

Лени подумал, что герцогиня, выходит, пошла в счёт задолженности.

― Сложно со всеми этими наследственными владениями, ― серьезно сказал Кристиан. ― Отец Амалии владел этим графством, но сыновей у него не было, а власть переходит по мужской линии. Так что после его смерти замок перешел нынешнему графу... Хотя он совершеннейшая бестолочь. Не знаю, может, хоть в постели хорош, но правитель из него...

Волчонок выразительно посмотрел на герцога ― мол, и слава Творцу, что не знаешь.

― И много в Вияме таких владений?

― Таких вообще или таких бестолковых? ― улыбнулся Кафф.

― Бестолковых. Наследственных земель в Вияме восемь ― это я помню, и кроме Марча, ещё два графства, остальные земли под баронами.

― К счастью, всего одно. Иначе я сам бы давно повесился, ― герцог поцеловал волчонка. — Иди в ванную, пока вода не остыла. Нам ещё предстоит испортить хозяину тихий семейный вечер...

Рассмеявшись, Лени разделся и шмыгнул в ванную.

― А кто мне спину потрёт? ― спросил он через приоткрытую дверь.

Бесшумно вошедший в спальню Барток понимающе ухмыльнулся и приложил палец к губам.

― Планы не изменились? ― тихо спросил он.

Кафф отрицательно качнул головой. Он ответил коротким поклоном и исчез за дверью.

Сбрасывая на ходу одежду, герцог отправился в ванную.

― Только спину, моя светлость? – спросил он, глядя на уже сидящего в горячей воде волчонка. ― Уверен?

― А как же тихий семейный ужин? ― удивился Лени.

Когда герцог устроился в ванной, он подобрался поближе.

― Иди сюда. ― Кафф усадил его себе на бёдра, провёл губкой по спине. ― Постараемся не опоздать к столу.

― Волк понял, ― улыбнулся Лени. ― Волк будет вести себя пристойно.

― Нам бы разобраться с моим родичем, переночевать, и уехать отсюда поскорее. ― Кристиан поцеловал волчонка.

И, правда, ― только переночевать. Оба думали об одном и том же: любить друг друга под этой крышей ― грех. Потому они вымылись, как перед боем, переоделись и отправились в небольшой зал с камином, где их уже ждал граф ― и один, без своего «мальчика».

Герцог окинул взглядом приготовления ― розы в высокой вазе восточного витого стекла, два бокала, кувшин с вином, свои любимые черешни в чеканной серебряной миске...

― Ещё один бокал, Седрик, — сказал он невозмутимо, пропуская вперёд волчонка. ― И что-нибудь мясное, мы всё-таки с дороги.

Непередаваемая гамма чувств отразилась на лице графа: от разочарования до хищной надежды.

Кристиан придвинул к столу ещё одно кресло и усадил в него Лени. Наполнил бокал, отпил, выждал немного и передал мальчику.

― Может, позволите вклиниться между вами? ― Граф коснулся руки герцога с недвусмысленной улыбкой. ― Что-нибудь ещё, чтобы удовлетворить вашу светлость?..

Лени посмотрел на серебряную посудину ― черешни, подумать только! И сделал добрый глоток вина на голодный желудок. А потом увидел ладонь графа на руке Кристиана…

И что-то произошло ― Лени сам не понял. Только перед глазами вдруг красная муть легла, и голова страшно заболела, словно череп раскололся от удара, а потом зрение изменилось, стало волчьим, и Лени услышал, как кости хрустнули, оскалил неизвестно откуда взявшиеся клыки и угрожающе зарычал на графа. В нос ударил острый запах мочи.

Всё это произошло в считанные минуты. Кристиан подхватил его на руки, и волчонок услышал, как он почему-то говорит графу:

― Штаны смени. Идиот.

Покачивая Лени на руках, как маленького, бросил в спину перепуганному Марчу:

― И бумаги прихвати. Нашу светлость это вполне удовлетворит.

Кристиан сел в кресло, усадил волчонка на колени. Тот уткнулся ему носом в шею, вдыхая запах и успокаиваясь. Лоб его покрылся испариной, голова ныла, но стало заметно легче. Слуга робко заглянул в зал, выставив перед собой поднос с кушаньем, словно обороняясь от неведомого чудовища, пробравшегося в замок. Он нарезал запечённый окорок, разложил по тарелкам, полил соусом, боязливо попятился к дверям, когда герцог взмахом руки отпустил его.

Кафф отрезал кусочек, попробовал на вкус, проглотил и, подождав немного, следующий поднёс на двузубой вилке к губам волчонка. Тот отвёл его руку.

― Всё хорошо, Кристи. Я сам. ― Он потёрся щекой о его щёку, слез с колен и сел за стол.

Когда они почти закончили ужинать, в дверь протиснулся граф, держа в руках увесистый том. Увидев на нём другие штаны, Лени чуть дёрнул уголками губ. Седрик положил книгу на стол и застыл на почтительном расстоянии от стола.

― Налоговые ведомости? Любопытно, ― промолвил герцог.

Граф то и дело косился на Лени, который спокойно ел мясо и запивал его вином.

― Седрик, ― негромко сказал Кристиан, ― я ведь не отдыхать приехал да фаворитов сравнивать. В тронном зале Вияма сейчас ставят второе кресло. Ленард ― соправитель и наследник. Если помнишь, твоя кузина получила только место в моей постели. Почувствуй разницу...

На первой части этой речи волчонок приподнял брови. Услышав про трон, он почувствовал, как по спине прошёл холодок, но ничем не выдал своего состояния, а только промокнул салфеткой губы, отодвинул тарелку в сторону и притянул к себе книгу.

― Вы поговорите, мой дорогой, а я почитаю, ― сказал он.

Читал он быстро ― и опять не помнил, когда так приноровился. Отрывая от роз в вазе листы, делал кое-где закладки.

― Догадываюсь, что делами графства ты не занимался отродясь, Седрик, ― по-прежнему невозмутимо говорил герцог. ― Думаю также, что содержание этой книги его светлость, а значит, и меня, обрадует не слишком. Если ты не знаешь законов, я напомню ― уклонение от уплаты налогов считается государственным преступлением и карается в зависимости от статуса виновного. Для графа, помнится, предусматривалось отсечение головы. Как вариант ― лишение титула и состояния с пожизненным заточением в монастырь.

За неимением на столе колокольчика, Лени постучал по бокалу вилкой и потребовал у появившегося слуги пергамент и письменный прибор.

― Мне кажется, или тебя не устраивают оба варианта? ― спросил Кристиан графа, глядя, как Лени, скривив губы, начал заполнять лист цифрами.

Марч открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но у него вышло нечто вроде жалобного всхлипа. «Удавить бы тебя, чтоб не мучился», ― подумал Кафф. Графу недавно стукнуло двадцать семь, а ума до сих пор было, как у младенца.

― И что, там, ваша светлость? ― осведомился герцог у волчонка.

― Погодите, ваша светлость, ― отозвался тот. ― Он вас обкрадывает, его обкрадывают ― тут одним листом не обойтись. ― Он уже изгрыз кончик одного пера и принялся за второе.

― Рискну предположить, что сам граф всё-таки никого не обкрадывал, по крайней мере, сознательно, ваша светлость, ― герцог поцеловал перепачканные чернилами пальцы Лени. ― Для этого мозги нужно иметь. Или... ― вновь посмотрел на хозяина. ― Удиви меня! Скажи, что сам придумал хитрый способ утаивать деньги от казны. Обещаю, что голова твоя останется на месте; у меня медовый месяц, я излишне мягкосердечен...

― Тогда графу остаётся только посочувствовать, ― сказал волчонок. ― Так… В этом месяце его надули на семь тысяч лун ― с грошами. Гроши подарим, правда, Кристи? Надо же на что-то будет гроб покупать.

Ничего вразумительного родич сказать так и не сумел. Кафф сомневался, что он вообще хоть раз заглядывал в свои расходные книги. После слов волчонка бедолагу затрясло, герцог даже решил, что ему вновь потребуется отлучиться в гардеробную. К счастью, обошлось...

― Преступникам гробы не полагаются, любимый, их закапывают в мешках, ― словно между прочим заметил Кафф и обернулся к побелевшему графу: ― Семь тысяч лун только за последний месяц, Седрик. Сколько же ты задолжал за последний год своего правления?

Лени дописал столбец.

― Кое-где будет и поменьше. Но в сумме получается, если округлить, восемьдесят шесть тысяч ― по июль.

― Их надо вернуть, граф, ― нахмурившись, сказал Кристиан. ― Лучше решить это дело внутри семьи, чем дожидаться людей из Бранна. Тогда уже точно полетят головы, и за свою, как ты понимаешь, я буду держаться до последнего. Мне есть, для кого жить. В казне у тебя таких денег нет, так что придётся поискать. Кто тут занимался счетами, ваша светлость?

Волчонок назвал три имени, которые числились в записях. Он захлопнул книгу и ткнул перо в чернильницу. Голова страшно разболелась.

― Вот ими и займутся Барток и его люди. Думаю, к утру деньги отыщутся. Что касается тебя, Седрик... если ты добровольно и без лишнего шума откажешься от правления, тебе сохранят и жизнь, и свободу. Будешь жить спокойно, рискуя только задницей, а не головой. Замок, разумеется, ты освободишь.

― А где?.. ― выдавил из себя Марч.

― Так у тебя же есть имение на границе с Земеркандом. Вернёшься в отчий дом.

Он посмотрел на Лени ― вид у того был совершенно измученный.

― Всё, Седрик, разговор окончен.

Кристиан встал и подал волчонку руку. Кивнув близкому к обмороку графу, тот сам дошёл до двери. Оказавшись в коридоре, Лени уцепился за плечо герцога, и когда тот подхватил его на руки, он не протестовал.

― Кого ты поставишь на место Марча? ― только и спросил.

― Старшего сына барона Джулиуса, ― ответил Кристиан.

― Это хорошо, ― шепнул Лени и провалился в сон.

Неся своё сокровище в спальню, герцог обмирал от мысли, выдержит ли его волчонок тот груз ответственности, который его стараниями лёг на ещё недостаточно окрепшие плечи. Но иначе он поступить уже не мог.

Ночью, пока Лени спал, Кристиан написал ещё два послания: письмо на заставу для старшего сына барона Бримарра, который ни сном ни духом не ведал о том, что на него свалился титул графа, и письмо самому барону ― с извинением, что военная карьера его отпрыска так внезапно прервалась. Оба отправил с надёжными людьми.

Рано утром Барток доложил, что графство больше ничего не должно Вияму. Руки и головы местных любителей поживиться за счёт казны в основном остались на местах. Седрик, бледный, дрожащий и одетый не в пример скромнее, чем накануне ― чуть ли не в трауре, выслушал указ герцога «О лишении Седрика, графа Марча, графского звания и титула и ссылке оного Седрика в родовое имение». При том присутствовали все обитатели замка, и мало кто сочувствовал бывшему хозяину. Когда сундуки изгнанника погрузили на телеги, а он сам в дорожном плаще уже собирался сесть на коня, то и дело оглядываясь по сторонам, словно кого-то ждал, к нему подошёл слуга и передал письмо. Прочитав его, бедняга самым натуральным образом зарыдал.

― Надо полагать, его любовник написал, что он не дурак тоже отправляться в ссылку, ― вполголоса сказал Кристиан волчонку, стоя у окна и глядя на отбытие бывшего родича.

― Мне его почему-то жалко, ― вздохнул Лени.

― Сам себя довёл, ― махнул рукой Кристиан.

― А нового графа жалко ещё больше, ― усмехнулся волчонок. ― Вот уж досталось наследство.

― Полная казна, приструнённые казнокрады, ― хмыкнул герцог. ― Не скажу, что это так уж плохо. В графстве, думаю, все уж в курсе, что да как тут произошло. Ронан уже три заставы сменил, сумеет управиться с народом.

― Но больше всех мне жалко тебя, ― сказал Лени, глядя в сгорбленную спину уезжавшего со двора замка Седрика. ― Мало своих печалей, так ты себе ещё такого наследничка нашёл. Если это, конечно, не было сказано, чтобы поставить родича на место.

― А чем тебе наследник-то не глянулся, моя светлость? ― поинтересовался Крис. Обнял волчонка за плечи, дунул в волосы на затылке. ― По мне, так лучше нет и не надо.

Лени повернулся к герцогу и обнял его.

― Хорошо я этого наследника знаю, ― вздохнул он. ― Намучаешься ты с ним.

Он понимал, что другого выхода у Кристиана не было. Хоть и супруги они, но их частная жизнь и положение волчонка ― вещи разные. Царевна-то калхедонская ― первая ласточка. Будут и другие желающие намекнуть, что любовь любовью, а наследника бы хорошо иметь.

― Что в Бранне-то скажут? И хоть и дворянин оказался, но ведь ещё и волк.

Крис чуть приподнял его подбородок, посмотрел в печальное лицо.

― Вот что ты себе опять придумал, ― сказал с притворной строгостью. ― В чём мучения-то? Разве что в полнолуние опять до одышки меня загоняешь, да и то привыкаю уже. А что до Бранна... ― тут он рассмеялся. ― Я их собираюсь послать ко всем чертям, разве в такой момент разрешения на брак спрашивают?

― Не слушай меня. Это я хандрю просто, ― пробормотал Лени, прижимаясь лбом к чёрной шерсти камзола.

Он стиснул зубы, чтобы не разреветься. Устал, и боялся того, что с ним вчера случилось.

Кристиан обнял его.

― Задержимся здесь, чтобы ты отдохнул? ― шепнул волчонку. ― Или поедем, да привал сделаем пораньше?

― Поедем отсюда, ― отозвался Лени глухо.

В замке ещё чувствовалось присутствие родича ― так быстро здания не очищаются ― и волк внутри щерился, топорщил шерсть, Лени сдерживал его из последних сил.

― Поедешь со мной? ― спросил герцог, приблизив губы к самому уху волчонка.

Тот закивал, уже не в состоянии что-либо сказать.

― Ну, ничего, ничего, ― Кристиан погладил его по волосам. ― Пойдём, малыш.

Через пару шагов подхватил волчонка на руки, понёс на двор. Барток словно мысли читал — распахнул дверцу крытой повозки. Кристиан заботливо устроил волчонка на подушках, сам сел рядом. Махнул рукой охране, и кортеж выехал за ворота неспешным шагом.

Лени не возражал, что его опять носят на руках, как ребёнка. Ночью он почти не спал: прислушивался к звукам за дверями. Вся челядь в замке не смыкала глаз, готовя Марча к отправке в ссылку, и хотя никакой угрозы не было, посторонние звуки то и дело вырывали из дремоты, и Лени вздрагивал, как сторожевой пёс.

Они проехали совсем немного, как он крепко уснул. Этот внезапный сон встревожил герцога, хотя ни жара не было, ни, наоборот, испарины от упадка сил.

― Как думаешь, князь уже в Ахене? ― спросил он Бартока, выглядывая из окна повозки.

― Должен был уже отправиться домой, — отозвался охранник. ― Так далеко я не вижу. Но если ничего не случилось, то... ― он развел руками.

― Жаль, ― сказал Крис. Посмотрел на Бартока. ― Хотелось повидаться. Но если ничего не случилось ― то и хорошо.


Глава 12. Дорога в Ахен

―1―


Они переправились через Шанну, захватили немного территории Бранна и въехали на земли Карраса. Чуть только отряд герцога продвинулся дальше, как им пришлось прибавить хода. Кристиана пугало состояние волчонка. Он то возбуждённо озирался вокруг, удивлялся, что знает названия деревьев и цветов, приподнимаясь в стременах, обдирал ягоды с тутовника, перемазался им по уши, хохотал и кидался в Кристиана шишечками от кипариса, то впадал в уныние, о чём-то упорно думал и даже порой не слышал, когда к нему обращались по имени.
Не выдержав, Кристиан поравнялся с Лени и перетащил его к себе на седло.
― Что с тобой, моя светлость? ― спросил он озабоченно. ― Ты сам не свой.
― Опять меня взяли в плен, ― улыбнулся волчонок.
Он посмотрел вокруг, на местность, по которой они проезжали.
― Мне тут кажется всё знакомым. Я не говорю, что был именно тут, видел эту речку, ― он показал на маленькую речушку, впадающую, как и многие другие, в Диллису, ― но всё вокруг я уже видел. Я не удивляюсь, не думаю: «Творец, что за красота кругом». Но когда пытаюсь вспомнить что-то ещё, у меня не выходит.
― Может... ― Кристиан нахмурился. ― Может, кто-то приложил старания к тому, чтобы ты не вспомнил? Я, конечно, больше привык полагаться на добрый меч, на худой конец, добрый кинжал в спину, но есть ведь еще и магия...
― Я себе придумал, что если увижу отца, то вспомню его, ― сказал Лени. ― А если нет?
― Тогда мы поедем к моей тётушке, обратимся к сёстрам ― ты понял, каким. Может, они что-нибудь смогут сделать?
Лени вздохнул и замолчал.
Становилось жарко, а значит скоро снова предстояло сделать привал ― здесь стоянки разбивали дважды в день: на ночь и чтобы укрыться от полдневной жары. Рукава от камзолов давно отвязали, даже охрана распоясалась, спросив дозволения у герцога.
― А какой он, Белтран Мореплаватель? ― спросил Лени. Ему не хотелось опять возвращаться к тяжёлым мыслям и всегда нравилось, как Кафф рассказывает.
Кристиан усмехнулся, почесал нос, как всегда делал, когда о чем-то напряженно размышлял.
― Тебе попадались книжки про пиратов, когда ты копался в библиотеке? ― спросил он весело.
Волчонок кивнул.
― Представь себе пиратского адмирала, ― сказал Кафф. ― На корабельном мостике, в пылу боя, под пушечный грохот... Вот это и есть герцог Белтран. Сейчас он, конечно, ведёт совершенно мирную жизнь, да и то - ему уж за девяносто.
Лени улыбнулся.
― Ого! Какой почтенный старец!
― Что ты, старец, но никак не почтенный ― разве что в силу возраста. Если бы не немощи да слабое зрение, он бы ещё нам, молодым, показал!
― Ты же называешь себя пожилым герцогом? ― усмехнулся волчонок.
― А то. Пожилой и есть, ― рассмеялся Кристиан. ― Но перед Белтраном-то сущий младенец.
― Если ты младенец, то я ― кто?
― Прелестное дитя, ― Кафф пощекотал волчонка, и тот залился хохотом, заюлил, завертелся в его руках так, что едва не свалился с коня.
Перейдя вброд безымянную речушку, они скоро подошли к широкой Дилиссе, медленно несущей свои воды в Великий Океан. На её пологом тенистом берегу решили разбить лагерь, наловить рыбы и зажарить на углях. Ахен лежал в стороне от её берегов, и, переждав зной, им вновь предстояло свернуть вправо, петляя меж виноградников и полей.
Первым делом напоили коней, которые почему-то с подозрением смотрели на воду, фыркали, но все же пили ― жажда брала своё. Отведя животных под деревья и привязав их, слуги достали снасти, забросили их, насадив мальков, сновавших в нагретой солнцем заводи ― их можно было наловить прямо шапкой.
― Что-то рыба беспокойна, ― заметил один из слуг, глядя на всплески по всей водной глади.
Но пока ждали поклёвок, никто в воду и не лез, чтобы добычу не распугать.
Надо сказать, что речную рыбу в Каррасе не слишком жаловали, считая её излишне костлявой, и предпочитали морскую. Так что в Дилиссе рыба так и кишела. Местные ходили на реку рыбачить, если уж совсем одолевала нужда. Прошло совсем немного времени, и вот уже у костров закипела работа: рыба шла крупная, как на подбор.
― Здешний водяной любит путешественников? ― говорили слуги. ― Словно пригнал кто рыбу.
― Не он ли там плещется, ваш водяной? ― Барток указал на середину реки.
Из воды показалась серая блестящая спина с чуть заметным возвышением на хребте.
― Это не рыба. Кто это? ― послышались голоса.
― Да дракон это, дракон, ― буркнул телохранитель, развалившийся под деревом. ― Драконов не видели, что ли?
Судя по всему ― не видели. В сказках и легендах повествовалось о хищных гигантах, плюющих огнём, но все прекрасно знали, что драконы ― животные пусть и крупные, но совершенно безобидные. Услышав крики людей, дракон высунул из воды голову на длинной толстой шее и поплыл к берегу.
― Снасти прочь из воды, ― приказал Барток. ― Поранится ещё. По размерам-то не взрослый.
Дракон замер, не доплыв до мелководья, и уставился на людей, только голову медленно поворачивал, рассматривая их, изучая. Кто-то из слуг нервно хихикнул. Да уж и охрана сгрудилась у берега вместе со слугами. Кристиан драконов на своём веку видал не раз, но пошёл вслед за волчонком, которому не терпелось взглянуть на «зверушку», а заодно проверить ― встречал он раньше таких, или нет? Только Барток всё так же лениво лежал под деревом.
Лени вцепился Кристиану в руку ― на всякий случай, но дракон никаких враждебных намерений не выказывал, и, расхрабрившись, волчонок поднял рыбину и кинул её зверю. Она плюхнулась у самой его туши. Дракон подозрительно глянул на странную рыбу, которая не пыталась уплыть, а только ещё оживала, медленно поводя плавниками, но признал её вполне съедобной, ухватил пастью, утыканной мелкими зубами, подбросил в воздух и проглотил в два приёма. Потом решил, что пора и честь знать, ― или Барток был прав, и дракон их был ещё малюткой, а где-то поблизости плавала мать, ― только зверь, словно ухмыльнувшись на прощание, развернулся и поплыл себе охотиться, а взрослые мужчины ещё долго, как дети, перебивая друг друга, обсуждали диковину.
За разговорами почти незаметно поджарилась рыба, путешественники ― по крайней мере, слуги и охрана ― с аппетитом перекусили, продолжая судачить и всё прибавляя дракону размер. Волчонок чуть поклевал предложенный обед, подремал в объятьях супруга ― и, собравшись, отряд двинулся дальше. До Ахена оставался один переход.

―2―


Всякий портовый город имеет ту особенность, что в нём не заблудишься, ― начнёшь спускаться по улице вниз, обязательно к морю попадёшь. А коли уж одна из наиболее длинных называется Портовая, а вторая ― Дворцовая, то любой путешественник, прибывший в Ахен, поймёт, что на первой он найдёт множество трактиров и постоялых дворов. Если ж доберётся по второй до герцогского дворца, то местные жители подскажут, что в определённые часы здесь разрешается погулять по парку ― в той части, куда допускаются посетители.
Глядя на белые дома, на цветы в горшках, которыми были утыканы и балконы, и крылечки, Лени думал, что ахенцы не унывают, или же привыкли жить в порядке и чистоте, и не собирались отказываться от обычаев. Но извёстка на домах кое-где облупилась, да и люди в иноземных одеждах на улице встречались нечасто.
Кристиан послал охранника в порт ― на всякий случай узнать о кораблях из Иларии: приплывали ли, давно ль, а может какой купец до сих пор на якоре стоит.
На Бартока он при этом даже не глядел, хоть и усмехнулся одними губами. Охранник, в хозяйские настроения особо не вникавший, поскакал выполнять распоряжение.
Лени крутил головой по сторонам, словно губка впитывая впечатления: каменные, выглядевшие такими надежными, дома, узкие ― дай бог всаднику протиснуться ― проулки, цветы, черепичные крыши, узкие печные трубы, кованые металлические флюгеры и решетки, мощеная камнем мостовая, истоптанная множеством ног, колес и копыт, ― пожалуй, единственное напоминание о том, что город этот некогда был оживлен и многолюден. И запах, запах моря, заполнявший собою весь город, все лёгкие.
Ближе к дворцу улица расширилась ― тут жили богатые горожане, и каждый желал иметь свой сад с парочкой кипарисов, магнолий, какими-нибудь цветущими кустарниками, а от запаха роз у Лени уже начала кружиться голова.
Охранник догнал их уже почти у самых ворот парка, шепнул герцогу, что из порта недавно только в Иларию отплыло торговое судно, а других нет.
― Жаль, ― пробормотал Кристиан, нахмурившись.
Барток оставался невозмутим, словно ему были совсем не интересны иларийские суда и те, кто на них плавает.
― Вот и дворец, ― заметил он. ― Маркис, Йорвет!
Повинуясь невысказанному приказу, двое телохранителей вырвались вперед, спеша сообщить о прибытии своего господина.
Дворец пока что еле виднелся ― пара башенок за деревьями. Парк всё тянулся и тянулся, и устроен был как-то странно ― островками, между которыми пролегали аллеи, где могли проехать и всадники. Наконец, за очередным поворотом открылся вид на герцогскую резиденцию. Лени не знал, как выглядит Замок Совета в Бранне или королевский дворец, но он подумал: не от зависти ли к здешнему великолепию в столице постарались, воспользовавшись старостью Белтрана, придушить ахенскую торговлю? Дворец напоминал лиманские образцы: у гутрумских соседей было принято строить такие внешне простые, но гармоничные здания с отделкой из мрамора. Он обнимал западным и восточным крылом площадь перед главным входом, по бокам которого стояли стражники. Двери были распахнуты, местная знать и гости входили и выходили из них. Лени думал, что во дворце жизнь тоже замерла ― ан, нет.
Кавалькада гостей едва вывернула из-за поворота, как во дворце затрубили в трубы, из дверей высыпали слуги, вежливо, но настойчиво раздвинув посетителей, расстелили ковровую дорожку.
Кристиан спешился, поставил на ноги волчонка.
― Ваша светлость, ― сказал с улыбкой, ― вот мы и прибыли.
Им навстречу спешил разряженный толстяк ― кастелян.
― Добро пожаловать во дворец! ― объявил он с поклоном. ― Его светлость приказал провести вашу светлость в ваши любимые покои. Он просил передать, что подождёт, пока вы отдохнёте с дороги, и обещает не умирать до ужина, ― выпалил кастелян со страдальческим выражением лица.
Кристиан расхохотался.
― Можно подумать, что шутки его светлости для вас редкость.
Кастелян лишь поднял брови. Видно было, что шутки хозяина для него до сих пор были нешуточным испытанием, однако обсуждать это с гостями он определенно не собирался.
Кафф усмехнулся, обнял Лени за плечи и повел его во дворец по узкому, не слишком-то затоптанному нечастыми гостями ковру.
― Разместите лучше моих людей, ― сказал он семенившему за ними кастеляну, ― а я кое-что покажу моей светлости. Дорогу я и так знаю.
Когда толстяк убрался восвояси, Кристиан повёл Лени одному ему известной дорогой. Попадавшиеся им придворные приветствовали владетеля Вияма ― мужчины кланялись, дамы приседали. Наконец, Кафф толкнул одну из дверей, и они оказались в небольшом зале, где на стене висел огромный портрет такого красавца, что у волчонка дух захватило. На загорелом лице мужчины особенно выделялись голубые глаза.
― Вот таким Белтран был в молодости, ― сказал Кристиан.
― И чего же у такого божества из Опала наследников нет? ― удивился волчонок.
― Вот так… вышло. Хотя женат он был дважды ― первая жена-красавица от него сбежала. Наверное, не выдержала соперничества с мужем в красоте, ― усмехнулся герцог. ― А вторая была ничем не выдающейся женщиной, умерла лет тридцать тому назад, с тех пор Белтран вдовеет.
― Бедный, ― вздохнул Лени. ― Подожди... вдовеет лет тридцать, ты сказал? Так ты ему будто сын, да?
― Вроде того, ― Кристиан улыбнулся. ― Вроде и взрослый уже, а рядом с ним все равно себя чувствую десятилетним сопляком, впервые увидевшим море.
― Получается, что у тебя два названных отца, ― заметил Лени.
― Получается, так, хотя если бы не несчастье, мы с бароном так и прозывались бы просто друзьями, а с Белтраном я близок с самого детства. Пойдём в комнаты, моё сокровище, тебе надо отдохнуть. А говорить мы можем и там ― да хоть сидя в ванне.
Слуги уже всё приготовили для них, но Кристиан не сразу оттащил волчонка от странной картины, нарисованной прямо на стене ― работы лиманского мастера. Светлые и в меру прохладные из-за близости парка комнаты так и располагали к отдыху.
― Тут и дверь есть, ― удивился Лени.
― Да, можно спуститься прямо к морю, ― герцог вовремя схватил волчонка, ― успеешь, моя радость, мы не завтра уезжаем. Всё увидишь.
― Пожалуйста, Кристи, ― Лени сложил руки, словно в молитве, и заглянул ему в лицо. ― Только море. Только одним глазком. А потом сразу в ванну.
― Ладно, ― сдался Кристиан. ― Идём. После солёной воды и так, и так отмываться.
Волчонок заорал от радости, скинул с себя камзол и вылетел в парк.
― Да подожди! ― крикнул ему вслед Кафф. ― Меня забыл.
Лени остановился, но смотрел с таким нетерпением, словно хотел сказать: «Ну и пожилой же ты герцог!» Кристиан скинул камзол, степенно вышел из покоев и внезапно сам побежал по петляющей дорожке.
― Так нечестно! ― крикнул Лени и бросился вслед за ним.
Кафф подождал его за очередным поворотом, и на золотистый, тёплый от солнца песок они вбежали вместе. Волчонок замер на месте, Кристиан молчал, не мешая ему ― Лени озирался по сторонам, настороженно прислушиваясь, приглядываясь, принюхиваясь.
― Ну, и что ты стоишь? ― Кристиан принялся раздеваться.
Волчонок посмотрел вокруг ― на берегу никого не было, дворец скрылся за деревьями. Ни слуг, ни охраны. Волны еле лизали песок. Лени так привык уже, что вокруг него постоянно находятся люди ― даже когда они с Кристи оставались наедине в спальне, он знал, что за дверьми в замке продолжается ночная жизнь. Он растерялся.
― Что ты, милый? ― герцог обнажённым подошёл к нему и снял с него рубашку. ― Не бойся.
― Мы... мы одни? ― Лени снова огляделся, всё ещё не веря.
― Барток где-нибудь поблизости, ― шепнул ему Кристиан. ― Но подсматривать не станет.
Волчонок потёрся лицом о его плечо.
― Здесь хорошо вечером, ― сказал герцог. ― Вода будет тёплая, как парное молоко. Она и сейчас тёплая, но в сумерках купаться в море особенно приятно.
― Опять придём?
― Конечно. А сейчас просто окунёмся и немного поплаваем. Ты удивишься, как это легко, совсем не так, как в реке.
И, правда, стоило Лени войти в воду, он даже застонал от удовольствия.
― Не стони так, ― рассмеялся Кристиан, ― а то я не доживу до ужина.
― Я попробую, ― пообещал волчонок, сильно сомневаясь, что получится выполнить это обещание.
Облизнул губы ― горько-солёные на вкус. И вкус этот тоже казался знакомым.
Зайдя в воду по пояс, они поплыли, но даже для Лени красоты моря как-то померкли ― он всё больше на Кристиана смотрел, на его плечи, руки…
― Твои взгляды жгут сильнее, чем солнце, ― неожиданно промолвил герцог.
Волчонок воззрился на него, впервые слыша из его уст признание в духе менестрелей. А герцог подплыл ближе, жадно поцеловал.
― Поплыли к берегу, мочи нет.
Лени губы прикусил, чтобы снова не застонать. На этот раз от предвкушения. Кристиан улыбнулся.
Выйдя на берег, заботливо устроил волчонка на расстеленной одежде, навис над ним на вытянутых руках.
― Дорога была слишком длинной, ― шепнул, принимаясь целовать.
Лени уже было безразлично ― одни они на этой полосе прогретого песка или нет.

―3―


Барток уже подходил к пляжу, когда услышал вовсе не шелест волн, а звуки погромче. Усмехнувшись, он повернул назад, чтобы подождать наконец-то уединившихся светлостей на почтительном расстоянии, дабы и не подслушивать невольно, когда за деревьями мелькнуло что-то белое. Барток неслышно скользнул на тропинку, заметил спину человека, сделал ещё пару шагов, и остолбенел.
― Али?
Слуга князя вздрогнул и обернулся.
― Господин? ― он низко поклонился.
― Князь тут, во дворце?
― Тут, господин. Три дня, господин.
― Да что ты заладил?!
― Что, господин?
― Тьфу! ― выругался Барток. ― Столько лет с князем путешествуешь, мог бы уже язык выучить! Иди, скажи ему… Мой герцог, мой, понимаешь? И господин Ленард… Волк! Понял? Здесь они. Иди, скажи!
― Да, господин, ― Али поклонился вновь, интонации его не изменились. Даже Барток не смог бы сказать, понял он или нет, однако по направлению к дворцу Али зашагал довольно резво ― куда быстрей, чем до их встречи.
Оставшись один, Барток перевёл дух ― ему не нравилось, что он вдруг так внезапно потерял присутствие духа, проявил горячность ― и это при чужом слуге. Он задумался, куда бы могли поселить князя. Зная этот дворец хорошо, давно изучив вдоль и поперёк, решил, что по какому-то странному стечению обстоятельств, покои князя находятся неподалёку, иначе бы Али не стал бродить в той части парка, которая предназначалась только для особых гостей герцога Белтрана. Что ж... господа могли и увидеться, подумал он. Вечером. Когда... когда прогулка на пляже закончится. Усмехнулся про себя ― могут и вместе на вечернее купание отправиться, почему бы нет. А он присмотрит, чтобы никто не беспокоил их светлости. Все.
И тут он услышал чьи-то шаги ― это не Али возвращался. Другая походка, уверенная ― так ходят господа, а не слуги, и не стук грубых подошв по камешкам слышался, а мягкие шлепки восточных туфель. Лицо Бартока словно окаменело, а сердце предательски напомнило о своём существовании.
На сей раз волосы князя были убраны в узел на макушке, а часть их тяжело лежала на плечах. Он даже подвёл глаза, как принято в Иларии, и они казались ещё больше и темнее. Барток каким-то звериным жадным взглядом мгновенно окинул его всего, взгляд цеплялся за смуглую кожу, не скрытую синим и белым шёлком одеяния: крепкая шея, мускулистая безволосая грудь в вырезе рубахи, изящные линии икр и щиколоток.
Шалья не просто заметил, что на него смотрят, он почувствовал этот взгляд так же безошибочно, как если бы герцогский телохранитель... этот странный человек ладонями провел по его коже, забравшись под одежду. Почувствовал ― и опустил глаза, справляясь с дрожью. Проще всего было бы списать её на холод или страх, однако здесь, в приморском городе, как раз стоял жаркий сезон, что же до страха... князь давно уже ничего не боялся.
Но привычка ― вторая натура, а при любом дворе человек приучается владеть собой и прятать эмоции ― особенно от слуг. Барток слугой, конечно, в представлении Шальи не был ― в его глазах он по положению был равен Акшаю, начальнику иларийской княжеской стражи. И всё же чужой, непонятный и, пожалуй, опасный. Чем именно, Шалья уже не мог с уверенностью сказать.
― Вы не при герцоге, господин Барток? ― улыбнулся князь.
― Их светлости отдыхают с дороги, ― отозвался Барток. Взял в себя в руки, взгляд сделался прежним ― чуть отстраненным. Казалось, даже воздух сделался чуть холодней.
Шалья понимающе кивнул.
― Отдых с дороги необходим двум любящим, ― промолвил он. ― Его светлость герцога Белтрана лекарь и ведьма, наконец-то, уговорили лечь поспать.
― И он послушал? ― удивление и недоверие выразилось лишь в едва заметной приподнятой брови да улыбке, скользнувшей по губам быстро и почти неприметно.
― Ему просто надоели уговоры, ― улыбнулся Шалья.
― Его светлость герцог Кафф будет рад, что вы здесь. ― Барток опять перешёл на официальный тон.
― Я не сомневаюсь. Да и герцог Белтран раньше не говорил со мной о делах, но в этот раз он изменил своим привычкам. Вероятно, нам троим будет что сказать друг другу.
Барок развел руками - мол, не по адресу, светлейший, моё дело - безопасность. Но по губам снова скользнула едва приметная улыбка. То ли представил себе, о чём речь пойдет, то ли просто порадовался, что князь задержится в городе.
― Если его светлость Кафф пожелает поговорить со мной до ужина, передайте, что я с радостью с ним встречусь, ― сказал князь.
― Всенепременно, светлейший, ― ответил Барток, опустив взгляд и тут же опять узрев княжеские щиколотки.
Представил себе, как ложится на эту щиколотку ладонь, медленно поднимается вверх. Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет, так решительно не годилось. Никуда не годилось. Еще немного ― и можно подавать в отставку, что за толк в телохранителе, который вместо того, чтоб заботиться о сохранности тела своего господина, только и думает, как бы подобраться совсем к другому телу.
Он поднял глаза на лицо князя, и успел уловить выражение, которое сменилось ничего не значащей светской любезностью, ― сожаление.
― А если я захочу поговорить с вами, светлейший? ― спросил он тихо. Протянул руку, коснулся волос, пропустил сквозь пальцы шелковую прядь.
― Что может быть лучше приятного разговора? ― промолвил Шалья, чуть больше растягивая гласные, чем обычно.
Бартоку показалось на мгновение, что он или издевается, или набивает себе цену, как последняя дешёвая девка. Он с трудом подавил желание разложить князя прямо на ближайшей скамье.
Но Шалья вдруг легко погладил его по щеке, тихонько тронул пальцем уголок губ и что-то тихо шепнул по-иларийски.
Барток усмехнулся, прижал его ладонь к своей щеке.
― Обещаю, он будет приятным, ― шепнул телохранитель.
И опять непонятная печаль скользнула по лицу князя. Барток подумал: уж не считает ли Шалья, что на нём лежит какое-то проклятие? Иларийцы в такие вещи верили, ну да Барток проклятий не боялся ― сам мог кого угодно проклясть при желании.
Впрочем, здесь, при свете дня, когда Кристиан и волчонок оставались на пляже одни, об этом не стоило заводить разговор ― он мог получиться слишком долгим и слишком... личным.
― До вечера... ― сказал Барток тихо, коснулся губами ладони князя. ― До вечера, Шалья...
Он, может, и нарушил границы приличий, но уж точно не сказал ничего ужасного, чтобы от его слов выражение лица князя сделалось таким, что впору на похороны собираться. Но при том он вдруг поцеловал Бартока в губы, да так, что скамья стала желанной уже по другой причине ― земля из-под ног ушла.
Барток выпустил его ладонь из рук и всё-таки присел на нагретый солнцем мрамор, глядя вслед уходящему князю. Несколько мгновений, не больше, ― и он вскочил, чтобы вернуться на берег. По его расчётам, Кристиан и волчонок уже не возражали бы против компании.
А они уже поднимались навстречу ему по дорожке, обнявшись, о чём-то шепчась. Поднимались медленно и устало, слегка пошатываясь, будто пьяные, и не глядя перед собой. Остановились и стали целоваться, будто им было всё мало.
― О, боги, ― пробормотал Барток. ― Ваша светлость... ― взяв себя в руки, окликнул он. ― Светлейший с радостью побеседует с вами до ужина, будь на то ваша воля.
― Барток… ― улыбнулся Кристиан, посмотрев на него.
«Голову ему напекло, что ли?» ― проворчал про себя телохранитель. Впрочем, с неохотой признал, что ему напекло не меньше.
― Так значит, князь здесь? ― голос герцога звучал несколько хрипло. ― Вот прекрасная новость, не правда ли, моё сокровище?
― Ещё бы! ― радостно ответил волчонок.
― Вам бы отдохнуть сейчас, ― хмыкнул Барток, ― ваши светлости. Самый жаркий час. Идёмте-ка под крышу. Его светлость Белтрана ведьма с лекарем отправили в мирный сон, так что торопиться пока некуда.
При слове «ведьма» волчонок насторожился и вопросительно посмотрел на Кристиана.
― Да, милый, я могу попросить Белтрана. Но Барток прав ― нам надо отдохнуть.
Они стали подниматься по дорожке.
― Разбуди меня через час, ― попросил герцог телохранителя.
― Слушаюсь.
― И… Барток… ― герцог ласковым шлепком отправил волчонка в покои и понизил голос. ― Если тебе нужно будет отлучиться вечером, то считай, я уже разрешил.
Барток ответил непроницаемым взглядом. Кристиан даже засомневался на миг ― видел ли он что-нибудь, было ли, что видеть. Барток улыбнулся вдруг ― лицо просветлело, сделалось совсем молодым ― и склонил голову, благодаря.

― 4―


Через час, как и было условлено, Барток разбудил герцога. Тот поцеловал недовольно промычавшего что-то во сне волчонка и принялся одеваться, пока телохранитель, выйдя в гостиную, послал слугу передать князю приглашение.
― Останься со мной, ― сказал Бартоку Кафф, покончив с туалетом и устраиваясь в кресле у приоткрытого окна. ― Послушай наш разговор, чтобы потом не пересказывать. Раз уж ты тоже в числе заговорщиков теперь, ― он положил Бартоку руку на плечо.
― Вы в этом сомневались? ― усмехнулся телохранитель.
В дверь постучали, Барток открыл, пропустил князя, невозмутимый. Остался у двери, почти слившись с нею.
Вошедший следом за господином Али опустил на небольшой столик в стороне большой поднос с чайными принадлежностями, захлопотал, готовя напиток.
― Э, так дело не пойдёт, ― сказал Кристиан, после того, как они с князем любезно поприветствовали друг друга. ― Барток, садись с нами. Нечего там у двери стоять.
Телохранитель молча присоединился к ним. Али приготовил чай, поклонился и исчез за дверью. Князь сам наполнил чашки, протянул одну Кристиану, вторую, чуть помедлив, Бартоку. Их пальцы на мгновенье соприкоснулись.
― Откроем карты, ― сказал Кристиан, сделав вид, что не заметил паузы. ― Вияму пришла пора выходить из тени Бранна.
― Согласен, герцог… ― начал князь.
― Давайте без титулов, Шалья, прошу вас.
― Хорошо, мне очень приятно это слышать от вас. Вы правы, Бранн себя уже давно изжил. Как столица, он, конечно, имеет преимущества перед Виямом, так как расположен удобнее и безопаснее, но как источник власти ― только вредит. И лучше, если возвысится другое герцогство и возьмёт власть в свои руки, чем Гутрум распадётся.
― До этого предстоит долгий путь, ― сказал Кристиан. ― Завтра я надеюсь сделать первый шаг. Один из первых, ― поправился он, припомнив свои дела в Марче и работу над финансами с подсказками волчонка.
― Если я правильно понял, ― сказал Шалья, ― герцог Белтран решил наконец-то объявить вас своим наследником?
― Совершенно верно.
― Что ж, со своей стороны Илария готова сделать всё, чтобы вам помочь.
― Почему? ― спросил вдруг Барток.
― Потому что нам это выгодно, главным образом, ― улыбнулся Шалья. ― А вы думали, я излишне сентиментален? Не когда речь идёт о государственных интересах.
Барток улыбнулся одними губами.
― Нам нужны корабли в Ахене, как вы понимаете, Шалья, ― сказал Кристиан.
― Они будут.
― Я подумывал провести здесь ярмарку, ― сказал Кафф. ― Осеннюю. Удобное время. Урожай уже собран, но море ещё спокойно. Нашим и вашим купцам, искренне надеюсь, это принесет выгоду. Тем проще будет превратить ярмарку в традицию.
― Я могу приказать нашим купцам направить сюда корабли, ― сказал Шалья. ― Остальное за вами. Но одними нашими купцами вы не обойдётесь. Вам бы стоило снизить пошлины, чтобы привлечь корабли из Рована. Я бы очень советовал вам, друг мой, наладить отношения с Притцем. И в будущем, когда дело дойдёт до зверолюдов, наши войска должны иметь возможность беспрепятственного прохода по их территории.
― Вы готовы послать войска? ― изумился Кристиан.
― Разумеется, ― пожал плечами Шалья.
Кристиан кивнул, пока никак не обозначая своё отношение, но принимая во внимание.
― Что до пошлин... ― он помедлил. ― Мне нужно посоветоваться.
За их спинами кто-то негромко ойкнул. Кафф повернулся, улыбнулся проснувшемуся волчонку.
― Иди к нам, моя светлость, ― он протянул руку. ― Нужен твой совет.
Лени улыбнулся князю, поздоровался.
― А что это вы пьёте? ― спросил он.
― Это чай, ― Шалья хлопнул в ладоши, призывая Али. ― Свежего, и ещё одну чашку для его светлости Ленарда.
Они подождали, пока волчонок попробует напиток ― осторожно, как дракон пробовал предложенную рыбину.
― Странно как-то, ― сказал Лени наконец. ― Но вообще приятный вкус.
― Его можно делать сладким, ― сказал Шалья, ― в Притце любят пить так.
― Сахар дорог, ― заметил волчонок. В нем снова заговорил эконом. ― Да и то ― привозят его редко и понемногу.
― Они добавляют мёд, насколько я знаю. Но у них холоднее, чем в Гутруме, и они так согреваются или лечат простуду.
― И давно вы продаёте чай в Притц? ― спросил Барток.
― Довольно давно. Калхедонцы вот пытались выкрасть у нас саженцы чайных кустов, ― рассмеялся князь, ― но из-за своих разногласий так и не воспользовались плодами воровства.
― Кстати о Калхедонии. Вы ведь не слишком её жалуете? ― снова задал вопрос Барток.
― Мы не жалуем тамошнего царя. Он узурпатор. ― ответил князь, удивившись, как вольно ведёт себя телохранитель в присутствии господина. ― Но мы забыли о пошлинах, а его светлость Ленард уже проснулся.
― А этот... чай бодрит, ― признал волчонок, слегка покраснев.
― Конечно, Али нарочно заварил покрепче, ваша светлость.
― Вы же тут решили обойтись без титулов, ― напомнил Лени, ― почему же я исключение?
Шалья кивнул.
― Так что ты думаешь о пошлинах, дорогой супруг? ― спросил Кристиан. ― Ты у меня знаток финансовых вопросов.
― Я думаю, что Земерканду уже некуда их снижать. А мы... Ахен может рискнуть и не только снизить, но и даже совсем их отменить - на время ярмарки, или на какие-то особенные товары. Лучше хоть небольшой доход, чем пошлины да налоги, которые не с кого и не с чего брать. Надо будет просчитать всё и подумать ещё...
Заметив, что Кристиан о чём-то задумался, Лени тронул его за плечо.
― Простите. Жаль, что Гутрум не граничит с Иларией. Я бы не отказался от возможности посовещаться с вами, Шалья, при случае.
― О, это не так сложно устроить, на самом деле, ― пожал плечами князь. ― Только это должно остаться тайной между нами. В Бранне не придут в восторг, если узнают о таком советнике. Да и речь идет о магии, это им тоже не придётся по вкусу.
При слове "магия" Барток загадочно улыбнулся.
― Вот ты всегда знаешь больше, чем говоришь, ― ворчливо заметил Кристиан.
Шалья с любопытством взглянул на телохранителя.
― Я всего лишь наслышан о могуществе иларийских магов, ― уклончиво промолвил Барток.
― Так что же они могут? ― спросил Кафф. ― Перенести вас на летающем ковре к нам в Виям?
― Это сказки, что вы, ― рассмеялся Шалья. ― Они всего лишь могут открыть дверь в ваш замок.
Барток улыбнулся ещё шире, а Кристиан с волчонком непонимающе переглянулись.
― Я не колдун, что бы там Ленард не думал, ― сказал князь, ― и я не могу сказать точно, каким образом они это сделают, но если по-простому, то я, войдя в некую комнату нашего дворца и пройдя через некую условную дверь там, попаду в ваш замок.
― Прямо во плоти? ― изумился Кристиан.
― Да уж, не как дух.
― И это не опасно?
― Ничуть. Мой отец так делал неоднократно в начале своего правления, когда ему требовалось мгновенно оказываться на севере страны, и это ничуть не убавило ему ни здоровья, ни сил. Конечно, чтобы пронзить такое расстояние, магам придётся потрудиться.
―Вы их не боитесь? ― спросил Лени. ― Ведь такую власть имеют.
― Магов подобной силы немного, и они все связаны клятвой верности нашему дому. А сверх того они страшатся гнева богов и не сделают ничего, что может повредить человеку после смерти. Не в пример вашим. Я не хочу сказать, что каждый день буду приходить к вам пить чай, ― рассмеялся Шалья. ― Но при случае смогу оказать помощь или дать совет.
― А к вам можно будет попасть? ― полюбопытствовал волчонок.
― Конечно.
― Ведь ваш отец не будет против?
― Лени, ― мягко упрекнул Кристиан супруга, уже грезившего о чудесных путешествиях.
― Мой отец по некоторым причинам будет только рад, ― ответил Шалья серьёзно.
― Это сократит время ваших странствий? ― мягко спросил Барток.
Князь кивнул, чуть нахмурившись.
― И всё же, ― спросил Кристиан, ― что нужно сделать нам, чтобы ваши маги добились успеха?
― Вы возьмёте у меня вещь, которая давно уже принадлежит мне, выберете в замке комнату ― пустую, подальше от чужих глаз. Ключи храните у себя, чтобы не вошёл в неё случайный человек или непосвящённый... ― Шалья бросил взгляд на Бартока, ― лишь тот, кому полностью доверяете, будь на то ваша воля. Установите в ней предмет, что я дам вам, ― он послужит для магов маяком.
Кристиан сразу подумал о спальне покойной Амалии.
― А дверь? ― спросил Лени.
― Мы используем дверь, но можно воспользоваться пустой рамой в рост человека, установить её на опорах посреди комнаты. Дверь хороша только тем, что она скрывает от человека то место, куда он должен попасть. Если раму или дверь просто обойти кругом, то ничего не произойдёт. Нужно шагнуть сквозь. Это не совсем приятные ощущения ― очень кружится голова, но привыкнуть можно.
― А вторую дверь надо заложить кирпичами, ― сказал тут Лени.
― Ты думаешь о том же, о чём и я, моя светлость? ― улыбнулся герцог.
― Ну, а что комнате пропадать? И потом она так удобно расположена.
Князь посмотрел на обоих вопросительно.
― Я подумал о бывшей спальне герцогини ― она пустует, ― пояснил Кристиан.
Шалья рассмеялся.
― Только не пугайтесь, если маги поначалу промахнутся, и в вашей с Ленардом спальне появится странного вида мужчина ― весь в белом и с бритой головой.
― Если он не свалится нам на постель, мы переживём, ― усмехнулся Кафф.
― А и свалится ― переживем, ― сказал Лени, ― лишь бы нас там не было.
― Я думаю, мы ещё не раз обсудим подробности, ― сказал князь. ― До моего отъезда. А пока...
― Пока можно считать, что вечер был приятным, ― сказал Кристиан. ― И многообещающим.
― Да хранят вас боги, ― князь поднялся с места, хлопком в ладони призвал слугу. Тот собрал чайный прибор, удалился с подносом.
Кристиан посмотрел на своего телохранителя, незаметно для Шальи подмигнул ему. Барток помрачнел, но всё-таки вышел в коридор вслед за князем, не мешая герцогу и волчонку собираться к аудиенции. Глядя вслед идущему к своим покоям князю, он почувствовал, что у него ноги вдруг приросли к полу.
Али с подносом уже скрылся за дверью, Шалья в коридоре остался один. Он неожиданно обернулся и посмотрел на Бартока.
― Хотите проводить меня до двери и убедиться, что союзнику ничто не угрожает? ― спросил он тихо и, казалось, совершенно серьезно.
Барток подошёл к нему.
― Хочу проводить... ― отозвался он эхом. Помолчал, беря себя в руки. Добавил: ― Если у вас нет других… желаний... хотелось бы закончить недавний разговор.
Шалья улыбнулся так, словно хотел сказать, что его желания уже давно умерли. Но всё же жестом пригласил Бартока войти.



Глава 13. День и ночь

―1―
Явился один из слуг старого герцога, уведомил: господин проснулся и готов принять виямских гостей. Кристиан предпочёл обойтись без сопровождения и отослал слугу. Во дворце он был своим, вроде члена семьи, так что не нуждался в точном соблюдении этикета.
Пока они шли по коридору, Лени заметил, что народу во дворце поубавилось. Видать, когда Белтран отошёл ко сну, гости отправились по домам ― остались одна челядь и стража.
У личных покоев властителя Карраса стражников не было. Молоденький паж вскочил со стула и распахнул перед гостями двери.
Герцог Белтран сидел в огромном кресле, обложенный подушками, ноги его покоились на пуфе. От прежних красивых черт лица мало что осталось, но для своего почтенного возраста правитель неплохо сохранился. Не растерял шевелюру и даже зубы сохранил. Кристиан, когда они вошли в комнату, остановился и придержал волчонка, чтобы старик смог их рассмотреть.
― Ага! Явился наконец-то! ― проскрипел Белтран. ― Хорош, хорош… Ну-ка, иди поближе, и кто это с тобой?
Кристиан подвёл Лени к старому герцогу и представил по всем правилам.
― Это ж надо! ― Белтран вдруг довольно живо взял волчонка за руку и притянул к себе поближе. ― Садись-ка.
Лени опустился на стоящий рядом пуф.
― А ты иди, иди, вон там, на столе документ лежит. Изучай пока, а я с молодым человеком потолкую! ― проворчал герцог, махнув Кристиану рукой.
Тот наклонился и поцеловал старика в щёку.
― Иди, нечего тут! ― проворчал герцог, но довольно улыбнулся.
Лени фыркнул тихонько. Таким он Каффа ещё не видел ― примерный сын, хоть и отменный шалопай, гордость отца, радующегося даже его проделкам.
Прикрыл рот рукой, надеясь, что его не услышали. Но опоздал ― голубые, почти не потускневшие с годами глаза старика буравили его пристальным взглядом. Испугался бы, не будь этот взгляд мягким, со смешинкой даже.
― Да ты не тушуйся, ― сказал Белтран. ― Я тебя почти не вижу. Лени? Ну, рассказывай, как тебя угораздило связаться с этим затейником...
Волчонок растерялся немного и поначалу запинался.
― Я… Заменял приятеля, который служит в замке, а герцог был слегка... ну, в общем с похмелья, и я ему попался под горячую руку. Получил в скулу, просидел сутки в подвале.... А потом вот..
Развёл руками.
― Протрезвел, значит? – хрипло рассмеялся Белтран. ― И совсем голову потерял, судя по всему... По полнолуниям-то от него не прячешься?
― А вы откуда знаете, что я волк, ваша светлость? ― удивился волчонок. ― Разве Кристи вам писал?
― Ишь, «Кристи», ― усмехнулся герцог. ― Ну, глаза твои я успел заметить. Понимаю, что это значит. Так не прячешься?
Лени помотал головой.
― Мы по парку бегаем вместе, ― смутился он. ― Волк у меня хулиган ― фазанов любит гонять.
Старик бросил взгляд в сторону подноса, приготовленного для гостей ― с графинами доброго вина, чеканными кубками.
― Вам-то, смотрю, вино предложили. И то дело. Мне все больше воду льют, уж думал, дожили, вина во дворце не стало.
Кристиан свернул исписанный затейливым почерком пергамент, закрыл секретер ― Лени даже слышал щелчок замка, пересел поближе.
― Ты налей себе, ― ворчливо сказал Белтран. ― И мальцу наливай ― любовью занимается, что ж не выпить-то. Да и мне плесни, пока вкус не забыл.
Кафф с сомнением посмотрел на Лени, но налил ему немного вина в кубок, а потом какое-то время препирался со стариком, увещевая его и упрашивая согласиться на разбавленное вино. Волчонок смотрел на них, смотрел, чувствуя, что глаза у него предательски пощипывает ― уж очень ласково звучал голос Кристиана.
Кафф как почувствовал ― обнял его за плечи, притянул к себе, поцеловал в висок.
― Ты что, малыш? ― шепнул с нежностью.
А старик хоть и ворчал, но слушался. Да и приятно ему было по всему сыновнее внимание.
― Это он меня жалеет, ― сказал Белтран. ― Иди сюда. ― Он поманил Лени, обнял его, а тот уткнулся ему носом в тёплый халат. ― Возраст у меня почтенный, мальчик, Творец не поскупился, да всё чего-то ждёт и не забирает к себе. Наверное, чтобы я был спокоен за герцогство, что нашёл себе замену. Да я её давно нашёл ― мы всё откладывали из-за идиотов в Бранне, ― герцог усмехнулся и посмотрел на Кристиана. ― Ласковый у тебя волчонок. Ладно уж ― супруг, супруг… не смотри так.
― Чисто котёнок, ― усмехнулся Кафф. ― Ему бы в полнолуние котом оборачиваться, да мурлыкать, пока за ухом чешу.
― И песни орать на крыше, ― фыркнул Лени, ― и кошек гонять, что в погребах прижились.
Балтран засмеялся, утирая слезы.
― Скинуть бы мне лет пятьдесят, я бы из вас морских волков сделал.
Лени улыбнулся.
― Вот так-то лучше.
Кристиан наклонился к уху старика и что-то спросил.
― Да у себя она, небось, опять мне очередной отвар готовит, ― ответил тот. ― Узнать чего хочешь? Так ступай.
Лени догадался, что герцог говорит о ведьме. Кристиан ушёл, а он остался со стариком наедине.
― Твой-то тоже отвара никак захотел? ― усмехнулся Белтран.
― Кристи жалуется, что я его в полнолуние выматываю, а он уже старый стал совсем, ― хитро усмехнулся Лени.
― Раз в постели не жалуется ― значит, кокетничает, ― вынес решение Белтран. ― Не жалуется ведь?.. Старый, ишь ты, выдумал. Сколько ему, тридцать семь? Да кровь эльфийской, считай, наполовину разбавлена... Щенок ещё, да лет тридцать, как минимум, щенком и останется.
Рука в старческих веснушках потянулась к светлым волосам. Погладив волчонка, герцог усмехнулся.
― Ты мне вот что скажи, не сочти старика излишне любопытным. Кристиан сказал, что Мандриан ты. А фамилия-то знатная. Как же вышло, что ты в услужение-то рвался?
― Знатная, ― мрачно промолвил волчонок. ― Только я деда видел один раз в жизни: он приходил посмотреть на меня. Я спрятался под стол, а мой отец ― кажется, отец ― вытащил меня оттуда. Дед посмотрел на меня с пренебрежением, ладно хоть не плюнул, развернулся и ушёл. Вот всё, что я помню из своего детства.
― Вот старый дурак, ― проворчал Белтран. ― Поди умер в одиночестве. А вот про память я не очень понял. Просвети старика.
Лени, краснея и запинаясь, пытался рассказать о своей жизни. Но всё больше сводил речь к страхам своим, что связью с ним Кристиана упрекать станут. И про отрезанный язык упомянул.
― Язык отрезали, говоришь? Если б Кристиан это просто для развлечения делал, стоило бы о душе его беспокоиться. Да и о рассудке заодно... ― пожал плечами Белтран. ― Выбрось из головы, юноша. Видно, грязный был язык; жалеть не стоит.
― Мне не надо, чтобы он за меня кого-то наказывал. От этого я не буду счастливым. У меня и так есть для счастья всё, что нужно ― он сам и его любовь. Людям ведь всем рты не заткнёшь. А если заткнутся ― так всё равно будут думать...
― Что ж такого они думать должны? Завидовать, что вы друг друга нашли, что знатный холостяк не ими успокоился, а юный красавец не их постель согрел?.. Таких всегда хватало, хватает и будет хватать, юноша. Их заткнуть ― одного отрезанного языка с лихвой достанет, ― помедлил немного, сказал уже чуть слышно. ― Тот не мужчина, кто чужой обиды не заметит и простит. За себя простить можно, за другого, кто от тебя зависит, ― никогда. Да и ты, юноша, за него ведь готов и язык отрезать и глотку порвать, так?
Что они должны думать?
Лени посмотрел на герцога, подняв голову.
― Человек, с которым я жил, был пьяница. Он бил меня и заставлял зарабатывать ему на выпивку. Мне было тринадцать, и меня из-за моего зверя никто не хотел брать на постоянную работу ― боялись. ― Волчонок уставился перед собой. ― В общем... меня много кто в Вияме поимел...
― Тогда тебе точно не избавиться от завистников ― как от тех, кого и за деньги никто не возьмет, так и от тех, кому и за деньги никто не даст...
Белтран взглянул в застывшее лицо, выпростал руку из-под покрывала, коснулся мальчишеской ладони.
― Прости старика, я обидеть тебя не хотел. В знатных семьях, думаешь, только невинные под венец идут?.. Шлюх там больше, чем на улице. Особенно когда город невелик. Ничего не бойся, мальчик, слышишь? И не позволяй нескольким мерзавцам второй раз испортить тебе жизнь... Умный либо искренне порадуется за вас, либо промолчит. А дураков Кристиан уму выучит...
Лени прижался губами к его руке.
― Спасибо вам. Я больше всего боюсь, что говорить будут долго и Кристи устанет от этого, что я не смогу стать ему достойной парой, потому что меня не будут воспринимать как должно.
Белтран мягко отнял руку и погладил волчонка по щеке.
― Этот парень очень терпелив, Лени. Поверь мне, он не устанет ни любить, ни защищать тебя... ― ухмыльнулся, ― ни в тронном зале, ни на улице, ни в постели. И насколько я понял, он уже выбрал себе достойную пару...
― Он самый лучший, ― прошептал Ленард, покраснев. ― Самый лучший. Или я сошёл с ума от любви, или не вижу в нём недостатков. Или это такие недостатки, которые я люблю.
― Идёт твой самый лучший, слышишь? Да не один. ― Герцог усмехнулся. ― Вот уж что, а слух я ещё не потерял.
Кристиан вернулся с пожилой женщиной, одетой хоть и в дорогие ткани, а скромно. Полная, но живая, она двигалась быстро. Волосы её были закрыты белым чепцом, над верхней губой чуть чернели волоски в уголках рта, как бывает иногда у жгучих брюнеток, особенно тут, на юге.
Всего одна немолодая женщина ― а по герцогской опочивальне словно вихрь промчался. Практически одновременно она вручила Белтрану простую глиняную кружку, очевидно, с упомянутым отваром, и сдвинула брови, так что старик беспрекословно принялся пить, сурово погрозила пальцем Кристиану, углядев три кубка рядом с винным кувшином, и приласкала настороженно замершего волчонка.
А волк внутри Лени при этом сразу шерсть встопорщил, и он понял: ведьма. А по тому, как она с герцогом управлялась, видать ― не просто ведьма. Госпожа ведьма.
― Меня зовут Мейнир, мальчик. Тётушка Мейнир. Дай-ка мне руку, не бойся.
Ладонь женщины была тёплой и суховатой.
― Вот, подержи так, привыкнешь.
Услышав её имя, Лени не удержался и хохотнул, да и волк внутри успокоился, страх прошел ― странно было слышать, что этой невысокой, кругленькой даме дали имя, значившее в переводе "высокая и тонкая". Не угадали родители, какой вырастет дочь. Свободной ладонью прикрыл себе рот, покосился на ведьму с тревогой ― вдруг обидел её смешком, бросил взгляд на Кристиана ― поможет ли?
―Ростом не отличалась, ― улыбнулась ведьма, ― а в молодые годы была стройной.
Что-то странное исходило от её руки. Волк разнежился, как будто его по меху гладили, явись он тут воочию, давно бы кверху пузом улёгся ― чешите меня.
― Ах, хороший мой, ― ласково прошептала тётушка Мейнир, наклонилась, стала гладить волчонка по волосам, и глаза у него сами собой закрылись. ― Не привык к женской ласке.
Лени словно уснул, и не заметил, как так вышло. Какие-то видения мелькали перед глазами, да не понять, что именно он видел. Да только нестрашно было совсем. И казалось ему, будто он маленький волчонок, и лежит в логове под тёплым боком волчицы. А потом голова закружилась вдруг, да так сильно, словно падал откуда-то с высоты, а земли-то внизу и не было... и сил закричать ― тоже.
Очнулся в объятьях Кристиана, тёплых, надежных, с удивлением осознал, что вцепился в него не на шутку ― и пальцы-то с трудом разжал. Он посмотрел на своего герцога и с испугом увидел в глазах того слёзы.
― Кристи, что ты? ― прошептал волчонок, обнимая его за шею.
― Ничего, моё сокровище, ничего.
Обернувшись, Лени увидел, что Белтран и тётушка Мейнир с сочувствием смотрят на него.
― Нет, дорогой Кристиан, ― сказала ведьма, ― ничего тут сделать нельзя. Была бы просто порча ― я бы её сняла, но тут заклятие, увязанное на определённом условии, и пока условие не будет выполнено, заклятие так и будет на мальчике.
"Что за условие?" ― мелькнуло в голове у Лени.
Кристиан словно мысли читать навострился, повторил словно эхом:
― Что за условие-то, тетушка Мейнир? Я что угодно сделаю, назови только.
― Тут никаких жертв с твоей стороны не требуется, Кристиан. Раз мальчика увезли из Карраса, значит, целью было ― удалить его от отца, чтобы тот его и не нашёл, и даже не встретил случайно, ― ответила ведьма. ― Сам мне рассказывал, что про деда Лени вспомнил, чуть только портрет увидал. Если калхедонец живёт всё ещё в Каррасе, то он отыщется.
Лени как уронил голову Кристиану на плечо, так и не поднимал её, чувствуя себя таким усталым, будто не ведьму за руку несколько минут держал, а весь день дорогу мостил или дрова в поленницы складывал. Только слушал разговор да скреб устало пальцем по вышивке на герцогской рубашке. А потом вдруг хлюпнул носом, расплакался ― как ребенок, от усталости, от бессилия, от страха перед будущим ― что ещё выйдет, да как.
Кристиан вдруг перепугался не на шутку: впервые Лени так расплакался при посторонних. И при нём-то он крепился обычно, да и получалось успокоиться раньше, чем слёзы на глазах покажутся. А тут…
Прижав к себе волчонка, Кристиан шептал ему на ухо ласковые глупости, умоляя успокоиться.
― Не надо, дитя моё, не плачь, ― сказала тётушка Мейнир, подойдя к ним и положив ладонь на голову Лени. ― Всё пройдёт.
Тот всхлипнул пару раз и затих. Потом, покраснев, посмотрел на ведьму и старого герцога, извинился за несдержанность.
Слуга сунулся было в дверь, но ведьма на него зыркнула, и того как ветром сдуло.
― И всё же он приходил, чтобы сообщить о поданном ужине. Белти, стол сюда внести прикажешь? ― спросила Мейнир.
― Вот ещё! Я пока что сам способен до стола дойти, ― проворчал герцог.
― Ты-то да, ― Мейнир усмехнулась. ― И дойти, и сюда его притащить со всей сервировкой. Мальчика пожалей, у него-то сил совсем не осталось.
Белтран посмотрел на Кристиана, на волчонка, притихшего у него на руках. Поговаривали, что слеп герцог на один глаз, вот только никто не знал ― на какой. Да коли и так ― он и одним прекрасно видел всё, что хотел.
― Ладно, ― согласился ворчливо, будто нехотя. ― Пусть сюда несут. И дай мальцу своего отвара, не всё ж на меня переводить.
Мейнир хлопнула в ладоши, двери распахнулись, и слуги, получив приказ, вернулись, осторожно неся небольшой стол с некоторыми блюдами, а что могло при переноске упасть, то другие несли за ними на подносах. Стол установили поближе к креслу герцога, поставили стулья для госпожи ведьмы и гостей.
― Идите, идите, ― махнула Мейнир рукой. ― Я сама за гостями поухаживаю.
Старому да малому вручила по чашке крепкого бульона, снова нахмурила брови, и никто не пытался спорить. В меру горячий мясной отвар с душистыми травами Лени понравился, и сил после него прибавилось, холод внутри ушёл. Волчонок приободрился, уселся в кресле поудобнее, облизнулся, оглядывая блюда на столе и гадая, что там, под крышками.
Как следовало, мужчинам предложили мясо ― кому понежнее, крольчатину, кому и хорошо прожаренные куски оленины. Да и овощи на гарнир. Когда колдуны были под запретом, среди знати пошла блажь, что овощи, мол, еда для простолюдинов, но когда маги вернулись из тени, то, леча своих покровителей, быстро внушили им мысль, что овощи есть полезно.
Да и овощи-то были разные. Какие-то и впрямь в каждом крестьянском огороде росли ― впрочем, на вкус от этого хуже не делались, а какие-то привозили издалека, в защищённых магией корзинах, продавали только в богатые дома ― и не во всяком могли такое себе позволить, диковина чуть подешевле пряностей.
Поев, Лени почувствовал себя лучше ― всё-таки не устань он так в дороге, он, может, не расплакался бы, как маленький. Ощутив прилив сил, он уже без смущения поглядывал на герцога и госпожу ведьму, слушал их шутливые пререкания, и думал: хорошо бы и они с Кристианом дожили вместе до глубокой старости и так же любили друг друга.
Мысли его постепенно делались все более приятными и даже интимными, и скоро волчонок едва заметно ёрзал в кресле, желая поскорее оказаться в постели и чувствуя себя виноватым за то, что не может потерпеть.
Белтран прервал на полуслове очередную перепалку с Мейнир, с притворной суровостью глянул на враз замершего парнишку.
― Брысь! ― сказал хрипло. ― Кристиан, тащи своего мальца отсюда, пока под ним кресло не вспыхнуло. И коли в бумагах поправлять нечего, жду вас обоих завтра на приеме.
― Я бы хотел и Ленарда включить в договор, ― сказал Кафф серьёзно. ― Как соправителя и наследника.
― Включим, ― твёрдо обещал герцог. ― Поужинаем, кликну этого бездельника-секретаря, пусть переписывает набело и с поправками. А теперь, кыш отсюда, оба. В мои девяносто мне на вас смотреть да завидовать здоровье не позволяет.
Мейнир фыркнула чуть слышно, прикрыла лицо платком, вроде губы утирала. Крис улыбнулся, поднялся с места, поцеловал старика в щёку, пожелал спокойной ночи, подхватил волчонка на руки ― да и пошел прочь.
Лени обхватил его за шею, расслабился, даже глаза закрыл, пока несли его в спальню. На пороге уже, поглядывая сквозь ресницы, напомнил:
― А ты говорил, ночью вода в море тёплая, самое лучшее время для купания...
― А ты не заснешь прямо на волне? ― усмехнулся Кристиан.
― Нет, не засну, ― подтверждая давешнее прозвище, которое дал ему Кафф, почти промурлыкал Лени.
― Ну, тогда ты на своих двоих. Там нам никто ж дорожку до берега не осветил. Свечу-то в фонаре возьмём, но и только.
Он опустил волчонка на пол. Только они вышли в сад и чуть отошли от двери, как услышали доносящиеся из окон покоев, расположенных поодаль, громкие мужские стоны, да такие, что Кристиан пробормотал:
― Творец, да что творит, паршивец! Он же мне так союзника уморит.
Фыркнул и расхохотался, как мальчишка.


―2―

У каждого профессионала в деле лишения ближнего жизни есть свои слабости и увлечения. Кто-то кабачки растит, кто-то на виоле играет, а кто-то, как Барток, любит загадки разгадывать ― и чем сложнее, тем интереснее. Шалья был такой загадкой, а разгадывать её было не просто любопытно ― разгадка сулила ещё и немалые удовольствия. Для того, кто знал в них толк.
Когда Барток вошёл вслед за князем в его покои, он впервые в жизни вначале растерялся и смотрел, как повинуясь молчаливому приказу господина, Али выскальзывает мимо них из комнаты, глядя на княжеского гостя так внимательно-испытующе, что Барток подумал: такой ли простак этот Али?
Потом настал черёд им с Шальей без слов разглядывать друг друга, пока, наконец, Барток очнулся, обхватил князя, прижал к стене и впился ему в губы. Тот и не возражал ― почти. Лишь ладони уперлись в грудь герцогского охранника, но не отталкивали, просто обозначали границу, которую то ли нельзя было переходить, то ли непременно стоило нарушить.
Как не пылал Барток, но всё-таки привычка всё подмечать, всё пытаться понять не покидала и сейчас. Какой-то внутренний голос твердил, что надо придержать коней, что с князем нельзя нахрапом, что не в стыдливости дело, не в княжеском высокомерии ― просто в душе того есть какой-то кусок, который болит. И хотя Барток и о своей-то душе не думал никогда ― не то что о чужой, он всё-таки чуть умерил пыл, мягко преодолев сопротивление рук Шальи, обнял его, оглаживая сквозь шёлк одеяния крепкое тело, целуя с нежной настойчивостью.
Князь не отвечал, хоть и не противился. Только смотрел так, словно не понимал происходящего. Не понимал, что делает с ним его вечерний гость. Барток взял его лицо в ладони, заглянул в глаза, поцеловал осторожно.
― Мне прекратить? ― спросил он.
Шалья уткнулся лбом ему в плечо.
― Подожди немного, ― попросил он.
― Так и будем стоять у стены? ― шепнул Барток.
Князь мотнул головой, взял его за руку и повёл в спальню.
Барток сжал его ладонь ― несильно, не причинив боли, но Шалья вздрогнул, его плечи напряглись. Он не обернулся, ничего не сказал.
― Ты такой красивый, ― сказал Барток тихо.
Спальня как спальня ― покои для важных гостей. Шалья в своём одеянии казался здесь чем-то совершенно чужеродным. И словно чувствуя это, князь скинул с плеч короткую расшитую безрукавку, вытащил из шальвар рубаху и стянул через голову.
― Творец, за что наказываешь? ― пробормотал Барток.
Шалья глаз не поднял, но губы тронула улыбка.
― Разве у вас можно тревожить Творца по такому поводу? ― спросил он, поворачиваясь к кровати.
Барток сам сдернул рубашку, шагнул к иларийцу со спины, провел ладонями по смуглым обнаженным плечам. Без спешки, ласково, даже с нежностью.
― Но можно просить терпения, ― Барток с улыбкой зарылся, чуть наклонившись, лицом в чёрные волосы. ― Я мечтал до них дотронуться.
Он прижал князя к себе, отодвинул пряди ― те, что не были убраны в узел на макушке и свободно падали на плечи, добрался губами до его шеи.
― Ты такой красивый, ― повторил чуть слышно. ― И словно заледеневший. Дай я тебя отогрею.
Князь расслабленно откинулся назад, положил ладони Бартоку на предплечья, и тот понял это как разрешение. И пока его ладони оглаживали торс Шальи, он вдыхал запах каких-то благовоний или масел, исходивших от кожи. Сквозь него пробивался собственный запах мужского тела. Но аромат говорил Бартоку кое о чём. Он был свежим. Князь готовился…
Барток взял его за руку и подвёл к кровати, вытащил из его волос тонкие палочки из слоновой кости, удерживающие узел и, присев на корточки, просто положил их на пол. Прихватив губами кожу на животе Шальи, он посмотрел вверх. Взгляд князя уже слегка затуманился.
Ладони Бартока гладили, трогали, пальцы развязывали шнурки на шальварах, губы прижимались к смуглой коже, а мозг подмечал всё. Молодой совсем, не старше тридцати, и вдруг и ладони почувствовали и глаза увидели, чего раньше не замечали ― шрамы на теле, один длинной полосой шёл по всему боку. И мышцы слеплены, как у воина ― пусть не тяжёлый меч держали эти руки, а саблю, но вены на предплечьях вздувались под смуглой кожей.
Барток спустил вниз шальвары и хищно улыбнулся ― князь мог стоически молчать, но плоть выдала его. Поднялся, осторожно, едва касаясь, провел ладонью по шраму на боку. Подавил вспыхнувшую было ярость на того, кто посмел причинить боль его избраннику. Он чувствовал в Шалье и другую боль ― не от раны, по крайней мере, не от той, что можно было увидеть, глубоко спрятанную, давнюю боль.
Князь опять поцеловал его, как давеча в саду. Этот мужчина был приятен ему и желанен ― отрицать это уже смешно. Но он был слишком хорош, чтобы всё могло свестись к единственному приключению где-то на окраине Гутрума.
Шалья знал толк в искусстве любви, а всякое искусство для того, кто им владеет, имеет то свойство, что если уж ты мастер, то не можешь его не любить ― иначе всю жизнь останешься лишь грубым ремесленником. Поцелуи заставили князя отодвинуть прочь размышления ― пусть и на какое-то время.
― Разденься, ― попросил он, чуть отстранившись.
Барток сбросил одежду, не слишком медля, но и не торопливо, будто давал князю возможность рассмотреть себя так же внимательно, как сам изучал его. Меж ними пока еще ничего не было ― взгляды, объятия и даже поцелуи не в счет, ― но почему-то в нем зрела уверенность, что первая встреча не станет последней. Но неспешность их действий слегка тревожила ― в паре она хороша, когда оба уверены, что всё время принадлежит им. А сейчас он не переставал думать, что князем движет больше какая-то затаённая мысль.
Но стоило только лечь рядом, как половина барьеров разрушилась. Они устроились на необычно высоком для князя ложе. Шалья окинул долгим ласкающим взором тело Бартока. Ему нравилось то, что он видел,― эту лишённую особого изящества силу, жилистость. Он прихватил губами сосок своего нежданного любовника, обнимая его за бёдра и придвигаясь ближе.
Барток погладил его по щеке пальцами и хрипло проговорил:
―Хочу тебя.
И нужды-то в словах не было, тела давно уже говорили за них, но почему-то Барток был уверен, что это должно быть сказано. Вслух. Прямо. Не оставляя места сомнениям.
Шалья ничего не ответил, но его поцелуи были красноречивы. Он пересёк рубеж, за которым изучение чужого тела и ласки его уже начинают доставлять удовольствие самому. Это приятно ― чужой запах волновал, и уже не только губы старались прильнуть к коже, но и щека. Он чуть прикусывал кожу, и жалил поцелуями, как пчела, и погладил губами дорожку волос, а потом провёл языком вдоль низа живота, по той линии, которая даже у самого мужественного мужчины выглядит невинно, словно у мальчика. Щека его задела фаллос Бартока, и он придержал его рукой, а потом лизнул по всей длине. И когда атлас головки оказался у него во рту, он издал первый тихий стон, всего лишь тень стона. Барток же не издал ни звука. Лишь мышцы напрягались, удерживая тело, не давая кинуться на дразнящего ласками любовника. Когда услышал стон Шальи, чуть приподнялся, протянул руку, погрузив в густые волосы, скользнул пальцами по затылку. Тут уже и князь замер на миг, готовясь, смиряясь с принуждением. А его все не было. Пальцы Бартока то поглаживали ласково, то придерживали тяжелые пряди, приоткрывая лицо, ― он играл, а не давил, ласкал, а не настаивал.
Он тяжело дышал, пальцы подрагивали от желания сжаться в горсть, и чувствовал, что Шалья следит, приноравливается, ищет, как сделать ему приятнее. Он тихо простонал, и князь вдруг горячо поцеловал его в бедро, а потом перехватил руку и прижался губами к ладони. И в этом жесте, в этих ласках Барток почувствовал одиночество, уже не скрываемое. Он приподнялся, притянул Шалью к себе и поцеловал. Сильные руки стиснули в объятьях ― будто не желали выпускать, губы, впитывавшие каждый тончайший обрывок вкуса губ, ― сказали больше, честнее и лучше любых давно знакомых и испытанных слов...
Оторвался от губ, впился в шею, а когда дыхание закончилось, ― оторвался снова, посмотрел в лицо серьёзно, трезво, будто и не целовался сейчас, как хмельной, притянул к себе вновь, зарылся пальцами в волосы, шепнул ― как выдохнул:
― Никому не отдам.
Шалью будто обожгло ― так от раскаленного песка летом жар наплывает, никуда не деться. Дыхание перехватило. Застонав, он прижал мужчину к груди.
И было всё равно, что он подумает. Губы, шея, плечи, и опять губы. Целовал быстро, горячо и с внезапно вспыхнувшей страстью. Чуть отодвинувшись, потянул за плечи на себя, ложась на спину, закидывая ногу на его бедро. О, боги! Тело задвигалось, имитируя сношение ― тело тёрлось о тело, пах тёрся о пах. Ладонь Бартока скользнула по горячему бедру князя, слегка влажному от пота, стиснула его, притягивая ближе. Свободной рукой уперся в постель у запрокинутой черноволосой головы, жадно целовал в ответ. Словно забывшись, прикусил кожу на плече, оставил след ― будто пометил своё. Шалья тихо вскрикнул. Всё что он хотел сейчас ― целовать эти губы, делая маленькие паузы на вдохи и выдохи. У этого странного мужчины получалось заставить его почувствовать себя живым.
― Барток…
Наступила минута тишины ― из открытых окон донёсся шелест листьев в парке.
― Подожди, ― попросил Шалья и высвободился.
Он поднялся с постели, открыл сундучок, стоявший поодаль на узком столике, достал оттуда какой-то флакон и, вернувшись, вложил его в ладонь Бартоку.
― Масло, ― сказал тот чуть слышно. ― Ты знаешь, что делать...
Прохлада и тяжесть стеклянного флакона в ладони словно разбудила, вернула из сладкого забытья. Барток без единого слова открыл крышку, вдохнул горьковатый запах. Масло холодило пальцы, и фаллоса коснулся холодок, лишь добавив возбуждения. А потом стало жарко. Очень жарко. И касаться, поглаживая, растягивая. И протискиваться ― трудно, медленно, короткими резкими толчками. И двигаться ― там, внутри. И даже просто смотреть в глаза.
Князь стонал, подставляя шею под поцелуи и старательно пряча губы. Он что-то бормотал на своём языке, Бартоку оставалось только ориентироваться на интонации ― умоляющие. Он остановился, но Шалья вскрикнул «нет, нет!». Немного умерив порывы, Барток опёрся ладонями о его бёдра, разведя шире ноги. Задвигался, уже следя за собой, стараясь не слишком распаляться, чего нельзя было сказать о князе, чьи стоны и причитания уже, кажется, были слышны в парке ― хорошо, что час поздний и гости во дворце разошлись. Шалья сжимал себя пониже яичек, стремясь продлить удовольствие. Он встречался взглядом с Бартоком, и ноздри его раздувались, глаза горели от страсти. Не выдержав, телохранитель вышел и развернул князя спиной к себе, подложив под него подушку. Толкнулся снова, задвигался, придерживая одной рукой за бедро, резко, быстро, будто совсем потеряв голову. Лёг сверху совсем, поднырнул ладонями под грудь князя, пальцы нашли и сжали затвердевшие соски ― Шалья снова вскрикнул от наслаждения с едва заметной примесью боли.
Оба уже изнемогали. Барток всё чаще замирал, принимаясь целовать шею Шальи и плечо, и, наконец, решительно приподнялся, ставя его на четвереньки. Спальня огласилась стонами на два голоса. Шалье казалось, что после этой ночи ему самое место будет среди вечно пребывающих в экстазе, безумных отшельников, которыми полны пещеры в горах Иларии. Стоило Бартоку положить огрубевшую ладонь на его плоть и погладить, как он упал на локти, орошая простыни семенем.
Всё было слишком хорошо для правды. Слишком хорошо, но всё же ― было. Кончив, Барток мягко перекатился на бок, притягивая любовника к себе, пряча лицо в его волосах. Шалья откинулся назад, почти инстинктивно пристраивая голову ему на плечо. Меж ягодиц горело и немного саднило, но об этом можно было не думать, забыть, пока этот странный человек был рядом, пока его руки обнимали, а дыхание холодило шею.
― Али, ― хрипло позвал Шалья и когда слуга отозвался из-за двери, приказал ему распорядиться насчёт ванны. Оказалось, умный слуга уже обо всём позаботился.
Освежиться не помешало бы ― Барток вовсе не собирался возвращаться к службе, «благоухая» потом и семенем. Они кое-как вымылись ― князя пошатывало, и он повисал у Бартока на плечах, а тот еле сдерживал себя, чтобы опять не возобновить приставания. И уходить так не хотелось.
― Ты ужинал? ― спросил князь, ложась в постель и удерживая Бартока за руку.
Тот улыбнулся. Впервые его о подобном спрашивали.
― Обычно я ужинаю или до его сиятельства или после. Я ужинал.
― Не уходи…
Барток поцеловал его руку.
― Я должен отлучиться. Но я приду ночью. ― Он наклонился и шепнул князю на ухо: ― И буду спать с тобой.
Шалья обхватил его за шею и поцеловал.
― Чудесный дар, ― сказал он.
Одевшись и выйдя в коридор, Барток прислонился лбом к оштукатуренной и покрытой орнаментом стене. До того, как начать службу у герцога Каффа, он много где побывал, был и охранником, и наёмником. Он не привязывался к хозяевам ― делал своё дело и уходил. Но к Кристиану он привязался, хотя тщательно это скрывал. Герцог всё чаще выказывал ему дружеское расположение. Барток это ценил, но сейчас он бы не хотел, чтобы Кафф переходил грань отношений господина и слуги. Да ещё волчонок этот…
Он зашёл в покои хозяина. В первой комнате на столе в фонаре догорала свеча. Барток подошёл к двери и прислушался ― герцог и волчонок были уже в спальне.
― Всё в порядке? ― спросил он.
Послышался шорох. Кто-то, а это мог быть только Кристиан, вставал с кровати и босым подходил к двери.
― Ты что тут делаешь? ― спросил герцог, приоткрывая дверь и весело глядя на Бартока. ― Почему ты тут? Иди к нему.
― Ваша светлость…
― Иди. Что тут с нами может случиться?
― Спасибо, ваша светлость…
― О, Творец! ― проворчал герцог, закрывая дверь.
Барток не сразу вернулся к князю. Он вышел в парк, прошёлся по тёмным аллеям, лишь кое-где освещённым огнями в кованых жаровнях. В окнах Шальи было темно.
Ходя кругами, Барток понемногу успокоился, и его потянуло в постель к князю. Двери в этой части дворца не запирались, и он спокойно вошёл в покои, немного напоминавшие покои Кристиана, только фрески на стенах были другими, ткань обивки да некоторые украшения.
Раздевшись, он на цыпочках прошёл в спальню, ощупью нашарил край постели и лёг. Шалья вздохнул во сне. Он лежал на животе, укрытый до пояса. Барток, придвинулся ближе, осторожно убрал в сторону разметавшиеся волосы. Князь вздохнул опять, что-то пробормотал по-иларийски, а потом повернулся и обнял Бартока. Он не проснулся ― обнял во сне, как будто так и надо было.
Ночью пошёл дождь. Тяжёлые капли застучали по листьям, зашуршали по дорожкам. Обитатели замка сладко спали под этот шум ― даже стражники опустили головы на алебарды и дремали.
Барток проснулся от звука, который заставил всё в нём сжаться и он чуть не вскочил, забыв, что находится в чужой постели. Стон повторился. Во сне они с князем разжали объятья, и Шалья перевернулся на бок, оказавшись ближе к краю кровати. Барток придвинулся, протянул руку. Князь лежал сгорбившись, подтянув колени к животу. Он стонал во сне и скрежетал зубами, а потом сухо зарыдал и вскинулся, отбросив одеяло, словно хотел куда-то бежать.
Повинуясь не разуму даже, чутью, Барток, пока ещё не говоря ни слова, подался следом, осторожно обнял за плечи, увлёк за собой обратно на подушки. Погрузил пальцы в волосы, зашептал едва слышно нежные, глупые слова, поглаживая тяжёлые шелковистые пряди, протекавшие сквозь пальцы, как струи дождя, что всё шумел за окном.


Глава 14. Отец и сын

―1―

На приёме герцог Белтран предпочитал по-прежнему сидеть в кресле, а не на троне ― он только одет был сообразно случаю. Старая кровь уже не грела, и он кутался в меха, несмотря на жаркий сезон. В зале для приёмов все окна были распахнуты настежь, и сквознячок даже колыхал края скатертей. Гости понемногу собирались. Чинный распорядок этому двору не был свойствен. Кто желал, садился за накрытый стол, и тут же слуги начинали суетиться, поднося блюда по выбору гостя. В другом конце зала танцевали под небольшой оркестр на балконе.
Волчонок, одетый нарядно и даже ― по его собственным меркам ― роскошно, крепко держался за руку Кристиана, пока перед ними не распахнули огромные ― в два человеческих роста двери зала. Здесь уже он глубоко вдохнул, гордо вскинул голову и шагнул вперёд.
Только они подошли к креслу, как герцог тут же потребовал, чтобы Лени сидел рядом с ним.
― Развлеки старика, а то мне эти физиономии уже порядком надоели.
Кристиан же отошёл поговорить с теми из гостей, кто явился засвидетельствовать документ. Местные землевладельцы ― люди проверенные и надёжные; он их всех прекрасно знал.
Лени сначала даже не представлял, о чём говорить с Белтраном, но потом беседа сама потекла ― герцог поведал немного о своих морских походах, всё больше упоминая о каких-нибудь интересных случаях, вроде больших рыб, которых они ловили, огромных животных, которых принимали за острова, стычках с пиратами из Макении. И разговаривал Белтран с волчонком, как дед разговаривает с внуком. Лени даже забыл, что находится в зале, полном народу, придвинулся поближе, опираясь о герцогское кресло. Рассказал старику в ответ о коне, которого подарил ему Крис, и о сбруе, которую купили у мастера Базиля после пожара в его мастерской, и о том, как Хрюшка проходил проверку у Бартока, и как он переживал за приятеля, но все закончилось хорошо.
А вскоре меж тем должен был наступить момент, когда церемониймейстер возвестит о цели сегодняшнего приёма. Среди гостей в зале были и три калхедонца ― они уже давно жили в Каррасе, обзавелись тут домами и даже землёй. Герцог их временами приглашал к себе на пиры, и один, помоложе и холостой, не слишком ломая голову над тем, по какому поводу устроен сегодняшний вечер, танцевал с дамами. А двое мужчин средних лет стояли возле окна в стороне и беседовали.
― Могу ли я заметить, ваше… ― начал крепкий бородач, выказывая всем видом почтение к собеседнику.
― Опять?
― О… простите, оговорился. Ваша милость, я хотел заметить, что здесь присутствуют все владетельные особы герцогства, а если прибавить ещё и виямского герцога Каффа, то получится, что…
― Что герцог Белтран наконец-то решил огласить завещание, ― закончил высокий светловолосый мужчина с голубыми глазами и орлиным носом. ― Давно пора. Но только при чём тут мы?
― Дабы оказать уважение. Всё-таки мы владеем землёй в Каррасе. Пусть и не влияем никак на жизнь герцогства, но его светлость хочет показать, что считается с нами.
Светловолосый кивнул, но как-то рассеянно, словно показывая своим видом, что никакого отношения не имеет к внутренней политике того и другого герцогства, да и не хочет.
― Что же потребуется от нас? ― спросил он, поглядывая на старого герцога, беседовавшего с каким-то незнакомым юнцом ― сердечно и явно по душам. ― Это что, и есть наследник? Его светлость явно вёл весёлую жизнь в молодости, может, внучок?
― Этот молодой человек приехал вместе с герцогом Каффом, ― негромко пояснил бородач. ― Скорее уж Кафф по юности…
Светловолосый усмехнулся.
― Вы в это верите, Кассиан? Впрочем, нам нет дела до чужих семейных дел. И сердечных тоже.
И тут на середину зала вышел человек с жезлом.
― Вот и началось, ― заметил тот, кого назвали Кассианом.
Распорядитель попросил уважаемых гостей приблизиться к трону для оглашения воли его светлости герцога. Впрочем, оглашения, как такового не было: слуги вынесли узкий столик с пергаментом, где витиеватой официальной вязью было записано всё, что его светлость Белтран имел сказать, старик ткнул рукой в сторону Кристиана, выждал для приличия минуту ― а вдруг кто-то захочет возразить? ― после чего лучшие люди герцогства по очереди приблизились к столику и поставили свои подписи положенными красными чернилами. Писец его светлости посыпал готовый документ белым морским песком, сдул его, поставил печати с гербами Карраса и Вияма и вопросительно посмотрел на герцога Белтрана. Тот кивнул.
Распорядитель взял документ и во всё ещё царившей тишине стал читать.
― «Мы, милостью Творца и волей Его величества Целестина, короля Гутрума, да пошлёт ему Творец…»
― Я всё время смотрю на местных дворян при этих словах, ― сказал вполголоса Кассиан, ― и считаю ухмылки. Их становится с каждым разом всё больше.
Его собеседник улыбнулся.
― «Находясь в здравом уме и твёрдой памяти, назначаем наследником нашим герцога Виямского Кристиана Каффа, который с истинно сыновними почтительностью и согласием выразил готовность принять груз правления Каррасом после моей кончины. О том засвидетельствовал также его наследник и соправитель, господин Ленард Мандриан…»
― Что? ― вырвалось у светловолосого.
― Вот это сюрприз… ― хмыкнул Кассиан. ― Выходит, ваш покойный тесть на старости-то лет… Да что ж здесь в Гутруме, в воздухе что-то или в воде? Седина в бороду, бес в ребро.
― Тогда бы они просто назвали бы юнца его сыном.
Он сделал несколько шагов к герцогскому креслу.
― А если дальний родственник? Не пропадать же имени и владению?
― Возможно…
― Ваше… ваша милость, должен заметить, что внешность молодого человека… и его имя…
― Замолчите! ― зашипел «его милость», отворачиваясь от виямского выкормыша.
Кассиан потупил глаза, а потом всё же с интересом посмотрел ещё раз в ту сторону.
― Ваша милость, ― он тронул господина за рукав. ― Осмелюсь заметить, молодой человек смотрит на вас очень пристально и побелел, как мел.
― Надо думать, старик-сенешаль и его застращал иноземными похитителями, ― зло сказал калхедонец, демонстративно глядя в приоткрытое окно.
― Старый герцог вас подзывает, ваше вел... ваша милость, ― сообщил Кассиан. ― Видимо, хочет представить вас наследнику.
Калхедонец повернулся и пошёл к креслу, скользнув холодным взглядом по молодому Мандриану. Он не успел подойти, впрочем, как у юнца приключилось что-то вроде падучей. Тот закатил глаза и стал валиться на бок. Кафф в мгновение ока подскочил к юнцу, поддержал, что-то зашептал на ухо. Молодой человек невнятно ответил, герцог помог ему подняться и повёл прочь из зала. Не дойдя ещё до порога, он подхватил мальчишку на руки и унес. Его «милость» только губы скривил презрительно ― что за правитель этот Кафф, так голову потерять из-за какого-то малолетнего щенка. А Белтран, меж тем, поманил его, и калхедонец подошёл, и даже поклонился ― у него на родине было принято чтить седины.
― Нардин, голубчик, уважьте старика, будьте моим гостем. Я хотел вас познакомить кое с кем ― вам это принесёт только пользу. ― Герцог хитро прищурился.
― Слушаюсь, ваша светлость, ― Нардин снова поклонился, преодолевая себя. ― Только позвольте предупредить жену и сына, что задержусь во дворце.
― Вас проводят в покои, и там вы найдёте и пергамент, и чернила, пошлёте гонца, ― улыбнулся Белтран.
― Благодарю, ваша светлость, ― Нардин искал глазами Кассиана.

― 2―

― Барток! ― крикнул Кристиан, насколько хватало сил спеша по коридору. Тело Лени сводило судорогами, и он боялся не удержать волчонка.
Телохранитель уже бежал навстречу ― с невесть откуда взявшимся флаконом княжеского зелья, Кристиан и не помнил, чтобы брал его с собой. Вместе они отнесли юношу в спальню, попытались напоить его снадобьем.
― Надо бы позвать госпожу ведьму, ― сказал Барток, после того, как Лени в третий раз выплюнул зелье и его чуть не вырвало. Казалось, что у него ужасно болит голова ― он то и дело стискивал её руками, мечась по постели. ― Позволите, ваша светлость? Я мигом.
― Иди, ― кивнул Кристиан. Он поднялся с места, прижимая парнишку к себе, зашагал по спальне, покачивая его как ребёнка.
В нём клокотал гнев. Очевидно, что калхедонец, кем бы он там ни был, сына не признал, или признал, да только… Кристиан, чувствуя, как кровь шумит в ушах, вспоминал презрительные взгляды, какими наградил новоявленный папаша его сокровище.
Судороги у Лени вроде бы утихли ― хоть совсем и не прекратились, но сделались пореже. Не успел Кафф, уложив его на постель, испытать облегчение, как мальчик забормотал что-то, потом закричал ― по-калхедонски, как понял Кристиан, даже не зная языка.
― Адари! Адари! ― звучало чаще всего.
За дверью послышался перестук каблуков, и в комнату вбежала тётушка Мейнир со снадобьем. Она тут же кинулась к волчонку, оттеснив Кристиана. Тот отошёл к Бартоку и спросил, скорее машинально:
― Что такое «адари»?
― Это можно перевести как «папочка», ― мрачно ответил телохранитель.
― Идите, идите отсюда, ― махнула на них рукой ведьма. ― Барток, выведите герцога. И проследите, чтобы он не натворил глупостей.
― Глупостей?! ― взвился Крис. ―Да я этому...
Барток совсем непочтительно взял его за плечи и вытолкал в коридор.
А Мейнир, поставив стакан на столик, положила ладони волчонку на голову и что-то забормотала, почти запела. Тот затих, только глазные яблоки под закрытыми веками ходили туда-сюда, как будто он пытался углядеть что-то, налетавшее на него со всех сторон. Иногда с его губ слетали фразы на калхедонском, но говорил он всё тише, потом умолк, а через минуту открыл глаза.
― Ты вспомнил всё, ― сказала Мейнир, и это было утверждение, а не вопрос.
― Кристи... ― прошептал волчонок. ― Кристи...
― Он с Бартоком. Я попросила его вывести. А тебя хочу спросить кое о чём. О том, что ты помнишь. Каким ты помнишь отца? Он любил тебя?
― Да… ― Лени заплакал.
― Вот потому я и велела Кристиана увести. А ты поплачь, не сдерживай себя. Отец видел тебя во время превращения?
Всхлипнув, Лени постарался взять себя в руки.
― Видел. Последний год, когда я жил с ним, я уже оборачивался. Отец всё это время проводил со мной… заботился… совсем как…
― Как Кристиан…
― У меня есть мачеха и сводный брат, ― сказал вдруг волчонок.
В глазах ещё стояли слезы, но лицо вдруг сделалось очень сосредоточенным.
― Альти... ― сказал он, явно припоминая. ― Забавный такой малыш. Ну... теперь-то ему... сколько? Пятнадцать, наверное. И Дженерис. Мачеха, ― Лени нахмурился, припоминая. ― Нет, она была добрая. И к Альти, и ко мне.
― Ты помнишь, как тебя похитили? ― спросила Мейнир.
― Помню. Я пошёл погулять в небольшой лес, который рос рядом с поместьем. Я там часто бывал ― небольшой лесок, даже роща, а не лес, да и дорога проезжая далеко очень. На меня набросились трое мужчин, заткнули мне рот и потащили куда-то. Помню, что меня заставили что-то выпить, угрожая ножом, и я потерял сознание, а может, уснул… а когда очнулся… ― Лени зажмурился.
― Что там было? ― мягко спросила ведьма.
― Я лежал связанным в какой-то тёмной комнате, и пришла женщина, и говорила со мной… Я не помню её лица. Только чёрную фигуру. Наверное, потом я болел… И сразу помню, как я лежу на телеге, и со мной сидит человек, про которого я знаю, что это мой отец, ругается непотребно, говорит, что я чуть не сдох…
Он снова всхлипнул. Мейнир вздохнула, протянула ему чеканный стакан с отваром трав.
― Ничего особенного, ― сказала она. ― Успокоит немного, сил прибавит.
Дверь распахнулась ― Барток, подумав, счёл, что можно уже и отпустить герцога; занявшись ослабевшим после приступа мальчиком, он, глядишь, и отложит на время попытки разорвать на куски калхедонца, пусть он в чём-то и виновен. Кристиан с порога бросился к волчонку.
Уступив ему место у постели, ведьма подошла к Бартоку, взяла его под локоть и отвела в дальний угол.
― Присматривай за Кристианом, ― прошептала она. ― Отец мальчика не виноват ни в чём, на нём заклятье. А кто мог позвать в дом ведьму, как не жена?
― Я так понял, калхедонец видел Ленарда, но ничего не вспомнил.
― Значит, заклятье другое, тяжелее. И то верно: как заставить отца поверить, что сын его умер, как заставить его не искать своё чадо?
Барток посмотрел, как герцог взял осторожно у Лени опустевший стакан, поставил на пол, лёг рядом с волчонком, обнял его, шепча что-то.
― До утра, возможно, не отойдёт, ― сказал с уверенностью, ― а утро, оно всегда мудренее.
― Тогда оставим их. Мальчик скоро заснёт.
Они вышли в коридор. Мейнир отправилась к герцогу Белтрану, а Барток кликнул слугу, приказал принести стул, а потом занял место у двери, как часовой.
Утром он проснулся раньше князя, но не спешил вставать. Нельзя было молчком покидать его, пусть даже князь и знал, что Бартока ждала служба. И кроме того, Барток хотел увидеть, с каким чувством Шалья встретит новый день ― не пожалеет ли о вчерашнем. Осторожно побудив его, телохранитель сказал, что ему время уходить.
Князь улыбнулся, пожаловался, что впервые проснулся не с рассветом, шутливо попенял ― мол, это Бартока вина, замучил накануне. Он смотрел ласково, улыбался, поцеловал на прощание и даже предупредил, что днём отправится с Али в город по делам.
Казалось, всё правильно, и даже в порядке, но Барток собой бы не был, если б не почувствовал толику искусного притворства в естественном и правильном княжеском пробуждении. Хорошо ещё, если князь просто стыдился ночных слёз…
Размышления вызвали к жизни предмет самих дум: князь собственной персоной показался в конце коридора в сопровождении Али, который нёс большой ящик ― даже ларец скорее, потому что он был украшен резьбой.
― Что случилось? ― спросил Шалья обеспокоенно, жестом отсылая слугу в комнаты. ― Али, принеси мне стул…
Тот кивнул, а меж тем, забывшись, князь отдал ему приказ на гутрумском. Барток чуть заметно усмехнулся.
― Вижу, почтенный Али не так-то прост, ― сказал Барток по-иларийски. И сам знал, что акцент чудовищен, но что поделать ― слишком давно не пользовался языком, не говорил, по меньшей мере.
Шалья глянул удивлённо, но быстро сообразил и беззвучно рассмеялся.
А «почтенный» уже тащил стул. Поставил его рядом со стулом Бартока и удалился с поклоном.
― Будете со мной стражу нести? ― спросил телохранитель.
― Да, если ты не против, ― ответил князь, садясь рядом. ― Ты не сказал мне, что случилось. Я на приёме не был ― меня приглашали из вежливости, но я так же вежливо отказался. Герцог не обиделся.
― Лени узнал отца, ― промолвил Барток и рассказал вкратце, что случилось.
Князь нахмурился.
― Караулишь своего господина, чтобы не убежал?
― Да, ваша милость…
― Барток? Ты сказал «ваша милость», я не ослышался?
Барток протянул руку, снова пропустил сквозь пальцы пахнущую сандалом прядь волос.
― Я на службе, ― сказал серьёзно. ― Здесь и сейчас, любимый, ты друг и союзник моего господина.
Смуглый человек не бледнеет, он скорее становится сер лицом. Шалья пытался справиться с собой ― вот только Барток не мог понять, напугало его это обращение, или, наоборот, взволновало. Он заметил, что князь даже не обернулся взглянуть, есть ли кто ещё в коридоре, кроме них, и это бальзамом пролилось на сердце, когда тот судорожно прижался лицом к его щеке, потёрся, нашёл губы.
Служба службой, а в поцелуе Барток ему не отказал. Хоть и опасался, что не остановится вовремя, всё же сумел. Пожирая князя взглядом, от которого Шалье стало вдруг казаться, что на нём и одежды-то нет, отстранился, коснувшись напоследок губ.
― Ночью, ― шепнул по-иларийски. ― Ночью, любовь моя. Твоим кошмарам лучше забыть к тебе дорогу.
Князь просто взял его руку в свою и не выпустил.
― Что это за ящик такой нёс почтенный Али? ― спросил Барток, чтобы отвлечься. ― Нёс, как сокровище.
― Это кукла для нашей воспитанницы, ― улыбнулся князь. ― Красивая. Тут в Ахене мастер живёт, я уже не первый год покупаю у него подарки для Махимы. Голову и руки он делает из глины и покрывает глазурью, а тело мягкое, и одета кукла прекрасно. Девочке нравится. Особенно гутрумские наряды, ― усмехнулся он.
Барток чуть приподнял бровь.
― Он на заказ их делает или можно сразу прийти и купить ― да чтобы не одну? ― спросил задумчиво. Вспомнил детишек в доме Маттиаса, подумал, что Кристиан наверняка решит им что-нибудь привезти, а игрушками дом не то чтобы был богат, как впрочем и всем остальным.
― Мне на заказ, а так у него есть что посмотреть. Если твой герцог отпустит тебя завтра днём, то я покажу, где он живёт. Проедемся вместе?
― Если буду уверен, что он не отправится за головой калхедонца, ― честно сказал Барток. ― С удовольствием.
― Твой господин горяч, но он умный человек. И как бы он не пылал гневом, он сначала захочет разобраться во всём. ― Шалья сжал его руку. ― Старый герцог зачем-то хочет меня видеть через час. Может быть, хочет поговорить о морской торговле. Я пойду, приведу себя в порядок… ― Князь встал и склонился над ним.
Барток не настолько помнил иларийский, чтобы понять, что Шалья шепчет, чертя какие-то знаки на его лбу. Словно благословлял.
Разобрал с трудом только «ночь» и еще ― «дождусь»? Поцеловал в губы. Шепнул в ответ:
― Чтобы легче ждалось.
Он смотрел вслед уходящему Шалье, замечая, что идёт тот медленно и словно устало. Но другие шаги отвлекли его внимание ― за дверью.
― Зайди, ― послышался голос и дверь приоткрылась.
Вошёл, дверь за собой закрыл и прислонился к ней ― не раздумывая, только бросив быстрый взгляд на крепко спящего ― наконец-то ― волчонка да на брови герцога, сведённые на переносице.
― Попросить, что ли, тетушку Мейрин побыть с ним... ― Кристиан говорил вполголоса, под нос себе, и явно не осознавал, что его слышат. Поднял голову, кивнул устало телохранителю. ― Отлучимся с тобой. Я сам все сделаю.
― Отец не виноват, ― сказал Барток в ответ самое главное. Прижался тесней к двери спиной и руки раскинул для надёжности, закрывая, запечатывая ее собой.
Кристиан мрачно, исподлобья посмотрел на своего телохранителя, который впервые ему перечил. Тот лишь головой покачал.
― А кто виноват? ― выдавил из себя герцог.
― Кто бы ни был, кровь-то одна, и вы её не прольёте. Вы даже двумя словами с калхедонцем не перемолвились, а уже берётесь судить.
Кристиан зарычал от бессильной злости.
― Он вышвырнул сына подыхать на улицу! ― выдвинул новый аргумент.
― Он обожал его мать. И сына любил, ― отозвался Барток. ― Не хуже меня это знаете, ваша светлость. А теперь ― не помнит, не узнаёт. Сам с собою он такое умудрил, скажете?
Перебранка велась шёпотом ― то хриплым, то свистящим, когда герцог вроде бы срывался на крик. Оба не хотели будить измученного волчонка.
― Давайте всё же выйдем, ваша светлость, ― сказал Барток, воспользовавшись мгновением передышки.
Он приоткрыл дверь и вытащил герцога в коридор.
― Сядьте, и, пока мы не дождёмся госпожу ведьму, вы у меня с места не сдвинетесь.
Он подозвал проходящего мимо слугу из числа дворцовой челяди и велел сходить к Мейнир, передать, что герцог Кафф просит её о помощи.
Кристиан то ли остыл немного, то ли решил дождаться подходящего момента, да и про Лени он помнил, ждал ведьму терпеливо.
Барток стоял рядом, чуть сжимал ладонью его плечо ― не вырвешься, даже пытаться бесполезно. Кристиан, конечно, дёрнулся разок, но потом совсем притих, обдумывая, что да как. Когда Мейнир приблизилась, поднял голову, посмотрел в лицо верному телохранителю.
― Спасибо. Что удержал.
Барток нахмурился.
― О, Крис, что же ты? ― упрекнула ведьма. ― Совсем загонял старую женщину.
― Прошу вас, тётушка, ― сказал герцог, вставая. ― Побудьте с Лени.
― Я-то побуду, а вот ты должен к нему отца привести ― и чтобы здоров был и не на аркане шёл.
Кристиан снова брови сдвинул.
― Справимся, ― пообещал Барток. ― Он же во дворце остался?
― Ты всегда такой приметливый? ― усмехнулась Мейнир. Пригляделась внимательно.
― Иногда, ― кивнул Барток. ― Его светлость бы не оставил Ленарда одного, разыскивая имение этого… как его имя-то?
― Нардин Хамат, ― произнесли одновременно Мейнир и герцог. Он ― со злостью в голосе.
― Нардин Хамат, ― повторила Мейнир. ― В Гобеленовой спальне он. Найдёшь сам? Ну да слуги покажут, ― махнула рукой, взялась за ручку двери. ― За мальчиком я присмотрю, а вы ведите отца. Слишком уж долго эта дрянная история тянется.
Идя за Кристианом, Барток улыбался своим мыслям. Он думал, напомнить герцогу, или не стоит? Но потом решил промолчать ― царское достоинство калхедонца сейчас только добавило бы его господину желчи. Да и пока узурпатор был жив-здоров и держал в руках власть, царское достоинство Нардина не стоило ровным счетом ничего.
Постучав в нужную дверь и получив разрешение, они вошли. Его калхедонское величество в изгнании сидел за столом и пил вино, закусывая сыром и фруктами. Барток осмотрелся и, не найдя в комнате ничего, вызывающего опасения, выразительно посмотрел на Кристиана и вышел, предоставив ему самому выяснять отношения со своим в некотором роде тестем.
Какое-то не слишком долгое время оба молчали, разглядывая друг друга, не испытывая восторга от увиденного, но смиряясь с необходимостью сосуществовать в границах одного герцогства или вот ― под одной крышей.
― Господин наследник почтил подданного личным визитом, ― заметил Нардин с едва заметной иронией. ― Прошу.
― Это действительно личный визит, ― Кристиан выделил слово.
Нардин повторил приглашение, и Кафф сел.
― Чем же я могу быть вам полезен, ваша светлость? ― осведомился калхедонец. ― Выпьете со мной вина? Такого в Ахене не найти, и думаю, что в Вияме тоже.
― Я не стану пить с вами, ― сказал Кристиан. Помедлил. ― Хочу, чтобы... ― сделал над собой усилие. ― Прошу вас пойти со мной.
Хамат усмехнулся.
― На моей родине, когда один мужчина отказывается разделить трапезу или выпить вина с другим, означает, что он считает пригласившего врагом. Но только я не могу понять, чем вызвано такое отношение, ваша светлость.
― Я хочу сперва понять, не враг ли вы, ― сказал Кристиан прямо.
― Мне казалось, что вы давно дружите с герцогом Белтраном и уважаете его суждения. Он когда-то предоставил мне и другим моим соотечественникам возможность жить в Каррасе. За эти годы мы ничем дурным не отплатили за его доброту. С чего бы вдруг нам иначе относиться к его наследнику?
― Ничего не имею против ваших соотечественников, ― Кафф пожал плечами. ― Да и дело не в том, кто откуда. Вы, мессир Хамат, причинили боль дорогому мне человеку, боль жестокую и незаслуженную, и мне нужно понять, намеренно это было сделано ― или вы, как и он, жертва.
Калхедонец воззрился на Кристиана с искренним изумлением.
― Помилуйте, кому же?
― Что случилось с вашим сыном пять лет назад? ― тихо спросил Кристиан, готовясь к буре.
― Насколько я знаю, ничего. Пять лет тому назад Альбер спокойно и счастливо жил в нашем с Дженерис имении. ― Хамат пожал плечами.
― Я говорю о Ленарде, ― сказал Крис. ― Вашем родном сыне.
Лицо Нардина неприятно потемнело.
― Вас может оправдать только то, что вы введены в заблуждение, ваша светлость, ― процедил он. ― У меня нет сына Ленарда. Моя первая жена Ленардина погибла при родах, произведя на свет мёртвого ребёнка. Я не давал ему имени, а похоронил рядом с матерью.
― Выходит, я осведомлён лучше вас, ― терпеливо сказал Кристиан. ― Ваш сын родился живым. Вы назвали его в честь жены, которая, и правда, прожила недолго, храни её Единый. Кажется, вы её очень любили.
Хамат посмотрел на него как на сумасшедшего.
― Кто вам такое сказал?
― Что любили? ― Кристиан чуть растянул губы в улыбке. ― Не из озорства же похищать вздумали девушку.
Калхедонец помолчал, разглядывая его, явно подбирая мысленно нужные слова. Наконец, заговорил:
― Я заметил некоторое фамильное сходство у вашего наследника, ваша светлость. Не знаю, кем этот юноша приходится Яромиру, и сомневаюсь, что старик на склоне лет стал настолько сентиментален, чтобы усыновить чужака или признать своего возможного бастарда. Я не знаю, кто внушил юноше мысль, что он мой сын. Мне жаль, если его иллюзиям суждено было разбиться. Но поймите: мой сын умер. Я долго вдовел и наконец, женился на женщине с ребёнком. В моём доме есть вещи, хранимые как память о первой жене, но нет ничего, ни одного предмета, ни намёка о том, что у меня был сын.
― Вы не поверите, что может сделать с человеческой памятью опытная ведьма, ― светским тоном сказал Кристиан, хотя последние пару минут его так и подмывало сгрести калхедонца за грудки, приложить о стену, заломить руки за спину и притащить к своему измученному мальчику. Останавливало только высказанное Бартоком соображение, что мужчина-то скорей всего ни в чём не виноват, а насилием можно только усугубить проклятие ― и волчонку тогда уже не помочь. ― Но раз вы так уверены... не сочтите за великий труд, скажите Лени об этом сами. От вас это прозвучит убедительней.
Калхедонец резко поднялся и отошёл к окну. Имя покойной жены, в ласковом, домашнем варианте, услышанное из чужих уст, чуть не вывело его из себя. Надо же, и такую мелочь предусмотрели. А он было начал проникаться к мальчику сочувствием.
Обернувшись, Нардин мрачно посмотрел на Кристиана. Или герцог совсем потерял голову от любви, или он хитрый пройдоха. Мало того, что нашёл любовнику, вероятно, без рода и племени, подходящего деда, он ещё и отца царской крови решил подыскать.
― Идёмте, ― сказал Нардин. ― Я поговорю с вашим наследником.
― Моим супругом, ― поправил, поднимаясь, Кристиан. Вроде бы и невзначай сказал, но у Нардина и комментариев не нашлось. Молча открыл дверь, пропуская гостя, молча прикрыл её за собой.

―3―

― Принеси мне цветов из сада, Али, ― попросил князь, входя в покои.
Слуга понурил голову, но ничего не сказал и пошёл исполнять просьбу.
Когда не было жертвенного зверя, которого надлежало добыть самому, Нурлаш милостиво принимала в дар цветы, особенно красные, а в парке сейчас цвели розаны.
Алтарём на этот раз послужил резной сундук с плоской крышкой.
Когда Али вернулся, Шалья уже поставил перед статуей богини чашу и держал в правой руке нож.
― О, господин…
― Приготовь бинт, Али.
Слуга поставил перед князем блюдо, на котором лежали цветки, и тот принялся раскладывать их у ног богини. Дымок от благовоний оплетал её полуобнажённый торс в потёках запекшейся крови. Сжав в ладони левой руки лезвие, Шалья поднял руку, и кровь закапала в чашу. Он думал о Кристиане, и о Лени, и просил богиню, чтобы она помогла им пережить эти тяжёлые дни. О себе не просил ― не считал достойным.
Кровотечение мешало сосредоточиться, и Шалья, выждав, протянул руку Али ― тот быстро перебинтовал ладонь и удалился. Мешали не только жжение от раны, но и постоянно разбивающие плавное течение молитвы мысли о Бартоке. Впервые за долгие годы князь слышал слова любви, обращённые к нему, и не знал, верить ли? Не в искренность слов, а в возможность удержать мимолётное счастье. Имеет ли он право думать, что наконец-то прощён, и боги перестали его наказывать?
Он сжал виски, покачиваясь вперёд и назад, и стал повторять слова молитвы вслух, закрыв глаза.
Сначала повеяло ароматом цветов, потом Шалья услышал голос: он звучал словно нежнейший шёпот, но казалось, что от этого шёпота небеса могли рухнуть на землю и голова расколоться, как орех.
― Зачем ты сомневаешься в милости богов, сын мой?
Князь не издал ни звука, а только завалился на бок и потерял сознание.
Али нашел его чуть погодя. Поднес к посеревшему лицу флакон с нюхательной солью, помог подняться. О прогулке верхом, обещанной Бартоку, даже думать сил не было, но и пропускать её Шалья не хотел. Оставался ещё визит к старому герцогу ― он вовсе не был выдумкой или предлогом поскорее уйти, избежав ненужного сердечного волнения. Пришлось выпить снадобья из личных запасов, чтобы немного приободриться.
Али чуть ли не с тоской смотрел в окна ― дымка и влажность намекали на возможный дождь ночью. А, возможно, стоило ожидать и шторма. Сегодня, проходя по берегу, он не заметил в воде ни одной медузы, зато раки-отшельники выползали и прятались в песок, закрываясь клешнёй в своих раковинках.
Шалья неторопливо одевался, чтобы предстать перед стариком-хозяином в достойном виде, стараясь не обращать внимания на слабость и на темноту в глазах при каждом движении. Слова Нурлаш ещё звучали у него в голове, он всё думал о них. О чём говорила богиня, о какой милости богов? О счастье, подаренном Каффу и волчонку? Или... здесь он резко мотнул головой и вновь едва не потерял сознание.

―4―

Когда трое мужчин вошли в спальню, Мейнир пристально посмотрела на них, но ничего не сказала. А Нардин, увидев ведьму, которая бдела у постели юноши, пожалел, что подумал о нём дурно ― видимо, мальчик просто искренне заблуждался. Калхедонцу стало жаль его ― какими фантазиями иной раз не утешается человек, когда ему плохо.
― Лени, ― ведьма погладила волчонка по голове, ― к тебе пришли.
Барток взял Кристиана за локоть и придержал его.
Лени смотрел во все глаза и видел, к ужасу своему, что отец глядит на него, хоть и с состраданием, но явно как на чужого. Он стиснул зубы, твердя себе, что не станет снова рыдать или падать в обморок, и все же не удержался, хлюпнул носом, отворачивая лицо.
― Простите, юноша, ― сказал Нардин, ― не хочется причинять вам лишнюю боль, но я не тот, кем вы меня считаете.
― Оставьте мне право считать вас тем, кем я хочу и помню, ― ответил Лени по-калхедонски.
Пальцы под одеялом сжал так, что ногти в кожу впились, стараясь, чтобы голос не дрожал, чтобы не вырвалось жалобное, молящее "Адари!"
Услышав калхедонскую речь, Нардин нахмурился:
― Кто учил вас языку? ― спросил он резко.
― Вы учили, отец.
― Что вы сказали? ― Нардин схватил Лени за плечо (Бартоку пришлось мёртвой хваткой вцепиться в Кристиана), и тут же отдёрнул руку, как будто обжёгся.
И тут уж Лени не выдержал и закричал, когда Нардин мешком упал на пол, словно бездыханный.
― А ну-ка, ― спокойно промолвила тётушка Мейнир, удерживая волчонка, который готов был кинуться к отцу. ― Сиди смирно.
Барток же, напротив, разжал руки, и герцог бросился к Лени.
Рот калхедонца приоткрылся, и с губ сорвалось что-то вроде туманного сероватого облачка.
― Вон отсюда, вон! ― хрипло воскликнула ведьма, вскочив на ноги, и махнула на это серое нечто фартуком. ― Иди туда, откуда явилась!
Облачко, словно обладая разумом, шарахнулось от неё, заметалось по комнате, ища нового пристанища, и первым на пути его странным образом оказался Барток. Серая дымка застыла на месте, будто пригвожденная его ледяным взглядом, и тетушка без труда настигла его метким взмахом фартука. Когда и последние клочки проклятья растаяли, Нардин жадно, почти захлебываясь, втянул воздух, приходя в сознание.
Он приподнялся на колени, уцепившись за кровать, удивлённо озираясь вокруг, словно не помнил, как сюда попал. И тут его взгляд упал на волчонка, лицо исказилось, и калхедонец зарыдал, протягивая к нему руки. Лени вырвался из объятий герцога и бросился отцу на шею.
Кристиан, побледнев, встал и попятился в сторону от кровати.
Он никогда в жизни не видел, чтобы мужчина так плакал. Нардин обнимал сына, целовал его щёки и глаза и что-то бормотал на калхедонском. Лени, захлёбываясь слезами, отвечал ему на том же наречии. Каффа пронзил острый стыд, но он почувствовал себя здесь лишним.
Повернул голову к Бартоку, одними глазами показал на дверь ― пойдём, мол, им есть о чем поговорить и без нас.
Телохранитель кивнул, но вывел герцога через другую дверь в парк на свежий воздух.
― Идёмте на берег, ваша светлость, ― сказал он, ― подышите.
Они молча спустились по той самой дорожке, по которой ещё вчера Кристиан ночью пробирался на пляж вместе с Лени. И герцог не дошёл до песка, а сел на нижнюю ступеньку лестницы, глядя на облака, затянувшие горизонт.
― Будет шторм, ― сказал он.
― Да, ближе к ночи, ― ответил Барток и нахмурился, подумав о Шалье.
Он сел рядом, но предоставил господину право начать разговор первым.
― Меня душит ярость, ― сказал Кристиан.
― Ваша светлость, могу ли я говорить с вами как друг? ― спросил Барток после паузы.
― Мне казалось, тебе уже не нужно на это особого дозволения, ― отозвался Кристиан мрачно.
Барток кивнул.
― Это не ярость, это страх. Вы боитесь, что Ленард захочет остаться с отцом. И если вы помните, что я рассказывал о Калхедонии, то уже догадались, кто такой Нардин Хамат. Вам сватали калхедонскую царевну, но ирония судьбы в том, что вы уже заключили брак с калхедонским царевичем.
― Разве Нардин откажется от наследника? ― тихо спросил Кристиан. ― Первенца, законнорожденного, кровного сына. А что такое герцогская корона да задуманный государственный переворот в сравнении с короной царской?
― Первенца, да, которого он не повезёт с собой в Калхедонию, пока есть риск для его жизни. А там… кто знает? Он ведь женился не по рангу. Дочь сенешаля ― не подходящая партия для царя. Пока не стоит об этом думать. А что Лени не захочет ехать с вами в Виям, выбросьте из головы. Он поедет. И ещё об одной вещи забудьте. Когда вы смотрели на них, смотрели, как Лени обнимает отца, вы подумали на мгновение, что, когда он обнимал вас, в нём зрело желание видеть в вас замену ему. Это неправда. Пора уже забыть о ваших сомнениях. Лени стал вашим по собственной воле и желанию, а не от безнадёжности или чувства благодарности.
― Всё-то ты знаешь, ― проворчал Кристиан, но Барток слышал в его голосе облегчение. Он ещё не до конца принял сказанное, но задумался ― и задумался крепко, признавая правоту своего верного слуги. А теперь и друга.
Странно, только недавно Барток хотел, чтобы Кафф не переходил границу меж хозяином и слугой, а сейчас сам её нарушил ― без сожаления.
― Не всё, увы, ― улыбнулся он. ― Вот о себе я и не знаю, чего ждать…
― Барток, ― Кристиан тронул его за плечо, ― я вынужден попросить тебя об одной услуге. С моей стороны нечестно просить о таком…
― Я не уеду, ― прервал его верный телохранитель. ― Хотя бы до того времени, пока у вас всё не наладится. Вот дождусь, когда вас коронуют в Бранне, тогда… Если я ещё кому-то буду нужен в Иларии.
― И не сомневайся, ― теперь уже усмехнулся герцог. ― Я бы сказал, мне это только на руку. Может, придется, как Нардину, искать, где скрыться.
Барток рассмеялся.
― Никогда не упустите своего, ваша светлость.
― Кристиан, ― сказал Кафф, поднимаясь. Протянул ему руку. ― Отныне и навек.
Они по-рыцарски пожали друг другу предплечья, обнялись, стукнувшись плечами.
― Но я бы оставил пока всё как есть... ― сказал Барток тихо. ― Хотя бы при посторонних.
― Но не в семье, друг мой.
Барток улыбнулся и кивнул.
― Не в семье, Кристиан.


Глава 15. Отголоски шторма

― 1―
Хотя слова Бартока и успокоили Кристиана, он не знал, куда себя девать, а верный телохранитель меж тем не бросал, был рядом, развлекал разговорами. «Я не к тому, что ты меня утомил, но если хочешь пойти…» ― начал Кристиан и услышал в ответ: «Князь сейчас у старого герцога».
Хамат вышел от сына часа через четыре, измученный и мрачный, как туча, которая ещё не появилась над морем, но хмарь впереди себя уже нагоняла. Барток своего герцога с пляжа всё-таки увёл, но Кристиан не желал идти во дворец, потому что Хамат, мол, их не найдёт: он видел, как они выходили в парк. Барток не стал спорить, и калхедонец нашёл их растянувшимися на двух мраморных скамьях по обе стороны дорожки. Оба лежали, заложив руки за головы, и вели беседу ни о чём.
― Просите, мне следовало попросить вас подождать в моих покоях, ― пробормотал он.
Кристиан вскочил.
― Как Лени? ― спросил тревожно. ― Он остался один?
― Он спит, ― ответил Нардин.
― Я покараулю, ваша светлость, ― тут же предложил Барток. ― А вам обоим, господа, сейчас калхедонское вино бы не помешало.
― И правда, ― сказал Нардин, глядя вслед телохранителю, ― пойдёмте ко мне, ваша светлость, выпьем.
Кристиан ответил не сразу, и Нардин добавил, усмехнувшись горько:
― Теперь я могу рассчитывать на то, что вы не побрезгуете угощением?
― О, простите, ― спохватился Кристиан, ― ваша… ваше… ― он запнулся, не зная, как к тестю обратиться.
― Нардин, ― калхедонец протянул ему руку.
― Кристиан, ― он промедлил мгновение, но руку пожал крепко, без колебаний.
Он ещё раз извинился и принял приглашение. В покоях Нардин собственноручно налил ему вина ― Кристиан подумал сначала, что тесть проявил излишнюю скромность и прибыл без слуги, но потом заметил, что тарелку с сыром кто-то прикрыл, чтобы тот не заветрился.
― Оно довольно терпкое, ― предупредил Нардин.
Пока осушили по кубку, пока отдали дань фруктам и сыру, напряжение немного ушло. Кристиан смотрел на калхедонца и думал: о чём говорил с ним его мальчик? Рассказал ли всё, или пощадил нервы отца? С другой стороны ― чего щадить-то? Ведь, как ни крути, а все разговоры сведутся к похищению и колдовству.
― Не такой я видел нашу встречу, ― сказал он честно, когда вино ― действительно, терпкое, вяжущее язык, непривычное его вкусу ― уже чуть затуманило голову, склоняя к откровенности.
Нардин посмотрел на него вопросительно.
― Убить тебя хотел, ― сказал Кристиан. ― Каждый раз, как видел его слезы, или шрамы на спине, или... ― мотнул головой.
Тесть нахмурился, но, видимо, волчонок говорил с ним откровенно, потому что его не поразили такие подробности.
― Я не знаю, что мне делать с Дженерис, ― сказал он. ― Если бы не пасынок, я бы, не задумываясь, отдал её палачу.
― Её вина очевидна, но недоказуема, ― сказал Кафф. ― Нужно ведьму искать, что накладывала заклятья, да где ж её сыщешь? Добровольно никто не сознается в чёрном колдовстве, а хватать и пытать всех подряд... ― он поморщился с отвращением.
― Хм… Заказчик виноват не меньше, чем чернокнижник, ― заметил Нардин. ― Я дам ей сутки на то, чтобы уехать, а дальше пусть спасается сама, как знает.
А подумал, что его-то собирались убивать сразу ― без суда, и надо же ― какое вдруг деликатное обхождение с женщиной, которая так жестоко поступила с его сыном.
Он посмотрел в окно.
― Чёртова погода.
― Тогда я знал лишь то, что мальчика бросил отец, ― тихо и как-то трезво сказал Кристиан. ― Потому ли, что оборотень, потому ли, что слишком похож на покойную мать ― бередил рану.
― Сразу видно, Кристиан, что ты никогда по-настоящему не любил ни одну женщину, ― миролюбиво промолвил Хамат. ― Для меня было большим утешением, что Лени похож на мать.
― А что ты сам бы думал на моем месте? ― спросил Кафф. ― Сперва всё было просто и понятно ― мерзавца, который считался в городе его отцом, просто удавили и сожгли вместе с лачугой, где они обитали, ― жизнью это не назовешь. А потом оказалось, что и подонок этот не отец, да и Лени не уличный мальчишка...
Нардин взглянул в окна ― на уже гнущиеся под ветром деревья, и подумал, что поедет с утра. Хотя до имения было всего часа два пути бодрой рысью, но возвращаться бы пришлось ночью ― так недолго и шею свернуть на мокрой дороге, да и Альбера не потащишь с собой в непогоду.
― Лени воспитывался как наследник, ― сказал он. ― Он будет тебе хорошей опорой, Кристиан.
― Толковый он, ― Кафф улыбнулся с нежностью, ― учителя не нарадуются. Что и забыл, быстро припомнил, волчонок мой...
И тут вдруг сам вспомнил кое о чём.
― Когда Лени родился? Мой колдун вычислял, что в ноябре вроде бы.
― В ноябре, ― кивнул Нардин. ― Двадцать восьмого, в полнолуние.
― О, ещё есть время подготовиться, ― Кафф с задумчивой улыбкой потянулся к кубку.
― Жди в гости, зять, ― сказал Нардин.
― Как же иначе?
Нардин помолчал, а потом промолвил:
― Если ты не против, я пришлю к вам Альбера через некоторое время. С родины приходят добрые вести, и вскоре мне придётся туда вернуться. Но я не могу взять мальчика с собой.
― Думаю, братья будут рады, наконец, увидеться, ― кивнул Кристиан. ― конечно, мы присмотрим за ним. Пока ещё в Вияме безопасно.
― А что не так… ― начал Хамат.
Но тут в дверь постучали, и Барток возгласил весело с порога:
― Его высочество прибыл.
Недовольное ворчание волчонка сопровождало эти слова. Нардин рассмеялся, увидев сына в огромном халате Каффа. Лени сначала подошёл к отцу, поцеловал в щёку, а потом направился к Кристиану. Тот первым делом посмотрел на ноги ― не босиком ли опять? Нет, в мягких макенских туфлях.
― Кристи, ― только и сказал Лени, с укоризной глядя на герцога. ― Могли бы и у нас поговорить.
Кристиан притянул волчонка на колени, обнял, не рисуясь, совершенно естественным жестом. И волчонок так же привычно обхватил его за шею, умащиваясь поудобней.
― Давай отпустим Бартока? ― шепнул Лени.
Кристиан взглянул на телохранителя и, улыбнувшись, кивнул.
Тот с благодарностью отвесил поклон и скрылся за дверью.
― Вот так и ходит за мной хвостиком, ― сказал герцог.
― Всё правильно. Он же волк, ― заметил Нардин, ― следует за вожаком. Так что не так с безопасностью Вияма?
И Кристиан пустился в долгий рассказ.

―2―
Барток аккуратно закрыл за собой дверь. Его величество в изгнании вёл скромную жизнь и обходился без охраны, но оставить без присмотра свои светлости Барток не мог. Пусть дворец старика Белтрана и надёжен ― даже его чутье не улавливало никакой опасности, он не собирался пренебрегать своими обязанностями. Оставил в неприметной нише двоих своих людей со строгим наказом не спускать глаз с господ, включив в это определение и Нардина тоже.
Сам же направился знакомым путём в покои князя. Сказал себе с улыбкой, что есть под крышей дворца ещё одно тело, которому не помешает хранитель. Вот прямо сейчас.
Али открыл ему дверь, поклонился с улыбкой.
Стоило Шалье увидеть гостя, как он воскликнул:
― Вот радость! Али, ещё один прибор!
Князь ужинал. Он вышел из-за стола и пошёл навстречу долгожданному гостю, и первое, что бросилось Бартоку в глаза ― это забинтованная ладонь князя.
Он взял её в руки, чуть нахмурил брови. Поднёс к губам.
― Забыл об осторожности?
Шалье ничего не стоило подтвердить, но он сказал правду:
― Нет, мне просто нужна была свежая кровь для богини.
Барток нахмурился уже всерьёз.
― Я готов отшлёпать тебя, любовь моя, ― шепнул он без тени улыбки. ― Не смей больше ранить себя, слышишь, не смей.
Князь улыбнулся и поцеловал его.
― Разве это рана? Ты лучше скажи, как там у них? Что с Лени?
― Он очнулся, ― сказал Барток. ― Отец вспомнил всё. Сейчас им есть о чём поговорить.
Он осторожно коснулся губами забинтованной ладони.
― Больше ни царапины, ― сказал твердо. ― Будет нужна кровь ― только скажи, я устрою для твоей богини кровавую ванну.
Лицо Шальи вспыхнуло от гнева. Словно кто-то приоткрыл дверь в комнату, охваченную изнутри огнём, и пламя с рёвом попыталось вырваться наружу. Но только попыталось ― выдержки князю было не занимать.
― Надеюсь, в твоих словах не было насмешки, ― сказал он.
― Нет, ― без тени улыбки сказал Барток. ― Ты прекрасен, знаешь это? Я знал, что в тебе ещё живо пламя, такое чистое, такое... вкусное.
И Шалья рассмеялся ― по-настоящему весело и беззаботно. Кажется, пламя всё же вырвалось на свободу ― Барток почувствовал, что его опалило.
― У нас в Иларии есть фокусники, которые глотают огонь. Ты не из их ли числа? ― спросил князь.
― Я не фокусник, ― Барток погладил его по щеке. ― И глотаю не всякое пламя.
Шалья обвил руками его плечи, чуть надавил ладонью на затылок, понуждая наклонить голову, и поцеловал ― неспешно, но горячо. Поцелуй был чудесен своей уверенностью и неторопливостью. Без отчаяния, без неловкости.
― Вкусный, ― шепнул ему Барток, ответив на поцелуй и с трудом оторвавшись. ― Очень вкусный. Помнится, ты предлагал мне ужин...
Он притянул иларийца к себе за бёдра, легко поглаживая.
― Кажется, любовь к метафорам заполонила весь мир, ― улыбнулся князь.
― Тогда без метафор скажу: я хочу тебя.
И как пожар охватывает степь, так и они с жадностью предались любви. Нынче вечером Шалья переменился: он целовал нетерпеливо и требовательно, улыбался, обжигал взглядами, ласкал взглядами. Барток совсем потерял голову и уже не властвовал над любовником, а уступал ему, не покорял, а покорялся, без слов, но убедительно признавая их равенство.
Он смотрел вверх, на лицо князя, видел, как в глазах его чувства сменяют одно другое ― нежность, страсть, голод ― и думал: «Живи, Шалья, живи! Владей мной и будь радостен!»

***

Насытившись друг другом, кое-как одевшись, влюблённые наконец уделили внимание и накрытому столу ― рано было отходить ко сну, а любовные утехи пробудили в мужчинах голод иного рода. Шалья давно уже не помнил, чтобы он ел с таким удовольствием.
― Не то что мне это не нравится, ― улыбнулся Барток, ― но ты чего-то ожидаешь, задерживаясь в Ахене так надолго?
― Я жду корабля из столицы, ― ответил Шалья.
― Путешествие по морю займёт меньше времени? Сколько плыть до Иларии?
― При попутном ветре ― около месяца. Корабли особо далеко от берегов не отдаляются, заходят в порты. Стоит только обогнуть Лиман и попасть в Изумрудное море, как плавание начинает напоминать приятную прогулку.
― По моему опыту, даже в ванне могут подстерегать сюрпризы, ― усмехнулся Барток. ― Но надеюсь, тебя в море не ждёт никаких неожиданностей. И стоит, вернувшись, поторопить магов открыть ту дверь, о которой мы говорили.
Шалья улыбнулся.
― Будь уверен, я их потороплю. У меня для этого появились личные причины.
Барток остался вроде бы невозмутим, но Шалья уловил едва заметное движение его губ ― он усмехнулся. Князь ещё не настолько изучил характер своего любовника, чтобы понять, что это было: насмешка, пусть и добродушная, или выражение довольства. Он с лёгкой тревогой в глазах вгляделся в лицо Бартока.
― Жаль, нет возможности поставить твоим магам задачу, не возвращаясь к ним, ― сказал Барток. ― Мы ещё не простились, а я уже жду, когда увидимся вновь.
― Я не могу остаться здесь ― меня ждёт семья, ― ответил Шалья. ― А к отцу меня влекут не только чувства, но и долг. И я не зову тебя с собой ― понимаю, что твой долг велит тебе оставаться при Кристиане.
― Я не могу оставить его пока, ― кивнул Барток, никак не уточняя причину и повод, ― но во всём, что не противоречит долгу, ― я твой.
Они сидели за столом рядом, а не друг против друга. Услышав последние слова Бартока, князь вздохнул и прижался лбом к его плечу.
― Лучше наоборот, ― прошептал он с горечью. ― Потерять боюсь.
Барток склонил голову и шепнул:
― Я никуда не денусь. Слово, Шалья. И тебя никому не отдам.
А погода, меж тем, портилась ― несмотря на ещё не поздний час, потемнело. Али внёс светильники и закрыл окна. Ложились спать под шум деревьев и завывания ветра.
Барток устроился на подушках повыше и обнял Шалью одной рукой, собираясь лишь слегка дремать, чтобы не упустить начало шторма, как будто он мог что-то сделать со стихией.
Илариец, засыпая, чувствовал приближение дождя ― и близость кошмара. Хотел даже попросить Бартока покинуть его этой ночью, боясь отпугнуть, но остаться одному было еще страшней. Что бы ему не снилось под стук капель, сон обязательно заканчивался одним и тем же, словно призрак всякий раз приходил тревожить его.
Природное чутьё Бартока только усилилось годами службы, и он проснулся на несколько секунд раньше, чем раздался первый удар грома. Князь не спал, но он не отодвинулся на край постели, как прошлый раз, а оставался рядом, не решаясь обнять, но всё же прижимаясь к нему под одеялом.
― Обними меня, ― шепнул ему Барток. ― Тебе ничего не грозит.
― Мне ничего не грозит, кроме памяти, ― ответил Шалья, обнимая его. ― А куда от неё деться?
― Когда живешь только памятью ― некуда, ― согласился Барток.
― Ты прав, мой друг. Может быть, ты научишь меня жить иначе.
― Постараюсь, ― сказал тот совершенно серьезно. ― Впрочем, по-моему, тебе не нужно этому учиться. Ты ведь не всегда видел кошмары и не всегда жил воспоминаниями о них.
― Не последние восемь лет. Говорят, что время лечит. Сначала оно заставляло меня странствовать по нашему княжеству, а потом погнало за пределы Иларии.
― Лечит не время. ― Барток ласково перебирал длинные волосы Шальи. ― Что же случилось с тобой восемь лет назад?
Иларийский язык мелодичен и красочен. Даже говоря на чужом языке, князь певуче растягивал гласные, и его сбивчивый рассказ звучал, как скорбная поэма.
Он и младший сын начальника дворцовой стражи Ясмеддин полюбили друг друга ещё в отрочестве, и хотя боги не осуждали такую любовь, а за ними ― и люди, но всё же Шалья был единственный сыном и справедливо полагал, что отец вменит ему в обязанность продолжить род. Поэтому молодые люди таились от всех, а прежде всего ― от своих отцов. Хотя вот Ясмеддин был младшим сыном, и за его старшего брата, названного в честь отца Акшаем, сначала просватали девушку знатного рода, а потом сыграли свадьбу. Акшай увидел невесту впервые на брачном пиру, но, возможно, молодой воин смог бы обрести покой и счастье, имей он другой нрав. Братья родились от разных матерей. Акшай втайне винил отца за второй брак, и за то, что вторую жену он любил больше, и что младшего сына любил сильнее и обращался с ним мягко и снисходительно. В глазах старшего Ясмеддин вырос ни к чему не пригодным неженкой: только и умел, что сочинять стихи да играть на цимре. Хотя стихи эти были хороши, и к пятнадцати годам Ясмеддин даже брался состязаться с маститыми поэтами. Случайно узнав тайну брата, Акшай только и ждал момента, чтобы выдать его. И однажды он как бы невзначай обмолвился при князе, что за «дружба» связывает наследника с его младшим братом.
Шалья так боялся этих воспоминаний, этого рассказа, но оказалось, что слова даются куда легче, когда тебя обнимают сильные, тёплые руки, а в волосах скользят, словно играя, чужие пальцы. Он говорил и не слышал ни звуков ливня за окном, ни рокота грома.
― И что же случилось? ― шепнул Барток, коснувшись губами его щеки. ― Не отец стал причиной твоей боли. Удивлюсь, если он ничего не знал.
― К тому времени уже знал. Расскажи Акшай ему нашу тайну раньше, он, может быть, и удивился бы. Я больше времени проводил с сыном нашего визиря ― Кумалом. Он мне и сейчас как брат. Надеюсь, вернувшись, увидеть его, наконец. Ясмеддин же был тихим юношей, молчаливым, любил уединение. Но когда он смотрел на меня… Да простит меня моя богиня, даже когда я впервые увидел истинный лик её, я не испытал такого блаженства, от которого, кажется, душа вот-вот отлетит.
Посмотрел тревожно в лицо любовника ― не оттолкнет ли его такое признание, не пробудит ли ревность к умершему. Барток лишь крепче прижал его к себе и спросил:
― Значит, твой отец одобрил ваш союз?
― Он признал моё право не жертвовать любовью. И мы больше не таились. Ясмеддин поселился в моих покоях как супруг. И мы были счастливы чуть больше полугода.
― Твой отец милостив и щедр, ― сказал Барток и снова поцеловал Шалью.
― Да, мой отец милостив и щедр, ― эхом повторил Шалья.
― Всего полгода счастья и восемь лет мучений... ― тихо сказал Барток. ― Так неправильно, душа моя.
― Брат Ясмеддина отравил его, ― глухо пробормотал Шалья.
Он с такой силой стиснул руку Бартока, что тот понял: ещё не всё сказано.
― Он долго мучился, я не выдержал этого и внял его мольбам, и помог ему умереть.
― Ты поступил верно, ― сказал Барток. ― Милосердно и правильно, как любящий и друг. Твоему любимому не в чем тебя упрекнуть. И тебе винить себя не в чем.
― Я нарушил течение его пути и пошёл против воли богов. Мы верим, что человек не может прерывать свою жизнь, иначе в следующей ему придётся отдавать долги.
Шалья произнёс эти слова монотонно и вяло, словно он заранее предполагал, что объяснения ни к чему ― Барток всё равно не поймёт, почему он изводил себя все эти годы.
― Я прервал течение не одной человеческой жизни, ― после недолгой паузы сказал Барток, холодно и почти равнодушно. ― Поверь мне, никто из тех, кого я убил, не отвечал за это ни перед одним из известных мне богов. За прочие свои деяния и недеяния ― возможно, я не интересовался их прегрешениями, если это не касалось моей работы. Твоего любимого убил тот, кто дал ему яд. Ни твой возлюбленный, ни ты не прерывали течение его жизни и не нарушали воли богов. За что же ты терзаешь себя, Шалья?
― Я не знаю. Я тоже убивал ― и не всегда на войне, и не всегда виновных. Тебе ли не знать. Но тогда я впервые лишил человека жизни. Любимого человека. Я помню его взгляд, как он посмотрел на меня, когда я взял подушку.
В том взгляде не было облегчения или благодарности. В последний миг Ясмеддин почувствовал страх: когда осознал, что сейчас умрёт, ― сразу воскресло желание жить. Любой ценой ― пусть даже в таких мучениях. За эти мгновения решилось многое, и многое рухнуло в душе Шальи. Вспоминая много раз момент убийства, он временами сходил с ума от мысли, что его решение было продиктовано не столько жалостью, сколько тем, что он устал смотреть на чужие мучения ― просто в силу молодости, которой противно физическое страдание, особенно уродливое страдание.
― Что был за яд, вы узнали? ― спросил Барток.
― Яд из семян растения, которое произрастает в Калхедонии. У него большие фиолетовые цветки причудливой формы.
― Смерть мучительна и долга? ― спросил Барток. Кивнул, услышав ответ. ― Вы ничего не могли бы сделать, ― сказал, подумав. ― Даже если бы знали противоядие. Остановили бы действие яда, но спасти то, что он уже разрушил... Для этого нужно чудо.
― Там нет противоядия. Всё зависело от того, сколько дали яда. Маги потом изучали его ― раз уж завезли такое, нужно знать, с чем имеешь дело. Если бы Ясмеддин выжил, он всё равно остался бы больным на всю жизнь. Недолгую, впрочем.
Барток покачал головой.
― Тот кошмар, что преследует тебя все эти годы, ― сказал он, ― это ты сам, Шалья. Ты сам, больше никто. Ты не можешь простить себе, что остался жив, когда возлюбленный умер ― да ещё при том, что помог ему умереть. Ты не хочешь позволить себе быть счастливым, потому что он уже не сможет испытать счастье. Но даже если то, что совершил ты, ― грех, никто не осудил за это Ясмеддина. Понимаешь, Шалья? Его никто не осудил, боги милостивы к нему. Он либо с ними, либо переродился здесь, на Земле, чтобы получить свою долю счастья, украденную убийцей. Не тобой.
― Я понимаю, ― ответил Шалья после долгого молчания. ― Может быть, мне нужно было рассказать кому-то… близкому…
Барток провел пальцем по губам иларийца.
― А теперь засыпай, ― сказал тихо. ― Пусть дождь идёт себе. Тебя никто не потревожит. Я прослежу.
И Шалья вдруг устало закрыл глаза и не заметил, как уснул. Возможно, ему что-то и снилось, но на утро он не мог вспомнить ничего из ночных видений.
Проснулся он так же, как и заснул, ― прижимаясь щекой к груди любовника, в кольце его рук. То ли присутствие Бартока действительно отгоняло призраков, то ли ночной разговор помог ― Шалья не мог сказать, но давно уже он не помнил такой спокойной ночи. Спокойной, несмотря на бушевавший почти до самого утра шторм.

―3―
Нардин, проскакав с утра треть пути до имения, внезапно осадил коня и перешёл на рысь. Слуга, еле поспевавший за ним, вздохнул с облегчением.
Немного остудив горячую голову, калхедонец вынужден был признать правоту зятя: у него не было доказательств вины Дженерис. А значит, следовало всё обдумать и не действовать сгоряча.
Кафф прав был и в том, что сразу заподозрил ― дело в семье. Не его вина, что не догадался о втором браке. Нардин покачал головой: влюблённый без ума, раз даже отца возненавидел за то, что не защитил свое дитя, но и справедливый ― всё же не сразу бросился мстить, сперва и виновного ― по своему разумению ― выслушать решил. Только что бы они делали ― отец и супруг, если б заклятье снять не удалось, если б память к нему не вернулась?
Нардин повернул голову, взглянул на слугу.
― Гэтин, сколько ты служишь у меня?
― Четыре года, ваша милость, ― отозвался тот, недоумевая, чего ещё взбрело господину на ум: то сорвались до рассвета, как проклятые нестись в имение, словно головы там позабыли, то вот поговорить захотелось...
― А скажи... ― Нардин поколебался. ― Не шептались ли в людской... ты не слышал, что у меня был ещё один сын?
Слуга тут же опустил взгляд ― слишком поспешно, слишком испуганно.
― Если хочешь сохранить место, говори правду, ― суровым тоном прибавил Хамат.
― Когда я только поступил к вам на службу, я слышал однажды, как работник с кухни, напившись под праздник и сидя за общим для слуг столом, рассуждал: мол, раньше в имении не смотрели на всех нас, как на… простите, ваша милость, грязь под ногами. А хозяйка забыла, что сама пришла в дом простой экономкой. Я тогда очень удивился и стал слушать. Пока работник вашу жену ругал, ему даже поддакивали. А потом он вдруг и обмолвись: вы, мол, ваша милость, много воли жене дали, про управление имением совсем забыли ― слишком доверия хозяйке много оказываете. А раньше-то, ну до неё, во всё вникали и сына воспитывали в уважении... к слугам. ― Последние фразы Гэтин выпалил единым духом.
― Значит, даже слуги знали... ― пробормотал Нардин, но Гэтин услышал его.
― Помилуйте, ваша милость, они все слово дали вам о том не напоминать. И с меня клятву взяли, как только я случайно правду узнал. Говорили, что вы чуть душу Творцу не отдали, когда ваш-то... то есть старший из лесу не вернулся.
― А тебе не казалось странным, что я сам никогда о сыне не заговаривал? ― спросил Нардин.
― Казалось, как не казаться? ― Гэтин почесал в затылке. ― Но кто ж знает-то, ваша милость, со слугами не разговариваете, а о чём там промеж собой ― с другими господами, да с женой ― откуда ж нам знать.
С одним Хамат должен был согласиться в душе: он слишком легко перепоручил жене управление хозяйством. Нельзя сказать, что в чём-то была заметна недостача: имение приносило порядочный доход. И всё же получалось, что госпожу слуги побаивались и не любили.
Когда-то он задал жене вопрос: почему она сменила большую часть работников в доме. И жена отвечала, что сменила тех, кто помнил её ещё экономкой: не все, по её словам, приняли её возвышение без злобы и зависти. Ему показалось разумным такое решение. А сейчас он уже сомневался: не боялась ли Дженерис, что некоторые слуги не захотят хранить молчание об исчезновении его сына?
И снова, погасив первый, яростный порыв, признал Нардин, что в вину жене поставить нечего ― коли и вправду всё выглядело так, что мальчик погиб, а его одолела горячка от боли и гнева… хорошая супруга заботилась о муже, о его здоровье, его рассудке.
Он чуть пришпорил коня. Ему казалось, что, увидев Дженерис, он сердцем почувствует: виновна она или нет. Он не испытывал ко второй жене той любви, что к матери сына, но должен был признать, что жили они все эти годы мирно и хорошо. И тут же почувствовал злость на свою такую благополучную жизнь, тогда как Лени все эти годы страдал. И задумался снова: если же не Дженерис, кто, кто посмел поднять руку на его сына?
В тисках одних и тех же тяжёлых дум Нардин наконец-то достиг имения. Спешившись и отдав поводья слуге, он поднялся по ступеням к дверям.
― Добрый день, ваша милость.
К нему спешила служанка. Присев в поклоне, вопросительно взглянула на хозяина, ожидая распоряжений.
― Где госпожа?
― У себя, ваша милость. После ночной грозы её милость жаловалась на головную боль.
― Альбер?
― Юный господин за домом, тренируется в стрельбе.
― Хорошо. Я пойду к нему.
Нардин обогнул дом, остановился, скрытый стеной от мальчика на поляне, смотрел на него внимательно. Бледный, и с луком едва управляется, хоть и упрямо пытается опять и опять...
― Альти! ― окликнул он, и мальчик обернулся ― слишком резко, едва устояв на ногах.
Нардин поспешил к нему.
― У тебя опять голова кружится? ― спросил он, обнимая пасынка.
― Немного, ― соврал мальчик. ― Наверное, от вчерашней грозы. У матушки вот голова болит.
Недомогания у Альбера начались с мая. До этого он был вполне здоровым и крепким. Целитель, к которому обращались, уверял, что такое у мальчиков случается, когда они начинают быстро расти. Вот только Нардин не замечал, чтобы Альбер уж очень вытянулся за зиму.
Нардин нетерпеливо щёлкнул пальцами, подзывая слуг.
― Соберите вещи господина Альбера, ― сказал он. ― Распорядитесь заложить повозку и отвезите его в город, во дворец герцога. Там мне предоставлены комнаты, пусть молодой господин расположится в них.
― Отец? ― немного испуганно спросил мальчик.
― Что ты волнуешься? У герцога праздник, да и морской воздух пойдёт тебе на пользу. Во дворец приехал герцог Вияма со своим воспитанником. Так что у тебя будет компания.
Видя, что мальчик колеблется, добавил:
― А скоро и я приеду, Альти. У меня ещё дела во дворце.
― Тогда хорошо.
Нардин обнял пасынка. Альберу было шестнадцать, но в росте он немного уже перегонял Лени. Совсем немного, но это обещало, что из него выйдет рослый парень.
― Иди, собирайся в дорогу, ― он ласково похлопал приёмного сына по плечу. ― Только не беги, чтоб голова не закружилась.
Подумал, что стоит письмо написать да передать с мальчиком Каффу ― пусть попросит герцогских лекарей взглянуть на парнишку. Может, не в росте дело, может, какая-то болезнь подтачивает его силы ― а уж у герцогского ложа собрались лучшие врачи.
Он вернулся в дом, прошёл в кабинет и принялся за послание. В соседней комнате послышался шелест платья, и на пороге показалась госпожа Хамат.
― Нардин, вы уже вернулись, ― промолвила она слабым голосом. ― Какая ужасная гроза была ночью, голова так и ноет, и не проходит.
Кажется, жена и правда чувствовала себя неважно, но при этом она любезно улыбалась, глядя на супруга. Тот подумал, что раньше эта улыбка казалась ему ласковой.
― Над городом пронёсся настоящий шторм, ― отозвался он. ― Может, мне спросить по возвращении во дворец какой-нибудь микстуры для вас, дорогая?
― Хорошо бы. А вы опять едете в Ахен? ― в голосе Дженерис прозвучало огорчение.
Она подошла к креслу и погладила мужа по плечу. Нардин с трудом подавил дрожь.
― Я ещё не все дела закончил. Заехал, чтобы взять с собой Альти.
― Стоит ли? ― сказала она с сомнением. ― Ему снова нездоровится.
― Поэтому и хочу показать его герцогским целителям, ― пояснил Нардин. ― Да и морской воздух пока ещё никому не вредил, а наоборот...
Дженерис кивнула, соглашаясь с его правотой. Она, как припомнил Нардин, вообще не спорила с ним: либо соглашалась, либо поступала по-своему.
Ещё ему показалось странным, что она не просит взять её с собой. Допустим, она уверена, что мальчику с ним будет хорошо, но неужели ещё молодой женщине не хочется побывать в столице, а тем более при дворе?
― Поговорю и о вашей микстуре, ― сказал он вроде бы рассеянно, но цепким взглядом следя за женой, словно за чужим, враждебным человеком, невесть как оказавшимся в доме, в опасной близости от него. ― Да... вот еще странность... Встретил во дворце герцога Каффа, владетеля Вияма, так он утверждает, будто у нас был ещё один сын. С кем-то перепутал нашу семью, возможно. Но так уверен... я даже посоветовал ему рассудок проверить, надеюсь, он воспринял это без обиды.
Дженерис побледнела и ухватилась за спинку кресла.
― Напрасно я встала с постели сегодня, ― сказала она. ― Странный какой, этот герцог. Откуда ему в Вияме вообще такие вещи знать?
― Да он всё детство при Белтране провёл, ― сказал Нардин хладнокровно, даже не пытаясь предложить свою помощь жене. ― Знает здесь всех и вся, считай, с половиной наших соседей дрался мальчишкой. Да и герцога навещает официально раз в год, а по-простому, по-соседски, и чаще.
― Так что же он тогда вздор-то несёт? ― нахмурилась госпожа Хамат. ― Да и вы, Нардин, к чему слушаете такое?
― Приходится, ― Хамат чуть вздернул бровь. В голосе Дженерис было что-то... натянутое. Наигранное. Негодование, конечно, но словно на сцене. И этот быстрый взгляд, брошенный на него, будто проверка ― как он реагирует. ― Кафф убеждён в своей правоте, утверждает, что у него есть доказательства. А поскольку он наследует Белтрану и в любой момент, начиная со вчерашнего дня, может оказаться моим сюзереном, я не могу просто отмахнуться от его слов. Он вправе затеять расследование, обратиться и к священникам ― это же тёмным колдовством попахивает… бесследное исчезновение, допросят соседей, арендаторов, слуг, возможно, даже с пристрастием...
Дженерис снова побледнела.
― Что ж, ― всхлипнула она, ― правду говорят: не делай добра ― не получишь зла. У вас был сын от первого брака. Хороший мальчик, ― она опять всхлипнула, ― хотя по злобе деда его и страдал от проклятия: оборотнем родился. Он пропал пять лет тому назад. Вы так много сил положили на поиски, а когда слуги принесли его разодранную и окровавленную одежду, вас поразила горячка. Лекари говорили, что вы или умрёте, или сойдёте с ума. ― Дженерис заплакала. ― Я не знала, что делать, и мне посоветовали позвать ведьму.
Нардин вздохнул тяжело. Хорошо, что с зятем уже обговорили всё, что приехал он домой подготовленный... впору было бы на деле рассудка лишиться от таких-то новостей.
― Что за ведьма? ― спросил он резко. ― Что она со мной сделала?
― Жила тут неподалёку, не в деревне, а в стороне, на хуторе, ― жена с робостью (может, и наигранной) посмотрела на него. ― Она сказала, что горе ваше так велико, что вы не сможете его пережить, но если стереть вам память о сыне…
Дженерис попятилась, словно боялась, что муж её ударит.
Нардин закрыл глаза, едва удержавшись от того, чтобы не свернуть ей шею. Кафф был прав, она себя обезопасила. Со всех сторон. Кто поставит бедной женщине в вину заботу о любимом муже?
― Со слуг, как я понимаю, взяли слово молчать, ― промолвил он. ― Но вот Альбер…
― Уж если слуги, жалея вас, молчали, что говорить о приёмном сыне, который вас так любит? ― слёзы жены вдруг разом высохли. ― Бедный мальчик, он так любил сводного брата! Но он оберегал вас от страданий, как мог.
― Что ж... ― Нардин вздохнул. ― Может, это и отразилось на его здоровье. Слишком большая ответственность для одиннадцатилетнего.
За дверью послышалось деликатное покашливание, возвещавшее о появлении управляющего.
― Ваша милость? Позвольте войти?
Йолин Симун сменил предыдущего управляющего, который скоропостижно скончался от удара месяцев пять тому назад. Его нашла Дженерис ― мужчина лет сорока с небольшим, предъявил самые прекрасные рекомендации ― от прежних хозяев из Земерканда, правда. Вид имел весьма представительный, даже при герцогском дворе смотрелся бы подобающе. Службу нёс исправно, вёл себя почтительно.
― Ваша милость, вы останетесь дома? Не соблаговолите ли, когда у вас найдётся время, взглянуть на счета?
― Мне нужно вернуться, Симун, ― ответил Хамат ровно, как обычно говорил со слугами. Кажется, последние события повлияли на него больше, чем хотелось бы, ― уже и Симун вдруг стал казаться подозрительным, потому что это ведь Дженерис наняла его.
Управляющий поклонился.
― С вашего позволения, ваша милость.
Он важно удалился.
― Что ж, проверю, как там собирают Альти, ― сказал Нардин, сворачивая незаконченное письмо и забирая его с собой. ― Спасибо тебе за заботу, Дженерис, ― сказал он. ― Как бы найти эту ведьму, не знаешь?
К его удивлению, жена опять заплакала.
― Что такое?
― Её крестьяне убили ― года три тому назад.
― А с чего слёзы?
― Потому что вы мне не верите, Нардин. Вот и ведьма так удачно умерла, не правда ли? Уж, наверное, это я крестьян на неё натравила?
― Обидно, ― сказал Нардин. ― Она что, околдовала кого, или крестьяне просто от незнания и страха взбесились? Хотя, что теперь-то искать виноватых. Впрочем, герцогу я, конечно, скажу, и пусть будет, как он решит.
Он ободряюще потрепал жену по плечу, чуть не заскрежетав при этом зубами.
Уже в дверях он услышал её голос.
― Вы ведь никогда не любили меня, Нардин, не так ли?
Хамат обернулся, какое-то время задумчиво разглядывал жену, потом, не говоря ни слова, направился в комнату сына.
Все эти годы он вполне отдавал себе отчёт, что живёт с совершенно чужой ему женщиной. Когда он женился на Дженерис, пришедшей поначалу в его дом в качестве экономки, она прекрасно знала, что и для него это брак по расчёту.
Направляясь в комнату Альти, он думал, что возвращение родного сына ничуть не изменило его отношение к приёмному. Он полюбил мальчика, а тот искренне отвечал ему тем же. Альбер никогда не знал родного отца ― по словам Дженерис, тот умер почти сразу после рождения ребенка, оттого она и принялась искать работу. Хамат подумал, что мальчику пришлось по-настоящему заботиться о новом муже матери, скрывая от него смерть родного сына и пытаясь заменить его.
Альбер уже оделся для поездки. Нардин вновь с беспокойством посмотрел на его бледное лицо.
― Может, я верхом, отец? ― спросил мальчик.
― Не стоит. Дорога ещё влажная после дождя.
― Но я хорошо держусь в седле!
Хамат погладил пасынка по голове.
― Я знаю, ― мягко сказал он. ― И всё же ты поедешь в повозке.
Альти покорился, не спорил. Нардин чуть улыбнулся ― мальчик всегда был послушен, порой ему даже хотелось, чтобы он возражал, отстаивал свои желания, как... Хамат закрыл на мгновенье глаза, вспомнив Лени. Да, как его Ленард, которого он даже не помнил.
― Странно, матушка проводить не вышла, ― заметил Альти, когда они отъехали от дома.
― Ей нездоровится, ― ответил Нардин, ехавший вровень с повозкой.
Пока перед ними распахивали ворота, подошли женщины, собиравшие в саду яблоки.
― Хозяин опять уезжает, ― сказал одна.
― Ну, хозяйка-то быстро утешится.
Повозка проехала через ворота, а Нардин придержал коня, велев для вида Гэтину проверить сбрую.
― Тсс, ― шикнула первая.
― Да хозяин не слышит. А ты думаешь: он не знает про управляющего и хозяйку? Ему, поди, всё равно. А то давно бы обоих прирезал.
Видимо, в представлении женщины калхедонцы, чуть что, ― сразу хватались за ножи.
Однако все мысли Нардина были заняты загадкой похищения его сына, поэтому сплетню об измене жены он воспринял несколько с иной стороны. Тронув бока лошади каблуками, он поехал вперёд, нагнал повозку и углубился в размышления. Что побудило Дженерис притащить в дом любовника и устроить его управляющим? Ненависть к мужу? Тогда разумнее бы вначале подсыпать ему отравы, чем так рисковать. Работницы судачили об изменах за его спиной. Но Нардин обладал достаточным житейским опытом, чтобы знать: для женщины найдётся множество причин, чтобы раздвинуть ноги перед мужчиной, и не всегда страсть будет стоять на первом месте.
― Отец?
Очнувшись от раздумий, он встретил обеспокоенный взгляд Альбера.
― В городе ведь что-то случилось, да?
Велев остановиться, Нардин слез с коня, передал поводья слуге и сел в повозку рядом с сыном. Он задёрнул занавески на окошках и тогда только ответил:
― Да, ты прав. Я даже не знаю, как тебе и сказать… твой брат нашёлся.
― Лени?! ― вскричал Альбер, схватил отчима за руку.
И тут же замолчал и в оцепенении уставился на него.
― Как нашёлся? ― спросил с трудом. ― Он же... он же... ― мальчик не мог заставить себя выговорить слово "погиб". Снова вскрикнул испуганно, зажал рот рукой. ― Я не должен был... не должен говорить об этом.
― Полно, не бойся, ― Нардин обнял его за плечи. ― Как видишь, я всё вспомнил. Я не спрашиваю, кто тебе велел молчать ― я и так знаю. Лени сейчас у герцога Белтрана, и мы едем к нему.
Альти прижался к отцу. У него снова кружилась голова. Казалось невероятным, что погибший старший брат вернулся невредимым, но раз отец говорил ― значит, так и было.
― Но где же он был всё это время? ― спросил мальчик. ― Его держали взаперти? Так долго?
― Он жил в Вияме, в соседнем герцогстве, ― сказал Нардин, удерживая Альберта рядом.
― И не написал нам, не сообщил...
― Он ничего не помнил, кроме своего имени. На нём лежало заклятие, так же, как и на мне.
― Но... ― начал Альти, оборвал себя, задумался о чём-то ― напряженно, потом всхлипнул тихонько. Нардин не спрашивал, понимая, что должно сейчас твориться в душе мальчика.
Многие вещи, связанные с пасынком, вернулись в его память ― до сей поры расплывчатые и бессвязные. Он вновь хорошо помнил, как Лени отстаивал своё желание играть с появившимся в имении мальчиком, как спорил с его матерью, которая поначалу запрещала сыну вольничать и находиться в доме, а уж к сыну хозяина старалась и вовсе не подпускать ― мальчики быстро сдружились и вели себя, скорей, как братья, а не господин и слуга. Она сдалась только, когда сам хозяин её попросил не мешать детям проводить время вместе. Молодая вдова, милый ребёнок ― постепенно, глядя на мальчишек, Нардин всё чаще стал задумываться, что дому не помешала бы хозяйка, а его сыну ― приёмная мать и брат. Ему не хотелось употреблять слово «мачеха» ― Дженерис казалась женщиной заботливой, может, и не слишком нежной ― сына держала в строгости, но мальчик её любил, слушался, не выглядел несчастным, однако Нардину иногда уже хотелось его немного побаловать, как своего. «Почему бы и нет?» ― думал тогда Нардин. Женщина красива и мила. Да и горячая калхедонская кровь в Нардине ещё давала о себе знать.
Очнувшись от воспоминаний, Хамат поцеловал Альти в лоб.
― Ничего, мой милый, не переживай так. Лени очень хочет тебя видеть.
― Какой он сейчас?
Голос у мальчика ещё дрожал, но Нардин предпочел не заострять на этом внимание и не успокаивать сына ― от этого он лишь сильней бы стал переживать.
― Совсем взрослый, ― сказал он с улыбкой. ― И чтобы не было неожиданностей: они с виямским герцогом в брачном союзе. Очень любят друг друга, это сразу видно.
Альти ахнул, а потом улыбнулся.
― Тогда и правда, совсем взрослый.
Пристроил голову отцу на плечо, задумался ― а будет ли Лени теперь интересно с ним? У него свои взрослые дела, своя семья, а он всё ещё мальчишка, да и болеет постоянно...
― Если хочешь, ты сможешь поехать к ним погостить, ― сказал Нардин. ― Они будут рады, да и я приеду вслед за тобой.
Подумал с тревогой: а выдержит ли мальчик дорогу? Удастся ли понять, что с ним, помочь ему? Вздохнул с облегчением, когда Альбер не спросил о матери.
― Правда, рады? ― улыбка Альти стала радостней. ― Я бы поехал. Но ты ведь потом приедешь скоро? Я не хотел бы разлучаться с тобой надолго.
― Очень скоро, обещаю, ― сказал Нардин. ― Просто... закончу здесь кое-какие дела ― и сразу в путь, следом за вами.
Альбер бросил на него тревожный взгляд, но ничего не сказал.
Воспоминания о брате отвлекли его от мыслей о матери, и от ужасных подозрений на её счёт. Каким стал сейчас Лени? Как он жил все эти годы? У него уже любовь, да ещё со зрелым мужчиной. Сам Альти о любви пока не помышлял ― так, иной раз посматривал на девушек-работниц в имении, стесняясь своих смутных желаний. Девушки над ним посмеивались, подшучивали, но втайне удивлялись его целомудрию. Господский сын в шестнадцать лет порой уже не только руки распускает.
Отец сказал, что у Лени не просто любовь, а брачный союз. Будет ли ему дело до сводного брата, который ещё из отрочества толком не вышел? Альберу мерещился сильный, крепкий парень, на голову выше его, похожий на отца, и он чувствовал себя желторотым птенцом, который и лук-то в руках не может толком удержать.
Повозка двигалась споро, но без спешки, дабы не растрясти пассажиров на ровных, конечно, но большей частью не мощёных дорогах. Альти прижался к отцу, закрыл глаза, и образы, мелькавшие у него в голове, понемногу превратились в сновидения.


Глава 16. Волчьи слёзы

―1―
― Просыпайся, Альти, мы подъезжаем ко дворцу.
Альбер вздрогнул и открыл глаза. Отец отдёрнул занавески на окошках повозки. Мальчик выглянул наружу и увидел, что повозка катит через парк.
― Я и не заметил, как мы приехали, ― пробормотал он, потирая глаза.
Они остановились у бокового входа. Нардин не хотел привлекать особого внимания к себе и сыну. Он помог мальчику выйти, послал встречного слугу сообщить герцогу Каффу о своем возвращении.
― Отнеси вещи господина Альбера в мои покои, ― велел Нардин Гэтину и обеспокоенно спросил у сына: ― Как ты себя чувствуешь?
Полусонный Альбер ещё ничего не мог толком понять, но он то ли выспался, то ли воздух здесь был другим, однако стало полегче, чем в имении, даже несмотря на волнение перед встречей с братом.
Гэтин прихватил с подножки сундучок с одеждой молодого господина и скрылся в здании.
― Мне лучше, отец, ― сказал Альти. Огляделся. ― Мы можем пойти к нему? К Лени?
― Конечно, идём.
Кристиану и волчонку уже доложили, что господин Хамат вернулся и привёз с собой младшего сына. Лени в волнении расхаживал по комнате, гадая, что его брат уже знает, а что нет? Что ему можно говорить о себе, а чего не стоит?
Когда Нардин ввёл Альти в покои, молодые люди первые минуты молча смотрели друг на друга, пытаясь узнать прежние детские черты.
― Творец, как ты вырос, брат, ― сказал, наконец, Лени и подошёл к Альберу.
А тот, разглядывая старшего, думал, что всё не так представлял себе. Лени был совсем не выше его ростом, и хотя пушок уже пробивался на подбородке и над верхней губой, а голос уже сформировался в ровный баритон, но выглядел брат почти мальчишкой. Только взгляд был совсем взрослым, даже слишком взрослым.
Нардин обнял за плечи Альти, подошедший Кристиан ― Лени. Мальчики всё смотрели друг на друга, не решаясь сделать шаг навстречу.
Младший первым высвободился, подошёл ближе. Кафф счёл лучшим немного отойти в сторону. А то ведь, правда: словно оборонять вздумали с Хаматом ― каждый своего. А почему? Братья же.
Лени с Альбером обнялись ― нерешительно, заново привыкая друг к другу.
― Я скучал по тебе, ― сказал младший.
Лени прослезился ― больше от сожаления: он-то не скучал, он всё забыл.
― Я тебя вспомнил только позавчера, ― признался он.
Альти вздохнул. Снова в голову полезли нехорошие мысли ― о матери, оставшейся дома, о заговоре молчания, что в их доме царил последние пять лет...
― Лени, ― сказал Нардин. ― Вы успеете ещё обо всём поговорить. Мне бы Альбера герцогским лекарям показать.
― Ты болеешь? ― ахнул волчонок.
― Да вот… как-то… ― пробормотал Альти. Ему стало стыдно за свой недуг.
― Так лучше, наверное, сначала показать тётушке Мейнир? Да, Кристи? ― И Лени посмотрел на герцога.
― Думаешь, это магия? ― усмехнулся Нардин. ― Лекарь говорил: растёт ― оттого и слабость. Но я хочу быть уверен, понимаешь?
― Думаю, что Лени прав: надо начать с госпожи ведьмы, ― заметил Кристиан. ― А потом уже и целителям показывать, если Мейнир ничего не найдёт. А то целители могут долго ломать голову, не видя магии, и толку от такого лечения не будет.
― Ведьмы? ― Альти испуганно посмотрел на отца.
― Она хорошая, вот увидишь, ― горячо заверил его Лени. Он так естественно вступился за младшего брата, что Кристиан не сдержал улыбки.
― Отведи Альбера в его комнату и приведи к нему тётушку Мейнир, ― предложил Кафф. ― А мы пока с вашим отцом перекинемся парой слов.
― В его комнату? ― спросил Лени.
― Он остановится у меня, ― сказал Нардин.
― Тогда пойдём, ― волчонок взял младшего за руку.
И хотя Альберу уже не по возрасту было ходить за руку со старшим братом, он только сжал ладонь Лени и пошёл вслед за ним.
Когда за мальчиками закрылась дверь, Кристиан взял Нардина под локоть и отвёл к креслу.
― А теперь рассказывай, ― сказал он, усадив тестя.

―2―
Тем временем Барток с князем не спеша ехали по улицам Ахена. Утром верный телохранитель отпросился у Кристиана, объяснив, куда и зачем он хочет отправиться, и между ними вышел небольшой спор, кто кому купит игрушки. Сошлись на том, что Барток возьмёт на себя юных дам, а Кристиану оставит молодых отпрысков мастера Люса.
― Поможешь мне выбрать кукол? ― спросил Барток князя, когда они выехали из дворца. ― Никогда ещё не делал таких покупок.
Шалья весело рассмеялся.
― Зато у меня богатый опыт. Обезьянке уже ставить этих кукол некуда.
― Обезьянке? ― переспросил Барток.
― Это домашнее прозвище Махимы. Очень живой и непоседливый ребёнок.
― Ты сказал, она ваша воспитанница. А кто её родители?
Князь бросил на Бартока неопределённый взгляд.
― Акшай-младший и его жена, которая покончила с собой после его казни. Девочка тогда ещё лежала в колыбели.
― Твой отец щедр и милостив, ― повторил сказанное ранее Барток. ― И ты достойный его сын.
― Полно, душа моя, ― сказал князь. ― Ребёнок ни в чём не виноват. А дурная кровь ― это всё бабьи сказки.
― Кому как не мне это знать, ― странно усмехнулся Барток. Князь посмотрел удивленно, но спрашивать не стал, а сам Барток не стал продолжать. Помолчал немного и завёл разговор о семье Шальи. В приятной беседе о сёстрах они добрались до лавки кукольника.
Стоило зайти внутрь, как глаза разбежались: столько тут было всего ― и на любой кошелёк. Барток решил побаловать юных дам, так к нему расположенных. В глубине души он любил детей, только старался особо это не показывать. Но раз уж рыженькие девчушки разгадали его секрет, деваться было некуда.
Мастер только взглянул на него ― и поёжился, будто холодом дохнуло. Но узнав Шалью, улыбнулся ― сперва через силу, потом уже и искренне.
― Сестры-двойняшки, ― сказал ему Барток, ― не старше трёх лет. У них немного игрушек, и это стоит исправить. Ваши куклы прекрасны, но они же не только любоваться ими будут, так что...
― Сию минуту.
И кукольник принялся выставлять на прилавок коробки. Бартоку понравились куклы, что были сшиты из ткани, но их искусно выделанные лица казались живыми.
― Мне вот этих. И ещё есть три мальчика ― от четырёх до шести лет.
― Стоило приехать в повозке, ― усмехнулся князь. ― Или мы вернёмся на очень навьюченных конях.
Кукольник вышел в соседнюю комнату и вернулся с несколькими резными коробками. Открыл их, выставил на прилавок отлитых из олова и мастерски раскрашенных солдатиков. Лучники, мечники, копьеносцы, всадники и пехотинцы ― целые армии с разными гербами и флагами.
― Есть так же замок, крепость, застава, ― сказал он. ― Деревянные макеты, вырезаны, раскрашены, только собрать. Интересует, господин?
― Ещё как, ― Барток улыбнулся, и кукольник просиял в ответ, дивясь себе: как он мог испугаться прежде этого человека.
― А насчёт поклажи вы не волнуйтесь, господа. Мои посыльные всё доставят в лучшем виде. И повозка у меня для этих целей найдётся.
― Вот и прекрасно, ― сказал Барток, расплачиваясь (после долгих препирательств они всё-таки сложили с Кристианом деньги в общий кошелёк ― из него телохранитель сейчас и вынимал золотые, выкладывая на прилавок). ― А мы ещё проедемся по городу, да? ― спросил он у Шальи.
― Буду рад, ― сказал тот. ― Ты ведь не торопишься вернуться?
― Нет, ― Барток покачал головой. ― Кристиан пока остаётся во дворце.
Отправив коробки с посыльными, они сели на коней и отправились в порт. Шалья решил справиться о вновь прибывших кораблях, особенно его тревожил разразившийся ночью шторм. Князь хотел взглянуть на возможный ущерб, им нанесённый.
― Едва ли кто-то в порту пострадал, ― успокаивал его Барток. ― Здешняя гавань уж столько лет почти и не принимает большие корабли. А мелкие судёнышки на берег вытащили, как только ветер чуть усилился, много ли там силы надо.
Ещё по дороге в порт, на мощёной улице, Шалья вдруг остановил коня.
― Говоришь, сюда не заходят большие корабли? Вон же мачты торчат.
― И верно. Едем, посмотрим, ― промолвил Барток.
В порту по случаю вчерашней непогоды царила суета. Шалья окинул взглядом суда у причала и ахнул.
― Что такое? ― спросил Барток.
― Наш корабль. И с фамильным вымпелом.
Он пришпорил коня. На пирсе у иларийского судна что-то горячо обсуждали двое мужчин. Один ― капитан, кажется, а второй ― молодой, богато одетый. Шалья осадил коня, спрыгнул с седла и с криком радости бросился молодому на шею. Барток почувствовал что-то, явно похожее на ревность, глядя, как они обнимаются и даже целуют друг друга в щёки, говоря так быстро, что он и не понимал почти.
Различил в скороговорке, такой же затейливой на слух, как письменная вязь ― на глаз, «Кумал», повторенное не раз и не два. Вспомнил с облегчением ― визирь, друг детства. Друг, хороший, но и только.
А Шалья уже подвёл молодого визиря за руку к Бартоку ― знакомить. Телохранитель мало видел на своем веку таких людей ― хоть и царедворец, а взглянешь раз, и весь он как на ладони ― и нрав, и мысли. Как ухитрился подняться наверх, и не поймёшь. Да ещё и смущался, словно ему представляли особу голубых кровей, а не простого воина, разве что Шалья успел объяснить визирю что-то. Барток протянул руку незнакомцу. Впрочем, разве друг любимого был для него совсем уж чужим?
Кумал сердечно пожал ему руку, потом отвесил какой-то особый поклон, и Браток возмутился было ― не по рангу почести, но Шалья шепнул ему, что так принято приветствовать друзей и родню.
Визирь пригласил их подняться на корабль. Шторм потрепал судно, хоть и не сильно, но ремонта ― пусть небольшого ― было не избежать, так что предстояло задержаться на неделю. Барток в мыслях благословил вчерашнюю непогоду.
― Всё ли благополучно дома? ― первым делом спросил Шалья. ― Отец здоров? А матушка, а сёстры?
В небольшой, но богато украшенной каюте Кумал усадил их на низкий диван, предложил вина и сладостей.
― Да, все здоровы, ― ответил визирь и почему-то покраснел.
― Что такое? ― удивился князь.
― Её высочество... ― начал Кумал и запнулся. ― Княжна Малика... ― попробовал он ещё раз.
Барток улыбнулся, ему показалось ― он понял, в чём причина косноязычия молодого человека. Шалья тоже не раздумывал долго ― похоже, взаимное чувство княжны Малики и визиря Кумала было тайной лишь для них двоих.
― Какой я рассеянный, ― улыбнулся князь. ― То-то гляжу: пояс новый и вышит знакомой рукой. Значит, ты меня на свадьбу приехал похитить, брат?
Кумал только радостно улыбнулся.
― До сих пор не верю, что это не сон, ― промолвил он.
Он ещё что-то пробормотал. Барток расслышал «моя небесная».
― Сестра? ― спросил Барток тихо у князя. ― Поспешишь домой?
― Когда корабль будет готов к отплытию, ― ответил Шалья. ― Кумал, собирайся, поедем во дворец. Засвидетельствуешь почтение герцогу Белтрану, и я познакомлю тебя с герцогом Вияма, моим другом, и его близкими. Ведь Нардин с сыном уже должен приехать, Барток? Думаю, мы можем кое в чём помочь его величеству в изгнании: наш корабль обязательно зайдёт в порты Калхедонии пополнить запасы воды и провианта. Нардин может отправить гонца.
Кумал никогда не задавал лишних вопросов, зато он умел слушать и делать выводы. Из слов Шальи он понял, что некий Нардин ― законный царь Калхедонии, и, будучи визирем, сразу оценил, какую пользу Иларии может принести эта дружба.
― Сезон штормов только начинается, ― сказал Барток. ― Не стоит загадывать дорогу, ваша светлость.
Кумал с некоторым недоумением посмотрел на него.
― По дороге сюда боги нас хранили, ― заметил он. ― Так странно было попасть в шторм перед самым Ахеном, но хоть и простоим мы тут дня четыре, однако корабли, что зашли с нами в гавань, пострадали больше. А нас словно некая сила благополучно довела.
― С вами благословение любимой, ― тихо сказал Барток. ― Искренняя любовь защищает от капризов богов.
― Тогда мы в Иларию поплывём, как на облаке, ― промолвил Шалья, беря его за руку. ― С двойным благословением.
Совершенно не таясь от Кумала, Барток поцеловал князя.
― Если надо будет, я в волны прыгну, чтобы их придержать, ― шепнул он Шалье.
Визирь, видимо, краснел, только когда речь касалась его сердечных дел. Он белозубо улыбнулся, глядя на влюблённых. Шалья не только не смутился, но и продлил поцелуй. Кумал же думал, что в последний раз он видел названного брата счастливым так давно, словно это было в другой жизни.
Заглянул капитан, поклонился князю, доложил с почтением визирю, что прибыли портовые мастера и начинают работу.
― Пожалуй, пора во дворец, ― сказал Шалья, поднимаясь.
Барток чуть замешкался. Он вышел вслед за Шальей и его другом, держа в руке кубок с вином. Подойдя к борту корабля, он закрыл глаза, словно творил кому-то молитву, и вылил вино в воду. Капитан, заметив это, одобрительно покивал. Его светлость, наследник Иларии, выходит, благоволил к человеку, верящему в богов. Барток заметил внимание капитана к своей персоне, молча передал ему опустевший кубок, который тот с поклоном принял.
Сбежав по сходням на причал, где его уже ожидали князь и визирь, он вскочил в седло.
― Пока будете у герцога, ― сказал, склонившись к Шалье, ― я своих предупрежу о госте. Нардин уж должен был вернуться. Познакомишь друга сразу со всеми.
Князь кивнул.
― Кому ты делал возлияние? ― спросил он. ― Разве ты веришь в богов?
― Я с ними знаком, ― помолчав, ответил Барток. Прозвучало странно, но настолько искренне и с какой-то непонятной Шалье горчинкой, что князь не стал ни переспрашивать, ни сердиться.
Пока ехали до дворца, князь рассказал Кумалу про его с Кристианом план: устроить под носом у Бранна лазейку для тайных сношений между Иларией и Виямом.
Визирь, выслушав, весело рассмеялся.
― Политика политикой, брат мой, а семейную традицию ты продолжишь. Правитель и отец наш, да хранят его боги, когда-то так же в мгновение ока преодолевал дни пути, чтобы взглянуть на свою будущую супругу.
Шалья не удержался, бросил взгляд на Бартока, невозмутимо скакавшего рядом.
― Это в интересах Иларии, ― сказал он уверенно, добавил честно, ― не только ради моей... любви.
― Я не сомневаюсь, брат, ― ответил Кумал, ― но отец твой скорее подумает о втором, чем о первом. Ты знаешь, междоусобные распри он не любит. ― Визирь посмотрел на Бартока и пояснил: ― При деде нашего повелителя, и при отце его владетельные вельможи часто враждовали и вели между собой войны. А кочевники тем временем разоряли наши северные провинции.
― Здесь не междусобная рознь, Кумал, ― вздохнул Шалья. ― Гутрум умирает вместе со старым королем ― и настоящая война начнётся после его смерти. У Кристиана есть шанс уберечь хотя бы часть страны от братоубийства.
― Что ж, да сопутствует ему удача, и да хранят его боги ― и Творец в придачу, ― сказал визирь, стараясь не смотреть, как странный молчаливый мужчина берёт его будущего правителя за руку, ласково тиская её. Ему сразу хотелось улыбаться, что он считал неприличным: не дело смущать влюблённых. Но посмотрев внимательнее, он убедился, что оба настолько поглощены друг другом, что им всё равно.

―3―
Тётушка Мейнир гневалась. Она осмотрела младшего сына несчастного (в её глазах ― несчастного) калхедонца, следов магии не нашла, но различила чей-то злой умысел, что как мутным коконом окружал мальчика. От одного дурного глаза так чахнуть не будешь, и ведьма передала Альти с рук на руки целителям, с наказом: искать причину и не исключать отравление.
― Отравление? ― Нардин побелел словно от страха, а на самом деле от ярости. ― Кто посмел дать яд моему сыну?
― Погоди гневаться, ― сказала рассудительно немолодая ведьма. ― Может, ему и не желали смерти. Лекарства в неопытной руке тоже могут натворить бед, если не рассчитать дозу или не продумать состав. Не спеши судить, пока мы ничего не знаем.
Нардин посмотрел на сыновей. Лени оставался рядом с братом. Говорили они с тетушкой вполголоса, чтобы страшные вести раньше времени не достигли ушей мальчиков. Мейнир проследила его взгляд.
― Одно скажу с уверенностью, ― добавила она, ― источник яда он с собой не привез. Дома он остался. Пареньку-то явно получше сейчас ― хоть и радость от встречи сказывается, да не она одна.
Кристиан только пот со лба утирал. Хорошо, что младший Хамат себя неплохо чувствовал, и мальчики занялись разговорами. А ему бы старшему не дать сорваться с места в карьер и кинуться в имение ― наломает ведь дров. Еле уговорил не горячиться, сыновей не пугать, отвёл к себе в покои, приказал принести вина и закусок.
― Калхедонское я оценил, ― сказал радушно, ― теперь и ты, тесть, отведай виямского. Знаю, скажешь, не в новинку, но три года назад урожай был особенно хорош. И в небе комету видели ― примета доброго вина.
― У нас говорят: к болезням и большой крови, ― мрачно отозвался Нардин, но всё же сел за стол.
Кафф пропустил мимо ушей калхедонские суеверия.
― Давай потолкуем спокойно. Ты с женой говорил? Сообщил ей о том, что Лени жив?
― Нет, ― покачал головой его величество. ― Хотел. Но посмотрел на неё, послушал её речи... Она лжива, она виновна, она...
Кристиан молча придвинул ему наполненный стакан.
― Она шлюха, ― выдохнул Нардин, осушив его. ― Слуги уже за моей спиной шепчутся о её связи с управляющим, а я ходил, как слепой.
― Видать не любил ты её просто никогда. Моя мне тоже рога навесила ― да я злился больше из-за того, что не при моём титуле в жёнах потаскушку иметь. А что за управляющий?
― Да Дженерис его и привела... рекомендации хорошие, на работу его я не жаловался. Слуги его не любили, так на то он и управляющий...
Кристиан снова наполнил стаканы.
― А может, она его и раньше знала?
― Я себя и так уже умалишённым чувствую, зять.
― Отчего же?
― Пять лет как в тумане прошли ― ничего не замечал вокруг. Хорошо ещё, Альти я любил по-прежнему, ― ответил Нардин.
Кристиану и самому пришлось уже осушить половину стакана ― всё же совсем не пить при раздражённом тесте не следовало.
― Я тебе скажу: можно не помнить, а тосковать. Сердце-то всё равно потерю чует. Просто не думаю я, чтобы женщина, мать на такое в одиночку решилась. Да и какой ей толк особый? Она знала, кто ты на самом деле?
― Нет.
― Тем более. Ты не воин, просто землевладелец. И пасынка любил ― уж не обидел бы обоих в завещании.
Нардин осушил стакан. Кристиан тут же наполнил его вновь и пригубил свой, мысленно попросив Единого не дать сегодня упиться.
― Да уж конечно, не обидел бы. Случись мне вернуть престол, царицей бы её не сделал ― не то происхождение, да у нас не одну жену можно иметь. Мог бы вообще без царицы прожить, ― пьяно проворчал Хамат. ― До чего же баба подлая.
― Бабы, они могут,― поддержал разговор Кристиан.
― Могут, ― согласилась с ним тётушка Мейнир, подходя к столу.
― Не все, конечно! ― поспешил прибавить Кристиан. ― Ай!
Мейнир схватила его за ухо.
― Не надо, уважаемая! ― подался вперед Нардин, заступаясь за зятя, и не заметил, как ладонь ведьмы скользнула над его стаканом.
― Этому шалопаю я сызмальства уши деру, ― рассмеялась тётушка. ― Не волнуйся, он привычный.
― Беру свои слова обратно! ― заявил Кристиан, и тётушка выпустила его ухо из цепких пальцев.
Нардин тяжело опустился в свое кресло, осушил одним глотком всё, что еще оставалось в стакане, и, уронив голову на руки, всхрапнул негромко.
― Спасибо, тётушка, ― облегчённо вздохнул Кристиан. ― Сейчас, только уложу его.
Он кое-как приподнял, ворча, Нардина под мышки, перекинул его руку себе на шею, добрался до кровати. Тесть свалился мешком. Разув его и подтянув повыше, Кристиан посмотрел на ведьму.
― Что вы обо всём этом думаете, тётушка?
― Какой бы змеёй ни была его жена, ― сказала Мейнир, ― могу представить, как она избавилась от старшего сына. Ей он никто, чужая кровь, а её мальчик получил и отцовскую любовь ― всю, без остатка, и отцовское состояние ― в будущем, после его смерти. Но с младшим не она мудрила. Её он, ради него на преступление пошла.
― Очень мне любопытно, что там за управляющий такой, который так уверенно прыгнул в постель к хозяйке.
― Муж-то из дома часто отлучался? ― спросила Мейнир.
― Да хоть и рядом сидел, за руку держал, ― мрачно ответил Кристиан, ― помешает ли, коли есть склонность?
Ведьма подошла к столу и выставила на середину с подноса третий стакан.
― Налей-ка, мальчик мой, старухе. Уморили вы меня совсем.
Кристиан посетовал, что Творец его не поддержал в благом начинании остаться трезвым, наполнил стакан и почтительно подал ведьме.
― Стоит разузнать об этом управляющем, ― сказала она. ― Кто он такой и откуда.
Кристиан только бровь поднял.
― Об этом позаботятся. ― Приподнял свой бокал. ― Ваше здоровье, тётушка.
Мейнир не успела съязвить: мол, всё-то «племянничек» знает, всё-то может, что же он, чуть что, сразу тётушку зовёт, как в дверь постучали.
В покои заглянул жизнерадостный князь, увидел представшую перед его взором картину и застыл на пороге.
― О, боги… ― Он вошёл, пропуская в комнату Бартока и незнакомого Кристиану мужчину, одетого по-иларийски.
― Друг Шальи, визирь Кумал, ― шепнул Каффу Барток, поймав его удивлённый взгляд.
А князь и сам поспешил познакомить названного брата ― сначала с госпожой ведьмой, которая выслушала цветистые восточные любезности из уст молодого визиря, поздравила его с помолвкой, чем несказанно удивила, ведь о ней не сказали пока ни слова.
Когда Мейнир ушла, не желая мешать мужчинам, настал черёд Кристиана знакомиться с молодым иларийцем, потом все сели за стол, велели принести ещё вина и пустились в обсуждение планов под похрапывание его величества в изгнании.

―4―
Позже князь с Бартоком осторожно побудили Нардина и отвели к нему в покои. Его величество ужасно смущался ― не к лицу калхедонцу засыпать, не допив и одного кувшина. Над ним сжалились и объяснили, что без чар не обошлось.
Вечер Кристиан и Лени провели вместе. К тому времени Кумала уже успели представить Белтрану, и старик пригласил визиря погостить во дворце ― поближе к другу. Нардин и Альти отдыхали, а Шалья с Бартоком ловили каждый час перед разлукой.
Волчонок выглядел уставшим, герцог сводил его к морю ― просто прогуляться и ноги намочить. Вода после шторма была ещё мутная.
Уже в постели, словно вспомнив что-то, Кафф спросил:
― Собираешься вернуться с отцом в его страну?
Спросил уверенно, словно это было уже решено, и только дату отъезда пока не назвали.
Лени приподнялся на локте и посмотрел на Кристиана.
― Нет, ― ответил он.
― Нардин намерен вернуться, ― сказал герцог. ― Даже не сомневается в том, что вернётся. Неужели он оставит за спиной своего едва обретенного сына?
― Ты хочешь, чтобы я уехал с ним? ― спросил волчонок.
― Боюсь, что ты уедешь, ― признался Кристиан.
― Ты мой супруг, я тебя люблю, ― произнёс Лени задрожавшим голосом, ― и здесь моё место, рядом с тобой.
― Нардин твой отец, ― тихо сказал герцог, ― Ты его наследник, его первенец...
― Так отошли меня, ― и волчонок не выдержал и заплакал.
― Никогда, никогда, ― Кристиан прижал его к себе, осыпал лицо поцелуями. ― Даже если отец захочет тебя забрать.
Лени вцепился в него, ничего не говоря.
Вопросы застали его врасплох. Он любил отца и не хотел с ним расставаться. Пусть и не скоро тот уедет на родину, да всё же останется в другом герцогстве. А как потом всё обернётся, один Творец знает.
― Хочешь улыбнуться? ― шепнул Кристиан, поглаживая его по спине. ― Если возвращение твоего отца задержится, а... завещание вступит в силу, Нардин станет твоим подданным, любовь моя.
Но волчонок вместо того, чтобы улыбнуться, зарыдал в голос.
― Неужели ты думаешь, что я хотел бы исполнения завещания? ― еле смог сказать он между всхлипываниями.
― Никто его не хочет, ― вздохнул Кафф. ― Мне хотелось бы верить, что старик будет жить вечно.
Лени вырвался и сел на кровати.
― У меня нет ничего, кроме настоящего, ― заговорил он, стискивая голову руками. ― Я не понимаю, за что мне всё это? Кто меня мог так ненавидеть, за что? Я как листы в книге, которые выдирают, чтобы ничего не осталось. Дед уничтожил память о моей матери, в доме отца нет ничего, что осталось бы от меня. Все поверили, что я умер, ни один человек ни разу не спросил обо мне у отца. Я понимаю Альти, но другие ― посторонние, чужие, те же калхедонцы? Ты говоришь ― наследник? Думай они обо мне, как о наследнике, они бы не стали молчать, не бросили бы отца одного с его горем. Или они все двуличные твари и предатели!
― Его убедили в том, что ты мертв, ― сказал Кристиан, придвинувшись и снова обняв волчонка. ― Опасаясь за его рассудок, те, кому он был дорог, поклялись не упоминать при нём твоё имя.
― Я понимаю, и всё же не могу смириться, ― хрипло отозвался тот. ― И мачеха… Кристи, я хочу, чтобы она умерла, и меня приводит в ужас эта мысль ― она же мать Альти.
Кристиан прижался губами к его лбу.
― Ты горишь, любимый.
― Завтра полнолуние.
Кафф посмотрел в окно: на парк легла темень, но пушка в порту ещё не выстрелила, обозначая одиннадцатый час.
― Разве завтра? Не сегодня ли?
― Первый раз... первый раз за всё время, что помню, ― поправился волчонок, ― теряю счёт дням.
― Пойдём на берег? ― спросил Крис. ― Перекинешься в морской воде. А я буду рядом.

Ночь для обитателей замка выдалась жуткая. Перекинувшись ― тяжелее, чем обычно, Лени тут же принялся выть на выглянувшую из облаков Луну. Выл он тоскливо, уже не по-щенячьи, от его воя бросало в дрожь. Кристиан тщетно пытался успокоить волка. Прибежал наспех одетый Барток, еле утихомирил дворцовую стражу, и та кинулась разгонять по комнатам всполошившуюся челядь.
Князь не стал добавлять суеты, а только стоял у окна, слушая волчьи рулады.
Нардин и Альти не выдержали, пришли к морю. Лени их не узнавал, рычал и жался к Кристиану.
Тот и за ухом чесал ― ровно кота какого, хоть волку и нравилось обычно, и по спине гладил, и уговаривал ― терпеливо и ласково, но ничего не помогало. Альти испугался в первый момент, спрятался за отца. Волк почуял его страх и совсем с цепи сорвался.
― Уведите мальчика, ваше величество, ― сказал Барток. ― Не поможете вы сейчас.
Нардин скорбно посмотрел на волка и кивнул.
Волк будто опомнился, глядя им вслед. Повернул голову, посмотрел на Криса и снова завыл ― с тоской.
― Что делать? ― спросил герцог Бартока, обнимая волка за шею.
― Не знаю, Кристиан. ― Тот впервые выглядел растерянным.
Две жаровни освещали начало парковой дорожки, да ещё один факел горел в руке телохранителя. Оборотень огня не боялся ― народ издавна прознал, что в том и есть одно из отличий настоящих волков и нечисти.
Тут Лени навострил уши и зарычал.
По лестнице к ним спускались. Женщина что-то бормотала ― не разобрать. Голос был знаком волку, но шерсть у него встала дыбом.
― Я сам знаю, что мне делать, ― послышалось старческое ворчание. ― Уйди, женщина! Тебе тут точно делать нечего. Оборотень ведьме не товарищ. Только напугаешь мальца.
Мейнир, видимо, послушалась и не пошла дальше. На краю лестницы показался старый герцог, закутанный в тёплый халат. Барток воткнул факел в песок и поспешил к нему, помог спуститься на пляж.
― Это что ты устроил, бесстыдник, а? ― спросил Белтран у волка. ― Весь дворец поднял, и не стыдно тебе?
Он шёл прямо на него, глядя зверю в глаза. Тот прижал уши, не зная, что ему делать.
― Ну, что смотришь? Ох, сынок, помоги-ка мне сесть, ― попросил Белтран Бартока. ― Самому невмочь.
Телохранитель поддержал старика, тот сел на песок, скрестив ноги, так что стали видны голые щиколотки, и протянул волку раскрытую ладонь.
― Обидели мальчика?
Лени заскулил и ткнулся в ладонь сухим носом.
― Обидели? Ну, иди, иди, пожалею.
― Ууу, ― ответил волк уже тише, подошёл, понурив голову.
― Не плачь, маленький, не плачь. ― Старик вытер ему шерсть в уголках слезящихся глаз.
Волк упал на песок рядом, положил морду ему на бедро. Белтран стал наглаживать белый загривок, поманил Кристиана тихонько.
― Ну, вот, умница. Нечего слёзы лить. Все тебя любят. Вот и Крис твой здесь.
Язык волка заработал, вылизывая морщинистую руку.
― Сынок, а сходи-ка ты, скажи этим ленивым олухам: пусть дрова для костра принесут, да Кристиану чего тёплое накинуть ― ему же всю ночь у моря сидеть.
― Ваша светлость, да вам бы самому на песке…
― Иди! ― сверкнул глазами Белтран. ― Ещё один на мою шею выискался!
― Что ж такое? ― шепнул Кафф, когда телохранитель ушёл. ― Даже в первое наше полнолуние, когда Лени ещё слаб был, такого с ним не случалось.
― Да что ж ты хочешь? Это человеком он может крепиться и молчать, а волк молчать не станет: ему обиду выговорить нужно, а как он ещё может это сделать?
― Ваша правда.
Кристиан улёгся рядом с Лени, обняв его.
― Тебя гладить не буду, не надейся, ― рассмеялся Белтран.
― Почему я не смог его успокоить? ― размышлял вслух Кафф.
― Откуда же я знаю? Ты его чем-то не расстроил часом?
― А ведь и верно. Спросил, не подумав, не собирается ли он с отцом уехать в Калхедонию.
― Эх, ― старик в сердцах стукнул его костяшками пальцев по голове, ― кто ж такое спрашивает, ревнивый ты болван?!
Волк поднял морду и возмущённо вякнул.
― Ну-ну, защитник. Подвинься, давай. Крис мне поможет встать.
Кафф вскочил на ноги и почти поднял старика, подхватив его под мышки.
― Эк, вымахал, ― крякнул Белтран. ― Доведи меня до ступенек, ноги в песке вязнут, а без палки я.
Волк потрусил за ними, преданно заглядывая в лица обоим. Он присмирел, на пришедших вскоре слуг уже не рычал. Те разожгли костёр, постелили на песок войлок, почтительно вручили Кристиану накидку и поспешили удалиться подобру-поздорову. Барток стоял поодаль, ожидая приказаний.
― Иди спать, друг мой, ― сказал Кафф, усаживаясь у костра.
― Не лучше ли мне остаться, Кристиан?
― Не надо, ступай. Видишь, успокоился Лени. А тебя ждут.
Барток упрямо сел рядом. Волк лежал рядом с герцогом, глядя то на одного, то на другого.
― Чего выдумал? Хочешь послушать, что я супругу буду говорить? ― усмехнулся Кафф. ― Иди, Лени вон засыпает, да и я с ним часок-другой подремлю. Мы справимся.
Он взял друга за руку, пожал её. Тот кивнул, тронул Кристиана за плечо, встал и зашагал ко дворцу. Кафф улёгся на войлок, обнял волка. Тот развалился рядом, щурясь на костёр. Укрывшись, герцог приготовился пережидать ночь.


Глава 17. Отплытие


―1―

Неделя пролетела словно один день. Но только для князя и Бартока. Для прочих время тянулось медленно ― в неизвестности. Нардин тщетно пытался скрывать мрачное расположение духа ― герцогские врачи всё не могли распознать причину недуга у Альбера, но зато успешно лечили последствия: поили отварами, апельсиновым соком, а князь присоветовал сладкий чай и выделил Нардину сушёного листа из своих запасов. Новый напиток пришёлся Альти по вкусу, он бодрил и заметно прибавлял сил.
Накануне отъезда Шалья передал Бартоку заботливо укутанную в шёлк статую богини Нурлаш ― именно ей надлежало стать тем якорем, что приведёт иларийских магов в Виям. Барток принял дар с почтением, уложил в обитый мягкой тканью сундук. Закрыл крышку.
― Буду беречь как зеницу ока.
Выглядел он собранным, вроде как обычно, но сердце ныло. И хоть верил он, что с князем ничего не случится в дороге, и встретятся они вскоре чудесным образом, но расставаться было тяжело. Кристиан старался лишний раз Бартока по службе не беспокоить ― да и о чём беспокоиться во дворце, в окружении многочисленной охраны?
Сам Барток ещё раз спустился к морю, выплеснул в него ещё вина и о чём-то с ним поговорил. Никто не видел этого, никто не знал, но сам телохранитель стал чуть спокойней и уверенней.
Мальчики много времени проводили вместе: Альти всё больше оживлялся в обществе старшего брата, вспоминал детство и свою привычку ходить за ним хвостиком, а когда Лени ― внешне довольный, а в душе разрывающийся между ним, отцом и Кристианом, ― возвращался к супругу, то компанию младшему Хамату составлял Кумал. Дружелюбный и любезный визирь один, кажется, ни о чём не горевал и не жалел, был со всеми ровен и любезен, не сетовал, что у князя нет на него времени ― впереди ждали недели плаванья, а пока он с удовольствием готов был помочь Альти разогнать тоску. Он свозил братьев в порт и показал корабль. На судне было непривычно, но интересно. Волчонок обегал и облазил всё, что сумел, понаблюдал за работой ахенских мастеров на палубе и под ней.
Он бы с удовольствием вышел в море ненадолго, но плыть неделями… столько бы он не выдержал в тесной каюте и замкнутый между бортами. Кумал присматривал и за младшим, и за старшим ― за старшим даже внимательней, он ведь носился по судну. Даже стоящий у пристани корабль все равно не самое лучшее место для забав, если нет опыта морской жизни, поэтому визирь решительно стащил волчонка за пояс, когда тот решил подняться по снастям на мачту.
― Я же осторожно! ― попробовал спорить Лени, но взглянул в посерьёзневшее лицо иларийца и вздохнул, сдаваясь.
Мягкость Кумала, хоть и подлинная, всё же скрывала под собой твёрдый характер, а волк характер чувствовал, что называется, шкурой.
Визирь научил младшего незнакомым ему приёмам стрельбы из лука. А потом обнаружил, что у мальчика есть ещё один талант ― он неплохо играл на лютне, знал много гутрумских и калхедонских песен. Альти выпросил инструмент у дворцового музыканта ― свой-то оставил дома. Кумал напел ему пару иларийских песен, и мальчик тут же подобрал их. Получился неплохой дуэт. Лени, слушавшему их, понравилось ― сам он игре на инструментах не учился, только когда-то в детстве иногда подпевал отцу. Вернувшаяся память рисовала ему картины домашних застолий, когда приезжали друзья отца и, выпив доброго вина, начинали петь тягучие калхедонские песни.
Хотя Альти чувствовал себя намного лучше, радовался встрече с братом и тому, что не надо больше лгать отцу, он всё никак не мог отделаться от мыслей, что мать как-то связана со всем, что произошло в их семье. Подозрения терзали его душу, не давали покоя. Лени замечал это, долго не решался завести разговор, но не выдержал наконец.
― Что тебя тревожит, Альти? ― спросил он прямо, когда братья остались одни в спальне волчонка.
― Я думаю о матери, ― признался тот. ― Все говорят, что она позвала тогда ведьму к отцу, потому что боялась за его жизнь. Я бы поверил, и молчал я, потому что она сказала мне, что так для отца лучше. Но странные вещи стали происходить в доме…
― Странные? ― удивился Лени. ― Что ещё там могло случиться?
― Отец ничего не помнил, ― тихо сказал Альти. ― Стал часто уезжать в город, углубился в дела. Нет, ― он посмотрел на брата, ― он по-прежнему играл со мной, и следил за тем, как я учусь, и стрелял со мной.
― Так что ж странного?
― Он совсем перестал обращать внимание на то, что творится дома. Мать увольняла прислугу, что давно служила у нас, а отец молчал, будто так и надо.
― Ты пробовал спрашивать его? ― заинтересовался Лени, присаживаясь ближе.
― Пробовал, ― кивнул Альти. ― Но он будто не услышал в первый раз, а второй раз я уже не спросил.
― Прислугу поменять ― ещё не грех, ― заметил волчонок.
― Потом у нас внезапно умер управляющий. Ты его помнишь?
― Помню ― славный малый. Но он всё же был пожилым человеком.
― Да, но он никогда не болел. А тут… после обеда прибежала служанка и сообщила, что сидит он за домом на скамье ― мёртвый. Сел на скамью и умер, представляешь? ― со страхом промолвил Альти.
― Так удар, наверное, хватил. Бывает такое.
― Может быть, хотя я теперь и не верю, что удар. Пришёл этот… нынешний. Очень быстро пришёл. Лощёный весь такой, важный.
― Что же, ворует он? ― Лени всё не мог понять, что так тревожит брата.
― Не ворует, вроде бы. Если бы воровал… ― лицо Альти сморщилось. ― Он с матерью спит.
― Ого! ― Лени присвистнул, не удержавшись. ― Извини, ― сказал смущенно. ― Но это... правда, чересчур. Отец знает?
― Теперь, кажется, да, ― Альти поник. ― Прости... прости, мне порой кажется, что я украл все это у тебя ― отца, часть жизни...
Волчонок обнял брата.
― Не говори так, ты ни в чём не виноват. Так уж вышло. Отец, может, и не женился бы, если бы я к нему не приставал с тем, что ты мне как родной стал. Вот что странно: я никогда не спрашивал тебя о том, как вы жили до того, как попали к нам в имение. В детстве-то меня такие подробности не интересовали, а теперь самое время.
― Да сколько я себя помню, мать работала экономкой. Мы сменили трёх хозяев, пока до Ахена добрались. Помню женщину старую, но она умерла, наследники дом продали ― им услуги матери не нужны стали, но они ей заплатили и дали рекомендации. Нигде на мать не жаловались, не помню, чтобы мы уходили от кого-либо со скандалом. Когда я впервые задал вопрос: кто мой отец, она сказала, что он умер ещё до моего рождения и оставил слишком мало денег, поэтому ей приходится работать. А теперь вот думаю: была ли она вообще замужем. ― Альти всхлипнул. ― Ужасно думать такое о матери, я знаю.
― Зачем ты сомневаешься? ― Лени ласково погладил братишку по спине. ― Помнишь других мужчин ― ну раньше? До того, как вы к нам пришли?
― Нет, ― Альбер покачал головой. ― Никого, никогда.
― Да если бы и не была замужем. Кто упрекнёт? Она работала, чтобы растить тебя.
Волчонок поймал себя на мысли, что он невольно защищает мачеху, которую так охотно готов был обвинить в том, что с ним случилось, и вздохнул про себя. Мачеха в последние дни стала его кошмаром, но для Альти... для Альти она была прекрасной матерью и всё, что сделала, вполне укладывалось в этот образ ― матери, защитницы, готовой на всё, чтобы обеспечить своё дитя.
― Альти, наш отец и Кристи попросили герцога Белтрана отдать приказ дознавателю: выяснить всё, что можно, про вашего управляющего. Ты бы не согласился поговорить с ним?
― Дознаватель? ― Альти испуганно посмотрел на брата.
― Не бойся, ― сказал Лени. ― Он хороший. Наверное, ― добавил честно. ― Кристи не позволит никому быть с нами грубым. Да и пусть только попробует: найдётся много желающих с него шкуру спустить.
― Я один боюсь.
― Тогда я с тобой вместе пойду.
Альти вздохнул.
― Пойдем тогда сейчас? ― сказал он нерешительно. ― Потом я могу...
― Испугаться? ― Лени взял его за руку. ― Не бойся. Я буду с тобой. Идем, дознаватель сейчас, наверное, уже у герцога. Его светлость тоже не позволит никому тебя обижать.
«Что я впрямь как маленький?» ― подумал Альти. Ему стало стыдно перед братом. Он сжал его ладонь, а потом отпустил и просто пошёл рядом в покои герцога Белтрана.
У дверей снова сидел паж. Увидев мальчиков, он поднялся, открыл им.
― У него дознаватель, ваши светлости, ― сказал он с поклоном. ― Может, зайдёте позже?
― Ничего, ― сказал Лени.
Дознаватель оказался невысоким и неприметным пожилым господином. Всем своим видом он стремился показать, что человек он самый заурядный ― такого можно разглядеть в толпе, только столкнувшись с ним нос к носу. Да и то, скользнёшь взглядом ― и мимо пройдёшь. Волосы дознавателя поседели, точнее ― посерели, и шевелюра не отличалась густотой, черты лица ― невыразительные, взгляд отсутствующий…
Альти посмотрел на странного человечка, что-то тихо говорящего герцогу и потирающего полные ручки, и чуть не рассмеялся: нашёл, кого бояться.
Волк подозрительно наморщил нос: он чувствовал, что с этим серым господином не все так просто. Да и дознавателем не за внешнюю суровость становятся, а уж личным герцогским дознавателем ― и вовсе. Но брату он ничего говорить не стал ― тот бояться перестал, уже хорошо.
― А вот и наши мальчики пришли, ― промолвил Белтран. ― Заходите, не стойте в дверях.
Дознаватель посмотрел на них, прищурился, поморгал словно бы подслеповатыми глазками.
― Ах, молодость, ― почти прошептал он. ― Цветут, цветут оба. Светловолосый, как я понимаю, господин Ленард, он ведь старше? А второй юноша ― господин Альбер?
― Это мейстир Таффи ле Фэй, ― промолвил Белтран, и мальчики чуть не прыснули: родители пошутили над сыночком, дав ему такое имя, или же слишком обожали. ― Мой дознаватель, как вы уже, наверное, знаете.
― Ваша светлость, мой брат хотел бы поговорить с мейстиром ле Фэем, ― начал Лени, ― если вы не против.
― Присядем, ваша милость? ― мейстир ле Фэй показал Альберу на кресла у окна, предварительно отвесив низкий поклон герцогу и Лени.
Мальчик немного нервно посмотрел на брата, потом кивнул согласно.
Дознаватель лично придвинул ему кресло, и когда Альти сел в него, оказалось, что его лицо освещено, а лицо мейстира ле Фэя ― в тени.
― Я вас внимательно слушаю, ваша милость, ― ласково промолвил тот.
Альти заколебался. Он толком не знал, с чего начать. Всё, что они проговорили с Ленардом, казалось ему малозначительным и глупым. Подумаешь, кто-то не так посмотрел, слуги шептались, да ему что-то не понравилось. Ещё сочтут его маленьким мальчиком, который решил наябедничать на родителей, которые ему сладкого не дали.
― Да вы не смущайтесь, ― сказал дознаватель. ― Я вас понимаю, юноша: тяжело начать, а потом всё пойдёт, как по маслу. Вы ведь знаете, что его светлость поручил мне разузнать побольше об управляющем вашего отца? Вероятно, вы могли бы мне помочь?
― Я постараюсь, ― сказал Альти. ― Но я не знаю, что вас интересует. Он... он появился не очень давно. И вроде прижился в доме. И мы не ссорились, хотя он иногда странно на меня смотрел... И мама... Мама часто с ним разговаривает. Но он же управляющий. А слуги шепчутся про разное... ― и мальчик покраснел.
― И о чём же слуги шепчутся? ― спросил ле Фэй. ― Слуги ― это важно. Они всегда всё видят и знают, даже если хозяева считают, что хранят свои тайны.
― Они говорят, что мама с ним... спит, ― Альти сказал это совсем тихо. Тон, которым слуги говорили об этом, намекал, что речь идет о чем-то нехорошем, что не стоит выносить за стены родного дома.
Дознаватель посмотрел на него с сочувствием.
― Мда… А расскажите мне о том, что творилось в имении, когда ваш брат пропал?
Альти покачал головой, стараясь и не желая припоминать. Но этот неприметный человечек слушал с таким вниманием, что мальчик почувствовал доверие к нему.
― Это было страшно, ― сказал он искренне. ― Лени искали три дня. Отец с коня не сходил.
Он рассказывал о том, как отец не спал те дни, как почти сходил с ума, да никто в имении глаз не смыкал, но слуги не роптали ― для них пропажа молодого господина стала таким же горем: Лени все любили.
― А ваша мать? ― спросил ле Фэй.
― Мама... ― Альти хотел было сказать, что мама тоже горевала, как и все, но задумался, припоминая. ― Мама много хлопотала... ― сказал он неуверенно.
― Конечно. Мужчины приезжали голодные, уставшие ― их надо было кормить, следить за всем… ― покивал дознаватель.
― Да, а потом, когда принесли одежду Лени, всю в крови, отец слёг в горячке…
― Да-да, я слышал об этом. Вы не помните, ваша милость… может, вы слышали ― раз уж слуги от вас не таятся ― кто посоветовал вашей матери пригласить к больному ведьму?
Мальчик снова задумался, покачал головой, посмотрел виновато.
― Наверное, меня при этом не было, мейстир, ― он вздохнул. ― Я не помню такого разговора.
― А теперь скажите мне, юноша, зачем вы ко мне пришли? ― ле Фэй подался вперёд в кресле, и Альти вздрогнул: взгляд дознавателя стал цепким, холодным. ― Говорите, не бойтесь.
Альбер испуганно уставился на дознавателя.
― Не надо было… да?
― Почему же? Но вы ничего не бойтесь, юноша. Никто вас ни в чём не упрекнёт.
― Я не боюсь!
― В глубине души вы боитесь, что вас станут связывать с вашей матерью, окажись она виновна, но, я думаю, что вы уже давно в глазах людей ― сын своего приёмного отца.
― Вы не понимаете, мейстир, ― тихо сказал Альти. ― Я не боюсь того, что меня сочтут сыном своей матери, ― кто я, в конце концов, как не её сын? я боюсь... очень боюсь, что слухи и подозрения... пока ведь у вас нет ничего, кроме слухов и подозрений, ведь так? что они окажутся правдой. Что мать... ― он задохнулся, не в силах продолжать.
― Охохох, ― вздохнул дознаватель, словно сердобольный дядюшка. ― Такова жизнь, юноша. Человек слаб духом, особенно когда речь идёт о больших деньгах. Увы, я не священник, к ним мои клиенты обычно попадают под конец. Утешать я не умею, но вы ведь не одиноки ― у вас есть любящий отчим и брат. Вон как он на меня смотрит: если что ― съест, поди.
Лени и правда поглядывал в их сторону, готовый в любой момент прийти на помощь. Альбер растянул губы в улыбке, помахал брату ― мол, все в порядке.
― Лени сразу стал меня опекать, ― сказал он неожиданно. ― Когда мы только приехали в Маредид.
― Вот и расскажите о своей жизни до имения, ― предложил дознаватель. ― Где вы жили, в каких городах… всё, что помните.
Альти удивился: зачем ему знать такое? Но ле Фэй не отставал, и мальчик пустился в воспоминания. Дознаватель слушал терпеливо, но всякий раз, как речь заходила о семье, где работала Дженерис, начинал задавать вопросы: его интересовали имена хозяев, название города или имения. Альти уж начал уставать.
Лени подобрался поближе, послушал их разговор, заскучал ― он совсем не понимал, зачем нужны эти подробности? Какое дело дознавателю до того, как звали хозяйку дома, где Альти жил, когда ему было два года.
Старый герцог тоже, казалось, задремал в кресле. Это обстоятельство вынудило ле Фэя закончить разговор, или же он узнал, что хотел, ― только вот что? Озадаченные, мальчики вернулись в комнаты к Нардину.


―2―

Корабль отплывал ближе к полудню. Пока Шалья ещё спал, Барток подошёл к окну и разглядел в просвете между деревьями полоску рассветного неба. День обещал быть ясным, с лёгким ветерком, словно боги моря и небес и впрямь решили опекать иларийцев в пути. Он усмехнулся. Пообещал мысленно достойную жертву ― за тихое море и попутный ветер для того, кого любил. Из-за горизонта вырвались первые лучи ― изумрудно-зелёные, словно боги ответили на его обращение.
Со стороны кровати послышался вздох пробуждающегося князя. Он приподнялся на подушках и посмотрел на Бартока.
― Душа моя, ― сказал он по-иларийски, ― закрой занавеси, пусть ещё продлится ночь.
Опустились тяжелые занавеси, и в комнате снова воцарился полумрак. Барток вернулся в постель, поцеловал любовника.
― Мы не можем сделать ночь вечной, ― сказал он с сожалением. ― Говорят, есть земли, где ночь длится целых полгода. Хотел бы я заночевать там с тобой.
― Я бы не согласился полгода только видеть сны о тебе, ― шепнул князь.
― Разве сегодня ночью мы лишь сны смотрели? ― Барток ласково коснулся чуть припухших губ иларийца.
― Как у тебя только сил хватает? ― Шалья улыбнулся, прихватил губами его пальцы. ― Если в бою ты неутомим хотя бы наполовину так же, как в постели... уверен, у герцога Вияма немного врагов, а если и появляются, то долго не живут.
Барток только вздохнул.
― Тебе нужно собраться? ― нерешительно спросил он.
― О, нет, не уходи! Али ещё позавчера перевёз почти все вещи на корабль. Останься со мной.
― Разве я ухожу? ― Барток ласково погладил его по щеке. ― Я с тобой. С тобой.
Казалось, что утро тянется очень медленно, ― но к добру или к худу, оба не могли сказать. И за трапезой кусок не шёл в горло ни князю, ни Бартоку. Телохранитель не привык заливать горе вином, а Шалье, выходящему в море, тоже не следовало пить.
Барток думал с холодным спокойствием, что воцарение Кристиана придется ускорить. Чуть усмехнулся ― от каких мелочей зависят порой судьбы империй.
― Господин… ― тихий голос Али прозвучал, как удар гонга.
― Пора? ― спросил Шалья.
― Кони осёдланы, господин. ― Али говорил на приличном гутрумском и даже акцент почти пропал. ― И ваш конь тоже, господин Барток. ― Он поклонился телохранителю. ― Простите смиренного раба за самоуправство.
― Иди, Али, мы сейчас выйдем.
Когда дверь за слугой закрылась, князь, сидевший рядом с Бартоком, взял его ладони в свои, наклонился и прижался к ним лицом.
― Не забудь меня, душа моя.
― Никогда, ― сказал Барток. И для Шальи это прозвучало надежней, чем многословные клятвы.
Барток коснулся губами его волос. Усмехнулся чуть слышно.
― Почтенный Али забыл, что не знает гутрумский? ― спросил он шёпотом.
Князь поцеловал его ладони.
― Почтенный Али знает четыре языка, ― сказал он, поднимая голову и улыбнувшись. ― Но вот в Ушнуре нам уже путешествовать небезопасно ― почти в каждой деревне найдутся желающие намять Али бока за обилие смуглых ребятишек.
― Что ж, рад, что в Вияме и Ахене ему пока безопасно, ― усмехнулся Барток. ― Или здесь никто не приглянулся?
― Мы стали редко заезжать в деревни, а в городах с нравами не так строго.
Стук в дверь прервал их незначащие речи ― попытку не думать о скором расставании.
― Кто там? ― спросил Шалья.
― Это я, ― Лени заглянул в покои. ― Шалья, нам с Кристианом можно вас проводить?
― Почту за честь, ― князь легко сжал ладони Бартока и поднялся навстречу гостю.
Волчонок смутился и покраснел.
― Мы ждём вас внизу, ― пробормотал он и скрылся за дверью.
И тут на мгновение выдержка изменила Бартоку. Он уже не мог решить, что для него лучше: свидетели расставания и возможность сохранить лицо, или дорога до порта вдвоём, рука в руке. Он вскочил, горячо обнял князя, задержал в объятьях, словно не желая отпускать.
Тот тяжко вздохнул, чуть отстранился и, заглянув Бартоку в лицо, поцеловал его в губы, в веки и в лоб. Снял с себя золотую цепь и надел ему на шею. В глазах князя читалась скорбь от скорой разлуки, но и решимость ― у иларийцев не в ходу были кольца как символ обручения, но амулет или цепь дарили только родне и возлюбленным. Шалье показалось, что по лицу любовника прошла лёгкая тень, но тут же тряхнул головой, убедив себя, что всё это игра зрения, обман глаз.
― Идём, ― почти взмолился он, ― иначе придётся попросить Кумала запереть меня в каюте.
― А мне ― попросить Кристиана держать меня за руку, чтоб я не прыгнул в море и не поплыл вслед за твоим кораблём, ― отозвался Барток. Он поцеловал смуглую щёку князя. ― Идём, любовь моя. Али ждёт и кони застоялись.
Лишь завидев их на крыльце, герцог с волчонком тут же вскочили в сёдла. До порта двинулись рысью ―по дороге, идущей вдоль моря. Когда-то по ней сновали гружёные повозки, и ширина её свидетельствовала о том, что прокладывали путь во времена процветания города. А сейчас четверо всадников ехали рядом, никому не мешая; Али держался позади господ. Никто не разговаривал, да и дорога не заняла много времени. В порту кони пошли шагом, и Барток всё-таки взял Шалью за руку.
Кумал ждал на пристани ― он ещё вчера засвидетельствовал Белтрану почтение и уехал в порт. Ветер играл княжеским вымпелом, иларийское судно возвышалось над соседними на треть борта. Матросы поднимали паруса, готовясь выходить из гавани в море.
Глядя на чужое судно, Кристиан невольно помечтал о тех временах, когда подобных ему в Ахенском порту станет много, как раньше.
Спешились. Али по сходням повёл господского коня на палубу, потом вернулся за своим. Визирь простился с герцогом и Лени и почтительно отошёл в сторону.
― Счастливый путь, друг мой, ― сказал князю Кристиан.
Они обнялись, а потом волчонок смущённо уткнулся носом в плечо Шальи. Тот ласково приобнял его.
― Я молю за тебя богов, мальчик, ― шепнул он. ― Будь счастлив.
― Мы поедем, ― сказал герцог Бартоку, ― подождём тебя неподалёку. Тут трактир за углом, там пока посидим. Прощайтесь спокойно.
Телохранитель лишь кивнул. Это могло показаться невежливым, но Кристиан видел, что тот смущён. Он усмехнулся, взял под уздцы коня и позвал Лени.


―3―

По дороге к трактиру волчонок болтал без умолку, стараясь скрыть, как он расстроен и взволнован. Да и герцог чувствовал себя не в своей тарелке и думал: не слишком ли большой жертвы он потребовал у Бартока после долгих лет безупречной службы?
У дверей трактира слуга принял с почтительным поклоном поводья их коней. В зале под сводчатым потолком было прохладно и почти безлюдно. Они сели за стол, и Кристиан кликнул трактирщика ― а тот уже и сам спешил услужить важным господам.
― Чего изволите, вашества? ― по-простонародному спросил он, низко кланяясь: видать, такие гости у него нечасто бывали.
― Чего-нибудь прохладительного, ― небрежно бросил Кристиан.
Хозяин выпрямился, и на его лице отразилось разочарование. И тут случилось нечто неожиданное и для герцога даже пугающее: Лени вскочил, опрокинув свой стул, в два прыжка оказался рядом с трактирщиком, с размаха ударил того в челюсть и повалил на пол. Тот, хоть и отличался дородством да и годами ещё не был стар, от неожиданности опешил, и волчонок с каким-то остервенением принялся бить его с размаха по лицу.
Кристиан, очнувшись, отодрал от трактирщика волчонка, обхватил за плечи, удерживая.
― Что с тобой? ― он встряхнул мальчика, жалея, что Барток сейчас не с ним. ― Что с тобой?
― Это он! Кристи, это он! ― повторял Лени, продолжая рваться из рук.
Трактирщик сел, утирая кровь, и отпрянул, а из комнаты позади стойки выскочил дюжий мужик ― по виду вышибала. Но увидев, что не местные пьяницы бузят, а благородные господа недовольны хозяином, застыл в нерешительности, косясь на оружие герцога.
Кристиан развернул Лени к себе лицом, несильно хлопнул его по щеке.
― Очнись! ― почти приказал он. Перевёл взгляд на трактирщика. ― А ты не двигайся!
Предупреждение было сделано вовремя: герцог чувствовал, как под его руками начали бугриться мускулы на плечах Лени. Лицо волчонка огрубело, челюсть выдвинулась.
― А! Оборотень! ― заорал дюжий вышибала.
Те из посетителей, кто не покинул, любопытствуя, трактир при начале заварушки, кинулись к дверям.
Тут и трактирщик издал вопль ужаса, но в его крике слышался не столько страх вообще, сколько личный, свой собственный страх. Пока Кристиан пытался удержать Лени, он вскочил, схватил тяжёлый стул, метя герцогу по голове, но не успел ударить, как в зал словно вихрь ворвался. Стул отлетел в одну сторону, трактирщик ― в другую, сполз на пол. Рука неестественно выгнулась, словно вырванная из плеча. Скрюченными пальцами второй, здоровой, он скрёб по брёвнам, пытаясь подтянуть грузное тело, спрятаться, слиться со стеной.
Волчонок вырвался из рук герцога и бросился на трактирщика. Барток его перехватил, словно тисками сжал. Лени оскалился и зарычал, но очень быстро успокоился и обмяк, принимая прежний вид.
― Зови стражу! ― приказал Кристиан вышибале и кинул ему золотой.
Тот смекнул, что лучше послушаться, хозяина не защищать, а о своей шкуре подумать. Поймав золотой на лету, он отвесил поклон и выбежал из трактира.
Барток тем временем усадил бледного Лени на стул.
― Тшш, тшш... ― он обнял парнишку за плечи, закрывая от него помертвевшего трактирщика. ― Что здесь случилось, ваша светлость? ― он смотрел на герцога.
― Не пойму. Стоило Лени увидеть лицо хозяина, в него словно бес вселился. ― Кристиан присел на корточки и посмотрел в лицо волчонку. Тот, как и в прошлый раз, в замке Марча, когда с ним случился подобный припадок, чувствовал себя разбитым. ― Мальчик мой, кто этот человек? Откуда ты его знаешь?
― Он был среди тех, кто напал на меня… тогда… ― пробормотал Лени, закрыл глаза и обмяк в руках Бартока.
Телохранитель посмотрел в глаза герцогу. Передал ему бесчувственного мальчика, а сам резко повернулся к трактирщику, схватил его и вздернул вверх. Тот взвыл от боли, пытаясь придержать повисшую плетью руку.
Барток не обратил на его вопль внимания, подтолкнул, почти швырнул к двери, навстречу подоспевшей страже. Дознаватель кивнул стражникам, те скрутили ему руки за спиной ― и больную, и здоровую.
Мейстир ле Фэй осмотрел помещение, поклонился герцогу, державшему Лени, так же почтительно приветствовал Бартока.
― Вызовите к нему целителя, ― шепнул дознавателю тот. ― А то он скончается от боли раньше, чем выдаст своих сообщников.
Ле Фэй шепнул пару слов начальнику стражи. Арестованного уволокли прочь. Сам начальник дождался, пока из трактира все выйдут, закрыл окна, запер двери, опечатал все входы герцогской печатью.
Лени очнулся, но остался на руках Кристиана ― чувствовал себя совершенно разбитым, даже говорить не мог. Кристиан сообщил дознавателю, что волчонок узнал в трактирщике одного из своих похитителей.
― Удача, ― промолвил ле Фэй, ― или судьба. Когда юному господину станет лучше, ваша светлость, дайте мне знать.
― Пошлю за вами, ― обещал Кристиан.
Он передал ненадолго волчонка Бартоку, вскочил в седло и принял своё сокровище.
На улице было безлюдно: зеваки не толпились ― попрятались по домам, напуганные криками об оборотне. Потом судачили, что трактирщик этим оборотнем и был, дворянин заезжий его разоблачил, а доблестная герцогская стража схватила нечистого.
Барток окинул взглядом узкую улочку и заметил за выступом стены что-то тёмное.
― Езжайте, ваша светлость, ― сказал он Кристиану, ― я вас догоню.
Он прошёл по улочке.
― Кто здесь? ― спросил чётко, хоть и не очень громко ― не хотел пугать неизвестного.
― Подай, сыночек, будь ласков, ― послышался старушечий голос.
Сделав ещё пару шагов, телохранитель увидел нищенку в лохмотьях. Странно, когда он подходил к трактиру ― а ведь не сразу услышал там шум, он её не заметил.
Лицо женщины было опалено солнцем, обветрено и сморщено, как печёное яблоко. Из-под куска ткани, кое-как замотанного вокруг головы, торчали седые космы.
Опасности он не чувствовал, хотя ощущения были не совсем обычные. Барток сунул руку в карман, вытащил мешочек с монетами.
― Вам бы домой, уважаемая, ― сказал вежливо, положил деньги в ладонь старухи. ― Позвольте проводить вас.
― Вот спасибо, сынок, ― старуха дрожащими руками спрятала монеты в лохмотья ― словно закопала в мусорной куче. ― Дом мой далеко, до него много дней пути. Ты ступай, а я отдохну и пойду дальше.
― Вам есть где остановиться в городе? ― спросил Барток. ― Давайте устрою вас в тёплый дом ― на улице хоть и не зима, да не место здесь для... пожилой дамы.
Старуха скрипуче рассмеялась.
― Где ж ты такую красотку устроишь?
― Здешний трактир закрылся, но в городе есть ещё, ― сказал Барток. ― Кто не захочет приютить такую приятную даму?
Он улыбнулся так, что стало ясно ― отказа определенно не последует.
― Ишь какой, ― проворчала старуха. ― Стара я, чтобы на меня улыбки тратить. Помоги лучше встать.
Барток подхватил нищенку под локти и помог подняться. Странно… Лохмотья должны были бы вонять, а пахли свежестью морского ветра. И ткань была гладкая, словно шёлк, а не рубище.
― Кто ты?! ― вскричал телохранитель.
― Дом мой далеко, ― зазвучал мелодичный голос, от которого вдруг едва не раскололась голова, как будто Барток оказался накрытым храмовым колоколом, по которому бьют молотом. ― Или близко. Меньше мига пути.
― Кто ты? ― повторил Барток. Старушку поддерживать, впрочем, не перестал.
Тут в глазах у него потемнело ровно на мгновение, а когда зрение вернулось ― исчезла улица Ахена. Барток лежал на песке и слышал шорох набегавших волн. Он подумал было, что это их море, но когда поднял голову, увидел бескрайний пляж с почти белым песком и такой же бескрайний простор лазурных вод.
За спиной раздался женский смех и что-то маленькое небольно ударило в спину.
Барток тут только сообразил, что наг, как первый человек. Он резко обернулся. Поодаль сидела на песке молодая женщина, смеялась и швырялась в него маленькими ракушками. Барток никогда в жизни не видел такой красавицы, притом что в лице её не было величия и совершенства, но от него нельзя было отвести глаз.
Женщина поднялась на ноги ― вокруг её бёдер вилась шёлковая ткань, и только. Длинные чёрные волосы совершенно не скрывали упругую высокую грудь с призывно торчащими сосками. Ничуть не смущаясь, незнакомка подошла ближе. Барток тут только сообразил, что так и сидит голым на песке, едва ли не с открытым ртом.
― Кто ты? ― повторил он в третий раз, решив, что сидеть так и дальше было бы совсем глупо. Наготы своей он не стеснялся, женщина тоже явно была не из стыдливых.
― Я у тебя в спальне в ларце лежу на шёлке, ― рассмеялась женщина и опустилась на колени рядом с ним. ― Трудно узнать, да.
Обычная женщина ― от тела шло вполне человеческое тепло. Нурлаш протянула руку и погладила Бартока по щеке, провела пальцами вдоль плеча ― по телу его побежали мурашки. Он проглотил ком в горле и отвёл взгляд.
У него в прошлом были женщины, ещё полгода тому назад он прямо тут повалил бы незнакомку на песок, не слишком разбирая, кто она такая, и засадил бы ко взаимному удовольствию, чуть встретив такой призывный взгляд и почувствовав мускусный запах.
Но сейчас... Барток признавал, что женщина прекрасна, он признавал, что совсем недавно захотел бы её, не раздумывая, а теперь он наслаждался её красотой, как наслаждался бы красотой заката, цветущего сада или искусной скульптуры. Желание тесно связано было в его душе с иларийцем.
― Ты отказываешь богине? ― вкрадчиво спросила Нурлаш, когда он чуть отклонился в сторону при попытке поцеловать его в губы.
― Сжалься, небесная, не делай из меня клятвопреступника. Ты знаешь, что я люблю верного тебе.
― Разве Шалья станет обижаться, если его богиня познает немного его счастья?
― Возможно, не станет, ― ответил Барток, глядя Нурлаш в лицо и сжав в ладони внезапно обнаружившуюся на шее цепь, которую надел ему князь. ― Но как я буду смотреть ему в глаза?
― Оказав услугу его богине, разве ты не сделаешь счастливым и его? ― ладони Нурлаш скользнули по его плечам. Она внимательно вгляделась в лицо Бартока, нахмурилась, меж бровей по идеально гладкому лбу на миг пролегла морщинка и тут же исчезла.
― Нет. Разве от богини не ждут совершенства во всём? ― улыбнулся тот. ― Имея весь мир, к чему посягать на чужое? У вас ― вечность, небо, звёзды, глубины морей, а у человека есть только маленький миг счастья.
― А что остается тебе и таким как ты?
― Иной раз и ничего, небесная.
― Разве можно назвать ничем то, что я предлагаю тебе? ― морщинка меж бровей вновь пролегла и разгладилась, богиня вновь лучезарно улыбнулась.
― Иногда даже блаженство может сделать человека несчастным, ― ответил Барток.
Его словно что-то мягко ударило в висок, и он очутился в саду ― из тех, про которые рассказывают, будто принадлежат они богам. Одежда вернулась к телохранителю, он проверил ― на месте ли подарок Шальи: почему-то более всего беспокоился именно о нём. На траве неподалёку сидела женщина, одетая как иларийская княгиня. Черты лица были те же, но выглядела она намного старше. Соблазнительница уступила место заботливой матери.
― Сядь со мной, Барток. Поговори со мной. Проси, чего хочешь.
― Ты знаешь, о чём я могу просить, небесная, о чём я уже просил, ― сказал он, усаживаясь напротив и перебирая в пальцах знак любви Шальи. Ему стоило усилий привыкнуть к чувству металла на шее ― пусть он уже не был холодным, согреваясь теплом его тела.
― Об этом ты просил того, кто вернее поможет. Разве ты не знаешь, о чём стоит просить у смерти?
Барток молчал, и Нурлаш улыбнулась.
― Ты горд, сын Сифея. Ты мне нравишься. Ступай, но помни, что ты смертен и что только богам открыты все переплетения человеческих судеб. Друг твой пусть утолит свой гнев, ему дозволяется.
Барток выпустил наконец подарок любимого из пальцев. Поднялся, поклонился с достоинством.
Перед глазами закружилась цветная карусель, а когда утихла ― он снова стоял на узкой мощёной улочке недалеко от трактира и, судя по бряцанью оружия стражи, доносящемуся из-за угла, не прошло и лишней минуты с того момента, как он в неё свернул.
Он побежал к трактиру, вскочил на коня и в два счёта догнал Кристиана.
― Как ты скоро, ― сказал тот. ― Что там было?
― Нищенка всего лишь, кинул ей пару монет, ― ответил Барток.
Кафф кивнул, не проявив особого интереса.
― Сумеешь вытрясти из мерзавца другие имена? ― спросил он.
― Если герцогский дознаватель позволит, ― пожал плечами Барток. ― Если нет ― я бессилен, здесь его территория.
Он посмотрел в сторону моря. Солнце стояло уже в зените, на всём видимом протяжении горизонта не видать было ни облачка, но дул добрый ветер, обещавший морякам благополучное плавание. Паруса иларийского корабля удалялись от берега. Барток смотрел ему вслед, повторяя про себя благодарность богам и пожелание доброго пути.


Глава 18. В застенках

―1―

Позади остались три дня плавания. Корабль шёл на всех парусах, чтобы быстрее миновать не слишком гостеприимные берега Опала и достичь ближайшего порта в Лимане: пополнить запасы пресной воды и продовольствия.
Шалья почти не покидал своей каюты, был молчалив и мрачен, и, глядя на него, Кумал всё чаще думал, что его господин и брат почти не спит по ночам. Он долго не решался поговорить с ним о предмете его душевных мук: сам-то он плыл навстречу счастью, тогда как Шалью корабль уносил всё дальше от возлюбленного.
В один из дней, увидев печального брата на палубе, визирь подошёл к нему. Шалья поднял голову, постарался улыбнуться ― Кумалу и его сестре предстояло счастливое соединение, и он не должен был испортить их праздник.
― Прости, брат, ― сказал князь, ― я плохой попутчик нынче.
― За что просишь прощения? ― Кумал положил ладонь князю на плечо. ― Разлука тяжела, по себе знаю.
― Твоя не продлится долго, ― улыбнулся Шалья.
― И твоя тоже, брат. Чуть дольше, чем моя. Идём в каюту, там прохладно. Ты уже почти два часа стоишь на солнцепёке.
На корабле, среди своих, они сразу переоделись в шальвары и свободные рубахи, а иногда предпочитали носить особые куски ткани, которые оборачивали вокруг бёдер и ног, а до пояса оставаться нагими.
― Я смотрю на тени в воде, ― сказал Шалья. ― Ещё ни разу не видел таких ― словно там не только рыбы и течения.
― Где? ― Кумал перегнулся через борт.
Трудно было разглядеть в воде что-то определённое. Казалось, что в глубине под ними движется нечто тёмное.
― Косяк рыб? ― предположил визирь. ― Мы ведь идём мимо берегов Опала, а здешние жители боятся моря и не рыбачат. Потому тут такое изобилие. Смотри: пропало, не видно ничего ― на глубину ушли.
― Любопытные рыбы, ― заметил Шалья. ― Никогда не видели корабля?
― Идём в каюту, ― повторил Кумал.
Князь дал увести себя в прохладу кормовых помещений. Окно каюты Кумала было открыто, веяло свежестью и запахом моря. Шалья вытянулся на ложе, глядя на резной потолок.
― Кисловат тут виноград, ― заметил визирь, отщипнув ягоду от грозди.
― По жаре хорошо, ― отозвался князь. ― Но ты тоже о чём-то молчишь, брат, я заметил. Разве есть что-то дома, что тебя тревожит?
― Правитель наш и отец, провожая меня в путь, завёл разговор о том, чтобы передать тебе престол.
Шалья резко приподнялся на локте.
― Избавьте боги! ― воскликнул он. ― Не то чтобы я боялся взять на себя это бремя, но не такой человек отец, чтобы уходить на покой. Он бодр, пока занят делами.
Кумал помолчал.
― Позволь говорить прямо, брат, ― сказал он.
― А когда мы виляли в разговорах с тобой? ― удивился князь.
― Возможно, трон ― лишь повод чаще видеть тебя дома, ― предположил визирь.
― Его желание теперь исполнится и без передачи власти.
― А что если… ― начал Кумал и запнулся.
― Даже если не сложится, ― мрачно отозвался Шалья.
Нахмурившись, визирь пересел на ложе.
― Прости, я с господином Бартоком разве что парой слов перекинулся. Я не имею права сомневаться в честности его намерений и силе любви к тебе. Просто я не хочу, чтобы ты обжёгся.
― Я всё равно останусь дома, Кумал, ― сказал Шалья после долгого молчания. ― Только теперь уже навсегда.
― О, брат…
За дверью тут раздался топот ног, и в каюту без стука ворвался капитан.
― Горе нам, ― тяжело дыша, пробормотал он. ― Горе…
― Что стряслось? ― удивились оба.
Корабль летел, как по воздуху, небо ясное, ветер попутный. Визирь высунулся в окно, но не увидел ничего, кроме чистейшей линии горизонта.
― Под нами оно…
Что-то и впрямь творилось недоброе. А вот и топот ног матросов по палубе послышался, крики ужаса. Шалья вскочил с ложа и бросился вместе с Кумалом наружу. Первое, что увидел, ― стаи дельфинов по оба борта. Они друг за другом выскакивали из воды и шли ровно, словно что-то сопровождали. Но не корабль, ибо плыли они вдалеке. Матросы кто перегнулся через борта, а кто уже молился, рыдая, богам и бился головой о палубу.
― Слезай! ― зычно крикнул Шалья вперёдсмотрящему и махнул ему рукой.
Но тот вцепился в мачту и трясся.
Князь бросился к борту, а оттуда по вантам полез наверх.
― Шеша, Шеша, ― повторял посеревший матрос, показывая вниз.
Шалья повернул голову. Сперва не увидел ничего, но переведя взгляд, заметил что-то, похожее на гибкий серебристый хвост огромного змея. Князь вцепился в канат, чувствуя вполне понятный страх. Но потом словно кто-то незримый вложил ему в голову спасительную мысль: как же дельфины не боятся Шешу? И почему змей не нападает на них?
Огромное, в три корпуса корабля, тело чудовища извивалось совсем неглубоко под ними. Шеша будто играл, наслаждаясь тёплой, прогретой солнцем водой. Он отплыл в сторону, и его тело стало показываться, сияя серебром, как череда горбов над волнами. Он высунул голову, даже не глядя в сторону корабля.
― Клянусь Нурлаш, ― пробормотал Шалья. ― Это похоже на торжественный выезд какого-то правителя.
Он хлопнул застывшего матроса по щеке, потом ещё раз, боясь, что тот свалится с мачты. Заскользил вниз по снастям, желая взглянуть на змея поближе.
Матросы тоже что-то почувствовали: они уже не метались в страхе, а сгрудились у бортов, перешёптываясь. Над волнами медленно разливалось чудесное сияние: невозможно описать его цвет. Волны вдруг наполнились благоуханием, но ничто не показывалось над водой. Зато матрос в "вороньем гнезде" опять принялся лопотать что-то. Он хлопал себя по коленям, вскрикивал, как при виде чуда.
― Он словно пьян, ― рассмеялся Кумал, подходя к Шалье.
― Да и ты тоже.
Князь запрокинул голову, глядя на паруса, наполненные ветром, и вдохнул полной грудью. Радость наполовину с наслаждением, как от доброй травы, что курят жрецы Намасары, наполнила каждую жилу.
― Этот болван сейчас слетит вниз, ― весело воскликнул он и полез за матросом.
А тот, оказывается, не лопотал вовсе, а пел и приплясывал. Шалья взглянул на воду. Под кораблём что-то колебалось, напоминая гигантскую медузу или же спрута. Оно меняло форму, вытягивая из тела длинные отростки. Именно это существо источало свет и аромат.
― Хей! ― закричал князь, обращаясь к спутникам внизу. ― Лейте в море вино! Бейте в барабаны, играйте на цимрах! Приветствуйте божество!
Матросы бросили снасти, заметались по палубе, ища инструменты и дары для явившегося им чуда. В воду полилось вино, зазвучала музыка ― нестройная и нескладная, но казавшаяся столь же божественной, как и звуки, доносившиеся из моря, окутавшие корабль.
Брошенное на произвол судьбы судно, однако, не потеряло управления, а ведомое чудесной силой, летело точно по курсу. На палубе же всё смешалось: матросы, вылив за борт почти все запасы вина, благо оно им оказалось без надобности ― и так каждый смеялся и пошатывался, словно пьяный, ― устроили пляски у главной мачты под пение одного из них, умевшего складывать стихи. Князь с визирем наблюдали за празднеством, прихлопывая ладонями в такт, а потом и сами не выдержали, и присоединились к танцующим. Радостный Кумал смотрел на брата, как он притоптывает, и поводит плечами, и вскрикивает вслед за певцом.
До самого вечера продолжалось веселье. Утомлённые люди заснули, кто где, не увидев чудесного заката, предвещавшего прекрасную погоду. А когда вахтенный первым открыл глаза, он сначала испугался темноты и странных звуков вокруг, и неподвижности корабля, а потом бросился будить капитана. Тот ― князя, спавшего у входа в кормовую часть.
Волны чуть слышно били о борт корабля ― неподвижно стоящего на рейде в лиманском порту. С берега доносились только крики ночных сторожей да два гуляки не в лад горланили песню. Как корабль пришёл в порт, кто его поставил на якорь и пришвартовал, никто не помнил и сказать не мог.

―2―
Жители Ахена давно не помнили, чтобы стража хватала столько людей за раз. Трактирщик с портовой улицы ― но этот-то хоть, поговаривали, оказался оборотнем, а вот двое мелких лавочников, неудачник-пьяница, перебивавшийся случайными заработками ― народ гадал: что их может связывать? Думали: может, выпустят? Но лавки закрылись, в трактире хозяином засел бывший вышибала, а о пьянице никто и не вспоминал, кроме тех, кому он задолжал пару монет.
Трактирщик оказался сговорчивым малым ― этому способствовал и радушный прием в герцогских застенках, и разговор с Бартоком, которого в эти застенки охотно допустили.
В первый же день ― точнее, вечер ― арестант в всём сознался. И в том, что пиво разбавлял водой из родника на заднем дворе, и в том, что в жаркое шли позавчерашние остатки, и в том, что изменял своей подружке с её сестрой и матерью, и ― после особенно задумчивого взгляда Бартока ― в том, что пять лет назад участвовал в похищении юного Ленарда Хамата. После этого к задушевной беседе присоединился и мейстир ле Фэй. Его интересовали не кулинарные ухищрения дядюшки Берти, а имена сообщников ― и где их теперь искать.
Все трое нашлись в Ахене ― то ли приглядывали друг за другом, а заодно ― за главарём, то ли ― что казалось мейстиру Таффи куда вероятней ― не сумели толком распорядиться вырученными деньгами и держались поближе друг к другу и к возможному источнику нового дохода. Особенно охотно помогал дознавателю пьяница Джиллем ― его и запугивать не пришлось. Барток шепнул пару слов начальнику стражи, мейстир ле Фэй кивком подтвердил ― и через пару минут со страдающего похмельем мужчины сняли веревки и предложили кувшин лучшего пива из герцогского погреба, не разбавленного водой. Стакан, другой ― и Джиллем смотрел на дознавателя, как на лучшего друга.
― Бабы ― стервы, ― сказал он доверительно мейстиру Таффи. ― Не обворуют, так дурной болезнью наградят. Не-не, у меня с этим всё как надо, ― заверил он приятелей по столу, ― но бабы... Вот и того мальчишку, о котором вы спрашивали... мы ж сами бы его и пальцем не тронули, на кой он нам? Так его мамаша нам заплатила...
― За похищение? ― уточнил ле Фэй.
― И за похищение, и чтобы башку цыплёнку свернули.
― А чего не свернули?
Джиллем вздохнул, обмяк и даже, казалось, протрезвел.
― Что ж мы, изверги? ― спросил он тихо. ― Одно дело засунуть в каморку да подержать пару дней, но убить... ― покачал головой. ― Нет. Даже Куртин, уж на что ни бога, ни черта не боится, отказался пацана прикончить.
― Подержали вы его, а дальше?
― А дальше Куртин ведьму приволок ― та мальчишку с собой забрала. А что с ним дальше было, мы не знаем. Только мамашка его довольна осталась, заплатила сполна и про обман наш не узнала.
Мейстир Ле Фэй посмотрел на Бартока, тот приподнял бровь и кивнул.
― Принесите ему поесть, ― сказал дознаватель начальнику стражи. ― Потом призовите судебного клерка и запишите его показания. Прочтите ему, пусть подпишет, поставит отпечаток пальца, и отошлите его светлости.
Когда бумаги были готовы, вместе они отправились к герцогу Белтрану. Туда же пригласили и Нардина с Кристианом. Все четверо встали напротив кресла старого правителя.
― Что ж, ваше величество, ― без предисловий заявил ле Фэй Хамату. ― Вашу жену придётся схватить и доставить в столицу.
Протянул ему свиток пергамента.
― Ваша жена оплатила похищение и убийство вашего сына, ― сказал он, пока Нардин, стиснув пальцы, принимал решение. ― Не её заслуга в том, что преступники побоялись взять на душу грех убийства ребёнка.
Кристиан с сочувствием поглядел на посеревшего лицом Нардина. Пусть и не по любви заключался брак, а всё же не чужая. Думал, что своя. Доверял, заботился, делил ложе.
― Действуйте по закону, мейстир, ― ответил Хамат каким-то не своим, скрипучим голосом. ― Я прослежу, чтобы Альти ничего не видел.
По закону ― это означало, что Дженерис провезут по городу на телеге и в цепях.
Белтран с усилием поднял руку и подал знак. Кристиан молча ткнул Нардина кулаком в плечо ― он сочувствовал тестю, но слова всё равно бы не помогли.
― Ходят также слухи о ней и вашем управляющем... ― начал мейстир Таффи, деликатно понизив голос.
― Пусть схватят обоих, ― перебил его Нардин. ― Насколько я помню, в Гутруме прелюбодеяние не просто грех, есть и закон, карающих виновных.
― Лучше, ― сказал Белтран, ― если мальчиков не будет во дворце. Крис, возьми их с собой, а то моё старое корыто совсем застоялось, ― поплавайте денёк.
Кафф хотел возразить, но после короткой паузы кивнул и вышел из залы. Ему хотелось остаться, поговорить с дознавателем, подождать прибытия арестованных... но прекрасно понимал, что мальчикам этого видеть не стоит. Потом, позднее, когда приговоры будут оглашены, братья узнают, что случилось и кто виноват.
Пока он разыскал мальчиков в саду, лодку герцога подготовили к выходу в море. Крис не говорил ни Ленарду, ни Альберу, зачем на самом деле они покидают дворец. Просто объявил, что все они отправляются на морскую прогулку. Лени мечтал об этом с тех пор, как ступил на палубу иларийского корабля. Альти хотел быть рядом с братом.

―3―
Мейстир ле Фэй и дюжина стражников покинули Ахен и направились в Маредид. С собой они везли герцогский указ об аресте прелюбодеев ― госпожи Дженерис Хамат и управляющего Йолина Симуна.
Дознаватель с тремя стражниками въехал на территорию имения, оставив за воротами остальных.
― От герцога к госпоже Хамат! ― возгласил он, когда на стук служанки открыли дверь.
При виде вооружённых людей девица взвизгнула. Вторая поспешила к госпоже с докладом. Не прошло и нескольких минут, как Дженерис, исполняя долг хозяйки, вышла приветствовать почтенного гостя. Тревога её улеглась при виде мейстира Таффи ― такого неприметного, такого безобидного.
Он не спешил нарушать её спокойствие. Поклонился - чуть неуклюже, посетовал на жаркое утро, неудобное седло, бесконечные дела...
Дженерис кивнула служанке, та поднесла гостю стакан вина. Хозяйка предложила присесть, спросила, не желает ли гость задержаться в поместье ― обед ему подадут, не стоит ли приготовить и спальню?
Мейстир Таффи, рассыпавшись в благодарностях, отказался. В залу заглянул управляющий, низко поклонился гостю, стараясь не смотреть на госпожу.
Тут дознавателя как подменили. Он хлопнул в ладони, и трое стражников, гремя оружием и заготовленными кандалами, ворвались в комнату. Двое занялись Симуном, а третий заломил Дженерис руки за спиной и быстро связал их, не обращая внимания на её вопли.
― Что это значит? ― вскричала хозяйка, когда стражник, надавив ей на плечи, заставил сесть на стул.
Ле Фэй достал из складок плаща свиток.
― «Мы, наследными правами и волей Его Величества короля Целестина, герцог Карраса Белтран Мореплаватель, ― начал он зачитывать приказ, ― женщину, именуемую Дженерис, в замужестве Хамат, и мужчину, именуемого Йолин Симун, приказываем взять под стражу по обвинению оных в прелюбодеянии. По преступлению их приказываем учинить расследование и подвергнуть обоих допросу и очным ставкам со свидетелями, а в случае доказанности вины ― наказать по закону».
Лицо Дженерис вытянулось ― она явно была удивлена и растеряна, но не настолько, чтобы опытный дознаватель усомнился в её виновности, скорей, напротив, утвердился бы в ней. А вот её сообщник в супружеской измене явно испытал облегчение, услышав, в чём его обвиняют. И это тоже наводило на мысль ― что за грехи он знает за собой?
Пока по приказу ле Фэя готовили телеги, чтобы отвезти арестованных в столицу, оба молчали, только изредка бросали друг на друга вороватые взгляды. Дознаватель тому не препятствовал: он знал, что самая потеха начнётся уже в застенке, но уже сейчас ― по тому, какой злостью пылали взгляды Дженерис, он мог догадаться, кто к кому первым прыгнул в постель и кто кого принуждал к сожительству.
Дорога обратно заняла больше времени. Телеги, запряженные волами, двигались медленней всадников. Арендаторы Хамата, узнав, для какой надобности заимствуют их скот и транспорт, не противились и не бурчали. Домашние слуги даже вызвались сами явиться в столицу и свидетельствовать против управляющего.
Дорога прошла спокойно. Хотя в городе, пока телеги медленно докатили до дворцовой темницы, полгорода успело всласть наглазеться на арестантов и, полные свежих впечатлений от явления оборотня и последующих арестов, придумали, обсудили и почти забыли несколько безумных теорий, связывавших и объяснявших все эти события. Минимум в десяти из них упоминались колдуны, в пяти ― ведьмы, и ещё в одной русалки, но эти вообще непонятно откуда взялись.
Мейстир ле Фэй проводил арестантов каждого до своей камеры. С Дженерис он был мягок ― распорядился принести ей воды умыться с дороги, постелить свежей соломы в её клетке, не заковывать в цепи. С Симуном, которого разместили достаточно далеко от сообщницы и госпожи, обращались иначе.
И очень скоро, нанюхавшись запаха плесени и гнилой соломы, управляющий попытался привлечь к себе внимание стражи, кинув в дверь оловянную кружку, а за ней и миску. Стражники сначала намяли ему бока, а потому всё же позвали дознавателя.
― Умоляю, ― Симун брякнулся на колени, ― я не взял с собой снадобье, которое принимаю. У меня больное сердце. Умоляю, милостивый господин, мне оно необходимо!
― Что за снадобье? ― спросил ле Фэй. ― Кто тебя знает: вдруг отравиться хочешь?
― Что вы?! Это просто настой из наперстянки!
Мейстир кивнул с понимающим видом, снова становясь туповатым и исполнительным служакой. Даже опытный мошенник Симун принял его маску за чистую монету.
― Я позабочусь, чтобы ты получил своё лекарство, ― сказал ле Фэй, а сам поспешил посоветоваться с госпожой ведьмой.
― Не отравиться ли собрался? ― озабоченно спрашивал он у Мейнир.
― Если сердце больное, то в лекарстве нуждается. А что он пьёт?
― Говорит, что настойку наперстянки.
― Как?!
Дознаватель удивился. Если лекарство, почему госпожа ведьма так встревожилась.
Мейрин посмотрела на него внимательно, вздохнула, удивляясь про себя, как такой умный мужчина может не знать столь простых вещей.
― Лекарство или яд ― всё дело в дозировке, ― пояснила она. ― Одна капля вылечит, десять убьют, пять... изрядно попортят здоровье, но подозрения не вызовут.
Ле Фэй хлопнул себя ладонью по лбу.
― Вот, значит, оно как! То есть ещё какой-то месяц-другой, и юный Хамат скончался бы от вполне естественных внешне причин?
Тётушка развела руками.
― Знахарка бы сказала, порчу навели на юношу, лекарь поучёнее ― что переутомился, занимался слишком много, тренировался слишком усердно... ещё и отец себя бы винил, что мальчик сам себя загнал в могилу, стараясь ему угодить.
― Благодарю вас, госпожа Мейнир, ― дознаватель церемонно поклонился ведьме, словно важной даме. ― Надеюсь, что здоровье юного Хамата вскоре поправится. А теперь... не могу ли я попросить вас приготовить для преступника отвар, который он принял бы за своё снадобье. Не хочу давать в его руки способ избежать наказания, когда сама попытка доказывает, что рыльце-то в пушку.
В свою келью ― в двух шагах от пыточной ― мейстир ле Фэй вернулся донельзя довольный. Оружие против управляющего нашлось, преступник сам дал его в руки правосудия. Осталось найти уязвимое место госпожи Хамат, и Таффи был почти уверен, что знает его.
Он приказал привести женщину к нему. В приоткрытую дверь пыточной Дженерис увидела аккуратно развешенные и разложенные орудия, пылающий огонь, палача в положенной маске, заботливо натачивающего топор. По телу её побежали мурашки ― другие камеры были пусты, даже Симуна не было поблизости... что же, всё это готовилось для неё?
Она ещё пыталась сохранять достоинство ― знатная госпожа, привлекательная женщина, но страх уже потихоньку овладевал ею, ослаблял колени, затруднял дыхание.
Таффи поднял голову, посмотрел на неё с сожалением маленького чиновника, вынужденного сообщать сильным мира сего неприятные вещи.
― Какая трагедия, ― сказал он. ― Мне придётся обвинить вас ещё и в убийстве. Как вы должно быть знаете, убийц допрашивают только под пыткой.
Он показал ей на грубо сколоченное кресло, и Дженерис почти упала в него.
― Убийство? ― спросила она чуть слышно. ― Но... кто убит, мейстир?
― Увы, увы… ― вздохнул дознаватель. ― Как прискорбно зрелище, когда грубо попираются священные узы брака. Но при мысли, что женщина способна поднять руку на собственное дитя, даже меня, видавшего самых отпетых и безжалостных преступников, бросает в дрожь.
Дженерис вскинула руку, будто защищаясь.
― Он не был моим ребенком, ― почти крикнула она и ту же зажала себе рот, будто слова вырвались у нее против её воли. ― Я никогда не прикасалась к нему.
― Вот новость? И где же вы ребёночка-то взяли? Наверное, удобно ― всякий пожалеет вдову с ребёнком. А к и без того длинному списку обвинений добавится ещё похищение дитяти. И, раз никто не заявлял о пропаже... настоящую мать вы тоже прикончили?
― Его мать умерла родами, ― тупо сказала Дженерис, внезапно теряя нить разговора. ― Мать моего пасынка. Ещё до того, как мой супруг женился на мне. Я никогда её не видела.
Ле Фэй помолчал, бросил пристальный взгляд в сторону пыточной. Он умел держать паузы.
― Женился, ― повторил он. ― Надеялся, что в новой жене обретёт мать для своего сына, принял чужого ребёнка, как своего. И вот чем ему отплатили взамен. Да и что ожидать от существа, способного свою кровь ради денег со свету сжить. Что, мужа-то травить невыгодно? При живом-то сыне? Небось, любовник твой вдовьей частью не удовлетворился бы? ― ле Фэй внезапно резко перешёл на ты, обращаясь к Дженерис как к последней простолюдинке. ― Сначала наняла головорезов ― похитить и убить пасынка. Любовника в дом привела. А при сыне-то грешить не сладко поди? А?! ― рявкнул ле Фэй. ― Отвечай! Что сыну давала?
― Я никогда не тронула бы своего сына! ― женщина опомнилась от первой атаки и перешла в наступление. ― Я убью любого, кто посмеет причинить ему вред, кто хотя бы попытается!
Таффи чуть отстранился и посмотрел на неё ― казалось, с интересом.
― И какой же вред причинил ему старший брат?
― Что? ― она снова растерялась, замешкалась с ответом.
― Ты же убила его. Ленарда Хамата. Ему было всего двенадцать, младше, чем твой мальчишка сейчас. Не хотела делить наследство на троих? Боялась, что твоему достанется меньше?
― Да я пальцем его не тронула! Пока был жив, голоса на него не повысила! Спросите кого угодно, кто знал раньше нашу семью. Кто на меня клевещет, кто? ― Дженерис театрально заломила руки и возвела глаза к потолку. Не дать не взять ― статуя святой из храма.
― Разумеется, ты его не трогала. Зачем ручки-то марать? ― Ле Фэй кликнул стражника. ― Привести свидетеля!
― Что, муженьку недостаточно обвинить меня в измене? ― спросила та с презрением. ― Решил свалить все грехи на меня? Подкупил кого-то из деревенских?
Дознаватель не удостоил её ответом.
За дверью послышался топот сапог стражника, а ещё шарканье чьих-то босых ног и звон цепей.
Когда Дженерис увидела трактирщика, она его сразу узнала, то есть его ещё можно было узнать. При виде руки в лубке она в панике подумала: «Пытали». Но она совершенно не могла понять, как? Каким образом причастность Куртина к похищению пащенка стала известна?
Пошатываясь, трактирщик поднял здоровую руку и указал на неё.
― Она заплатила, она наняла нас.
Тут Дженерис прибегла к излюбленному женскому способу: грохнулась в обморок.
Когда её окатили водой, она, лёжа на каменном полу, услышала, как дознаватель говорит палачу:
― Очухалась? Займись ей, дружок. Только лицо не порть: она пока что должна оставаться похожей на саму себя.
И тут Дженерис потеряла сознание уже по-настоящему.

―4―
Пока мейстир Таффи искал общий язык с Дженерис, Бартоку выпало пообщаться с её сообщником. Работу палача он не любил, хотя при необходимости мог выполнять её мастерски и даже искусно. Впрочем, всегда он надеялся убедить преступника развязать язык без применения силы, и обычно это удавалось.
― Я не понимаю, ваша милость, за что меня схватили и держат здесь,― Симун пытался сохранить лицо, насколько это возможно, когда ты сидишь на воняющей гнилью соломе и прикован цепью к стене.
Бартоку, сидящему на стуле поодаль, запах, казалось, совершенно не мешал.
― Заткнись, ― скучающе посоветовал Барток. Зевнул, словно дело не представляло никакого интереса. ― Записывать всё равно некому, писец сейчас у твоей подружки. До тебя тоже очередь дойдет.
Будь у Симуна совесть чиста, он бы сделал так, как ему посоветовали. Но ситуация ему казалась всё более странной и пугающей. Человек, который должен был его допрашивать, сидел и молчал ― а зачем сидел, спрашивается? Он не охранник ― сразу видно, что важный господин.
― Ваша милость, если кто и донёс, так это клевета, я вас уверяю. Слуги меня недолюбливают, ― предпринял управляющий вторую попытку обратить на себя внимание.
Барток снова зевнул.
― Да кого это интересует? ― сказал тем же скучающим тоном. ― Ты не суетись, всё и так ясно. Развлеклись у мужа за спиной, бывает. Поймали, тоже случается. Подружку твою в монастырь запрут, какой судья отправит на виселицу знатную даму? Да красивую к тому же. Да она наверняка сейчас дознавателю скажет, что ты её совратил и вообще изнасиловал. Так что ты подумай лучше, кому из родных сообщить о прорухе, что на тебя случилась, чтоб за трупом твоим да наследством ― если есть что наследовать ― обратились во дворец.
Симун вскочил на ноги, загрохотав цепью.
― Это она-то?! ― вскричал он. ― Она-то знатная дама?! Тоже мне, невинность нашлась! ― Тут он сообразил, что сболтнул лишнее, и поправился. ― Насчёт знатности очень даже сомневаюсь, ваша милость. С вашего позволения, господин Хамат так и не оправился после пережитого горя, о жене почти забыл. Да она на меня вешалась при первом удобном случае! Ваша милость, как на духу говорю: сопротивлялся, как мог! Так она грозила, намекала, чтобы лучше деньги считал хозяйские ― неровён час, недостача, или воровство! Оклеветать хотела!
― Да, может, так и было, как ты говоришь, только... здесь твоё слово против её, - развёл руками Барток. ― Кому поверят? Да ещё с хозяйским сыном неприятность...
Он смерил Симуна взглядом с головы до ног, и у того по спине холодок пробежал, задыхаться стал, словно петлю уже на шее затягивали.
― То не я! Не я! Она сама мои капли брала! А старшего я и не знал даже, меня и рядом-то не было!
― Хм… Ты рассказывай, рассказывай, ― кивнул Барток. ― Сам понимаешь, мало кто поверит в то, что мать способна отравить сына, а вот у любовника скорее повод отыщется. Мужа-то и убивать не придётся ― второй такой потери он не переживёт, пусть даже сын и не родной.
― Да какой я любовник! ― горячо выпалил Симун. ― Говорю же, добрый господин, вынудила она меня! Ну не хотел я, но как околдовала!
Незнакомый дознаватель больше не казался управляющему безобидным. Он смотрел, как змея смотрит на зверька, которого собирается проглотить.
― Ты думаешь, она ведьма? ― спросил он заговорщическим шёпотом.
Симун открыл рот, но прежде чем заговорить, быстро просчитал в уме варианты. Храмовые дознаватели, как он слышал, работали не так, как обычные, и суды у них были свои, и нужно им было только признание, а едва ли Дженерис станет тянуть с покаянием в пыточном подвале. И о нём опасных вопросов задавать не будут, так что...
― Она самая и есть! ― подтвердил он. ― Впрочем, что я могу знать, добрый господин...
Странный и пугающий человек вновь замолчал. Что делать? Пытаться и дальше намекать на виновность Дженерис или лучше подождать?
― Слышал я, когда пришёл на службу, будто хозяйка с ведьмой точно якшалась и к мужу приводила. Говорили, будто бы затем, чтобы память о сыне тому стереть, да кто знает-то? ― осторожно бросил он пробный камень.
― Да об этом всё поместье знает, ― лениво сказал Барток. ― И муж знает. Она сама рассказала.
Снова смерил арестанта взглядом.
― Разговор у нас с тобой не складывается.
― Поместье знает только то, что хозяйка сочла нужным рассказать, ― Симун оживился, и тут же напрягся. ― Как это сама? Ха! Да ни за что не поверю. Спасала-спасала, а тут вдруг решила про старшего сына забытого напомнить?
― Верь или не верь, кого это волнует? ― Барток пожал плечами. Поднялся легко, отошёл к решетке.
Симун дернулся было, но тут же успокоился ― странный дознаватель, похоже, только на словах был страшен, а может ― подумалось мошеннику ― может, ему приказали его не трогать? если уж знатный муженек пошёл на такое унижение, как публичный арест жёнушки, может, он просто решил от неё избавиться, да так чтобы денежки сберечь и добром не делиться... Он прокручивал в голове возможные комбинации и всё больше убеждал себя, что он прав. Все сходилось, Симун просто восхитился красивой схемой ― всё, что касалось денег, было ему близко и понятно. По схеме выходило, что ему особо-то ничего и не грозит. Припугнут сейчас хорошенько, чтоб признал вину да подтвердил факт измены дамочки, а там, глядишь, и помилуют, и выбросят пинком из темницы ― за ненадобностью.
Барток меж тем спокойно расхаживал по камере, и Симун вскоре перестал даже следить за его перемещениями. Он уже решил, что они всего лишь ждут, когда закончится допрос Дженерис. Когда дознаватель оказался подле него, он и не заметил. А тот схватил управляющего за грудки, подставил на ноги, а потом с какой-то нечеловеческой силой сжал его горло одной рукой и медленно приподнял над полом.
За всю долгую карьеру Йолина Симуна били не раз, хотя и не так часто, как он заслуживал. Он повидал и разъяренных мужей, и оскорбленных любовников, и одураченных девиц, и рассерженных матрон, его и прикончить обещали, и с того света достать, ― он повидал многое и многих. Но чтоб человек душил другого, не меняясь в лице и, похоже, вообще ничего не испытывая, кроме скуки, ― такое было ему в новинку. Он пытался дёргаться, но быстро понял, что скорее задушит себя сам, чем вывернется из жесткой хватки. Симун испугался так, как не пугался ещё ни разу в жизни. Ногами он все пытался достать пол, пока дознаватель не стиснул его горло еще тесней. Живот скрутило, по ногам заструилось горячее ― мошенник себя уже не контролировал.
Барток разжал пальцы так же внезапно, и Симун свалился на пол, едва не покалечившись о цепи.
― Ничего сказать не хочешь? ― прозвучал холодный голос.
― Не губите! ― взвыл управляющий, потирая колени. ― Всё скажу!
Конечно, он не собирался говорить как на духу: тянул время, и всё, что говорил, касалось больше прошлых делишек и Дженерис. Барток небрежно попытался прервать его, когда он завёл речь о своём прежнем ремесле, и тут госпожа Хамат выскочила, как козырная карта. Управляющий в красках расписывал, как она работала на него, обманывая простаков-мужчин и вымогая у их деньги. Упомянул о её неожиданной беременности, и как она заупрямилась, не желая изводить плод.
― А ты, значит, встретив её вновь замужней и богатой дамой, решил поживиться? ― спросил Барток.
Он уже давно подал тайный знак одному из помощников ле Фэя, лишь только Симун рассказал о том, что Дженерис работала на него когда-то в молодости. Помощник должен был незамедлительно передать ценные сведения своему патрону.
Хмыкнул про себя ― спеша оправдаться, мошенник и сам не понял, что только что снял с женщины обвинение в попытке отравить Альбера. Уж если она когда-то отказалась от выгодного дела, хоть аборт у знающей ведьмы был не так уж дорог и опасен, да и уличить преступниц было бы куда сложней, то едва ли бы стала избавляться от сына ― взрослого.
― Мне работа требовалась, ваша милость! Приткнуться в приличный дом, да и здоровье уже не то совсем. Вот, настойку лекарь прописал. Будьте милосердны, велите дать мне моё лекарство!
Тень смерти ― ещё нескорой, но обещавшей быть долгой и мучительной, уже вовсю маячила перед управляющим. Капли каплями, но он знал, что принимать их следует только по необходимости. Следуя указаниям лекаря, он точно отмерял себе их количество. А если выпить всё… разом… Уж лучше самому, чем оказаться в лапах палача.
Страшный человек, который уже казался Симуну самой смертью, на удивление легко согласился. «Не хочет лишиться удовольствия глядеть, как меня будут на площади рубить в куски», ― со злым отчаянием подумал управляющий.
Барток отошел от него к решётке, обменялся со стражником парой слов, которых Симун не расслышал ― как сполз по стене камеры, так и остался там сидеть, и притворяясь больным, и чувствуя, что колени дрожат по-настоящему.
Страшный человек внимательно осмотрел принесенный флакончик, понюхал содержимое, поморщившись, потом снова закупорил пробку и кинул флакон Симуну.
― Воды принести? ― спросил он, видимо, в каком-то приступе человеколюбия.
Симун мысленно поблагодарил всех богов, каких смог припомнить, за то, что пугающий его незнакомец покинет камеру, давая ему возможность покончить с собой.
― Да, вода очень нужна, ваша милость, ― взмолился он.
Он не видел кривоватой усмешки дознавателя, когда тот развернулся к нему спиной и направился к решётке. Подождал, пока она закроется, откупорил флакон и осушил его одним махом. Странный вкус. Впрочем, Симун никогда раньше в неразбавленном виде настойку не пил.
Он опустился на пол, рассчитывая, что сейчас ему начнёт не хватать воздуха, а потом, после неприятной, но короткой агонии, он будет договариваться уже с богами ― почему-то Симуну казалось, что это окажется проще теперешнего допроса, а дознаватель сможет кусать локти и вырывать ногти сам себе.
От приятных размышлений о том, как вытянется лицо дознавателя, и лицо Дженерис, и лица всех остальных, его отвлекло тихое, деликатное даже покашливание.
Йолин открыл один глаз. Чертов дознаватель стоял по ту сторону решетки и смотрел на него с искренним интересом.
― Ну как? Голова не кружится? Ведро вон там, под лавкой.
«Какое ведро, зачем мне...» ― подумал было Симун.
Но тут ком подкатил к горлу. Управляющий испуганно пытался задержать дыхание, справиться с ужасной дурнотой. Через мгновение он сообразил, что ведро ― это сейчас именно то, что нужно, дополз до лавки, и его вырвало рядом с ней.
― Фу, ―поморщился дознаватель, ― какой же ты, приятель, тупой. Тебе же сразу сказали ― под лавкой.
Симун попытался что-то вякнуть в ответ, но в горле уже стоял новый ком, а за ним по ощущениям подкатывали ещё и ещё. Его выворачивало, но при этом мысли в голове крутились вполне определённые: надули, поиздевались, поняли всё, и теперь уже не миновать ни пыток, ни эшафота.
Когда спазмы в животе поутихли, и Симун, ослабев, снова прижался к стене, рядом влажно шлепнулась тряпка.
― Слуги тебе не положены, ― без тени сочувствия сказал дознаватель. - И деревенских девок нет, чтоб грязь за тобой подбирали.

―5―
Дженерис скорчилась в кресле, пытаясь хоть как-то поправить порванное на спине платье, и стонала от боли. Её пожалели, совсем уж позорить не стали, обнажив лишь до пояса. И даже не слишком-то исполосовали. И даже воды дали попить, после того как палач отвязал её и оттащил к креслу.
― Что, красавица, ― спросил Таффи мягко, ― память возвращается?
Дженерис бросила на него взгляд, полный ужаса. Она погибла ― это было ясно, как день. Будет молчать ― живой из застенка не выйдет. Расскажет правду ― умрёт на эшафоте.
Мысли путались в голове. Дженерис никак не могла понять, где же она допустила ошибку? Симун её выдать не мог, про трактирщика рассказать тоже не мог ― он же не самоубийца, да и по состоянию Берти судя, схватили его давно, раньше их. И ещё не давал покоя вопрос: как муж узнал, что у него был когда-то родной сын? Просто кто-то напел, или вспомнил? Нет, вспомнить не мог ― если бы вспомнил, убил бы её на месте ― такого горячего нрава, что не приведи Творец. Сначала бы убил, а потом стал бы выяснять, кто прав, а кто виноват. Значит, просто рассказали и привели какие-то доказательства.
Значит, не вышло. Значит, не получилось. Дженерис на мгновенье гордо вскинула голову ― я мать, я все сделаю для сына! ― и тут же поникла снова, испугавшись, что Нардин... нет, муж убил бы её, но он не должен тронуть Альти, он ведь усыновил его, больше того ― он искренне полюбил мальчика. Но что он... что этот дознаватель твердил про Альти? Что кто-то дает ему яд? Дженерис захлестнула волна ярости ― она понимала, что её жизнь, скорей всего, окончена, но оставался сын. Её сын. Кто-то посмел тронуть её сына?!
― Что? ― издевательски усмехнулся ле Фэй. ― Никак не успокоишься?
И он кивнул палачу.
― Нет! Не надо! ― Дженерис сползла с кресла на пол. ― Я всё скажу, только, ваша милость, объясните… вы намекали, что с моим сыном беда. Клянусь, хоть режьте меня на куски, я никогда бы не причинила вреда Альти!
Таффи внимательно посмотрел на неё, кивнул ― не ей, каким-то своим мыслям. Подошёл, помог женщине подняться и снова сесть в кресло.
― Твой муж привёз сына в герцогский дворец и показал лекарям, ― сказал он серьезно. ― Мальчику давали яд, маленькими дозами, вот уже примерно пять месяцев. Как ты могла не заметить, что твой обожаемый сын одной ногой в могиле?
― Мы показывали его лекарю... ― медленно сказала та, напряженно о чём-то размышляя, ― там, в Маредид. Он сказал, это не страшно, мальчик растёт... нужно только подождать...
― Растёт… Ещё немного, и рост измерять для гроба пришлось бы.
― Но кто? ― робко спросила Дженерис.
― Ох, и дура… ― Таффи посмотрел на стражника. ― Тащите его сюда.
Женщина сжалась в кресле. После явления трактирщика она ожидала чего угодно, и поначалу и, правда, глупо уставилась на слегка позеленевшего Симуна, которого ввели в камеру, отпустили, и он сполз по стенке на пол.
― Ну? ― спросил дознаватель.
Управляющий не успел и рта раскрыть, как Дженерис, забыв про боль, с диким криком сорвалась с места, кинулась к нему и вцепилась ногтями в лицо.



Глава 19. Суд

―1―

Увеселительное плаванье, так внезапно начавшееся, длилось три дня. Сначала направились в рыбацкую деревушку к югу от Ахена, погуляли вдоволь на чьей-то свадьбе. Местные жители пыжились от гордости ― ещё бы: такие высокие гости почтили их застолье своим присутствием. Переночевали в деревне и поплыли дальше. Вечером второго дня, под руководством старика-матроса, настоящего морского волка, ходившего с герцогом на одном судне ещё юнгой, они пришвартовались к островку с удобной бухточкой, размяли ноги, развели костёр и зажарили пойманную днём рыбу.
Альти поначалу боялся, что его станет укачивать, но день выдался прекрасным, маленькое одномачтовое судно шло по волнам бойко и гладко. Старик поведал, что ещё год назад герцог иногда выходил в море ― просто на прогулку, ненамного удаляясь от берегов. Дышал морским воздухом, рыбачил, то есть гонял пажей, которые тянули снасти, но насаживал наживку всегда сам, пока руки не начали дрожать. Потом прогулки забросил.
Альти отвели маленькую каюту на корме. Он не страдал от морской болезни, но всё-таки быстро устал, и в полуденную жару его отправили спать в прохладное помещение. Если бы он не чувствовал себя таким бесполезным ― он не мог, как Лени с Кристианом, помогать старику управляться со снастями ― прогулка нравилась бы ему больше.
Младший Хамат всё ещё с опаской поглядывал на виямского герцога, ― тот казался ему чужим человеком, а порой думал, что просто ревнует брата. Поначалу Лени показался Альберу сущим мальчишкой, но когда он его увидел без рубахи, на пару с Кристианом тянущим канат, то оценил, что хоть рост небольшой, а мускулатура уже натренирована на учебном дворе Мастера мечей.
На берегу, перекусив свежей рыбой с хрустящей, зажаренной корочкой, старый моряк задремал, одним глазом следя за судном. Кристиан предложил мальчишкам искупаться ― благо, берег был песчаный и пологий, дно виднелось ― чистое, ровное, ветра и нежданных волн в укромной бухточке можно было не опасаться.
В сумерках далеко не заплывали ― копошились у берега. Альти поплавал немного и вылез ― погреться у костра. Он смотрел на огонь, тыкал палкой в угли, а на воду и на два силуэта старался не смотреть: слишком уж близко они были друг к другу. Звуки по воде разносились далеко и без помех ― так что Альти слышал негромкий смех двоих людей, смех тёплый, довольный, счастливый, всплески и шелест волн.
Наконец брат с герцогом выбрались на берег и принялись, так же весело смеясь, вытирать друг друга. Лени, надевая штаны, запутался, ухватился за руку Каффа, а тот, забыв, что они не одни на пляже, обнял его и поцеловал. Альти почувствовал, что у него горят щёки.
Он отвел глаза, даже отвернулся, но все равно будто чувствовал двоих за спиной.
Кристиан бросил взгляд на притихшего мальчика у костра, улыбнулся смущённо, но всё же поцеловал волчонка ещё раз.
― Да ты не тушуйся, ― герцог сел рядом с Альти и хлопнул его по плечу.
― Что с тобой? ― Лени сел с другой стороны.
― Да ничего, ― буркнул Альбер, ― устал что-то.
― Так пора уже на покой, ― сказал Кристиан. ― Ночевать будем на корабле. Лени, растолкай нашего морского волка.
― Нашли кого расталкивать, ваша светлость, ― проворчал старик, внезапно просыпаясь и вставая. ― Раз ночевать уже собрались, господа хорошие, так нечего тут рассиживаться. Тушим костёр и перебираемся на борт.
Альти, лёжа на узкой койке под мерное покачивание судёнышка, не сразу заснул. Он не мог не думать о том, что происходит в Ахене. Мерещилось разное. Альти думал о дознавателе, и что отец там один ― и гневается. Он бы, может, отвлёкся от тревожных мыслей, порадовался плаванию, но чувствовал себя лишним ― правда, к чему его взяли? Лени с герцогом было бы хорошо и без него.
Альбер вроде бы задремал, а потом вдруг проснулся и не сразу понял, что его разбудило. Голоса за стенкой. Перегородка между каютами была тонкая, а лежал он к ней почти вплотную, и услышал голос брата.
― Ох, Кристи!
― Тшш! Не шуми, ― герцог тихо рассмеялся.
― Ох, легко сказать… о, Творец! ― и Лени застонал.
― Тшш!
Альти сообразил, что там происходит. Первым побуждением было поскорее покинуть каюту и подождать на палубе, но он почему-то прижался ухом к деревянной панели и стал слушать.
Возня, поскрипывание койки перемежались со вздохами и стонами. А ещё там, кажется, целовались. Брат стонал словно от боли, но говорил такие вещи, как будто был на седьмом небе от блаженства. Иногда ему вторили басовитые мужские постанывания. Щёки Альти пылали, в паху тяжело ныло. Он не выдержал, закусил подушку, развязал штаны, сунул в них руку и принялся себя поглаживать. Это только раздразнивало, но не приносило облегчения. Альти сжал руку сильнее ― так оказалось приятнее. Он крепко зажмурился, чувствуя ужасный стыд, но продолжая постыдное занятие под чужие стоны за стенкой.
Тут Лени вскрикнул, и тут же ему словно зажали рот ладонью, а потом койка там заскрипела сильнее, герцог застонал.
― О, боги… ― пробормотал он.
― Что-что? ― хихикнул Лени.
― Оговорился… от князя понабрался ― не иначе.
Они тихо засмеялись и принялись целоваться. Звонкие поцелуи и возня почему-то возбудили Альти ещё сильнее, и он чуть сам не закричал, когда вдруг накатило сладкое, тягучее. Альти крепче стиснул зубами подушку и задрожал, а что-то влажное пачкало пальцы.
Он, словно не понимая, что случилось, вытер руку о рубаху, в которой спал, спрятал лицо в подушку, сгорая от мысли, что утром все увидят, все поймут. Поплакал ― полегчало немного, да и сон вдруг накатил.
Альти прикинулся больным, пожаловался на слабость, сгорая от стыда, видя, как Лени с герцогом встревожились и стали поторапливать старика с отплытием. Судёнышко отчалило и взяло курс на Ахен.
Отказавшись от завтрака и промучившись угрызением совести вкупе с голодом, Альти всё-таки вышел на палубу, устроился на корме в тени паруса. Лени посматривал на него, пошептался о чём-то с герцогом. Альти ещё виноватее себя почувствовал, понимая, что брат беспокоится. Увы, когда Лени подсел к нему, бежать было некуда ― разве что за борт броситься.
― Что случилось?
Брат обнял за плечи, и Альти весь сжался.
― Тебе снова нездоровится? ― спросил волчонок взволнованно.
― Нет, я в порядке, ― пробормотал Альти.
Брат вопросительно посмотрел на него.
― Не нравится тебе с нами?
― Нравится... ― прошептал мальчик, заливаясь краской. ― Только...
И он замолчал, не зная, как объяснить, ― признаться, что подслушивал ночью?
― Смущаем мы тебя? ― улыбнулся Лени понимающе.
Младший тяжело вздохнул.
― Прости, мы постараемся не слишком при тебе нежничать.
― Да я что… вы вчера и не при мне…
Лени тихо рассмеялся. От этого смеха мурашки пошли по коже ― вспомнилось вчерашнее. «Вот он, брачный союз», напомнил себе Альти. Брат выглядел таким счастливым, и Альти чувствовал ― это не притворство.
― Видел я твою спину вчера, ― шепнул Лени. ― Вся в прыщах. Поспело времечко. Тебе кто по душе: парни или девицы?
Альти охнул и отвел глаза.
― Ну, всё же, ― засмеялся Лени.
― Девицы, ― пролепетал младший. ― Только я вчера ночью… ― он всхлипнул.
― Да ты не переживай. Это не страшно.
― Ты только герцогу не говори.
― Не скажу, не бойся. ― Старший крепче обнял младшего, погладил по голове. ― Это всё не страшно, Альти. Ты взрослеешь, скоро станешь мужчиной.
― То-то и оно, ― вздохнул младший. ― Ты уже вот… со своей семьёй. Я только мешаюсь.
― Глупый, ― Лени усмехнулся. ― Разве ты мешаешь? Вот вернёмся в Виям, мне с тобой и учиться веселее будет, и тренироваться.
― Вернёмся? ― переспросил Альти.
― Да, ты с нами поедешь. Разве отец тебе не говорил?
― Говорил. Кажется, ― неуверенно сказал Альти. ― Когда мы ехали сюда. Но... я не думал, что это всерьёз. Так всегда говорят в таких случаях, разве нет? Ну то есть... отец же не мог сказать, что ты не хочешь меня видеть, даже если бы ты...
Он тихонько всхлипнул.
― Отец бы никогда такого не сказал, ― нахмурился Лени.
Погладив брата по голове, он задержал ладонь на его лбу. Такое уныние ― часто признак болезни. Вдруг укачало всё же, или продуло на морском ветру. Лоб горячим не был, но Лени решил, что попросит тетушку Мейнир разобраться ― вдруг это ещё старая болезнь вернулась ненадолго, прежде чем оставить мальчика навсегда.
Альти было возмутился ― что с ним обращаются, как с младенцем? ― но потом сообразил, что сам ведёт себя подобно малому ребёнку. Ведь ревнует же брата к герцогу ― как есть ревнует! А сам про девиц… Эх!
Но он всё-таки прижался к брату, и почувствовал, что не так всё плохо. Лени здесь ― такой же любящий и надёжный, как и раньше.
А тут и Кристиан подошёл, не желая болтаться у капитана под ногами. Тронул Альти за кончик носа, Лени чуть пощекотал за ухом.
― Всё в порядке? Не укачало, не соскучились?
― Вот что тут скажешь? ― рассмеялся Лени, потёрся о руку герцога.
― Полно, я без подвоха.
Кристиан сел рядом.
― Скоро отправимся домой. Тебе понравится в Вияме, Альти, я уверен. Конечно, у нас нет моря и не так тепло, как тут, зато зимой снег лежит. До зимы, правда,ещё дожить нужно, так осенью начнётся охотничий сезон. Вот и постреляешь из лука в своё удовольствие. А к октябрю мы все вместе опять наведаемся к Белтрану ― начнётся ярмарка.
― Так вы тоже не против, что я поеду с вами? ― спросил Альти несмело. Брат-то, наверное, рад ему, подумалось мальчику, а вот его супруг...
Крис улыбнулся.
― Так это прекрасно, что Лени будет не один.
― Кристи часто бывает занят, ― пояснил волчонок, ― а я пока не во всём могу ему помочь. А учителя… они учителя. Хрюшка тоже редко не занят. Это мой друг. Ты не представляешь, как он будет рад с тобой познакомиться!
― Точно будет рад? ― с опаской спросил Альти. Не ожидая ответа, махнул рукой. Ему уже и самому казалось, что он слишком суетится, слишком напуган предстоящей поездкой к брату.
― У Маттиаса пятеро младших. Зато мне теперь тоже будет кем гордиться, ― сказал Лени.
Альти прижался к плечу брата. Ему вдруг стало очень тепло от его слов.
― Ну, и слава Творцу, ― сказал Кристиан, заметив, что младший успокоился.
Но подумал, что для мальчика страшное ещё впереди. Вот только приплывут они в Ахен.

―2―
Белтран, ожидая возвращения названного сына, вызвал с утра ле Фэя с отчётом. Барток счёл необходимым присутствовать ― ему предстояло докладывать обо всём Кристиану. Старый герцог пребывал в мрачном расположении духа, кутался в тёплый плащ, несмотря на жару, морщась, цедил из стакана что-то приготовленное Мейнир.
― Ну, что там у вас? ― спросил он, махнув пальцами в сторону стульев.
― Похищение мальчика, можно сказать, раскрыто, ― доложил мейстир Таффи, оставшись стоять. Барток же счёл лучшим воспользоваться приглашением. ― Получены признания от непосредственных исполнителей и заказчицы. Участвовавшую в преступлении ведьму привлечь к ответственности не представляется возможным ― она умерла.
― И что я должен понять? ― проворчал Белтран. ― Бу-бу-бу, отбарабанил и доволен. По порядку давай. С исполнителями всё ясно ― на виселицу всех четверых, и делу конец. Что с женщиной. Сама ли додумалась или по наущению?
― По наущению бывшего сообщника, ― доложил мейстир ле Фэй, ― чья вина в попытке отравления младшего сына господина Хамата также установлена.
Белтран тут кинул стакан об пол.
― Да ты издеваешься? По-человечески изъясняйся, якорь тебе в глотку!
Барток неслышно встал, подошёл к креслу старика и поднял помявшийся стакан.
― Ты ж пойми, Таффи, мальчишку жалко, сынка этой стервы, ― прибавил герцог тише, позволяя телохранителю Криса за собой поухаживать. ― Садись-ка, нечего тут…
Барток покачал головой, глядя на вмятину, вроде бы небрежно покрутил стакан в пальцах, наполнил снова и подал старику ― как новенький.
У Таффи глаза на лоб полезли. Он нашарил рукой стул и сел.
― Ишь! ― только и покачал головой старик, глядя на стакан.
Барток лишь руками развел, чуть улыбнулся. Наполнил ещё один стакан и подал мейстиру ле Фэю.
― Откуда наливал? ― спохватился герцог. ― А, правильно. Из бутылочки ему не стоит предлагать. Это от… для желудка, ― он хрипло рассмеялся.
Таффи сделал глоток, помолчал, с уважением поглядывая на коллегу.
― Я в растерянности, ваша светлость, ― сказал, наконец, снова поднявшись и отвесив герцогу поклон, будто прося прощения за слабость и за вольность. ― Вина преступницы доказана и неоспорима.
― Так всегда можно что-нибудь поправить, ― развёл руками герцог. ― Или сделать вид, что не было, глаза на что-то закрыть. Мне тебя учить разве нужно? Я тебе не велю отпустить её на все четыре стороны прямо сейчас. Но подержи пока что в застенке. Калхедонец наш ходит мрачнее тучи. Отправим бабу на эшафот ― потом как глянет сыну-то приёмному в глаза, ещё локти кусать будет. Успеем с ней разобраться. А управляющего ― хоть сегодня. Пока детки не вернулись, самое время вершить правосудие.
― Сейчас мейстир Хамат, кажется, сам настаивает на смертном приговоре своей супруге, ― мягко сказал мейстир Таффи. ― Но женщин её положения не казнят, ваша милость. Не помню таких случаев. Самый суровый приговор для знатной преступницы ― монастырь. Пожизненно. И полное забвение.
― Ну, смотри сам, ― кивнул герцог. ― Только такого добра в монастырях и не хватало.
― Осмелюсь заметить, ваша светлость, ― промолвил Барток, ― что если его светлость Нардин разведётся с женой, то она превратится в простолюдинку. Она же не знатного рода.
― И это позволит повесить её без угрызений совести? ― хмыкнул герцог. ― Думаешь, так сыну будет легче перенести то, что она сделала, и то, что заслужила?
― К тому я и веду, ваша светлость, ― мягко промолвил Барток. ― Господин Хамат, как я слышал, уже обратился к священникам, подал прошение, и те, рассмотрев обстоятельства, разрешили развод. Дело лишь за вашим дозволением. Ведь все знают, что взяли под стражу этих двоих ― Дженерис и управляющего ― за прелюбодеяние. Мне глубоко безразлична судьба этой женщины ― она заслужила смерть. Но мне небезразлично, что будет чувствовать Ленард, глядя на своего брата.
― И что ты предлагаешь? ― ворчливо поинтересовался герцог. ― Выстроить ей отдельную келью и священные книги собственноручно переписать?
― Вы сами ранее справедливо заметили, ― Барток заботливо поправил Белтрану накидку, ― что пока следует подержать её в тюрьме. Пусть Хамат немного утолит жажду крови, глядя, как казнят её сообщника. А там видно будет.
― Лучше уж мать-покойница, чем мать-преступница, ― буркнул недовольно старик. ― Честь не тряпка, о камни не отобьёшь.
― Наверное.
Барток мог бы сказать, что у него не было возможности сравнить ― он рано остался без матери. Да и честь дворянская ― понятие сложное и не каждому понятное, так что не ему судить. Но он промолчал.
Мейстир ле Фэй дождался окончания их разговора и поднялся со стула.
― Воля ваша, ваша светлость: казнить или миловать. Я вовсе не тороплюсь отправлять кого-то на расправу палачу. Тюрьмы у нас, хвала Творцу, не переполнены. С вашего позволения, я вернусь к работе.
― Ступай, благодарю за службу. ― Белтран одобрительно кивнул.

―3―
Суд герцога всегда бывал скор и обычно справедлив, то есть приговоры выносили точно по законам, утверждённым в Бранне. Публика перешёптывалась, приставы на людей покрикивали. Герцог сидел на возвышении в кресле и делал вид, что дремлет.
Секретарь герцога зычно, хоть и монотонно ― сказывалось монастырское прошлое ― зачитывал протоколы, дабы не напрягать зрение господина и сделать явным преступление и его расследование для собравшихся. Мейстир ле Фэй сидел подле него, неприметный, безобидный, да подавал нужные пергаменты.
Сначала перед судом предстал бывший трактирщик сотоварищи.
― Так что они сделали? ― шептались в толпе.
― Не слышал разве? Похитили сына господина Хамата ― того калхедонца, что владеет имением под Ахеном.
― Выкуп хотели?
― Убить хотели ― слушай, что секретарь говорит.
― А чего ж не убили?
― Да кто их поймет, ты ж погляди, кто в душегубы-то подрядился...
― А чем им мальчишка-то помешал? Девок отбивать мал ещё, совсем разум-то пропили.
― Тишина! К порядку! ― секретарь застучал молотком и продолжил читать протокол. ― «Означенный Куртин показал, что с ними связался некий Йолин Симун, заплатил, чтобы они оставили ребёнка в живых, потом забрал его и скрылся в неизвестном направлении».
― Вот ухари-то... ― послышалось из публики. ― И за то, что убили, деньги слупили, и за то, что не убивали.
Преступники не запирались, не хорохорились. Недели, проведенной в тюремной башне за неторопливыми беседами с мейстиром ле Фэем ― о жизни, смерти и прочих философских категориях, хватило, чтобы вызвать в них раскаяние и смирение перед неизбежным.
Герцог Белтран дождался, пока секретарь сложит пергаменты на стол и сядет на место с тем же смиренным видом, что и мейстир ле Фэй, оглядел суровым взглядом зал и подсудимых.
― Похищение отпрыска знатного рода с целью убийства, ― объявил он зычно. ― Старшего сына, наследника.
Формулировка приговора стоила ему долгих раздумий ― и определить вину, и не выдать царское происхождение отца и сына.
― Виновные должны быть четвертованы на рыночной площади, ― объявил герцог. Выдержал паузу, чтобы и публика, и обвиняемые прочувствовали, что их ждет. В зале заохали, Куртин осел на скамье, лавочник и вовсе лишился сознания. ― Однако...
В народе воцарилась тишина. Неужто помилует?
― Учитывая раскаянье злодеев, повелеваю ― заменить четвертование на повешение. Приговор привести в исполнение на рассвете третьего дня, дав преступникам время на покаяние, прощение с родными, буде таковые отыщутся, и приведение в порядок земных своих дел.
Первую партию осуждённых стража уволокла под руки, и перед судом предстал Йолин Симун. Публика замолчала ― мало кто знал его в лицо, а заинтригованы были уже все.
Слухи о том, за что его взяли, донеслись до города. Кто-то знал, кто-то уловил краем уха и додумал подробности, ― словом, в роскошном герцогском зале, сегодня открытом для любого желающего, было что обсудить. Белтран поднял голову от пергамента, поданного секретарем, и обвёл собравшихся суровым взглядом. Все смолкли, с любопытством ожидая, что же будет дальше.
― По первому пункту обвинения ― прелюбодеяние ― имеются показания свидетелей, ― промолвил герцог. ― Зачитай, ― велел он секретарю.
Свидетели были все сплошь надёжные ― работники имения. Публика замолчала и навострила уши, внимательно слушая и ожидая пикантных подробностей.
― Не увлекайся, ― строго сказал герцог секретарю, и слушатели приуныли, сообразив, что развлечения не будет.
Секретарь добросовестно перечислил тех, кто под присягой подтвердил, что отношения между управляющим Симуном и его госпожой, чьё имя не называлось, были более чем дружеские. Свидетели из имения тоже присутствовали на суде ― для них даже место отгородили недалеко от герцогского кресла. Сам Симун, понурив голову, молча слушал знакомые имена, не отрывая взгляда от носков своих деревянных башмаков.
― Сообщница прелюбодея Симуна также признала вину, ― добавил секретарь.
Герцог кивнул.
― Послушаем преступника, ― сказал он. ― Есть ли тебе, что сказать суду и собравшимся, Симун?
Бывший управляющий поднял голову ― лицо было расцарапано.
― Эк, тебя сообщница-то изукрасила, ― усмехнулся герцог.
В публике послышались смешки. Симун же, услышав смех, зажмурился.
― Мне нечего добавить, ваша светлость.
Он надеялся, что если будет вести себя смирно, то о некоторых частностях полагающегося ему приговора суд забудет.
Герцог снова кивнул.
― Покаяние на паперти, ― постановил он. ― Публичное. Три воскресных дня подряд, - и закашлялся. Подскочивший слуга подал ему чашу с отваром.
Симун вздохнул с облегчением.
― После того, как преступник очистит душу и сердце, ― закончил Белтран своим все еще звучным голосом, ― грешное тело его предать казни, как то велит старинный закон. По греху и кара.
Секретарь объявил перерыв.
Тем временем судно с Каффом и братьями Хаматами пришвартовалось к герцогскому причалу. Мальчики с удовольствием почувствовали под ногами твёрдую землю, а не шаткую палубу. Лени заметил, как настроение Кристиана вдруг поменялось: он о чём-то крепко задумался. Волчонок взял его за руку и вопросительно посмотрел в глаза.
― Альбер, ты голоден? ― спросил герцог.
― Нет, только устал чего-то, ― улыбнулся тот.
― Лени, проводи брата в его покои, и пусть, правда, поспит немного, а мне надо с Бартоком перекинуться парой слов.
Волчонок кивнул, не задавая вопросов, которые так и норовили сорваться с языка.
Он отвёл беспечного, но уже позёвывавшего брата в спальню, шутливо погрозил ему пальцем, но только вышел за дверь, как нахмурился. Остановил проходящего мимо слугу и спросил, где искать господина Хамата.
― Их милость где-то в саду.
«Где-то» применительно к парку Белтрана могло означать что угодно. Но, положившись на чутьё, Лени проплутал по аллеям недолго и скоро нашёл отца в тени прибрежных деревьев. Рядом с ним стоял оплетённый лозой кувшин изрядных объёмов, да и стакан в руке ― кувшину под стать.
― Отец? ― спросил, не уверенный, давно ли тот уединился здесь с кувшином и способен ли ещё здраво рассуждать. ― Адари...
― Сегодня суд, ― ответил Нардин по-калхедонски.
― Так.
Лени сел рядом, принюхался, заглянул в кувшин ― вина там пока хватало.
― Будешь? ― спросил Хамат.
― Я не пью вино. Почти не пью. Разве что за столом ― и то по случаю. Ты говори, адари, говори, что хочешь.
― Симун травил Альти. И к похищению твоему он причастен.
Слова отрывисто слетали с его губ.
― Вряд ли он доживёт до конца казни, ― мстительно промолвил волчонок.
― Если палач здесь знает толк в своем деле, ― хмуро сказал Нардин, ― доживёт. И даже в сознании останется.
― Так, ― кивнул Лени.
Калхедонцы часто начинали речь с этого «так». Оно означало и согласие, и приглашение к разговору.
― А что мачеха?
Хамат залпом допил остатки вина в стакане и налил себе ещё.
― Они любовники, ― сказал он с каким-то странным спокойствием, словно о чужих людях говорил, незнакомцах. ― И твоё похищение она по его указке организовала.
― Развод? ― всё так же лаконично продолжал изъясняться волчонок на родном языке.
― Так, ― кивнул Нардин.
― Альти?
― Здесь я составил документ, закрепил его права. А там, ― Нардин махнул рукой в неопределённом направлении, означавшем берега Калхедонии, ― я буду и подавно в своём праве.
― Я не об этом, адари, ― волчонок даже рукой махнул нетерпеливо. ― Что... нет, как ты ему расскажешь? Он догадывается. О многом. Альти не дурак, а после разговора с дознавателем и подавно может свести концы с концами.
― Об этом я думал, ― ответил Хамат. ― Что ж, скажу как есть, не вдаваясь в подробности.
― Чтобы он сам себе их придумал, адари? ― спросил Лени. ― Я сам не знаю, что ему сказать, если вдруг спросит. Не хочу обманывать, но и боюсь причинить ещё большую боль.
― О прошлом его матери я рассказывать не собираюсь ― с тех пор, как он помнит себя, она о нём заботилась.
― Не разводись с ней.
― Что?!
― Я читал манускрипты с законами. Если ты с ней разведёшься до приговора, она не будет считаться знатной женщиной ― её казнят. Если же приговорят к заключению в монастырь, то ты и так получишь свободу.
Нардин плеснул в стакан вина, даже не проверив, не осталось ли там ещё. Выпил. Налил ещё.
― Я не хочу больше видеть её и знать, ― сказал он глухо. ― Мне всё равно, будет ли это стоить ей жизни.
― Наверное, это хорошо, что Альти уезжает с нами, ― сказал Лени тихо. ― Я бы побоялся оставлять его с тобой.
― Что ты такое говоришь? ― тоже понизил голос Хамат.
Волчонок посмотрел на его руку ― отец так сжимал стакан, что ещё немного ― и он смял бы его.
― Она его мать, ― сказал Лени. ― Может, от того, что я своей не помню, но... она его мать, адари. Какой ни была для тебя и меня, ему она мать.
Он посмотрел на отца ― тот сидел, сгорбившись, нахмурив брови, и был похож на старого орла на скале.
― И не пей столько, ― попросил волчонок. ― Я… боюсь пьяных.
― Прости, сынок. ― Хамат вылил остатки вина на землю и надел перевёрнутый стакан на горлышко кувшина. Он помолчал немного. ― Хорошо. Я попрошу герцога придержать моё прошение о разводе до оглашения приговора.
Лени обнял отца и поцеловал в щёку.
― Поспи немного, пока Альти отдыхает. Не говори с ним таким… таким…
― Пьяным? ― усмехнулся Хамат. ― Да я и не опьянел совсем, но ты прав ― лучше мне успокоиться и держать себя в руках.

―4―
― Господин, к заключённой никого не пускают, ― извинялся стражник, несший караул в коридоре, где находилась клетушка Дженерис.
― У меня есть разрешение от герцога Белтрана, ― Ленард протянул ему пергамент.
Ему стоило больших усилий уговорить старика написать приказ. Тот никак не мог взять в толк, зачем лишний раз бередить прошлые раны. Если бы заключённая упрямилась двумя днями раньше на допросе, такое посещение имело бы смысл ― ле Фей сам бы не преминул попросить молодого господина. А теперь-то к чему? Но долго отказывать своему новому любимцу герцог не мог.
Прочитав бумагу, стражник отодвинул тяжёлый засов, первым вошёл в камеру ― проверить, как там узница. Дженерис сидела в углу на соломе, прислонившись к стене, и терпеливо дожидалась своей участи. Почему-то суд над ней задерживался.
― Входите, ваша милость, ― поклонился стражник.
Женщина вяло посмотрела в сторону двери. Кого ещё важного нечистый принёс? Она разглядела только силуэт мужчины с фонарём в руках. Он держал его в вытянутой руке, освещая себе ступени, но лицо оставалось в тени. Судя по фигуре, по росту, это был и не муж, и не Альбер, и не герцог Белтран... Дженерис не могла узнать пришельца.
Он спустился по лестнице и подошёл совсем близко, всё ещё держа фонарь так, что она не могла видеть лицо, зато сам он внимательно рассматривал её.
― Кто вы? ― хрипло спросила Дженерис. ― Что вам нужно?
― Я пришёл посмотреть на тебя, ― сказал мужчина.
Голос тоже был незнаком.
Мужчина чуть отвёл руку в сторону, и Дженерис, наконец, увидела его. Совсем молодой, чуть постарше Альбера.
― Ты не узнаёшь меня, ― пришедший склонился над ней, и женщина, похолодев, увидела глаза разного цвета.
Она отшатнулась, вжавшись спиной в холодный камень стены.
― Ты?! Ты умер! Ты умер!
Её крик прозвучал так, словно на голову ей надели мешок ― в маленькой камере эха не было.
― Жив, как видишь.
Ленард наклонился ниже.
― Я хотел спросить тебя об одном: когда ты приходила к нам с Альти в спальню, желала спокойной ночи и гладила обоих по голове; когда ты обращалась со мной так же, как со своим сыном, ты уже тогда хотела моей смерти?
Холод пробрал Дженерис до костей ― и не каменная стена была тому причиной.
― Я... нет... я... ― она лепетала что-то, сама не слыша себя, не зная, что говорить, и как, как пасынок остался в живых. Ведь она щедро заплатила за его смерть деньгами мужа ― и всем исполнителям, до неё и здесь дошли слухи, уже вынесли смертный приговор.
― Твой любовник обманул тебя, ― сказал проклятый оборотень. ―Не из жалости ко мне, а потому что хотел и дальше иметь над тобой власть.
Он выпрямился, и его лицо опять оказалось в тени.
― Что ж, одно хоть немного тебя утешит: Альти хотя бы не будет считать свою мать убийцей.
― Альти жив?! ― Дженерис снова забыла, где и с кем она говорит. Дознаватель только и твердил про убийство, она была уверена, что её мальчик мертв. Симун, которому она вцепилась в лицо, пытаясь вырвать глаза, сказать ничего не успел, только выл испуганно, а палач оттащил её и отволок обратно в камеру.
― Мой брат жив и поправляется, ― ответил пасынок.
Когда к Дженерис вернулась способность соображать, она подумала, что ему легко было бы солгать и заставить её мучиться, но он почему-то сказал правду. Её не мучили угрызения совести: пока пасынок оставался обычным ребёнком, она была готова заботиться о нём ― хотя бы в благодарность. Но потом начался кошмар ― каждый месяц мальчишка орал, как резаный, в полнолуние. Первый раз, когда это случилось, всё вышло внезапно ― он свалился в прихожей, и потом что-то страшное корчилось в слизи на полу в обрывках одежды. Муж, кажется, ещё сильнее стал любить мальчишку, нянчился с ним, звал целителей. Она не решалась перечить и по-прежнему пыталась изображать заботливую мачеху. Но когда на горизонте появился Симун и стал намекать, что если немного подумать и кое-что предпринять, все деньги достанутся её сыну, она с каждым новым полнолунием всё охотнее слушала уговоры, пока, наконец, не согласилась. И думала ещё, что и мужу исчезновение отродья принесёт облегчение.
И вот теперь всё пошло прахом. Сына она больше не увидит, и милосердие, которое проявил к ней пасынок, вызывало только глухую злобу в душе.
― Отец разведется с тобой после вынесения приговора, ― добавил Лени. ― Это всё, что я могу сделать для Альти. Возможно, адари прав, и лучше бы тебе было умереть на виселице, но брату ты была хорошей матерью.
Он развернулся и поставил ногу на первую ступеньку.
― Я тебя ненавижу! ― взвыла Дженерис. ― Будь ты проклят.
Пасынок обернулся.
― Слабовато проклинаешь. У моего деда это получилось лучше. Мне жаль тебя.
Он стал подниматься по лестнице, а потом стражник открыл перед ним дверь, которая вскоре с лязгом захлопнулась.
Дженерис крикнула ему вслед ещё проклятье, выругалась, как в бродячей молодости ― давно не позволяла себе таких выражений, не к лицу они были знатной госпоже. Лишь потом осознала она значение слов ненавистного отродья ― пока она законная жена Хамата, смерть ей не грозит. Щенок спасал ей жизнь ― не ради неё, ради Альти.
Только стихли вдали шаги Ленарда, за ней пришли. Толпа засвистела, заулюлюкала, когда её ввели в зал. Дженерис попыталась встретить суровый взгляд герцога с гордо поднятой головой, но не выдержала, опустила глаза.
― Раскаиваешься ли ты в совершенных грехах, женщина? ― спросил Белтран.
― Раскаиваюсь, ― ответила в тишине она.
Про себя подумав: «в том, что не смогла довести дело до конца и подвела сына». Это был способ, усвоенный ею ещё в детстве, в доме тётки, где она воспитывалась ― деспотичной старухи, вечно недовольной и любящей её стыдить. Тоже порой начнёт приставать: «раскаиваешься ли ты?» Дженерис тогда и придумала такую штуку: говорить то, что хотят услышать, а думать по-своему. А вот Альти, сколько она его помнит, никогда не лгал, даже когда ему грозило наказание за проступок. Такой честный. Он её не простит и, наверное, постарается забыть, что у него была мать. Тут Дженерис вполне искренне зарыдала.
― Ты приговариваешься к покаянию в монастыре до конца твоих дней, ― сказал герцог. ― Завтра ты будешь выставлена у позорного столба на площади. Имя твоё будет отныне предано забвению.
Когда её уводили, она оглядывала толпу, надеясь и боясь увидеть сына. Надеясь ― потому что знала, что больше не увидит его, боясь ― встретить его презрительный взгляд.


Глава 20. Смерть стоит передо мной...

―1―

Иной раз что ни говори человеку ― всё худо. Солжёшь ― худо, скажешь правду ― не станет лучше. Когда страшно, и привычная жизнь вдруг рушится на глазах, кажется, что всё вокруг против тебя и не к кому обратиться. А порой и свои мысли начинают пугать.
Альти казалось, что он сходит с ума ― с тех пор как отец рассказал ему всё. Он жалел мать, и ненавидел её, и думал, что всё это случилось из-за него, и боялся, что отец его теперь разлюбит. Ему стоило бы поговорить с кем-нибудь, но отца мальчик тревожить боялся, а брат, казалось, не расставался со своим супругом. Он отказался от свидания с матерью ― просто испугался того, что увидит. Он предчувствовал, что мать станет обращаться с ним, как прежде, и этого-то он и не сможет вынести, зная, что она сделала.
Когда закончился суд, Альберу сообщили, что мать отправили в монастырь до конца её дней. Он знал, что это означает: отчим теперь официально может считаться вдовцом. Знал Альти и то, что отчим подавал прошение о разводе и придержал его до вынесения приговора, тем самым сохранив жизнь своей неверной и преступной жене. В том виделась забота о приёмном сыне, но сам сын всё больше выдумывал, что не в нём дело ― список причин не отличался длиной и разнообразием, сосредотачивался вокруг Лени, хотя глупо и совестно было так думать.
Поэтому он старательно избегал откровенных разговоров с братом, а когда тот попытался завести речь о мачехе, убежал в парк, спрятался в кустах и от души наревелся.
Когда же, усталый от слез и голодный, снова выбрался на аллею, на скамье точно напротив его укрытия сидел Кафф. Альти честно попытался угадать, только что ли тот присел, случайно проходя мимо, или давно уже ожидает здесь своего родича, но сдался. Разворачиваться и бежать обратно в кусты было глупо, делать вид, что не замечает герцога, ― не только глупо, но и невежливо. Мальчик вздохнул и подошёл к нему.
― Знаешь, твой брат тоже раньше в сложные минуты искал убежище в кустах, ― добродушно улыбнулся он.
Начало, как заметил герцог, вышло неудачным. Альти набычился и посмотрел на него исподлобья.
― Я не смеюсь, не думай.
Похлопал ладонью по скамье рядом с собой.
― Садись, родич, познакомимся поближе.
Альти неохотно сел. Он побаивался Каффа и был уверен, что тот его просто терпит ради Лени.
― Волчонок был так счастлив, когда вспомнил, что у него есть брат, ― сказал Крис с тёплой улыбкой.
― Правда? Я очень скучал по нему, ― признался Альбер, ― и мне не с кем было поговорить о нём. Знаете, как это тяжело?
― Могу только догадываться, ― честно сказал Кристиан. ― Ты терпел ради отца, я понимаю.
Альти жалобно посмотрел на него. Герцог появился в такой момент, когда молчать уже не было сил, хотелось выговориться. А ещё Кафф годился ему в отцы ― своего же он побаивался сейчас.
― Но я думал, что он умер… Лени должен меня ненавидеть! ― выпалил он вдруг. ― И отец тоже!
Кристиан вздохнул про себя, осторожно обнял мальчика за плечи, привлёк к себе.
― Когда Лени вспомнил, ― сказал тихо, ― он только и твердил, что у него есть брат. Он мечтал найти тебя, гадал, чем ты занимаешься. Поверь, малыш, он никогда тебя не ненавидел и ни в чём не винил. И отец... Отец не может ненавидеть сына.
― Но ведь я не его сын. Я помню, что когда он решил жениться на моей матери, Лени прибежал ко мне и радостно закричал, что мы теперь будем братьями. Ведь это он отца уговорил жениться. А вот чем всё обернулось.
― И чем же? ― Крис чуть растрепал его волосы. ― Вы с Лени стали братьями, вы и теперь братья. Нардин нашел себе второго сына ― и ты помог ему пережить потерю Ленарда. Он чуть с ума не сошел, когда узнал, что тебе дают яд.
― Мне так хочется побыть с отцом, но я боюсь, ― признался Альти.
― Чего же ты боишься? ― Кристиан улыбнулся. ― Он сейчас, конечно, расстроен. Я понимаю его. Женщина, которой он доверил самое дорогое, своего сына и свою честь, обманула его доверие. Хорошо, что следствие доказало, что она не покушалась на твою жизнь, это Нардин бы вряд ли перенес.
Альти опять заплакал.
― Она бы не смогла, она бы такого не сделала!
― Шшш!
― Скажите, что мне делать теперь? Забыть, что у меня была мать?
― Нет, малыш, конечно, нет, ― Кристиан ласково погладил его по волосам. ― Она делала страшные вещи, но делала их, заботясь о тебе, о твоём будущем. Уверен, какое бы наказание не вынес ей герцог, больше всего она боится твоего презрения.
Кристиан скорее почувствовал, что к ним кто-то идёт. Он обернулся и увидел Бартока. Телохранитель остановился в отдалении. Вид у него был мрачен.
― Ты погоди, Альти. Надо парой слов перекинуться с моим человеком.
Мальчик кивнул покорно, чуть отодвинулся в сторону, даже дернулся было встать. Кристиан остановил его.
― Ты посиди, малыш. Я сейчас.
Он подошёл к Бартоку, а тот наклонился почти к его уху и шепнул:
― Дженерис мертва.
― Как? ― поразился Кафф. ― Как это случилось?
― Повесилась на решётке.
― Час от часу не легче. Я пока не буду говорить мальчику. Ему и так плохо. Уедем в Виям, поживёт, привыкнет. Скажем, что в монастыре скончалась и там похоронена.
Барток кивнул.
― Наверное, так будет лучше. Вот только потом он может пожалеть, что не простился с ней, пока была возможность.
― Он и так бы с ней не простился. Мальчишка напуган случившимся и к отцу-то подойти боится. Кстати, об отце… Скажи Нардину, чтобы молчал.
― Уже сказал, ― молвил Барток. ― И Лени тоже. От нас малыш не узнает.
― Спасибо, ― герцог тронул его за плечо.
Барток кивнул и пошёл в сторону дворца.
― Что-то случилось? ― спросил Альти, когда Кафф опять сел рядом с ним.
― Это скучно ― политика. Депеша пришла из Вияма. Не волнуйся.
― Я хочу побыть с отцом, ― сказал Альти, опустив голову. ― Только я боюсь… Вы не проводите меня?
― Конечно, мой мальчик.
Когда они шли рядом по дорожке, Кристиан подумал, что надо бы, правда, собираться в путь. Тестя отправить на день в имение ― пусть отдаст распоряжение собрать вещи младшего сына: всё, что пригодится хотя бы до зимы. Лени говорил, что отец выражал желание отправить с ними сундучок, где хранились кое-какие памятки от первой жены, дочери сенешаля. Он хотел, чтобы семейные реликвии хранились у её сына.
Вопреки опасениям Кристиана, Нардин был трезв. Хотя и мрачен. Увидев младшего сына, прошептал что-то по-калхедонски, сам шагнул навстречу мальчику, обнял порывисто.
―Как ты, Альти? Не скучаешь здесь?
И сам запнулся, потому что вопрос прозвучал глупо, да Альти слова были и не нужны: он крепко стиснул отца в объятиях, думая только о том, что по-прежнему любим.
― Завтра мы пустимся в обратный путь, ― сказал Кристиан. ― Надо бы послать за вещами Альбера, раз уж он едет с нами.
― Отец, а ты не с нами? ― спросил мальчик.
― Нет, сынок, я приеду позже ― сначала закончу тут кое-какие дела, найду нового управляющего. ― Нардин посмотрел на зятя. ― Я уже послал надёжного человека в имение.
― А осенью мы снова приедем сюда, ― пообещал Крис. ― На ярмарку, все вместе.

―2―

Калхедонцы ― народ временами воинственный и кровожадный. Проводив сыновей в путь, Нардин остался в Ахене. Ему, по-хорошему, пора было отправляться в опустевшее имение, созывать на совет соплеменников, строить планы, а он под предлогом того, что ищет управляющего, задержался в столице.
Внезапная смерть бывшей жены выбила его из колеи. Он мало верил в то, что самоубийство в таком положении может как-то повредить её душе, так что воспринял его скорее как бегство и освобождение. А он желал ей страданий, и жажда мести оказалась неудовлетворённой. Казнь её сообщников не значила для Нардина ровным счётом ничего, но он поехал на площадь и занял место позади толпы. С седла ему хорошо был виден помост, на котором уже установили виселицу с четырьмя петлями и длинной скамьёй под ними. Народ толпился, громко обсуждал осуждённых, гоготал.
В толпе сновали разносчики ― от смеха и ожиданий разыгрывался аппетит, и с лотков предлагали и жареные колбаски с чесноком, и медовые местные яблоки, и вяленых рыбешек ― по медяку за пригоршню, и много других лакомств для непритязательного вкуса. Но не вино ― строгим указом герцога публичные возлияния на массовых сборищах были запрещены.
Традиционно публика жаждала крови, но не только ― многие приговорённые стремились уйти достойно, в последний раз привлечь к себе внимание, расположить толпу ― покаянными речами или мужественным поведением. Зрителям же обычно нравились драматичные спектакли, они в равной мере были готовы как посочувствовать жертве, так и освистать её. Казнить должны были пятерых: для Ахена ― целое событие. Народ выискивал места поудобнее, покупал у торговцев перекус и некрепкое пиво. Детишек подсаживали на плечи, неженатые парни ― кто помощней ― сажали на плечо подружек. Но, конечно, главное зрелище ожидало толпу после перерыва. А пока что словно местный менестрель развлекал перед выступлением заезжей знаменитости. В некотором смысле так и было, потому что Йолин Симун был родом из Земерканда.
«Бам! Бам!» ― стали мерно бить барабаны. В дальнем конце улицы показалась повозка, на которой по двое, спина к спине, сидели скованные осуждённые. Толпа зашумела, заулюлюкала.
Джиллему накануне предложили неплохой ужин, к которому вновь прибавился кувшин лучшего герцогского пива, так что он примирился со своей участью. А столько внимания ― и вполне доброжелательного ― к своей пропащей душе он давно уже не встречал. Знакомые окликали его ― и он раскланивался, показывая, что не гордый, что помнит друзей.
Трактирщик Куртин чувствовал себя значительно хуже: он сидел, уткнувшись взглядом в доски настила, толпы, казалось, не замечал, криков не слышал. Двое других его сообщника вызывали у народа только презрение ― они тряслись и рыдали, и стражникам пришлось даже для острастки потыкать в толпу алебардами, когда на повозку полетели гнилые овощи.
Повозка остановился у помоста, стражники отковали приговорённых друг от друга и стали по очереди заводить их на эшафот. Только Джиллем взошёл сам, Куртина пришлось подталкивать, а двоих бывших лавочников тащили волоком. Зачитали приговоры, сняли с рук преступников кандалы и крепко скрутили их верёвками за спинами.
Народ был разочарован зрелищем. Только пьяница ещё раз получил свою порцию оваций, когда обратился к «добрым горожанам» с покаянной речью. Само повешение вызвало только громогласный свист и недовольные вопли. Тела как-то подозрительно быстро перестали дёргаться, а раньше бывало приговорённые долго висели и задыхались. Палач применил какое-то новшество, в толпе заметили, что петли выглядели иначе. Так что публика вскоре вернулась к праздному шатанию, да некоторые сбивались в группы и разыгрывали в кости куски верёвок ― на удачу.
Нардин смотрел на виселицу и чувствовал, как в нём закипает злость. Всё это случилось слишком быстро, слишком просто. Впрочем, даже недовольный народ не торопился расходиться. Все ожидали второго отделения. Нардин подозвал разносчика, купил у него кувшин пива и осушил так, словно не пил неделю.
Тем временем на помост взгромоздили орудия казни ― лежак с цепями по углам, столб с сидением и скобой для удушения. Публика стала придвигаться ближе, некоторые матери предпочти увести орущих детей с площади, а парни с неохотой сажали подружек себе на плечи ― уж слишком зрелище ожидалось для мужиков неприятное.
Йолин Симун прибыл на площадь как знатная персона: на тележке, запряжённой двумя лошадьми, в сопровождении четверых стражников. Слегка захмелевший Хамат тронул бока коня и стал прокладывать себе путь через толпу ближе к эшафоту. Но женин любовник в толпу не смотрел ― он не мог отвести взгляда от виселицы, где болтались тела его подельников, да от орудий казни. Его затащили на помост, расковали, усадили у столба и заново сковали руки и ноги, а также привязали к столбу поперёк тела. На шею наложили скобу, и судейский зачитал приговор. Толпа плотоядно завыла.
Симун был бледен. Похоже, он потерял всякую надежду. Палач стал закручивать ворот, и скоба всё сильнее давила на горло. Симун захрипел, растопырил пальцы, словно пытался ухватить ими воздух. Когда он потерял сознание и обмяк, палач убрал скобу, вместе с подручным развязал и перетащил полумёртвого преступника на лежак, приковал конечности, почти распяв его. И всё-таки Симун понимал, что с ним происходит. Когда серповидный нож коснулся его плоти, он закричал ― от боли, страха, отчаяния. Толпа притихла. Мужчины отводили глаза, женщины смотрели с жадностью ― кто с сочувствием, кто со злорадством. Палач схватил гениталии осуждённого, оттянул и резким движением отсёк их, отшвырнув в сторону. Над площадью прокатился вздох сотен глоток. Следующим движением палач распорол Симуну живот от начала солнечного сплетения до самого лобка…
Толпа бесновалась, женщины визжали и бились в истерике, кровь хлестала фонтаном, но когда очередь дошла до головы осуждённого, он был уже мёртв.
Нардин не досмотрел до конца, он ещё раньше развернул коня и поехал прочь.
Когда он повернул на Портовую улицу, к нему присоединился Кассиан.
― Какие будут распоряжения, ваше величество? ― спросил он, и на сей раз Нардин не возражал против такого обращения.
― Рассылай письма. Через три дня жду вас всех в имении.
― Вы говорили с герцогом, государь?
― Говорил, друг мой. И со старым, и с наследником. Оба уверили, что о семьях наших соратников позаботятся в их отсутствие.
― Отрадно слышать, государь. ― Кассиан помолчал. ― Отвратительное зрелище, вы не находите? Нас считают жестоким народом, но такого варварства мы не допускаем. А миролюбивые гутрумцы, кажется, наслаждались зрелищем четвертования.
― Ахен уже лет двести не знал войн. В человеке живёт и зверь, а не только высокий дух. Чувствую, засиделся я в Гутруме, если поехал на это смотреть.
«У вас была своя причина», ― подумал Кассиан, но, как человек мудрый, ничего не сказал вслух.
― Вы сейчас во дворец, государь? ― спросил он.
― Да, друг мой. Поезжай к себе.
Кассиан взял его руку в перчатке, наклонился, прижался к ней лбом и повернул коня, спеша исполнить поручение.

―3―
Прощание получилось недолгим ― не в обычаях мужчин долгие проводы. Покидали Ахен со смешанным чувством ― Лени скучал по Вияму, но оставлял в Ахене отца. Кристиан чувствовал, что засиделся в Каррасе, и дома ждут срочные дела, но волновался о Белтране ― каким они застанут старого герцога осенью да и застанут ли вообще? Альбер рад был сбежать подальше из родного дома, где слишком многое напоминало о матери, но тревожился об отце. Одному Бартоку, кажется, возвращение сулило только надежды.
Погода стояла хорошая ― и путешественники ехали верхом. Даже Альти настоял на том, что не станет прятаться в повозке. Слуги и вещи скоро остались позади. Барток развлекал младшего Хамата разговорами, и мальчик вскоре перестал его дичиться. Он заметил, что Кристиан относится к телохранителю как к другу, а не как к слуге ― только на глазах у прочей челяди они соблюдали дистанцию.
Лени и герцог чуть вырвались вперед, говоря о чём-то явно приятном и не предназначенном для чужих ушей. Альти немного ревниво на них поглядывал, а Барток усмехался своим мыслям.
― А друг Лени ― Маттиас ― он какой? ― спросил вдруг мальчик.
― Хороший парень, но горячий. Хочет служить в личной гвардии герцога. Посмотрим года через два, на что он сгодится.
― Из меня воин, наверное, не получится.
― Не всякому быть воином, Альбер, ― промолвил Барток. ― Ты хорошо стреляешь, станешь постарше ― научишься биться на мечах. Ровно столько, сколько полагается уметь дворянину. И этого тебе хватит.
― Хватит? ― спросил Альти уныло. ― Но отец, и Лени, и герцог, и... и вы, ― вы же воины.
― Я не воин, мальчик. Воин, случись ему сойтись в бою с врагом один на один, будет соблюдать все рыцарские правила, а я просто убью врага, как только он окажется досягаем для меня. Отец твой тоже не воин ― он будет командовать воинами.
― Командовать? ― удивлённо спросил мальчик. ― Но отец не служит в армии герцога. Он просто землевладелец, хотя и очень богатый.
― А говоришь ― воин, ― усмехнулся Барток. ― Ленард! ― окликнул он.
Волчонок обернулся. Его лицо ещё сияло радостью разговора с Кристианом.
― Альбер ничего не знает о вашем отце?
Кафф придержал коня, и Лени последовал его примеру.
― Верно ведь, ― сказал герцог. ― Не пора ли сказать мальчику правду?
― Правду? ― Альбер натянул поводья, остановив коня. ― Какую правду? Что-то случилось с отцом? ― Он побледнел.
― Ничего не случилось, что ты? ― Лени тронул его за плечо. ― У отца дела в Ахене. Теперь, когда он за нас спокоен, он может вспомнить и о долге перед своими подданными.
Альбер смотрел на брата, словно тот сошёл с ума.
― Наш отец ― законный царь Калхедонии, ― сказал Лени.
― Шутишь? ― неуверенно спросил Альти. Посмотрел на герцога, на Бартока. ― Нет?
― Какие уж шутки, ― сказал Кристиан. ― Его величество Нардин Второй.
― Значит, ты настоящий принц? ― Альти был всё ещё растерян, но радовался за брата.
― Царевич, ― поправил волчонок. ― Так же как и ты.
― Нет, я не царевич…
«И не хочу им быть», ― неожиданно подумал Альти.
Тут Барток вздрогнул и обернулся.
― Что случилось? ― спросил Кристиан.
― Ничего… Показалось.
Герцог удивлённо уставился на него. Верному телохранителю раньше никогда ничего не казалось ― он всегда был уверен в том, что видел или слышал.
Тихий женский смех в правое ухо повторился, но Барток уже был внутренне готов его услышать и не подал вида. Он всё же обернулся на звук. Из леса выходила пожилая женщина ― на сей раз она выглядела не как нищенка из Ахена, а скорее как крестьянка, бредущая куда-то с котомкой за плечами и палкой в руке.
Барток тронул коня и подъехал ближе.
― Откуда ты, мать? ― спросил он.
― Повезло старушке, ― добродушно усмехнулся Кристиан. ― Разживётся парой монет. Поехали, мальчики. Барток нас нагонит.
Позади них уже виднелась свита, на дороге, кроме их отряда и женщины, никого не было ― опасаться нечего.
Когда герцог с братьями немного отъехал вперёд, что-то горячо обсуждая, Барток спешился и заглянул старухе в глаза ― молодые и блестящие.
― Здравствуй, небесная, ― склонил он голову. ― Денег не предлагаю, но может, довезти тебя, куда скажешь?
― А твой конь выдержит меня? ― улыбнулась старуха, неожиданно сверкнув белыми, как жемчуг, зубами.
― Ты же не захочешь, божественная, чтобы он пал по дороге. ― Неожиданно на Бартока напала охота шутить.
Нурлаш рассмеялась.
― Ты мне нравишься. Подвези меня немного до вашего привала. Твои спутники ничего не увидят. Хотя ты и так везёшь меня, не забыл?
И в самом деле ― сундучок со статуей телохранитель навьючил на коня, уравновесив остальным своим скромным скарбом.
Он осторожно, как будто перед ним и впрямь была древняя старуха, подхватил богиню на руки, подсадил в своё седло и повёл коня под уздцы.
― Боишься сесть со мной? ― подмигнула Нурлаш.
― Не боюсь.
― Так садись.
Барток бросил на старуху хмурый взгляд, но всё-таки послушался, устроил богиню удобнее ― ему пришлось приобнять её.
― Хочешь спросить ― так спрашивай.
― С ним всё хорошо? ― спросил Барток тихо, глядя на едущих впереди троих.
― Ты так не доверяешь родственникам? ― усмехнулась Нурлаш. ― Я покажу тебе Шалью сегодня на привале, если хочешь.
― Доверяю, ― сказал Барток не слишком уверенно. Добавил шёпотом. ― Скучаю. Хотя бы взглянуть на него, божественная.
Нурлаш хмыкнула.
― Надо мной будут смеяться в небесной Иларии. Скажут: смерть вдруг занялась не своим делом и, как Инара, бог любви, предлагает всем под видом нищего торговца цветы.
― Не всем, небесная, ― возразил Барток смущённо, ― только тем, кто служит тебе.
― Ты думаешь, мне кто-то служит здесь, в этом мире? Наивный человек. Я прихожу ко всем: к воинам, погибающим на поле битвы, к больным, древним старикам, младенцам, которые не просыпаются в колыбелях. У каждого свой срок, и под эти сроки боги устраивают судьбы. Я только принимаю души и отвожу их дальше ―к судьям.
― Боги подстраивают, смертные смиряются, ― сказал Барток. ― Но есть ведь и такие, как я, небесная. И я не смирюсь.
Нурлаш рассмеялась.
― Таким, как ты, кажется, что они управляют судьбой, а им только позволяют видеть более широкую дорогу, чем остальным. Поменьше думай о таких вещах, Барток. Проживёшь счастливую жизнь.
― Я не говорил, что управляю, ― хмыкнул Барток. ― Правда, и обратного не говорил. Не обсуждаю пути богов, небесная.
Нурлаш ласково ущипнула его за щёку ― совсем, как старая бабушка неразумного внучка.
― Тебе лишь бы поспорить со старшими, сорванец. Твои спутники сейчас остановятся ― я пока покину тебя, но позже жди меня в своей палатке.
И она пропала ― Барток обнимал лишь воздух.
Тут Кафф остановил коня.
― Хорошее место, ― сказал он, оборачиваясь к телохранителю. ― Как думаешь? Не пора ли готовиться к ночлегу?
― Как угодно. Место приятное, и ручей неподалёку.
Скоро на берегу ручья стояли три палатки, горел костёр, на вертеле поджаривался подстреленный Бартоком кролик. Ужин вовсе не был столь скуден ― бедный грызун стал просто приятным дополнением к той снеди, что была припасена в Ахене.
― Что с тобой, друг мой? ― спросил Кристиан у верного спутника. ― Плохие предчувствия.
― Творец с тобой. С чего ты взял? Просто чем мы ближе к дому, тем чаще я буду вспоминать об иларийских магах, ― улыбнулся тот.
Герцог ободряюще похлопал его по плечу.
После ужина первая пара стражей уселась у костра, слуги улеглись возле, а господа разошлись по палаткам. Барток лежал на одеяле, глядя на полог, и ждал.
― И куда ты смотришь? ― раздался насмешливый женский голос.
Телохранитель чертыхнулся.
― Как нехорошо.
Палатка осветилась изнутри: то Нурлаш появилась рядом ― она сидела на вышитой подушке, одетая в чудесное белоснежное одеяние, вышитое серебряной нитью. Голову её покрывала прозрачная ткань. На обнажённых руках позвякивали браслеты, такие же браслеты украшали голые щиколотки. Она была прекрасна, как и тогда, на пляже, но при этом красота её не соблазняла ― просто хотелось любоваться её совершенным лицом.
― Ты красивая, ― сказал Барток честно и без грязных мыслей. ― Предложить тебе вина?
― Предложи.
Достав из мешка маленький бурдюк и два стакана, он наполнил их и с почтительностью подал один богине. Нурлаш улыбнулась и пригубила немного. Барток тоже сделал глоток и с удивлением посмотрел на стакан.
― Это не то вино.
У него закружилась голова. Как в тумане, он видел, что Нурлаш наклонила стакан и вино струйкой потекло на землю, и всё не кончалось и не кончалось. Струя стала из тёмно-красной сверкающе голубой, поверх неё появилась дорожка пены. Очнувшись, Барток увидел себя стоящим у борта корабля и смотрящим на воду. Корабль шёл на всех парусах, разрезая носом синюю гладь.
Барток обернулся, огляделся по сторонам ― корабль не был брошен, вся команда осталась на нём ― и все они спали. С кувшинами вина, цветами и музыкальными инструментами ― праздновали так, что полностью выбились из сил.
― Не бойся, они не всегда спят. И твой дядя даже иногда даёт им возможность управлять кораблём. Они доберутся до берегов Калхедонии, и чары спадут. У нас есть немного времени. Ты найдёшь Шалью в каюте на корме. Не пытайся разбудить его ― посмотри, можешь, даже поцеловать, ― Нурлаш усмехнулась.
― Спасибо, небесная, ― прошептал Барток, бросаясь на корму.
Он безошибочно узнал дверь нужной каюты и вошёл в прохладный полумрак. Шалья лежал на койке, закинув руку за голову. Вторая свешивалась вниз. Из одежды на нём было только подобие шальвар. Барток опустился на колени перед койкой, поправил руку, ласково коснулся волос любимого. Поколебался мгновенье, прижался губами к его щеке. Шалья даже не вздохнул во сне. Барток наклонился ниже, почувствовал запах кожи ― такой знакомый, смешанный с терпким запахом морской соли. Он прижался лбом к обнажённой груди князя, и его кинуло в жар.
― Эй-эй, герой, ― услышал он насмешливый, но добрый голос Нурлаш, ― не разбуди его.
Барток почувствовал, что ещё немного ― и он скажет или сотворит какую-нибудь глупость, которая дорого ему обойдётся. Он думал ― увидит и успокоится, а оказалось, что это пытка. Он запустил пальцы в волосы Шальи, лаская, взмолился про себя: «Забери меня отсюда, небесная!» И жадно прижался напоследок к его губам.
Темнота палатки показалась ему тьмой той части загробного мира, где маются грешники. Даже сияние, исходившее от Нурлаш, казалось, не могло разогнать её. Бартоку больше всего хотелось броситься на свой плащ, укрыться с головой, зажмуриться и не думать, не вспоминать такое знакомое ощущение в кончиках пальцев.
Сияние исчезло, и он подумал было, что Нурлаш ушла, но почувствовал, что она совсем рядом с ним, увидел руку в морщинах, тянущуюся погладить его по голове, как ребёнка. Он вздохнул и положил голову богине на колени, как если бы это была его мать.
― Не горюй, ― прошептала она, и ладонь заскользила по волосам. ― Он благополучно доберётся до Иларии, а я уж помогу магам сделать их работу быстрее.
Бартоку было всё равно ― богиня ли утешает его или простая смертная. Он забыл о всегдашней своей гордости: не в его привычках было даже на судьбу жаловаться, а тем более позволять кому-то жалеть себя. Но он помнил старую мудрость, что сочувствие женщины даже воина оскорбить не может. На душе стало спокойно ― ждать он умел. Закрыв глаза, он приказал себе заснуть. С рассветом ничего не напоминало о ночном свидании ― только откуда-то в палатке появилась затейливо вышитая подушка из дорогого шёлка. Барток заботливо убрал её в мешок.




Глава 21. Возвращение домой

―1―


До чего же хорошо дома! Лени нравилось в Ахене, и родился он в Каррасе, но всё-таки Виям стал всего за одно лето родным ― бывши до этого пять лет тюрьмой. Альти привык к южной природе, и потому с интересом посматривал по сторонам, изучая новые места.
По обе стороны дороги тянулись поля ― погода стояла отменная, ничто не могло испортить крестьянам жатву. Они уже готовились ― разбивали временные станы. Отряд герцога заехал в ту деревню, где они по дороге в Каррас поили коней. Серебро пошло старушке впрок: вокруг домика появился крепкий забор, на коровнике ― новая крыша. Хозяйка напоила братьев молоком и дала с собой яблок на дорогу.
Ночь последнего привала выдалась тихой и прохладной ― Альти робко пожаловался, что мёрзнет, и попросился к Бартоку в палатку. Тот внимательно посмотрел на мальчика, но разрешил, а Лени с герцогом решили немного посидеть у костра.
― Чему ты улыбаешься? ― спросил Кристиан у волчонка.
― Думаю, до чего Барток чадолюбив. И предчувствую, как вы станете дарить игрушки маленьким Люсам.
― А я тебя попрошу передать подарки, ― проворчал, смутившись, герцог.
Волчонок рассмеялся.
― Напугал! ― сказал, гордо задрав нос. ― Да я этих малышей раньше тебя знал!
― Вот-вот, ― ухмыльнулся Кристиан.
― Признайся, что ты просто стесняешься.
― Признаюсь.
Лени досадливо насупился, а герцог рассмеялся и повалил его на одеяло.
― Тише, разбудим всех, ― шикнул волчонок.
― Так пошли в палатку. ― Кристиан погладил его по щеке. ― Просто ляжем, пошепчемся.
― Пошепчемся, и всё? ― Лени чуть надулся.
― А что ты хочешь?
― Будто ты не зна…
Но герцог уже прижал его к земле и накрыл рот губами. Лени вцепился в его куртку и вытянулся в струну. Оба не могли долго выдержать, стоило начать целоваться. До палатки было шага четыре, и они чуть ли не ползком забрались внутрь. Кристиан опустил полог.
Они не раздевались, а только расстегнули и развязали всё, что можно. Кафф не зря сравнивал Лени с котом ― тот обладал такой же страстью к чистоте и любил уединение, потому вне спальни или с целым отрядом за тканью палатки они только ласкали друг друга. В таких случаях начинал младший ― он обладал большим терпением. Ему нравилось, что прежняя привычка молчать Кристианом забыта, и чувствовал не только удовольствие, когда целовал сильное мужское тело, но и некий налёт гордости, слушая, как суровый герцог лепечет и стонет, как юнец. Кристиан давно уже не сомневался ни в своих чувствах, ни в чувствах волчонка. Ласки доставляли удовольствие им обоим, и герцога не смущало присутствие челяди за тонким пологом палатки. Он полагал также, что должен отвечать тем же, и пылко ублажал потом вконец распалившегося волчонка.
…………………
― Хорошо, ― прошептал, облизнув губы, герцог, уткнулся носом в кудрявые волоски и поцеловал Лени живот.
Кое-как оправившись, они улеглись рядом и прикрылись до пояса одеялом.
― Вот доберёмся завтра до спальни… ― мечтательно протянул Кристиан.
Лени хихикнул и уткнулся лицом ему в грудь.
― Надеюсь, Альти спит, ― шепнул он, косясь лукаво.
― Если и нет, ― сказал герцог с усмешкой, ― отоспится в замке.
― Надо подумать, куда его лучше поселить. Ох, и не забыть про вторую спальню ― тут же отдай приказ заложить дверь в коридор кирпичами и заштукатурить стену.
― Не забуду, ― добродушно проворчал Кристиан. ― Барток забыть не даст.
― Он, наверное, ещё больше нас ждёт, когда магическая дверь откроется, ― хмыкнул Лени, поглаживая герцога по груди.
― А ты бы на его месте не ждал? ― Кристиан легко коснулся кончика носа волчонка. ― Я подумал... Альберу можно отвести комнаты в Восточной башне. Ему понравится. Когда-то там была моя детская.
― Там тепло? ― озабоченно спросил волчонок.
Он попытался поймать пальцы герцога ртом. Правда, двигаться и отрываться от Кристиана хотелось не слишком, так что и попытка вышла так себе.
― Тепло, не волнуйся ― там печь внизу и трубы с горячим воздухом внутри стен. Почувствует себя владетельным сеньором ― отдельный вход и потрясающий вид из окон.
В Восточной башне давно никто не жил ― и даже гости там не останавливались. Но комнаты челядь прибирала регулярно. Так что оставалось кое-что подправить ― и можно заселяться. Башни сообщались между собой коридором, украшенным гербовыми щитами и стягами.
Кристиан послал вперёд одного из охранников с чёткими инструкциями для Тьерри, и в замке захлопотали. Служанки, не жалея сил, драили полы, стены и ступени, выколачивали тюфяки и занавески, начищали до блеска дверные и оконные ручки. Комнаты окурили душистыми травами, ветхие гобелены заменили на новые ― и рисунки на них Тьерри подбирал лично: никаких воинов, оружия, охоты. Так уж получилось, что на стенах собрался целый выводок прекрасных девиц и дам ― от пастушек до сказочных королев, кто с цветами, кто с лютней, кто в весёлой компании галантных рыцарей.
Горожане тоже пришли в движение, узнав о возвращении герцога ― с улицы, ведущей к замку, спешно вывозили мусор, наиболее злачные заведения на всякий случай закрывались ― мало ли в каком настроении вернётся повелитель? Мостовую щётками выскребли, фасады домов, что смотрели на улицу, побелили и подкрасили, ― подсуетились, в общем.
Встречать герцога горожане высыпали на главную улицу ― все как один. Пришлось страже оттеснять толпу. Альти предусмотрительно сел в повозку ― лишь только подъехали к городским воротам. Из-за занавески он слышал, как толпа выкрикивает здравицы в честь герцога, иногда он слышал имя брата ― и чувствовал, как сердце переполняет гордость.
Лени переговорил с Кристианом, склонился к окошку и сказал брату ― пусть не видел его, но чувствовал:
― Завтра в замке соберутся бароны, сможешь всех увидеть. Надеюсь, нам с тобой там не обязательно будет сидеть со всеми, слушать умные и скучные речи. А вечером познакомишься с Джулиусом, он хороший человек. И может, младшего сына с собой тоже привезёт ― тебе будет веселей.
У Альбера сразу появились вопросы, но он решил отложить их до замка и не высовываться из повозки. Разумное решение ― повозка эта вызывала у толпы жгучее любопытство: поговаривали даже, что там едет девица ― только сплетники не пришли к согласию, кому она предназначалась: герцогу или его любимчику.
Часть охраны и слуги с вещами поспели в замок прежде господ, задержавшихся на переполненной улице. Тьерри твердой рукой распределил поклажу ― что куда, определил, кто будет прислуживать младшему брату волчонка.
Наконец-то процессия въехала в ворота замка ― народ за стенами постепенно начал расходиться, всё ещё переполненный впечатлениями от встречи правителя. Сам же правитель облегчённо рассмеялся, спрыгнул с седла, едва удержался от того, чтобы не принять в объятия супруга ― но тот решительно спешился сам. Слуги увели коней.
Тут уж и Альбер вылез из повозки, осматриваясь. Он, конечно, ни за что не сказал бы этого вслух, но после отцовского имения и дворца в Ахене замок показался ему ужасно мрачным. Он чувствовал себя посаженным в каменный мешок ― повсюду серые стены, башни, стража ходит по крепостной стене…
Тут Лени вдруг сорвался с места и бегом бросился к кому-то, скромно стоящему в дальнем конце двора.
― Маттиас!
Волчонок бросился другу на шею.
Тот немного смутился, но крепко обнял в ответ.
― Наконец-то вы вернулись. Мы ждали вас раньше.
― Я тебе потом всё расскажу. А сейчас идём скорее, познакомлю тебя с младшим братом.
Хрюшка удивлённо пошёл следом и так же удивлённо уставился на одетого не по-здешнему мальца, стоящего рядом с герцогом.
― Мой брат Альбер Хамат, ― с гордостью представил его волчонок. ― Альти, это Маттиас Люс, мой друг, о котором я тебе рассказывал.
Хрюшка улыбнулся. Альбер не сразу сообразил, что он первым должен подать руку, сообразно статусу. Они обменялись рукопожатием и застыли, не зная, о чём говорить.
― Идите-ка, покажите Альберу сад, ― сказал Кристиан. ― Если гвардейца отпустил командир.
― Так точно, ваша светлость! ― бодро доложил Маттиас.
― Я отпрошу, ― сказал Лени. ― Идёмте. Маттиас, а мы к вам заглянем вечером, когда твой отец освободится.
― Отец только рад будет.
― Мы, это значит ― Ленард будет с Бартоком, ― ловко увернулся от ловушки герцог.
― Ваша светлость, вы забыли о своих планах? ― невинно спросил волчонок.
― Ладно, приду, ― буркнул Кристиан и поспешил скрыться в замке.
― Чего это… его светлость? ― удивился Хрюшка.
― Да мы твоим младшим подарки привезли. Бартоку-то нравится, когда его юные дамы лобызают в щёки, а Кристи стесняется, ― рассмеялся Лени.
― Ну, что вы прямо, ― Маттиас уставился в сторону. ― Подарки. Отец сам сейчас может. Как раз новое жалованье получил ― всем мелким новую одёжку купили. А по осени, он уж договорился, к ним учитель станет ходить. Для школы-то малы ещё.
Лени обнял друга и уже хотел возразить, но тут Альти нерешительно подал голос:
― Это игрушки из Ахена. Они очень красивые ― такие только наш мастер делает.
Маттиас хмуро глянул на мальчишку, хотел ответить резко, да испугался ― аж задохнулся на миг, что снова ревнует друга, как в тот, прошлый раз. Да что ж за дурак-то такой, двинул себе мысленно по шее: то к герцогу, то вот к брату... и хоть бы была у них любовь, что ли...
― Игрушки ― это дело, ― уже миролюбиво промолвил он.
― Идёмте сначала к командиру, а потом в сад, ― предложил Лени. ― Пока вещи раскладывают. А потом, Альти, я покажу тебе твои комнаты.
Так они и сделали. Альбер и Маттиас чувствовали себя натянуто в обществе друг друга, но в саду все трое почувствовали себя увереннее, даже поплутали немного в лабиринте. Потом уселись на скамью в центре и попытались завязать беседу.
― Как служится? ― спросил Лени.
― Думал, труднее будет, ― признался Хрюшка. ― Не в военном деле, там отец меня натаскал, помогает его наука. А вот в отношении... господин Барток и впрямь слово замолвил.
― Он хороший человек, ― промолвил Альбер.
― А какой мечник, ― в голосе Маттиаса звучал настоящий восторг.
Младший Хамат ничего на это не сказал. Он помнил слова Бартока о том, что не всякому суждено стать воином, но друг Лени, кажется, только об этом и думал. Альти и так чувствовал с его стороны какую-то враждебность ― потому не хотел откровенничать.
― Оба вы правы, ― сказал Лени. ― Барток ― надежный друг и верный защитник.
Волчонок уже успел приглядеться к загадочному телохранителю герцога и привыкнуть к нему, довериться, как доверял ему Кристиан.
Но разговор не клеился, и, решив не мучить брата и положиться на время, Лени сказал Маттиасу, что зайдёт к нему позже, и проводил Альти в его комнаты. Слуги уже разложили по сундукам вещи, приготовили постель.
Младший прошёлся по комнатам, усмехнулся про себя рисункам на гобеленах.
― Приляжешь? ― спросил Лени.
― Пожалуй. Я так долго никогда раньше не ездил верхом.
Брат обнял его ласково, но младшего не покидало чувство, что он тут лишний.
― Не грусти, малыш, ― Лени поцеловал его в висок. ― Отдохни. А позже я покажу тебе замок. Завтра прогуляемся на реку или в лес.
Скрепя сердце он оставил Альти одного и пошёл к себе. В кабинете он застал Бартока ― герцог и его верный телохранитель о чём-то совещались.
― Не помешаю? ― спросил волчонок.
― Ну и вопрос, ― поразился Кристиан. ― С каких пор ты можешь помешать? Садись, моя светлость. Мы говорим о кастеляне.
― О! И как поживает почтенный жулик? ― рассмеялся Лени.
― Не так чтобы слишком, ― усмехнулся Барток. ― Необъяснимый мор постиг его почтовых голубей. Одно письмо он, правда, успел отправить. Твой Маттиас подстрелил со стены несчастную птичку.
Кристиан махнул рукой на стол, где сверху на стопке бумаг лежал скрученный в трубочку пергамент.
Лени прочитал составленный витиеватым языком и в самых униженных выражениях в адрес хозяев из Бранна донос ― на герцога и «его щенка».
― Однако, ― сказал он. ― И что с ним станем делать?
― Используем во благо себе, ― ответил Кристиан. ― Припугнём хорошенько и заставим писать о том, что нам выгодно.
― Прямо сейчас припугнём? ― хищно и требовательно спросил Лени.
Герцог посмотрел на Бартока, тот поднял бровь и кивнул.
― Если хочешь, можем прямо сейчас, ― сказал Кафф. ― Вели его позвать.
Волчонок отправил за кастеляном двоих стражников ― уже одно это могло напугать, тем более что проворовавшийся слуга, оказавшийся к тому же шпионом, чувствовал, видимо, что у него под ногами земля начинает гореть: он не явился, чтобы приветствовать вернувшегося герцога. Кто знает: может, он уже начал готовиться к бегству?
Лени извёлся весь, ожидая возвращения стражников с почтенным жуликом. Старался не показывать вида, удивлялся, посматривая на герцога с Бартоком, ― как они только ухитряются оставаться такими спокойными, будто им и правда нет дела, сбежал кастелян или прячется где-то в замке.
За дверью послышался топот и лязг ― стража доставила господина Самса, бледного и трясущегося. Тот прямо на пороге бухнулся на колени и возопил:
― За что, ваша светлость? Всё до гроша вернул, всё лишнее… то есть сверх меры присвоенное! Не погубите!
― А что по мере присвоил? ― не выдержал волчонок. ― Кто вообще какую-то меру устанавливал? Воровство и есть воровство. Мало того, ещё и гадости доносить в Бранн? Там, что, доплачивали?
Он поймал взгляд Кристиана, понял и постарался взять себя в руки: не следовало горячиться, холодное спокойствие сейчас напугало бы больше, чем гнев.
― Думаю, в подвале отыщется место, где господину Самсу удобно будет поразмыслить над своей жизнью, ― добавил он. ― Руки-то ему стоит поберечь, а вот ноги…
― Позвольте возразить, ваша светлость, ― почтительно, как к самому герцогу, обратился Барток. ― Как раз руки-то ему и ни к чему ― отписался, доносчик. А вот ноги пригодятся ― на плаху-то подниматься надо.
Самс издал какой-то приглушённый писк, оседая на пол. Он ещё лепетал что-то, понимая с необычайной чуткостью ― не дурак ведь был, ― что это конец. Там, в Бранне, никто и не подумает вступиться ― даже если бы герцог обвинил его не в воровстве, а поймал на доносах, милейший господин Авуэн и пальцем не шевельнёт. Верный шпион, пойманный, стал совершенно бесполезен, а стало быть, его спишут со счетов быстрей, чем он сам списывал «утраченные» ценности.
― Неужели он совсем ни на что не годен? ― задумчиво промолвил Лени, потирая подбородок и машинально думая, что скоро цирюльнику Кристиана прибавится работы.
Герцог и Барток только пожали плечами, а Самс с невероятной ловкостью подполз к волчонку и обхватил его колени.
― Умоляю! Помилуйте, ваша светлость!
Если б Лени не сидел в кресле ― упал бы наверняка. Хотел оттолкнуть кастеляна, но вместо этого бросил беспомощный взгляд на Бартока. Тот легко оттащил Самса от молодого господина.
― Стража! ― крикнул он. ― Заберите его! Отведите в каземат под донжоном.
Кастелян упирался и выкрикивал, что он готов служить, сделает, что угодно ― только бы ему сохранили жизнь.
Герцог нетерпеливо отмахнулся и арестанта утащили прочь.
― А утром скажешь ему, что попросил меня отложить казнь, ― сказал Кристиан волчонку. ― Когда он зацелует тебе сапоги до блеска, можно будет и письмецо в Бранн продиктовать. Тамошние мудрецы, поди, заждались уже свежей порции новостей из Вияма.
― Фу, ― поморщился Лени при упоминании о сапогах. ― О чём же он будет писать на этот раз?
― У нас ещё есть время придумать, ― улыбнулся Кафф. ― Мы знаем, что в Бранне жаждут знать, чем мы дышим и что делаем. И уверен, они так и не определились, чего хотят больше, ― нашей лояльности или нашего бунта.
― Зальём их мёдом и патокой, чтобы их от одного только слова «Виям» начинало мутить? ― рассмеялся волчонок.
― Сперва просчитаем, что нам выгодней, ― сказал серьёзно Кристиан.
В коридоре что-то грохнуло об пол, послышалось скрежетание и постукивание.
― Что это? ― спросил Лени.
― Это дверной проём во вторую спальню закладывают кирпичами, ― пояснил Барток. ― А для обозначения входа в Иларию можно использовать раму с портрета старого сенешаля. ― Он вопросительно посмотрел на волчонка.
― И то верно, пусть пользу принесёт, ― хмыкнул тот.
― К ужину прибудет Джулиус, ― сказал Кристиан. ― Я хотел поговорить с ним до Совета. Все-таки новое назначение его сына ― серьёзный повод. И если у него есть возражения или Ронан считает, что не готов, лучше мне знать об этом до того, как я назову имя нового графа Марча.
― Что ж, я не буду вам мешать, и у меня останется время поговорить с Маттиасом. Я даже готов вручить подарки малышам вместе с Бартоком, ― улыбнулся Лени, подходя к креслу герцога. ― Ты рад? ― Он наклонился и поцеловал его.
― Ты не представляешь, до чего я рад, ― рассмеялся Кафф.
― Пойду проверю, как там каменщики, ― сказал Барток, глядя куда-то в сторону.
Лени притворно надулся.
― Хотите отправить меня с подарками одного? ― сказал он.
― Вовсе нет, ― неожиданно улыбнулся телохранитель. ― Я с тобой. Отлучусь совсем ненадолго.
Когда за ним закрылась дверь, Кристиан притянул Лени к себе на колени.
― Барток стал каким-то странным, ― промолвил он. ― То мрачный, то улыбается. А ты заметил, что он иногда словно прислушивается к чему-то?
― Он скучает, ― сказал Лени. ― Князь уже добрался до Иларии, как думаешь?
― Не думаю. Они только подплывают к берегам Калхедонии…
Лени постарался представить себе землю своего отца, которой он никогда не видел. Порт казался ему похожим на Ахен ― он и не знал других. Корабль князя бросил якорь у причала, перекинули мостки ― а вот что дальше, он уже не мог вообразить и, вздохнув, сдался, вернувшись мыслями к более насущным делам.
Каменщики работали быстро и слаженно, и, на взгляд Бартока, уже на следующий день комнатой можно будет пользоваться по новому назначению. Он улыбнулся ― встреча с любимым приближалась.
Выглянув во двор и переговорив с Тьерри, Барток вернулся в покои герцога. Лени нехотя оторвался от Кристиана.
― У тебя сегодня встреча, ― сказал он супругу.
― Джулиус и его сын уже въехали в город, ― почтительным тоном вмешался в их разговор телохранитель. ― Тьерри готовит комнаты.
― Тогда мы с Бартоком займёмся другой почётной миссией, ― волчонок ткнулся губами в щёку Каффа.
Слуги помогли им донести коробки с игрушками, благо, расстояние было невелико ― всего-то через два двора от герцогских покоев. Малыши сразу облепили Бартока, пока тот тщетно пытался сохранить суровое выражение лица. Лени с Маттиасом присели у стола, разговаривая и глядя на детей. Телохранитель помог девочкам открыть коробки, и те застыли завороженно, рассматривая красавиц-кукол в роскошных платьях, с затейливыми прическами и даже почти как настоящими украшениями. Малышки даже не сразу решились прикоснуться к ним. Барток сам достал первую и протянул им.
― В этой коробке, ― он показал им небольшой сундучок, ― ещё много нарядов для них. А в тех двух ― мебель и посуда. У ваших новых подружек богатое приданое.
Девочки оставили его, разбирая подарки и встречая каждый предмет приглушённым аханьем.
Барток посмотрел на мальчишек. Те управились самостоятельно ― уже почти собрали крепость из заботливо раскрашенных деталей и теперь размещали в ней оловянный гарнизон.
― Как съездил? ― первым спросил Маттиас, внимательно и чуть ревниво разглядывая друга.
Лени вздохнул.
― Отца нашёл, ― сказал он тихо. ― Своего настоящего отца.
― Ого! ― Хрюшка присвистнул. ― В Ахене? Ничего себе. И кто он? Как он тебя потерял-то?
Волчонок снова вздохнул.
― Мачеха устроила моё похищение, ― сказал нехотя, ― боялась, что отец оставит Альти без наследства. Только я всё вспомнил.
Маттиас лишь головой покачал.
― Ты поласковей с Альти, ― сказал Ленард. ― Он и так сам не свой из-за того, что мать натворила. Он же всё понимает, кроме того, что сам ни в чём не виноват.
― Ну, я... это... ― сказал Хрюшка. ― Того... постараюсь, значит.
Пока Барток и волчонок играли в добрых волшебников, Кристиан ожидал в кабинете. Он просматривал бумаги, в чём не было особой необходимости, просто хотелось занять время, а сидеть без дела и таращиться в окно было не в его характере.
Тьерри проводил барона и его сына к господину. Джулиус отметил, что остальные гости в замок пока не прибыли. Ронан чувствовал себя немного не в своей тарелке ― последний раз он посещал сюзерена на совершеннолетие, получил из его рук боевой меч и принес клятву верности. Теперь же герцог намеревался поручить ему куда больше, чем служба на заставе.
Кристиан не дал Джулиусу отвесить ему поклон ― успел раньше выйти из-за стола и обнять старого друга и названного отца за плечи.
― Рад видеть вас у себя, ― сказал он.
Ронан по-военному неуклюже поклонился. Кристиан усадил барона, кивнул парню на соседнее кресло. Служанка принесла поднос с кувшином вина и кубками, покосилась на мужчин и выбежала.
Барон с интересом посмотрел ей вслед и покрутил ус.
― Вы оба знаете, что я хочу назначить Ронана управлять графством Марч, ― сказал Кристиан, убедившись, что кубки наполнены. ― Завтра это назначение будет утверждено Советом, но прежде чем выносить своё решение на всеобщее обсуждение, я хочу знать ― согласны ли вы? Вы, Джулиус, и конечно, ты, Ронан.
― Для меня как для всякого отца, это честь, ваша светлость, ― пробасил барон. ― Надеюсь, что сын не посрамит фамилию.
Ронан слегка побледнел, но ответил:
― Я сделаю всё, что в моих силах, ваша светлость. Но опыта у меня нет ― я воин.
― Все мы с чего-то начинали, граф, ― улыбнулся герцог. ― Твой отец и я ― мы поможем тебе на первых порах.
Джулиус посмотрел на сына. Он по праву мог гордиться своим первенцем: мальчишка удался. Службу нёс исправно, в бою участвовал и уцелел ― лицо не попортило ему, но левая рука хранила следы зубов поганых зверолюдов.
― Не робей, сын, ― барон положил ладонь ему на плечо. ― Тебе этот титул не в награду даётся, а как долг перед сюзереном. Времена наступают трудные, герцог должен рассчитывать на верных ему людей.
― Я буду вам надёжной опорой, господин, ― Ронан вскочил порывисто.
― Я знаю, ― Кристиан улыбнулся. ― Будьте моими гостями, барон и граф. Завтра на Совете всё будет решено и утверждено.
Когда отец Маттиаса вернулся домой, куклы сменили уже не один наряд, а крепость и замок были атакованы и взяты по всем правилам. Барток и Лени попрощались с хозяевами ― большими и малыми ― и вернулись в герцогские покои. Кристиан проводил своих гостей и встретил волчонка раскрытыми объятьями.
Они поцеловались. Барток скромно отвёл глаза в сторону.
― Решай, любовь моя, будешь ли ты присутствовать завтра на Совете, ― промолвил Кафф. ― Соправителем ты станешь после совершеннолетия, но и сейчас у меня нет от тебя тайн. Думаю, и моим вассалам стоит об этом знать.
― Тебе придётся объяснять им, кто я... ― тихо сказал волчонок. ― Я подожду тебя здесь. Посмотрю, как будут прилаживать раму в спальне... то есть в нашей тайной комнате.
― Хорошо, не буду тебя неволить, ― Кафф поцеловал его в лоб, ― всему своё время. Последи тогда за комнатой.
Он посмотрел на телохранителя.
― Думаю о запоре на дверь ― какой лучше?
― Между спальнями? Не слишком приметный, чтобы не вызывал желания взломать, но и не слишком простой. Я за свою жизнь многому научился, Кристиан, ― Барток усмехнулся. ― Поставлю замок сам, чтобы рабочий не вызывал излишних подозрений.
― Умелец, ― рассмеялся Кристиан. ― Но так даже лучше. Что ж, друг мой, жду тебя к ужину.
Лени немного понаблюдал за работой каменщиков, клавших последние кирпичи. Завтра кладку оштукатурят и закроют гобеленом. Остаток времени до ужина волчонок провёл с братом, отпросившись у герцога, погулял с ним по замку, показал все комнаты, сводил к Люсам и познакомил с мастером Мартином и малышами. Мартин встретил Альбера тепло и по-отечески, а с малышами мальчик быстро поладил.
Тут и Кристиан заглянул к новому Мастеру мечей, решив, что не дело ― так пасовать перед испытаниями. Но он напрасно боялся, ― вернее, напрасно в душе надеялся, ― что его встретят так же, как встречали Бартока. Малыши, хотя и не пугались, но девочки приседали перед ним, а мальчишки выстроились в ряд и поклонились.
― Ну, что вы? ― герцог поманил их к себе. ― Понравились игрушки?
Дети уверили, что конечно, как они могут не понравиться? Кафф решил не смущать их больше, погладил рыжие головки и отпустил малышей. Он немного поговорил с Мартином о его службе, глядя, как Лени и Альбер возятся с детьми. Он думал, что несмотря на горячий нрав Нардина Хамата, калхедонец был для сыновей любящим и нежным отцом. И мальчики пошли в него. Сам же он, как и его покойный отец, не знает, что детям говорить, как себя с ними держать. Ленарду вот не судьба жениться и завести детей ― во всяком случае, сейчас он бы не рискнул заикнуться об этом в разговоре с волчонком, но зато его брат, наверняка, с годами обзаведётся семьёй.
Ужинали не в покоях, а в малом пиршественном зале, потому как к столу были приглашены и барон с сыном, так что вместе с Бартоком и Альбером их было шестеро.
― Джулиус, ― обратился к барону Лени, памятуя о разрешении называть его по имени, ― а почему вы не взяли с собой Ова…
― Вот ещё! ― резко отозвался барон. ― Простите, Ленард… Вырвалось. Просто рановато ещё по приёмам разъезжать.
― Вы в своём праве, ― кивнул волчонок, всё же удивляясь, что же такого ужасного в том, чтобы взять с собой шестнадцатилетнего сына?
Он подумал, не попросить ли барона передать Овайну письмо, но потом решил, что лучше отправит его обычным порядком.

―2―


На исходе августа корабль иларийцев пришвартовался в маленьком порту на южном побережье Калхедонии. Команда внезапно очнулась от спячки ― странности плавания не забылись, но словно подёрнулись туманом. Да и берега страны, которая только чудом пока не находилась с Иларией в состоянии войны, не располагали к радости. Обычно суда княжества ненадолго заходили в один или два порта, чьи жители справедливо полагали, что до царя далеко, а жить на что-то надо ― и что иларийцы, что макенцы ― всё едино. Калхедония и так потеряла львиную часть дохода от морской торговли с тех пор, как Фирмин узурпировал власть, а князь Сагара не признал его законным государем.
Не выскажи Нардин ему просьбу о помощи, Шалья приказал бы отчаливать, лишь только на борт занесли тяжёлые бочки ― водоносы обычно отпивали из каждой, костеря про себя подозрительных «черномазых», но смиряясь перед звоном их монет.
По словам Нардина, нужный дом находился совсем рядом от причала ― там ждал надёжный человек, который должен был отправить письмо дальше на север, где уже понемногу группировались силы, поддерживающие законного владыку. О поручении знал только Кумал ― двое путешественников и слуга, верный Али, не вызвали бы особых подозрений у местных, тем более в доме том находилась винная лавка, где ещё и наливали всем жаждущим по стаканчику за малую плату.
Шалья обозревал в подзорную трубу серые, безликие дома, сложенные из местного камня. Выше по склону, где кончался город, словно гребень на спине дракона высился лес, а в самом городе почти все деревья были вырублены ― изредка кое-где торчал из-за каменного забора старый искривлённый ствол. Наконец князь увидел вывеску с толстяком, обнимающим бочку. У дверей заведения он не приметил обилия желающих выпить после трудового дня. Присмотревшись, разглядел, что во многих домах в окнах нет не то что стёкол, но даже слюды или бычьих пузырей. Город умирал.
― Мы возьмём с собой только кинжалы, ― сказал Шалья визирю. ― Их легче спрятать под плащами.
Они уже переоделись ― наряд их выглядел скромно и никак не указывал на принадлежность к иларийцам ― скорее они походили на гутрумцев из Карраса. Вот только смуглый цвет кожи выдавал ― но на этот случай выручат капюшоны.
Князь проверил, на месте ли монета, по которой хозяин заведения должен был признать в них гонцов, вознёс мысленно молитву Нурлаш, спустился в сопровождении Кумала и слуги на пристань.
Нардин описал своего верного человека как мужчину лет пятидесяти, со следами от ожогов на руках ― примета верная. Хозяин забегаловки немного говорил по-макенски, а «почтенный», как окрестил его Барток, Али, этот язык знал.
Они не слишком торопливым шагом шли по улице, идущей параллельно берегу моря, запахнув полы плащей. До лавки оставалось всего ничего, как вдруг Али выпростал руку и стал подавать знаки ― сжал пальцы в кулак, что означало угрозу, выставил указательный и средний палец в нужном направлении ― двое враждебно, по его мнению, настроенных людей следили за ними. Кумал тут сделал вид, что споткнулся, рассмеялся и ухватился за плечо Шальи. Тот тоже остановился, и выглядели они, как двое развесёлых чужеземцев, которые вполне на законных основаниях хотят попробовать ещё и местного вина, прямиком держа путь в лавку и распивочную. Шалья успел бросить взгляд влево: двое мужчин стояли в закутке между домами ― они выглядели скорее как соглядатаи, чем убийцы.
Переглянувшись с Кумалом, князь едва заметно кивнул в сторону уже видневшейся вывески. Они чуть прибавили ходу. По дороге им попались и вполне безобидные горожане, одетые в странные широкие штаны, рубахи и мохнатые шапки из овечьей шерсти в виде колпаков. Семенили себе по своим делам: один тащил на плече верещащий и дёргающийся мешок, второй довольно потирал руки и что-то быстро-быстро лопотал.
― То ли уютный хлев ждёт поросёнка, ― усмехнулся тихо князь, ― то ли скорый конец.
― Смею заметить, господин, наше положение не лучше, ― осторожно заметил Али.
Они говорили по-гутрумски, хотя никто их и не подслушивал.
― Теперь осторожно, ― сказал Шалья. ― Заходим внутрь.
Удобно располагалась лавка ― на возвышении, а от задней двери на берег проложен был длинный помост, чтобы вкатывать наверх бочки с вином. Может, когда-то у входа и толпились люди, а сейчас вокруг дома даже облезлой кошки не видать.
― Кажется, нашему другу придётся нелегко по возвращении в родные места, ― промолвил Шалья и толкнул дверь.
Лавка вовсе не пустовала ― за столом в дальнем углу сидели двое молодых мужчин, пили вино и играли в кости. Девчонка-служанка мыла половицы в помещении за прилавком ― её хорошо было видно от входа. А вот хозяин не походил на своё описание ― значительно моложе, да и руки чистые, без каких-либо следов от ожогов.
Шалья наклонился к Али и шепнул ему, что делать.
― Это ли лавка уважаемого Арсаба Данира? ― спросил слуга по-макенски.
Ему пришлось повторить, потому что мужчина за стойкой не сразу понял.
― Дядя, ― сказал он, ― мой.
И стукнул себя в грудь.
Теперь трое наших иларийцев сделали вид, что ничего не поняли.
― Дядя, ― повторил мужчина уж как-то слишком нелюбезно. ― Болеть. Я ― работать.
Шалья стоял справа от спутников. Он смотрел на девчонку, моющую пол. Та почувствовала и бросила на чужака взгляд ― но не настороженный или мимолётный, а полный страха.
Хозяин же заметил, что чужак смотрит на прислугу, и прикрикнул на неё. Та подхватила ведро и тряпку и скрылась в глубине дома. Кумал встал вполоборота, чтобы видеть игроков в кости. Те почему-то забросили своё занятие, мрачно поглядывали на вошедших.
― Налейте вина, хозяин, ― сказал князь всё на том же наречии и достал монету ― условный знак…
Ножи у игроков в кости были спрятаны под столешницей, а у хозяина под стойкой ― сабля. Однако иларийцы успели отскочить от прилавка, лишь только услышали скрежет железа. Они одним движением отстегнули пряжки ― и плащи полетели в сторону хозяина, на время ослепив его. Действовать пришлось быстро ― против двух опытных воинов и слуги, тоже кое-что понимающего в искусстве боя, калхедонцы с ножами недолго продержались. С ними не стали церемониться ― и вот уже на полу лежали два окровавленных тела. Хозяин пытался сбежать, но его скрутили, сунули в рот кляп и оставили лежать за прилавком.
― И что теперь? ― спросил Кумал.
Тихий вскрик заставил всех троих посмотреть в сторону хозяйских комнат. Давешняя служанка стояла в проёме, держась за косяк и глядя на убитых.
― Девочка, не бойся, ― сказал Али. ― Где твой настоящий хозяин? Где Арсаб?
Но та и не думала бояться. Подбежала и довольно бойко начала говорить на макенском. Шалья перевёл Кумалу, что она не служанка, а хозяйская внучка, что царская тайная служба заподозрила Арсаба в связи с повстанцами, и деда схватили, заперли в подвале собственного дома и устроили засаду.
― Давно ли? ― спросил князь.
― Недавно, господин. Неспокойно у нас, много людей из города в горы ушло.
― Да и тебе с дедом стоит уйти к остальным. Где его держат?
― Ключи у этого, ― девочка показала на связанного царского соглядатая. ― На поясе.
― Я схожу с ней, ― сказал Кумал, ― а вы заприте двери.
Так они и сделали. Вскоре визирь вернулся, поддерживая слегка пошатывающегося мужчину, по всем приметам совпадающего с описанием, данным Нардином. Арсаб увидел монету, лежащую на прилавке, улыбнулся, взял её и прижал к губам.
― Да живёт царь!
― Мы друзья твоему царю, ― сказал Шалья.
― Вижу, добрые господа, ― кивнул хозяин. ― По нашим обычаям я должен принять вас как подобает, разделить хлеб и вино, но придётся нам с Цаялой удирать поскорее.
― Мы привезли письмо, ― князь достал бумагу, сложенную вчетверо и запечатанную сургучом.
― Храни вас Единый…
Кто-то попытался открыть дверь с той стороны. Послышались голоса, по крайней мере, пяти человек.
― Этого зовут, ― сказал Арсаб, указав на связанного. ― Быстро закройте ставни, прислоните к ним столы! Цаяла, проверь заднюю дверь!
― Заперта, дедушка.
Насчёт ставен хозяин сказал вовремя ― не успели наши путешественники закрыть первые два окна, как тут же нападавшие принялись крошить слюду и ломать переплёты.
― Цаяла, веди наших спасителей в подвал, а я за вами.
― Али, помоги Арсабу, ― приказал Шалья.
Девочка отвела их в подвал. Царские шпионы значительно уменьшили запасы провизии, хранившиеся тут, да и связанный хозяин довольствовался только крохами, когда у него ненадолго вынимали кляп и разрешали внучке покормить деда.
Но, видать, к бегству старый да малый мятежники были давно подготовлены. По просьбе Цаялы князь с визирем отодвинули корзины, и та достала из потайных отверстий в стене торбы с кое-какой одеждой, сдёрнула с крюка копчёный окорок, насыпала в мешок сухарей.
Тут и Арсаб подоспел ― и Али, которому хозяин вручил фонарь.
― Он поджёг лавку, ― быстро сказал слуга своему господину.
― Разумно.
― Сюда прошу, уважаемые, ― позвал лавочник, нажимая на один из камней в стене, ― Толкните-ка вот тут.
Стена уехала внутрь ― открылся лаз. Перебравшись через стену и опять опустившись на ноги на уровне пола, они закрыли люк, зажгли фонарь и стали осторожно продвигаться по коридору.
― Я выведу вас в безопасное место и покажу, как быстрее добраться до порта, ― сказал Арсаб. ― Только будьте осторожны ― и храни вас Единый!
― А вы сами как же? ― спросил Шалья.
― Не бойтесь ― эти коридоры тянутся очень далеко. Я покажу вам один из выходов наружу, и мы с внучкой двинемся дальше. Вот смотрите… ― Он поднёс фонарь к стене. ― Видите, метки? Тут не заблудишься. Это коридоры были устроены здесь ещё при лиманском владычестве, столетия тому назад. Мы с нашими братьями случайно открыли их и привели в порядок ― шпионы узурпатора про них не знают.
Шалья шёл по коридору и думал, что годы правления Фирмина не заставили его подданных отчаяться, однако в манере старика чувствовалась какая-то излишняя восторженность и прямо-таки готовность умереть за настоящего царя, которого он вряд ли когда-либо воочию видел. Нардина встретят тут едва ли не как живое божество, но дальше придётся оправдывать ожидания подданных. Хватит ли у них терпения или они надеются, что законный правитель одним махом осчастливит их всех?
Князь вспоминал отца волчонка и должен был признать, что тот уж как-то слишком стал похож на гутрумца. А уж Ленарда делало калхедонцем только знание языка. Может быть, ещё и поэтому Хамат не стал настаивать, чтобы сын вспомнил о долге наследника.
Арсаб тем временем остановился и стал что-то изучать на стене.
― Вот на этот камушек надавите, уважаемый, ― попросил он Али.
Тот исполнил просьбу, и часть кладки уехала вниз, открыв короткий коридор, быстро переходящий в ступени.
― И куда они ведут? ― спросил настороженно Кумал.
― Там наверху должна быть деревянная дверь, как в подпол.
Визирь не стал дожидаться разрешения своего князя, посчитав себя вправе первому разведать ― точно ли правду говорит старик? Он поднялся по ступеням и нашарил над головой деревянную дверь. Надавил на одну сторону, на вторую ― крышка приподнялась, и в прореху упало несколько соломинок. Пахнуло навозом и послышался мерный звук, с каким коровы пережёвывают сено. Кумал почти бесшумно рассмеялся и поманил остальных.
― Как выберетесь на улицу, спускайтесь всё время вниз ― мы завернули влево, как раз в сторону пирса, ― предупредил Арсаб.
Князь и Али скоро, но тепло попрощались с ним и девочкой и полезли вверх ― а Кумал уже выбрался из лаза и придерживал деревянную створку. Они услышали, как со скрежетом кусок стены встал на место. Потом припорошили потайной лаз соломой, осторожно выбрались из коровника, чуть не попались на глаза хозяйке, вышедшей на крыльцо дома. Она должна была их заметить, просто не могла не увидеть, но они словно стали для неё прозрачнее воздуха и почти бегом бросились вниз по улице к морю. До корабля добрались без происшествий. Слева вдалеке поднимался столб дыма, и жители близлежащих домов ― кто ещё оставался в городе ― спешили тушить пожар. Им не было дела до чужеземного судна, которое приняло на борт трёх человек и спешно снялось с якоря.


Глава 22. О, великая Луна!

―1―


Совет закончился, вассалы разъехались. Лени только мельком посмотрел самое начало, укрывшись в потайной комнатке за креслом герцога и подглядывая в глазок. Графы и бароны по очереди подходили к Кристиану, кланялись, затем расселись на скамьи, но глаза их были устремлены в сторону сюзерена. Лени представил, как он будет сидеть рядом с герцогом, и почувствовал озноб. Он не стал дожидаться официального представления нового графа Марча и ушёл.
Опять явились учителя ― теперь волчонку было с кем разделить иногда скучные уроки, он представил наставников брату и углубился с ним в дебри истории.
― Ты теперь читаешь по истории Вияма? ― спросил Альти после занятия, когда они шли к тренировочной площадке. Лени предстоял урок с Мастером мечей, а его брату ― с герцогским лучником.
― Гутрума, ― сказал волчонок. ― Виям... сегодня просто повторяли после долгой отлучки. А ещё законы, начиная с самой империи, ведение денежных дел, состояние ремёсел и крестьянских хозяйств, ― он вздохнул. ― Я хочу быть полезным Крису, а не просто греть ему постель.
― Это правильно, что ты хочешь быть полезным, ― кивнул брат, ― но почему ты так странно говоришь об этом, словно сомневаешься, что достоин и просто быть рядом? Потому что ты мужчина и нуждаешься в деле, или тебе в чём-то неуютно в союзе с герцогом?
Лени уставился на Альти и дал себе зарок не называть его больше малышом. Он слишком много думал о мальчике, которого знал когда-то и любил, а мальчик-то вырос.
― Неуютно... ― повторил волчонок. ― Не с Крисом, нет. А вот с герцогом...
― Так ему скорее должно быть теперь неуютно, ― брат обнял его за плечи, ― ты ― царский сын. А он простой герцог!
Альти пытался не рассмеяться.
― Ты представляешь, каково ему?
― Царским сыном я стал несколько дней назад, ― сказал Лени глухо. ― Когда нашёл отца, когда он и я вспомнили, кто мы есть и кем приходимся друг другу. А... ― он задохнулся на миг, но справился с собой и продолжил: ― А последние несколько лет я был проституткой в этом городе, и для многих, наверное, все еще остаюсь уличной потаскушкой, удачно подставившейся герцогу, пока тот горевал по жене... тоже, к слову, потаскушке.
Альбера посетило озарение. Он-то боялся, что будет лишним,― а вот она цель. Он ведь нужен брату не меньше, чем тот ему.
― Ты всегда был тем, кто ты есть. Не будь ты таким, ты бы не выжил или опустил руки, ты… Лени, ты понимаешь. Память ты терял, но нрав свой потерять не мог, ― он гордый, отцовский.
― А я ещё и волк, ― Лени всё же удалось улыбнуться. ― От ревности порой совсем с ума схожу.
― Вот скажешь, ― рассмеялся Альти. ― Я ещё сопливый юнец, но вы меня вон ― до греха довели. И герцог твой на тебя так смотрит, что, кажется, готов что угодно и кого угодно испепелить, только подозрение появится, что на тебя готовы покуситься.
Лени хотел сказать ещё что-то, но они уже были у тренировочного поля и Мастер мечей благосклонно махнул молодым людям рукой.
Барток одобрительно смотрел на них из узкого окна коридора и даже улыбался каким-то своим мыслям. С появлением в замке Ленарда, а потом его брата, да ещё семейства Люсов старое родовое гнездо ожило.
Подошёл один из слуг и доложил, что стена полностью готова и гобелен повешен. Кивнув, Барток приступил к дальнейшей части плана. Плотники сбили для рамы подставку и принесли в кабинет ― сами не зная, зачем. Портрет сенешаля вынули из рамы и отправили в кладовку, а раму таким же порядком оставили в герцогских покоях. Барток сам установил подставку, внёс раму и закрепил её. Она смотрелась в пустой комнате очень странно. Телохранитель поставил на пол зажженный фонарь, а потом закрыл окна комнаты плотными ставнями, чтобы с других башен или со стены нельзя было разглядеть, что происходит в комнате в ночное время.
Закрепил ставни понадежней, осмотрел дверь. Дубовая, крепкая ― такая же, как и в герцогской спальне. И обе они вели в ванную комнату между спальнями супругов. Барток раскрыл ящик с инструментами, снял ручку и прежний ― пусть и надёжный засов, поставил новый, принесённый с собой. Пришлось поработать долотом, подгоняя гнездо по размеру, но времени это заняло немного, и скоро он уже прикреплял замок и ручку на место, шепча про себя что-то ритмичное и явно не гутрумское. К замку подходило два ключа: один будет храниться у герцога, а второй ― у него самого.
Итак, всё готово ― теперь оставалось главное: поставить у рамы статую Нурлаш. Барток почувствовал некоторое волнение, когда внёс в комнату сундучок, постелил на полу у рамы кусок шёлка, достал статую и бережно поставил её.
― Не подведи, небесная, ― попросил он.
Его словно погладили по голове мягкой ладонью, на мгновенье послышался смех ― добрый, тёплый.
― Потому тебя изображают такой страшной, чтобы смертные раньше времени не возлюбили? ― улыбнулся он.
«Умный мальчик, ― шепнули ему в ухо. ― Ты мою статую прикрой сверху шёлком, чтобы Кристиан и Ленард не пугались и не расспрашивали тебя».
― Несправедливо.
«Каждый выбирает, что ему лучше. Творец один, а мы ― персты его. Кто-то целует Творцу руки, а кто-то дерзает целовать в уста. Не печалься ― я прослежу за Шальей и пошлю ему удачу. И ему, и магам. Совсем скоро вы встретитесь. А пока ― до встречи, сын Сифея».

―2―

Лени даже не удивился, когда наутро слова Кристиана о кастеляне полностью сбылись ― герцог словно будущее предвидел. Самс кинулся ему в ноги так, что цепь едва не вырвал из стены, «безродный выскочка» всего за одну ночь в камере превратился в «его светлость» и разок даже в «его высочество».
Волчонок поначалу опешил, хотя Кристиан обговорил с ним заранее, как себя вести, что кастеляну обещать.
― До чего людей доводит жадность, ― пробормотал он, но арестант услышал.
― Каюсь, ваша светлость! Грешен! ― возопил он. ― Помилуйте, умоляю!
Перед герцогом кастелян о помиловании даже не заикался ― вот ведь, нашёл доброхота.
― Это ты меня просишь? ― спросил Лени с презрением. ― Решай я один, я бы, конечно, на плаху тебя не отправил, но наказал бы примерно ― и не за воровство, а за доносы. Но герцог милостив, хотя ты этого не заслуживаешь. Хочешь жить ― придётся постараться.
― Всё, что прикажете, ваша милость, ― забормотал арестант,― всё, что пожелаете, ваша светлость, всё, что...
«Высочества» волчонок дожидаться не стал.
― Тебе отведут комнату в подвале ― почище этой камеры, но на многое не рассчитывай. Будут кормить, иногда выводить подышать на улицу. Будешь переписывать своей рукой то, что мы велим.
― Да, да, да, не извольте сомневаться, да, да, да, ― бывший кастелян истово отбивал поклоны, едва не врезаясь лбом в каменный пол. Он и сам не понимал, что говорит, что обещает, сознавая лишь одно ― его не казнят. Пока не казнят. Пока он будет послушным.
Лени выдохнул и пошёл к двери.
― Сколько хлопот из-за тебя, ― говорил он. ― Теперь ещё нового кастеляна искать…
Тяжёлая створка захлопнулась, оставив Самса, пусть и с обещаниями, но всё в той же камере, прикованным к стене.
Кристиан ждал у входа в подземелье.
― А ведь правда, ― промолвил Лени, заканчивая свою мысль, ― нам нужен новый кастелян. У тебя есть кто-нибудь на примете, любовь моя?
Кафф вздохнул, картинно закатил глаза.
― Попрошу Тьерри присмотреть кого-нибудь порядочного, но не дурака, ― сказал он. ― Будем надеяться, что в городе ещё есть такие люди. Которым, к тому же, нужна работа.
― Ещё? ― улыбнулся волчонок.
― Всегда надо быть готовым к худшему.
Герцог увёл Лени с глаз стражи.
― Не хочешь проехаться? ― спросил он, обнимая супруга за талию в укромном уголке.
― Куда?
― К моей тётушке, волчат навестить.
― Может, Альти тоже возьмём? ― нерешительно спросил Лени. ― Ему здесь будет скучно одному.
― Конечно, ― усмехнулся герцог. ― Я и не думал бросить его в замке.
― Я его позову, ― сказал волчонок. ― Мы же сейчас отправимся? Не будем ждать ещё час или два?
― Зови, ― Кристиан отвесил ему несильного и звонкого шлепка. ― Я велю оседлать лошадей.
Барток привык к внезапным решениям герцога, Альти же удивился ― не столько тому, что Кристиан с Лени куда-то решили отправиться по делу, сколько тому, что они взяли его с собой. Да ещё зачем-то в женский монастырь. Когда же брат шепнул ему между делом, что настоятельницей там тётка герцога, младший решил, что его хотят представить как члена семьи.
Ехали вшестером ― герцог, Лени с братом, Барток, Маттиас и ещё один молодой охранник, которого Альти прежде не видел.
― У него там братья младшие, ― сообщил волчонок Альберу. ― Они оборотни, как я. Маленькие совсем.
― А он?
― Он ― нет. Малыши ему сводные.
Лени обернулся и посмотрел на Гарета, на его счастливое лицо, и улыбнулся. Юноша поклонился в ответ. Маттиас заметил взгляды, которыми обменялись господин и слуга, и опять почувствовал укол ревности. Он тоже приглядывался к этому «мужику», чувствовал в нём конкурента, когда дело дойдёт до отбора в личную гвардию герцога. Барток был доволен парнем ― учился он военной премудрости быстро, подавал большие надежды.
Кристиан уловил обмен взглядами, реакцию рыжего, посмотрел на телохранителя с усмешкой. Тот поравнялся с ним:
― Соревнование, ― сказал тихо, показывая, что понял. ― Но без подлости. Каждый будет стараться стать лучшим воином, чем другой. Поставлю их в пару, вот увидишь, будет весело.
― Лишь бы не за внимание Лени соперничали, ― пробурчал герцог.
― Нет, ― улыбнулся Барток. ― Разве только в лучших рыцарских традициях ― оба готовы любить сюзерена и отдать за него жизнь, если понадобится. Ты хочешь сделать из мальчика правителя ― так радуйся: он умеет привлекать сердца подданных.
― Думаешь, меня это удивляет? ― хмыкнул Кристиан. ― Первое сердце, которое он привлёк, было моё собственное. Надеюсь, смогу передать ему не только виямскую небезопасную границу.
― Когда до этого дойдёт, граница станет безопасной. Да и не только герцогство передашь…
Кони словно танцевали на дороге причудливый танец, когда всадники съезжались попарно. Только Маттиас и Гарет ехали в гордом одиночестве ― один впереди процессии, другой ― позади. Лени, заметив это, поманил волчьего брата.
― Составь Альберу компанию, а я чуть отстану.
Он придержал коня и оказался рядом с Хрюшкой.
― Хороший парень, правда? ― спросил приятеля, чуть заметно указав на Гарета. ― Я думал, Крис его просто на работу в замок возьмет, пока братья не подрастут, а он неплохо справляется.
Хрюшка только губы растянул вежливо.
― Что ж ты так? ― упрекнул Лени.
― Ничего. Самородок прям, я и говорю.
Лени засмеялся ― ревность Маттиаса выглядела так забавно, особенно если хорошо знать, что ни любви, ни страсти между ними не было никогда.
― Что смеёшься?
Волчонок хлопнул его по плечу.
― Ох, Маттиас… Что с тобой творится, скажи?
― Не знаю, ― проворчал Хрюшка, кривя душой.
― Время идёт, всё меняется, друг…
― Да-да…
― Маттиас. Я сказал «друг». Знаешь, я понимаю, что ты ревнуешь. Твоя семья раньше была для меня единственной спокойной гаванью. В вашем доме меня любили, я мог ничего не бояться. Разве так тяжело тебе думать о том, что ты теперь не единственный мой друг, и что у меня есть семья ― отец, брат, супруг?
«Разве так тяжело тебе думать о том, что не только ты любишь меня?» ― услышал Хрюшка и покраснел, стыдясь собственных мыслей.
― Мы ведь с тобой больше, чем друзья. Мы как братья.
Хрюшка покраснел ещё гуще.
― Прости, Лени, я такой дурак!
― Ничего... ― волчонок похлопал его по руке. ― Это, наверное, понятное чувство.
Посмотрел вперёд, на Кристиана, подумал, что едва ли когда-нибудь перестанет ревновать его. У Альти же с Гаретом беседа складывалась куда лучше, благодаря тому, что первый умел слушать, а второй обладал добродушным характером. Альти с искренним сочувствием слушал бесхитростный рассказ Гарета, а когда тот дошёл до чудесного спасения, которое пришло от «их светлостей», младший брат в который раз испытал гордость за старшего.
Альти заметил, что чем ближе они подъезжали к монастырю, тем явственнее становилось благотворное влияние обители на окрестные земли. Раньше и магические школы занимались почти тем же и даже большим: учили крестьян бережно обращаться с землёй, не жадничать, не вытягивать из неё все жилы, думать о детях и внуках ― что им после себя оставят. Помогали отбирать лучшие растения, предсказывали погоду, а иной раз могли помочь с ясными днями во время жатвы или вовремя послать дождик. Но когда начались гонения и колдуны да ведьмы ушли до поры в тень, во многих местах забыли их наказы: дороги покрылись колдобинами, деревья рубили, не сажая взамен новые. Монастыри же иной раз убеждали не тем, что взывали к совести, а тем, что, к сожалению, человек порой понимает больше, ― выгодой. Хоть и требовали они от арендаторов своих земель строже, зато и земля крестьянам отвечала большим добром. Глядя на «монастырских», и соседи их перенимали хорошее.
У ворот монастыря Кристиан спешился первым и позвонил в колокол. Знакомая волчонку сестра выглянула в приоткрывшееся окошко и поспешила открыть гостям.
― Добро пожаловать, ― улыбнулась она. ― Матушка-настоятельница ждёт вас. И не надо спешиваться ― спасибо за уважение, но не надо.
Но Маттиас всё же соскочил с коня и помог монахине закрыть ворота.
― Помните этого молодого человека, сестра Урсула? ― спросил герцог, склоняя голову и указывая на Гарета. ― Он соскучился по братьям. Как поживают волчата?
― Хорошо поживают, ― улыбнулась монахиня, ― но тоже соскучились.
― Можно мне увидеть их? ― отважился спросить Гарет.
Сестра кивнула с улыбкой.
― А можно мне с тобой? ― спросил его Альти.
― Для меня это честь.
― Потом будешь расшаркиваться, ― проворчал герцог. ― Поехали.
Не спеша направили коней в сторону обители.
― Альбер, сначала я представлю тебе настоятельнице, а потом тебя проводят к детям.
― Простите, не подумал…
Барток позади тихо рассмеялся.
― И не говори, ― заметил Кристиан. ― Прониклись духом места: такие все сразу стали вежливые.
Альбер приуныл, думая, что ляпнул что-то не то и рассердил герцога.
― Кристи шутит, что ты? ― волчонок потрепал брата по волосам.
Въехав во двор, они поручили коней заботам сестёр помоложе, пожилая сестра повела Гарета к детям ― неожиданно с ним увязался Маттиас: не столько из расположения к парню, сколько не желая оставаться не у дел, раз уж господин Барток отправился с герцогом и братьями.
Мать Фрайда при виде гостей отложила перо и поднялась из-за стола-пюпитра. Она молча раскрыла племяннику объятия.
Кристиан поцеловал её в щёку.
― Тётушка, это Альбер, ― сказал он, когда волчонок, смущаясь, коснулся губами второй её щеки и подвёл к ней брата.
― Дай посмотрю на тебя, младший Хамат, ― сказала настоятельница.
Альти кинул удивлённый взгляд на герцога и брата ― значит, о нём писали, иначе откуда монахине знать отцовское имя?
Мать Фрайда положила ладони ему на голову ― по позвоночнику мальчика сначала пробежал холодок, а потом стало тепло, ― посмотрела на ладони.
― Длинная счастливая жизнь, ― настоятельница чуть улыбнулась. ― Свободная жизнь.
Лени посмотрел на женщину вопросительно и отрицательно мотнул головой.
― Нет?
― Нет, и слава Творцу. У вашего отца найдётся, на кого взвалить бремя. А тебе и своего хватит.
― О чём это вы? ― решился спросить Альти.
― О твоём будущем, ― Лени потрепал его по волосам. ― Всё будет хорошо, брат.
― Идите, юноши, погуляйте до ужина, ― сказала настоятельница. ― Вы хотели посмотреть на детей.
Альти опешил.
― Вы ведьма? ― спросил он потрясённо.
― Нет, сын мой, я не ведьма. Иди спокойно, с миром. А я пока что потолкую со старшими.
Лени, улыбаясь, увёл ошарашенного брата.
― Кто она? ― шёпотом спросил Альти.
― Если Кристи сочтёт нужным, он скажет.
Ещё с прошлого раза волчонок помнил дорогу в сад, где обычно играли дети. Они шли по галерее, иногда им попадались навстречу монахини, спешащие по своим делам: кто-то направлялся в трапезную, чтобы готовить столы к ужину, кто-то нёс чистое бельё из прачечной, словом ― выполняли свои каждодневные обязанности. Лени шкурой чувствовал, какая из женщин не совсем обычна ― выходило, что в монастыре ведьм немало: каждая пятая.
Маленькие воспитанники монастыря играли в саду, как и в прошлый их приезд. Гарет уже был там, присел в стороне на скамью, обняв сводных братьев.
Зато Хрюшку облепили малыши ― тут он был в своей стихии. По очереди кружил детей ― то держа их за руки, то беря на закорки. Он уже взмок, бедный, а малыши всё наседали. Но увидев две новые жертвы, кинулись к гостям. Две монахини не мешали детям играть, не требовали от них чинного поведения. Альти растерялся ― он прежде не сталкивался с малышами, не умел с ними обращаться, да и как всякий подросток, побаивался их.
А их уже окружили ― даже те, кто успел покататься на Маттиасе, тянулся, чтобы обнять или оказаться на руках. Лени тут же подхватил маленькую девочку ― совершенно обыкновенную по его ощущениям.
― Давайте знакомиться. Кого как зовут?
Дети залопотали, перебивая друг друга, называя свои имена.
Альти кто-то подёргал за край камзола. Он опасливо скосил глаза на довольно улыбающегося мальчугана.
― Поси играть, ― позвал он, демонстрируя щербатый после выпадения молочных зубов рот.
Через несколько минут неловкость покинула Альбера: он с братом ввязался в состязание, бросая кольца на колышки, вбитые в землю. Поделив детей поровну на две команды, они каждый старались принести своей победу.

―3―

― Не знаю, что делать, тётушка, ― сокрушался Кристиан. ― Не знаю, за что браться в первую очередь.
― За умы, дорогой племянник. За умы. Я понимаю, что ты хочешь всеми средствами избежать войны между гутрумцами. Вот и действуй хитро.
― Скоро выборы Верховного приора, ― сказал Крис. ― Их откладывали уже трижды, насколько я помню. В казне на это не нашлось денег. В этот раз я готов лично привезти в Бранн мешок с золотом, лишь бы выборы состоялись.
― Денег в Бранне достаточно, поверь, ― поморщилась мать Фрайда. ― Верховный в церковную казну руки по локоть запустил ― и не только он один в золоте шарит. Другое дело, что члены совета ― или большинство их ― не должны подписать ту бумагу, что Верховный посылает накануне выборов. Ему должны отказать в доверии. Он давно уже продался Бранну с потрохами, нарушает все уставы, увеличил подати с земель и монастырей, а когда просишь у него денег на благие дела, то приходится ждать месяцами и получаешь в итоге гроши.
― Шестеро из десяти? ― спросил Крис. ― Шестерых будет достаточно? За представителей Вияма и Карраса я в этот раз спокоен. За тебя, тётушка, тоже, но это дает нам три голоса из нужных шести.
― Ты не будь так спокоен, племянник, а лучше для начала окажи почтение нашему приору. Он человек неплохой, да только устал бороться, потому что герцогу очень долго было не до церковных дел.
Кристиан покраснел.
― Когда ты в последний раз был в храме по случаю праздника?
Барток усмехнулся.
― При жизни отца или... вообще? ― спросил Кафф. ― Понял я, тётушка, понял. Есть там в календаре праздники до выборов или мне новый придумать, чтоб повод был выказать почтение?
― Чего же праздника ждать? ― усмехнулась мать Фрайда. ―Пригласи его на обед, расспроси, не нужно ли чего, чем помочь? А уж он-то, если проникнется к тебе доверием, сможет уговорить главу мужской ветви Молчальников ― ведь главная обитель этого ордена в Вияме. Вот и будет у тебя ещё двое. Да ещё Карасский приор. Да ещё гонимый ― и как только не отравили до сих пор беднягу ― приор из Земерканда. Тебе ведь нужен Земерканд. Ой, как нужен!
Крис посмотрел на Бартока, тот едва заметно кивнул.
― А с Земеркандским-то что не так? ― спросил герцог. ― Кому надо приора травить?
― Бранну, разумеется. ― Тётушка посмотрела на него, как на несмышлёныша. ― Приор Мельяр ещё молод и горяч, и всё пытается бороться против подчинения церкви нашему полумёртвому Целестину, то есть его прихлебателям. Мельяр, как ты понимаешь, женат, и поговаривают, что его до сих пор не отравили, потому что женат он на ведьме.
― Уверен, что так и есть, ― Крис чуть улыбнулся. ― Нарушит ли церковные правила приглашение на обед от одного приора двум другим?
― Нет, конечно. Тем более что Мельяру совершенно безопасно находиться на твоей земле. Вот если бы его пригласили в Бранн, к тамошнему приору, он бы, пожалуй, заранее провёл все необходимые прощальные обряды.
― Ваша светлость, матушка, насколько я знаю, в Земерканде располагается главная обитель мужской ветви ордена Печальников? ― уточнил Барток.
Настоятельница рассмеялась.
― Вот, учись. Язычник ведь, а лучше тебя разбирается.
― Тогда стоит, пожалуй, организовать эту встречу, ― задумчиво сказал Крис. ― Приор Мельяр хоть раз поест досыта, ― он улыбнулся.
― Вот-вот, корми, корми… ― усмехнулась тётушка. ― И вообще, мой мальчик, я бы хотела видеть Верховным приором именно его.
― Почему? ― спросил Крис. ― Как самого молодого и подающего надежды?
Тётушка покачала головой.
― Как самого терпимого, верного традициям ― тем, старым традициям, как человека, который отстаивает законы веры.
― Мне точно надо поговорить с приором, ― решил Крис. ― Хотя бы потому, что я в законах веры совсем не силён.
― Время учиться. Самое время. А теперь давай о принце…
Кристиан вздохнул.
― И что с принцем? ― спросил он уныло. ― Шатается где-то. Трон занять явно не торопится. Поймать и запереть в монастыре или сразу ножом по горлу?
На Бартока он старался не смотреть, чтобы верный телохранитель не принял эти размышления за указания к действию.
― Монастырь? ― тётушка задумалась, взяла колокольчик и позвонила.
Вошла монахиня.
― Сестра Колана, пригласите ко мне сестру Уэллу. И принесите медовухи ― мужчинам горло промочить. ― Она загадочно улыбнулась.
Кристиан удивлённо переглянулся с Бартоком.
Пока ждали возвращения монахини, молчали. Наконец дверь отворилась, сначала появилась давешняя сестра, неся поднос с кубками и кувшином, а за ней вошла такая красавица, что оба мужчины медленно поднялись со своих мест. У Бартока каждый волосок на теле встал дыбом ― ему показалось на мгновение, что это Нурлаш.
― Сестра, ― Крис вежливо склонил голову. Посмотрел вопросительно на тётушку.
― Сестра Уэлла поедет разыскивать принца, ― пояснила мать Фрайда. ― А дальше ― как она сочтёт нужным поступить.
Красавица улыбнулась и поклонилась настоятельнице.
― Она ведьма, ― подытожил Барток.
Девушка вновь поклонилась, улыбнулась, так и не сказав ни слова.
― Пожелаю удачи вам, сестра, ― сказал Кристиан.
― Спасибо, ваша светлость. ― Голос был низким, грудным.
Герцог даже посочувствовал принцу.
― Благодарю, сестра Уэлла, ― мать Фрайда отпустила девушку, смерила внимательным взглядом обоих мужчин, наполнила медовухой два кубка и подала им с серьёзным видом.
― И ведь Уэлла ― девственница, ― заметила она, глядя, как оба жадно пьют.
― Не может быть, ― пробормотал Кристиан.
― Может.
― Забавно, ― усмехнулся Барток. ― Одна из последних ведьм-язычниц прячется в монастыре. Да ещё лунопоклонница поди.
― Да, ― спокойно кивнула мать Фрайда. ― И почитает Единого, как создателя Луны. По крайней мере, на этом мы сошлись.
― Редкая покладистость, ― съязвил Барток.
― Мальчик мой, ― сказала настоятельница. ― Не ты, ворчун, я племяннику. Тебе ведь нужна будет ведьма при дворе.
― Да меня Лени сож… съест за такую ведьму! ― воскликнул Кристиан.
― За какую это? ― поинтересовался, заходя в кабинет настоятельницы, волчонок. Поцеловал ей руку, посмотрел на Криса. ― О какой ведьме речь?
― Да вот… Тётушка рекомендует. Говорит, в хозяйстве пригодится.
― Охальник! ― возмутилась настоятельница.
― А что? ― неожиданно сказал волчонок, ― может, и пригодится. Вон, в Каррасе же есть тётушка Мейнир. И спокойней как-то.
― Ты бы видел эту тётушку! ― возопил герцог.
― А ну, молчать! ― неожиданно рявкнула на него мать Фрайда. ― Все вы одним маслом мазаны ― мужчины. Бесстыдник! Если женщина красива, так ей уже никому на глаза показаться нельзя? Может, введём, как в Макении, обычай прятать всех женщин под чёрные накидки?
Кристиан побагровел ― макенцев он не жаловал, считал варварами.
― Я хочу посмотреть на неё, если можно, ― попросил Лени.
― Иди на двор, поищи сестру Уэллу, ― сказала мать Фрайда. ― А вы... ― она сурово посмотрела на Кристиана и Бартока.
На виноватое лицо одного, на невинную физиономию другого ― и засмеялась.
― Ох, и кобели!
Лени за дверью услышал такое прозвание и хмыкнул себе под нос.
Во дворе обители он огляделся. Три монахини работали здесь: одна мела каменные плиты, две других подстригали кусты по углам. И все три, как на грех, были повёрнуты к волчонку спинами, а свободные платья на стройных фигурах не позволяли при первом взгляде определить, кто так потряс «кобелей».
Лени с любопытством обошёл двор по галерее. Тут из-за куста выглянуло лицо, при виде которого даже у невинного по части женщин волчонка дыхание перехватило. Правда, никаких нечистых мыслей в голове его не зародилось ― женщина была такая красивая, словно святая с фасада собора. Она улыбнулась, и волчонок подошёл ближе.
― Сестра Уэлла? ― спросил он, чувствуя в загривке знакомое покалывание.
― Да, дитя моё.
Лени удивился ― пусть монахини и стояли на общественной лестнице особняком и не обязаны были отдавать почести власть имущим, однако, он привык, что к нему тут обращаются согласно его статусу.
Женщина была одного с ним роста, и волчонок смотрел на чистое и спокойное лицо, думая почему-то о Луне. Волк внутри завертелся обеспокоенно, будто и впрямь подступало полнолуние. Так хотелось задрать голову, приветствовать ночное светило громкой, заунывной песней.
Монахиня же смотрела на него почти с материнской нежностью.
― Славить Лигис будешь в полнолуние, дитя моё.
Она огладила его волосы и поцеловала в лоб.
― Мы никогда не расстанемся, ― шепнула на ухо.
Лени хотел спросить, что это значит, но только кивнул и на ватных ногах пошёл обратно. Кристиан увидел своего мальчика, и чуть не подумал, что тот пьян: без всякого стеснения подошёл к нему, обнял, ласкаясь.
Кафф прижал его к себе, погладил по голове. Посмотрел на тётушку, улыбнулся ― видишь, мол, какая тут ведьма.
― Вижу, что Уэлла пришлась тебе по душе, ― промолвила настоятельница.
― Ммм, ― промычал довольный волчонок. ― Она как Луна. Чиста и без изъяна.
Герцог аж глаза распахнул от удивления.
Барток развёл руками.
― Кому как не волку и чувствовать, ― сказал он.
― Учитесь! ― мать Фрайда подняла к потолку перст. ― Молодец, мальчик мой, молодец.
Кристиан подумал: что ж, и правда пригодится ведьма ― раз она сродни Луне.
Барток же припомнил Нурлаш, но промолчал.
Близилось время ужина ― гостей отвели в комнату, где для них уже накрыли стол: для всех, потому что в монастыре все равны. Волчатам разрешили побыть с братом, вели себя они за столом хорошо, взрослым не мешали, а во время трапезы в монастырях не принято было вести досужие разговоры. Потом разошлись по комнатам ― в каждой стояла большая кровать, рассчитанная на двоих. И пришлось Хрюшке делить её с соперником. Альберт же остался доволен соседством с Бартоком.
Герцог быстро заснул, а волчонок подкрался к окну и выглянул наружу. Со стороны монастырского храма доносилось стройное женское пение. Монахини славили Единого, и голоса их звучали так стройно, что Лени заслушался. Желтоватая, ещё не до конца созревшая луна повисла над башней, верещали сверчки в траве, где-то ухала сова. Прикрыв створку, волчонок вернулся к кровати и шмыгнул под одеяло. Завозился, пристраиваясь. Тут же его обхватили сильные руки, Кристиан уткнулся носом ему в затылок, но не проснулся.
Лени вскоре тоже задремал, и приснился ему странный сон: будто он волком бегает по герцогскому саду, лакает воду из фонтана ― прямо с лунного диска. В сновидении он выл, и ему вторил женский голос с башни ― пел что-то на незнакомом языке так тонко, так нежно… И волк знал ― слушать можно, смотреть нельзя. Потому что чиста она и без изъяна.


Глава 23. Персты и уста Единого

―1―

На рассвете визирь Кумал вышел на палубу и увидел, что Шалья уже стоит на носу корабля и вглядывается вдаль. Князь ещё не оделся ― поднялся, как был на ложе, в одних только шальварах. Берег ещё не показался, но чайки уже реяли над мачтами корабля. Вдалеке слева ещё одно судно спешило в родной порт. На нём приметили корабль с княжеским штандартом и подняли приветственный вымпел.
― Ты спал ночью? ― спросил визирь.
― Почти не спал. ― Шалья улыбнулся. ― А ты, жених, так храпел, что мне было слышно через перегородку.
― Мог разбудить меня, ― смутился Кумал, растирая голые плечи и потягиваясь.
― Тебе и так хватит сердечных волнений.
Шалья почему-то обернулся и посмотрел на капитана, который тоже с рассветом был на ногах. Они обменялись взглядами заговорщиков.
― Что ты задумал? ― спросил визирь.
― Ничего, брат мой.
Хвала богам, хотя бы настроение Шальи радовало.
― Ты плут, брат мой, вот что я тебе скажу, ― усмехнулся Кумал.
Князь улыбнулся, глядя на спокойные воды залива. Он истосковался по родине, пусть и не признавался в этом вслух. И пускай воды Карраса отливали лазурью и солнце там светило почти, как дома, но князю казалось, что нигде нет такого чудесного рассвета, таких чистых красок.
К ним подошёл капитан и с поклоном подал Шалье подзорную трубу.
― Берег уже виден, господин мой.
Князь направил трубу по ходу судна. В предрассветной дымке он смог разглядеть крепость в порту и мачты кораблей. Направив окуляр влево, почувствовал, что сердце забилось сильней. Над зелёной массой деревьев высились белоснежные башни и купола княжеского дворца.
Он подозвал матроса и отдал ему подзорную трубу, а сам подмигнул капитану. Кумал спокойно стоял, опершись о фальшборт, и не подозревал о коварных планах за его спиной. Шалья бы не решился на такую шутку, если бы не заметил поодаль дельфинов, выпрыгивающих из воды.
― Помнишь, что мы делали в молодости, когда возвращались домой на корабле? ― спросил Шалья и поманил капитана.
Кумал не успел ответить, как его подхватили на руки, оттащили к левому борту и, не обращая внимания на вопли, раскачали и бросили в воду.
Визирь ушёл под воду с головой, но почти тут же вынырнул, отфыркиваясь. Посмотрев наверх, погрозил Шалье кулаком.
― Бросьте якорь, капитан, ― сказал князь, вскарабкался на фальшборт и прыгнул следом.
Он подплыл к Кумалу, и тут же завязалась шуточная борьба. С переменным успехом неповзрослевшие мальчишки топили друг друга, наваливаясь сверху или подныривая и таща за ноги.
Корабль встал, дожидаясь купающихся. Умаявшись, Шалья и Кумал поплыли к борту, сверху им сбросили верёвочную лестницу, и они поднялись на палубу. Оба смеялись уже до слёз, стоя в луже воды.
― У нас ещё есть бочка пресной воды, господа мои, ― усмехнулся капитан. ― Смойте соль с волос.
― Да, хороши мы будем, когда они высохнут, ― согласился князь.
Матросы втащили бочку на палубу. Шалья первым перекинул волосы вперёд и просто сунул голову в бочку, прополоскав свою гриву. Потом визирь перегнулся через борт, а Шалья заботливо лил ему на голову из ковшика. Кумал пощупал кудри, остался доволен и встряхнулся, словно пёс, обрызгав князя. Они наскоро омылись уже слегка подсоленной водой ― но лучше так, чем ничего, ― и пошли в каюты переодеваться.
Уже не требовалось подзорной трубы, чтобы рассмотреть порт, когда они вновь появились на палубе ― одетые по всем правилам, так что капитан и матросы приветствовали их уже как подобает ― низкими поклонами.
Шалья обнял капитана и поблагодарил его.
В крепости их заметили ― зажгли первый сигнальный огонь, вскоре появился ещё один ― выше, а потом ещё один ― левее, по дороге ко дворцу. От жаровен поднимался густой белый дым, что означало прибытие княжеского корабля.
С тех пор, как они отплыли от берегов Калхедонии, с ними в пути больше не случалось чудес. С попутным ветром они быстро мчались по безопасному Изумрудному морю, а потом по Морю тишины. Но Шалье всё мерещилось, что он видит за кормой, где-то у линии горизонта слабое сияние. Он и сейчас обернулся, чтобы посмотреть, но заметил только всё тех же дельфинов.
В порту засуетились, готовясь принять княжеский корабль. А дальше, верх по дороге уже мчались ко дворцу во весь опор всадники с факелами в руках, словно в порту бросал якорь не княжий сын, а нежданный и незваный гость.
― Мы задержались на неделю, не больше, ― заметил тревожно Шалья. ― Что здесь происходит?
Он посмотрел на Кумала, словно друг мог дать ему ответ, но тут же отвёл глаза. Бросил взгляд на капитана, матросов, наконец, на портовых рабочих, что ждали на берегу.
― Скорее, скорее, ― заторопил он, ― что за странная встреча уготована нам? Словно нас и не ждали уже.
На палубу вышел Али, закончив собирать вещи.
― Что думаешь? ― спросил его князь.
Слуга только руками развёл.
― В порту не видно флагов, предупреждающих об эпидемии или беспорядках.
Про себя он подумал, что столица явно не в трауре, но благоразумно промолчал.
― У тебя хороший конь, ― сказал Шалья. ― Кумал возьмёт его, и мы поскачем во дворец, а ты подожди в порту.
― Слушаюсь, господин, ― Али поклонился.
― Я видел, как капитан вычёркивал дни в календаре, ― промолвил Кумал. ― Мы прибыли вовремя.
― Я решил бы, что мы незримы, ― сказал Шалья, ― однако на причале нас явно видят, да и крепость предупреждает о прибытии.
Те минуты, что корабль делал манёвр, готовясь отдать швартовы у пирса, показались обоим вечностью. Наконец на пристань спустили сходни, и молодые люди бегом бросились по ним на твёрдый гранит набережной. В запале оба не думали, что вновь придётся ждать, ― пока матросы не выведут их коней.
― Боги, ― шептал Шалья, ― боги…
А больше ничего не мог сказать.
Застучали, загремели копытами по гулким доскам кони. Не дожидаясь более ничего, взлетел в седло Шалья, миг лишь промедлил Кумал ― и оба понеслись ко дворцу.
А за ними, обменявшись парой слов с портовыми работягами, бросился капитан, изумленно вскидывая брови ― да где там, даже пыль улечься не успела, указывая, куда умчались господа.
Первый порыв немного остудил князю и визирю головы, и они чуть замедлили ход, перейдя на рысь, ― после долгого плавания их кони чувствовали себя неуверенно и пару раз споткнулись. Город только просыпался ― но вот один человек разглядел, кто это скачет по улице, потом второй ― бросились к соседям, стучать в двери. Новость не поспевала за всадниками ― их лишь нагоняли приветственные крики людей, а вскоре зазвучали барабаны и надрывно завыли рожки и дудки.
Эти приветствия и ликование народа немного утешали Шалью ― наследник перестал бояться, что в семье несчастье, или он впал у отца в немилость. Оставалась одна загадка ― почему их прибытие вызвало такой переполох портовой стражи. Они с визирем уже проехали половину пути до первой стены, ограждающей дворец, когда за поворотом деревянным духовым на улице ответила благородная медь княжеских трубачей.
Молодые люди пришпорили коней.
― Боги, это же отец! ― вскричал Кумал.
Несмотря на некоторую тучность князь Сагара прекрасно держался в седле. Его белоснежный жеребец в богатой сбруе, словно снег на вершине горы, выделялся среди вороных и гнедых коней охраны. По законам страны, великую честь оказывал князь, лично выезжая навстречу гостю, будь то хоть его единственный сын или будущий зять. Шалья спешился, приложил руку к груди. Кумал последовал его примеру ― и преклонил колено.
Сагара, словно юноша, спрыгнул с седла, не дожидаясь помощи слуг.
Он подошёл к сыну, и Шалья не выдержал, упал на колени и прижал к губам отцовскую руку. Второй рукой князя завладел расхрабрившийся Кумал.
― Встаньте, дети мои, ― сказал растроганный князь, ― и обнимите меня.
Шалья вскочил и бросился отцу на шею. Он стиснул зубы, чтобы не разрыдаться на глазах у всех. И так уже даже охрана кричала «ура!»
Справившись с порывом, Шалья выпустил отца из объятий.
― Спасибо, Кумал, ― сказал Сагара, ― что привёз мне сына невредимым. Оба моих сына вернулись домой ― я счастлив.
Визирь смущённо обнял старого князя.
― Какое чудо привело твой корабль домой, сын? ― спросил Сагара. ― По всем расчетам, мы ждали вас лишь через пять дней.
Шалья и Кумал переглянулись.
― Не может быть! ― воскликнули оба.
― Нас вела любовь, ― смущённо сказал Кумал.
Сагара погрозил ему пальцем.
― Теперь будешь дожидаться свадьбы ― ещё не всё готово. Поехали во дворец, дети мои. ― Князь посмотрел на толпу, сгрудившуюся позади охраны. ― Я люблю моих подданных, но сейчас я хочу поскорее вернуться во дворец и поговорить с вами.
Опомнившись, Шалья послал в порт за вещами и подарками. Он поехал по левую руку от отца, а Кумал ― по правую.
На бедном визире лица не было. Встреча с возлюбленной уже так близка, но вдруг ему не разрешат увидеть её до свадьбы? Он мужественно терпел разлуку, а теперь даже себя боялся ― сможет ли выдержать встречу, не поступит ли неподобающе и не оскорбит ли чистоту невесты излишними порывами?
Достигнув западных ворот княжеских садов, они отпустили стражу, оставив только двух слуг, чтобы потом отдать им коней. Ранним утром тут уже кипела работа ― пока обитатели дворца и многочисленные придворные не вышли прогуляться, садовники и уборщики спешили срезать увядшие цветы, собрать упавшие листья и разровнять дорожки. Оставив дела, они кланялись прибывшим, радостно улыбаясь. Всадники милостиво кивали в ответ, но всё же поспешили достигнуть ажурных кованых дверей в Запретный сад, предназначенный только для членов семьи или особо приближённых. Тут всадники спешились, слуги подхватили поводья коней и поспешили увести их. Стража в поклоне распахнула позолоченные и украшенные самоцветами створки.
Ни один правитель в этой части мира не мог бы похвастаться таким раем на земле. Дорожки причудливо вились между вечнозелёных деревьев и кустов, цветы благоухали на клумбах, свешивались с террас. Прирученные птицы оглашали сад трелями. Но не было во всём этом варварской пышности или роскоши напоказ ― пусть и богат был княжеский сад, но устроен для семьи, гостей, для услаждения всех пяти чувств.
Князь с сыновьями шёл ко дворцу, когда за кустами хрустнула ветка.
― Вылезай, маленькая обезьянка, ― засмеялся Сагара.
С визгом, делавшим честь любой её тёзке, на дорожку выскочила Махима и кинулась Шалье на шею.
― Братец, ты вернулся!
И тут с молодым князем что-то сделалось. Он крепко прижал к себе девочку и горячо зацеловал щёки. Он вдруг узрел то, чего раньше не замечал: не на родителей походила она лицом, не на деда в молодости, а на покойного своего дядю.
Пока Махима щебетала радостно, не забывая, впрочем, спросить о куклах, а Шалья отвечал ей, старый князь поманил Кумала и шепнул ему на ухо:
― Ты видел того человека? Того мужчину?
Визирь даже не знал, что сказать в ответ.
― Сынок, я ведь знаю Шалью. Он вернулся совсем другим ― в его сердце поселилась любовь.
― Видел, господин мой… отец. Достойный человек и воин. Но Шалья сам расскажет.
― А где сёстры? ― спросил молодой князь у девочки.
― Ещё в комнатах, только проснулись, ― засмеялась Махима. ― Сони! Малика даже не знает, что жених вернулся. Сказать ей?
Она просительно посмотрела на Сагару ― а вдруг не разрешит?
― Беги, обрадуй, ― кивнул тот.
― Боги мои, боги, ― улыбнулся Шалья.
А Кумал ничего не сказал ― только побледнел.
Они направили стопы свои дальше, и молодой князь принялся рассказывать отцу, что обрёл в Гутруме друга в лице виямского герцога, но тут налетел на них разноцветный смерч ― накинув, что первое подвернулось под руку, младшие княжны выбежали в сад им навстречу. Они чуть не задушили Шалью в объятиях, досталось и Кумалу, так что юноша из бледного стал пунцовым, как восточный розан.
― Чадри, Анжала, родные мои! Какие вы у меня красавицы! ― воскликнул Шалья, любуясь сёстрами.
Княжны засмеялись и прикрыли лица покрывалами.
― Узрел, слава богам, ― усмехнулся князь Сагара. ― Идите, дочери мои, подготовьте матушку.
Бедный визирь всё ждал, что в конце дорожки появится силуэт возлюбленной, сердце у него то частило, то, казалось, вот-вот остановится.
Княжна Малика ждала их на ступенях лестницы. Рядом стояла служанка, держа в руках поднос с цветочными лепестками. Малика поклонилась отцу, зачерпнула горсть лепестков, осыпав ими его седую голову. Шалья склонил голову и лепестки роз просыпались на его волосы. Он крепко обнял сестру и поцеловал её в лоб.
Сагара, улыбнувшись, взял сына за руку и отвёл немного в сторону.
― Здравствуй, мой лев, ― промолвила Малика тихо. ― Да воздастся тебе, что ты вернул нам радость и привёз Шалью домой.
― Небесная, ― еле смог произнести Кумал.
Он смотрел на белые и красные лепестки в ладонях, и казалось ему, что это не ладони, а раковины-жемчужницы. Он опустился на колени, и княжна разжала руки у него над головой. Кумал закрыл глаза. Лепестки, благоухая, запутались у него в кудрях; погладили по лицу. Тёплые. Или не лепестки этот вовсе, а кончики тонких пальцев. Голова закружилась, и визирь повалился на землю у ног невесты.
Княжна в страхе вскрикнула, а старый князь отпустил крепкое словцо.
― О, боги! ― воскликнул он. ― Эй, кто там! Живо, перенесите визиря в его покои!
Из дворца выскочили слуги, подхватили несчастного Кумала и понесли.
― Хоть сейчас жрецов и магов зови, ― ворчал князь. ― Пять лет изображал из себя невинность, и вот вам… Не пугайся, дочка, от счастья ещё никто не умирал.
― Отец, а сколько вы ухаживали за матушкой, вы забыли? ― улыбнулся Шалья.
― А ты-то откуда знаешь? ― для вида возмутился князь.
Но посмотрел на дочь, по щекам которой текли слёзы, и замолчал.
― Я пройду к матушке, отец, ― сказал Шалья.
Он ещё раз поцеловал сестру и оставил отца успокаивать её, а сам пошёл в покои княгини.
Когда-то князь Иларии потерял голову, проезжая через маленькое поселение на севере и случайно заметив за стеной сада, принадлежащего местному старосте, молоденькую девушку, почти девочку. Правители редко могут выбирать себе пару по сердцу, но Сагару препятствия не пугали. Отцу девушки было строго-настрого приказано, чтобы и думать не смел о женихах, и, пока возлюбленная князя расцветала, сам он брал крепость за крепостью, готовясь ввести ее в в свой дом. Наконец, и родители его сдались и приняли невестку, которая по происхождению годилась разве что в дворцовые прислуги. Эта борьба стоила Сагаре ранней седины, но семейное счастье вознаградило его сполна.
И сейчас ещё княгиня Прени не оставляла сомнений в том, в кого её с мужем дети пошли красотой. Шалья, войдя к ней, чуть не повторил подвиг Кумала, когда опустился на колени и коснулся кончиками пальцев её стоп.
― Встань, сынок.
В объятиях матери Шалья не пытался сдержать слёз радости.

―2―

Несчастного визиря привели в чувства и отправили в паланкине в дом матери ― отдыхать. Шалья смыл с себя остатки морской воды, переоделся, раздал подарки сёстрам и родителям. Всякий раз, когда он возвращался из странствий, он долго беседовал с отцом о том, что делается в соседних государствах. И в этот раз они не стали уклоняться от заведённого обычая.
Шалья вернулся к прерванному рассказу о гутрумских делах.
Отец его помрачнел. Слишком жива еще была память о смуте в собственной стране, чтобы спокойно слушать о том, что подобное грозит союзнику ― пусть и далёкому.
― Мне казалось, что в Гутруме всё благополучно, ― сказал Сагара.
― Да, как в болоте. Так же тихо. Король никак не умрёт ― колдуны и целители поддерживают в нём жизнь. А правит Совет, ― ответил Шалья.
― Большой грех ― не отпускать душу человека, когда тело уже не может жить.
― Судя по всему, душа короля Целестина уже покоится на райских лугах, ― усмехнулся Шалья, ― или на адовых пустошах, кто знает. Но тело его всё ещё царствует ― и пока гутрумские маги серьезно относятся к своим обязанностям, так может продолжаться вечно.
― Желание твоего друга исправить положение понятно. Тем более в Гутруме никогда не правила одна династия. Но у Целестина, кажется, есть наследник, ― князь покачал головой.
― Принц Мальтус не рождён править, ― сказал Шалья. ― Лучше всего он чувствует себя, бродя инкогнито по стране, охотясь, ночуя в трактирах или в лесу, знакомясь с девушками...
― Я даже понял бы его, ― сказал старый князь, ― если бы он не чувствовал себя в полной безопасности ― ведь подданные наверняка лишь делают вид, что не узнают принца? ― да и деньги на удовлетворение капризов у него тоже всегда есть.
Шалья бросил на отца быстрый взгляд и потупился.
― Сын, даже не вздумай сравнивать себя с ним. Я не на смертном одре, да и в те месяцы, что ты жил на родине, ты многое сделал, и кровью твоей оплачен мир на северных границах, ― князь слегка возвысил голос.
― На сей раз я вернулся навсегда, отец…
Сагара долго молчал, потом спросил тихо:
― Кто он, сын?
Шалья не сразу ответил, и отец его не торопил. Чем глубже чувство, тем труднее говорить о нём.
― Его зовут Барток. Он телохранитель герцога Каффа.
― Хороший воин? ― спросил князь.
― Вероятно, ― улыбнулся Шалья. ― Мне, к счастью, не пришлось видеть его в деле, но Кристиан им очень дорожит.
Сагара кивнул. Он знал, что хороший правитель дорожит своими воинами ― и чем лучше воин, тем ценнее он для правителя.
― Я бы даже назвал их друзьями, ― сказал Шалья.
― Хорошего телохранителя господин отпускать не захочет, а друг всегда желает лучшего для друга. Ты сказал, что приехал навсегда…
― Я подумал, что вы позволите… прикажете магам…
Старый князь рассмеялся.
― Плод от дерева недалеко падает. Но тобой движет ещё и желание принести пользу от дружбы с Гутрумом.
― Не будь возможным такое чудо, я бы не знал, что делать, ― признался Шалья.
― И что ты оставил ему, чтобы маги смогли найти след?
― Я оставил ему свою Нурлаш.
― Последователю Единого? ― Сагара нахмурился. ― Ты ослеплен любовью, сын.
― На моих глазах Барток возливал вино морскому богу, ― улыбнулся Шалья. ― Я же сказал, герцог Вияма очень ценит этого человека.
― Он точно гутрумец?
― Мне кажется, нет. По виду он больше напоминает выходца из Притца.
― Да, там ещё чтут богов, ― кивнул Сагара. ― Ты часто проезжал через Виям, но раньше судьба не сводила тебя с тамошним герцогом…
― Так вышло, ― промолвил Шалья. ― Всё началось с одного мальчика.
Он рассказал отцу историю Лени, умолчав только об истинной причине смерти герцогини. Сагара слушал с неослабным вниманием.
― Что-то странное происходит в мире, ― сказал он, когда сын закончил рассказ. ― Значит, в Калхедонии тоже стоит ждать перемен к лучшему.
― Такие, как Ленард, рождаются редко и меняют лицо земли, ― ответил Шалья.
― Что же, избавиться от Фирмина в соседях ― уже неплохо, ― заключил Сагара.
Сын смотрел на него и ждал, что он скажет дальше.
― Я отдам приказ магам, и они примутся за дело.
Шалья благодарно поцеловал отцу руку.
― Ну-ну… Боги позволят, пригласим твоих гутрумских друзей на свадьбу.
― Я верю в милость богов, ― твёрдо сказал Шалья. Он помнил нежный голос богини, обещавший ему успех и помощь.
Сагара тронул его за плечо.
― Если это твой возлюбленный вернул тебе веру, я готов принять и полюбить его как своего.
Молодой князь только благодарно склонил голову.
За всё время разговора Шалья несколько раз порывался поведать отцу о чудесах, что произошли с ними в пути, но только он собирался начать рассказ, как чувствовал словно внутренний запрет. Почему-то он был уверен, что и Кумал чувствует то же, раз уж он первым не ответил на вопрос князя откровенно, а укрылся за фразой о путеводной силе любви.
В тот вечер матросы с корабля, что привёз молодого князя и визиря в Илакшер, как водится, потянулись на поиски вина и танцовщиц. Посидели в прибрежном трактире, выпили по чаше, и словно в рот воды набрали, ― на все расспросы о чужих краях отвечали уклончиво, говорили лишь о том, что боги послали хорошую погоду и ничего примечательного в пути с ними не случалось. А потом по одному стали уходить, чтобы вновь встретиться в храме на берегу залива ― там они щедро заплатили жрецам за жертвы и курения для морского божества. И, не сказав друг другу ни слова, вернулись на корабль.

―3―

Кристиану не спалось. Пошла вторая ночь после полнолуния ― Лени мирно сопел рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись носом ему в бок. Колдун исправно варил снадобье, причин для переживаний у волчонка не было, так что превращение прошло спокойно и не оставило после себя даже лёгкого жара.
Герцог лежал, глядя в темноту, угадывая слабые очертания предметов в спальне. Устав бороться с бессонницей, он осторожно повернулся, стараясь не разбудить Лени, сел на постели и зажёг свечу. Повернул экран, чтобы свет не падал на постель, накинул тяжёлый халат и, взяв подсвечник, на цыпочках покинул спальню. В коридоре он прошёл мимо дремлющего стражника на посту и направился в ту часть башни, которую не посещал уже очень давно.
Маленькая часовня, когда-то принадлежавшая его матери, не запиралась. Слуги убирали тут, вытирали пыль, меняли покрывала на алтаре и шкафчике, натирали резную скамью воском. Открыв дверь, Кристиан сразу снял покрывало с алтаря, достал из шкафчика свечи. Вскоре комната осветилась немного. Чисто, ухоженно, но сразу видно, что комнатой давно никто не пользовался. Задумчиво почесав небритый подбородок, Кафф подошёл к стене напротив алтаря и, подняв свечу выше, стал разглядывать большие картины, изображавшие сотворение мира и первых людей. Живопись выглядела старомодной, позолота фона местами начала облетать. Надо бы найти художника, чтобы подновил, но только не переписал на новый манер. Кристиан вспомнил, как мальчиком он любил разглядывать многочисленные подробности картин ― всех этих птиц в ветвях деревьев, зверьков в траве, собравшихся вокруг прародителей и так же внимательно слушающих Единого, явившегося созданиям в виде столба света.
Он отошёл к шкафчику и открыл створку. Чаши для благовоний, ларец с золотым символом Единого, шкатулка… Кристиан поднял крышку ― книжечка матери для записи просьб к Всеблагому лежала на своём месте. Он достал её, развернул наугад… «Сегодня мой мальчик упал на лестнице, расшиб ногу и заплакал, а муж выбранил его за это ― прошу тебя, Творец, вразуми моего мужа: не грех плакать от боли и не грех скрывать горе. Маргед слишком суров с Кристи, а ведь он любит сына. Я же не могу ему перечить…» Фраза осталась недописанной.
В одном Маргед Кафф добился успеха ― его сын разучился плакать.
― Кристи?
Герцог резко обернулся и выронил книжечку. Лени, придержав полы халата, подбежал и поднял её.
― Вот, ― он протянул её Кристиану, не приглядываясь, хотя любопытство и подмывало сунуть в нее волчий нос. Огляделся по сторонам. ― Ты никогда не показывал мне часовню. Это ведь часовня?
― Мамина, ― сказал Кристиан тихо. ― Я и сам сюда не заходил после того... когда её не стало.
― Сколько тебе было лет? ― осторожно спросил Лени.
― Едва исполнилось десять, ― сказал Кристиан. Он вернул книжечку в шкатулку, опустил крышку, провел пальцами по символу.
Волчонок прильнул к нему.
― Ты не веришь в Единого?
В его голосе не было осуждения, а только печаль.
Кристиан вздохнул.
― Если бы не верил, разве обижался бы на Него до сих пор за её смерть?
Лени не сразу нашёлся, что сказать. Его воспитывали иначе, да и жизненный опыт научил его иному.
― Я однажды слышал, как отец молился Единому, ― сказал волчонок. ― Это было незадолго до того, как в доме появилась Дженерис. Адари благодарил за то, что Творец послал ему настоящую любовь, что у него есть сын, похожий на любимую, а потом ― за то, что она умерла без мучений и успела увидеть перед смертью меня. Я потом спросил его, не кажется ли ему несправедливым, что счастье было таким коротким. Отец сказал, что многие люди не знают в жизни и такого, или не видят, что оно у них есть…
― Наверняка есть те, кому ещё хуже, ― согласился Кристиан, но Лени чувствовал, что согласие его ― больше, что говорится, «от головы», не от сердца. ― Я не люблю сравнивать такое. Каждому выпадает своя собственная ноша, самому и нести, на чужие не заглядываться.
Помолчал.
― Да и кто я такой, чтобы того десятилетка судить?
― «Не осуждай судьбу, ибо не ведомы тебе пути земные и небесные, ― прочитал наизусть волчонок, удивив герцога такими познаниями в Священной книге, ― не осуждай людей глухих сердцем и чёрствых душой, ибо в себе несут они своё наказание. Но осуждай себя, если мог ты утешить страждущего, и не сделал этого. Если мог ты возлюбить ― и не возлюбил». Вот и получается, что ни тогдашнего себя, ни нынешнего ты осуждать не должен, Кристи.
Кристиан улыбнулся, притянул волчонка к себе.
― Всё-то ты знаешь, ― сказал он с нежностью.
― И это я тоже не помнил. Только если бы не верил, то или сошёл бы с ума ― на самом деле, или покончил бы с собой.
Герцог обнял его крепче, подумав невольно, что было бы, не сойдись их пути?
― Кристи, давай восстановим часовню, ― попросил Лени.
― И пригласим приора освятить её заново? ― спросил герцог. ― Надо бы картины подновить. Не переписать заново, а только подновить.
― Пригласим, ― согласился волчонок. ― Но для разговора ты пригласи его раньше… чтобы не выходило, будто часовня ― это повод, ладно?
Кристиан невольно устыдился. Он-то думал о пользе дела, а Лени наверняка хотел воздать памяти покойной его матери.
― Малыш, принеси мне перо и чернильницу, ― попросил он.
Привычно бросил взгляд на ноги юноши ― нет, не босой, вздохнул облегченно. Лени вернулся с письменным прибором, встал в сторонке со свечой, рассматривая картины ― нарочно, чтобы не было соблазна сунуть в книжку нос.
― А на постоялом дворе, что за Южными воротами, ― заговорил оживленно, ― бродячие художники останавливаются. Порой целые артели ― человек пять. Может, найдётся умелец? Они не все безрукие...
Кристиан обмакнул перо в чернильницу, открыл чистый лист и написал быстро, молясь про себя: «Будет война, Единый, я знаю, будет война. Молю, позволь за всё ответить мне одному».
― Они лучше, чем те, что в моде, ― охотно согласился он, закрывая книжицу. ― Пишут на старый манер, а нам то и нужно.
Лени обернулся и посмотрел на супруга.
― А потом книжку кладут на алтарь, ― сказал он.
Достал из ларца символ Единого ― две раскрытые золотые ладони, а между ними ― солнце, ― и поставил на прежнее место, на резное возвышение между подсвечниками. Кристиан положил рядом книжечку матери, взял волчонка за руку и уже на пороге обернулся. Свечи они оставили гореть на алтаре ― так полагалось. Герцог и дверь ещё не успел открыть, сквозняка не было, а языки пламени стали больше, но пламя не колебалось, а поднималось вверх.
― Идём, милый, ― прошептал Кристиан и вывел Лени из часовни.

―4―

Уэлла сидела у костра и варила кашу ― на двоих, потому что ждала гостя. Варила по монастырскому рецепту, подсластив патокой. Её мул мирно дремал, привязанный к толстой ветке. Накинув плащ, Уэлла помешивала кашу в котелке, чтобы та не подгорела, и чувствовала, что гость всё ближе. Она давно позвала его ― сначала осторожно, потом настойчивее. Внутренним оком она уже видела, как тот пугливо пробирается через лес, пешком, ведя коня под уздцы. Вот остановился за деревьями и принялся разглядывать её.
― Проходи, дитя, не бойся, ― сказала ведьма. ― Садись к огню и погрейся. Коня можешь привязать.
Из-за деревьев вышел мальчишка… Мальчишка ― ведьма насмешливо улыбнулась, но ничего не сказала. Привязав коня рядом с её мулом, ночной гость сел у костра.
― Хочешь есть ― каша уже готова.
― Каша, ― пухлые губы презрительно скривились.
― Да ты попробуй, потом говори.
Она зачерпнула немного ложкой и передала её. На пальце гостя блеснуло кольцо лучника. Подув, мальчишка попробовал.
― Ой, вкусно как!
Уэлла сняла котелок с огня и поставила его на землю.
― А ещё у меня есть хлеб. Монастырский.
Мальчишка, видать, оголодал ― ел быстро, обжигался.
― Да ты дуй, прежде чем глотать, ― рассмеялась ведьма.
Тот бросил колючий взгляд, но послушался.
― В Виям едешь?
― А вы почём знаете?
― Я всё знаю. Дай-ка руку. Правую.
Мальчишка с опаской протянул ладонь, но Уэлла не стала смотреть на линии, а просто подержала ладонь в своей.
― Тебя ждёт удача. Надеешься на малое, получишь больше. Езжай без страха. Завтра ты будешь на месте и доберёшься благополучно.
― Спасибо, ― хмыкнул гость, вновь перекладывая ложку в правую руку и набрасываясь на кашу.
― Поешь, и ложись спать.
Опять колючий взгляд. Но гость послушался ― поел, снял притороченную к седлу коня подстилку, бросил у костра, закутался в плащ и улёгся.
Уэлла наклонилась к его уху.
― Я знаю, кто ты, ― шепнула она.
― Я тоже догадываюсь, кто вы, ― спокойно ответил гость. ― Вот и поедем каждый своей дорогой. Спасибо за ужин.
Утром он проснулся возле тлеющих углей костра, накрытый ещё одним плащом. Рядом лежал завёрнутый в тряпицу хлеб и пара яблок. Женщины и след простыл.


Глава 24. Гости жданные и нежданные

―1―

На внешнем дворе замка всегда сновал туда-сюда народ: слуги, торговцы-поставщики товаров и продуктов, просители… Хрюшка заметил мальчишку, одетого хорошо, хотя неброско, держащего под уздцы серого в яблоках коня. Прикинув на глаз его цену, а так же цену седла и сбруи, Хрюшка удивился такому гостю ― если знатного происхождения, то почему топчется тут как бедный родственник?
― Вы кого-то ищете, господин? ― спросил он, подходя к незнакомцу.
А уж изнеженный-то ― ровно девка.
― Мне нужно видеть господина Ленарда Мондриана, ― ответил мальчишка фальцетом, но тут прокашлялся и сказал уже тоном ниже, ― я его друг.
Лет пятнадцать, наверное, ― ишь, голос вон ломается.
― И вы путешествовали без сопровождения? ― удивился Маттиас. ― Как ваше имя, позвольте узнать? Чтобы я мог сообщить о вас его светлости.
― Его светлости обо мне знать вовсе не обязательно. Мне просто нужно поговорить с другом.
― Я имел в виду его светлость Ленарда, ― вежливо улыбнулся Хрюшка ― он уже успел понабраться манер, подцепил и эту особую улыбку: любезную, но с оттенком превосходства.
― Светлость? ― вырвалось у мальчишки изумлённое, и снова фальцетом.
Ну точно как девка, Хрюшка заржал бы ― но продолжал держать лицо. Мальчишка задумался, а потом сказал:
― Доложите его светлости Ленарду Мондриану, что его хочет видеть досточтимый Овайн Бримарр.
На «досточтимом» Хрюшка чуть не икнул, но услышав фамилию барона Джулиуса, поклонился и поспешил на поиски Лени.
Волчонок отыскался совсем в неожиданном месте ― часовне. Маттиас застыл на пороге, мысленно попросил разрешения у Единого. Лени стоял спиной к двери, разглядывал поблекшую фреску.
― Ваша светлость, ― обратился к нему Хрюшка, не уверенный, что их никто не слышит. ― К вам пришли. Овайн Бримаррский просит принять его.
Лени резко обернулся, узнав голос и удивившись обращению и вестям.
― Овайн? Быть того не может…
Он подошёл к Хрюшке и взял его под локоть.
― Покажи мне, кто себя называет Овайном Бримаррским.
Они быстро прошли по коридору и спустились вниз, и всё равно, когда оказались во дворе, по виду мальчишки было заметно, что он уже напуган долгим ожиданием и взглядами, которые то и дело бросали на него слуги. Лени ахнул и поспешил к нему.
― Творец! Я думал, это какой-то розыгрыш! ― воскликнул он. ― Овайн, друг! Как ты здесь оказался? И ты приехал один?
Овайн огляделся по сторонам. Маттиас понял намёк и отошёл в сторону, делая вид, что его здесь больше нет.
― Я сбежал, ― признался гость тихо. ― Не выдашь меня?
― Как? Зачем сбежал? ― волчонок понизил голос.
Слуги, конечно, при виде Ленарда сразу поклонились ему, и не только не перестали глазеть на незнакомого юношу, приехавшего к их господину, но и вполне резонно ожидали каких-то приказаний.
Лени поманил одного, велел взять вещи гостя и отнести в указанный покой, а второму приказал передать жеребца на попечение конюхам.
― Идём, покажу тебе твою комнату, ― сказал Лени. ― Так что случилось?
― У меня вышла ссора с отцом. Он считает меня сосунком и не желает слушать о воинской выучке для меня.
― Но ты же лучник.
― Да что это такое? Лучник… ― Овайн передёрнул плечами. ― Я хочу обучаться бою на мечах, хочу быть воином, как мой брат… как мои братья, ― поправился он.
― Мой брат тоже лучник, ― сказал Лени. ― Не все рождены рубиться.
― Ах, да, ты же писал, что нашёл брата… Мы ровесники с ним, да?
― Да, одногодки.
― Но ведь если твой брат захочет учиться бою на мечах, ему никто не станет препятствовать, правда?
― Он и учится, ― вынужден был признать Лени, ― но он для этого не создан.
― Слабоват?
Волчонок резко остановился.
― Мой брат не слабак! ― отрезал он.
Овайн тоже остановился, губы его задрожали.
― Я не хотел... никого обидеть, ― сказал он тихо.
Лени пожалел о своей вспышке.
― Конечно… прости. А мы как раз пришли ― вот твоя комната.
Он открыл дверь и пропустил гостя вперёд.
― Ты ведь с дороги, устал… Хочешь освежиться и поесть? Скажу слугам, чтобы приготовили баню.
Овайн вдруг замялся.
― Потом… я хотел ведь узнать, можно ли мне куда-нибудь тут…
― Что? ― не понял Лени. – Я скажу Тьерри ― это домоправитель, он пришлёт кого-нибудь ― помочь вещи разобрать, ну всё такое. Захочешь в баню или поесть, просто скажи слугам.
― А можно мне... учиться? ― неуверенно спросил Овайн. ― С твоим братом.
― Мы всё уладим, ― ответил волчонок.
Но он подумал, что придётся писать барону ― тот ведь наверняка уже ищет сына. Хотя была надежда, что Джулиус согласится оставить Овайна у них. Лени хотел этого даже не для себя, а для Альти. У того не складывалось с Хрюшкой, а Гарету приходилось больше заниматься ― ведь он только начинал, и у него не было отца, который бы два года учил его премудростям военного дела.
― Я скоро вернусь, ― пообещал он.
На всякий случай он попросил стражника быть поблизости ― мелькнула мысль, что Овайн может испугаться и опять пуститься в бега ― потом ищи его. Найдя Тьерри, Лени сообщил, что в замке гость.
― Овайн Бримаррский.
― Простите, господин Ленард? Овайн?
Тьерри спрашивал так, словно сомневался в правильности имени.
― Овайн, ― подтвердил волчонок уверенно. ― Что-то не так?
Домоправитель задумчиво посмотрел на него.
― Нет-нет, ваша светлость. Я распоряжусь.
Лени кивнул и поспешил обратно к другу, а Тьерри, вместо того, чтобы заняться гостем, направился в кабинет герцога.
Овайн никуда не сбежал ― сидел себе на стуле, совершенно потерянный.
― Не горюй, что ты? ― Лени дружески хлопнул его по плечу. ― Мне как раз пора идти на урок к Мастеру мечей. Хочешь со мной?
― Хочу! ― обрадовался Овайн.
Мастер мечей, когда волчонок представил ему друга и просил позаниматься и с ним, почему-то очень удивился, а потом предложил молодым людям потренироваться вместе. В этом был резон ― Лени уже многому научился и мог показать освоенные приёмы другу. А как говорили древние лиманцы, «повторенье ― мать ученья». Своего меча у Овайна не было ― только кинжал, так что клинок ему принесли из оружейной, выбрав полегче ― по руке.
Меч Овайн держать умел, и даже кое-что знал ― юноши двигались медленно, скрещивали оружие в разных позициях, но Бримарра почему-то всё время заносило ― то назад, то вбок. Мастер мечей смотрел, сокрушённо качал головой, но молчал.
Молодые люди не заметили, как на площадку вышел герцог и встал неподалёку, наблюдая за уроком. Овайн увидел его первым и от испуга выронил меч.
― Поднимите оружие, досточтимая Овайна, ― сказал Кристиан, и Лени сам чуть свой меч не выронил от изумления.
― Кристи?! ― он уставился на супруга.
― Неужели вы не знали, ваша светлость? ― спросил Мастер.
Волчонок уставился на друга, а тот стоял пунцовый ― то ли от смущения, то ли от злости, сжимая рукоять поспешно поднятого меча.
― А я-то ещё удивлялся, откуда у барона сын, про которого мне ничего не известно, ― промолвил холодным тоном Кристиан. ― Прошу ко мне в кабинет, Овайна.
Лени было собрался идти следом, но Мастер его остановил.
― Вы опять решили пропустить урок, ваша светлость?
― Останься, Лени, ― мягко сказал Кристиан, ― я детей не ем, ты же знаешь.
Подбородок Овайны задрожал от обиды. Волчонок покачал головой, но послушался.
Остаться-то он остался, но какой уж тут урок? Мысли были заняты совсем не тем. Пришлось Мастеру устроить ему выволочку.

―2―

― Садитесь, досточтимая Овайна, ― Кристиан указал девице на кресло.
Та села и с вызовом посмотрела на герцога. Она чувствовала себя ужасной дурой ― с самого начала повела себя как девчонка, устроив этот нелепый побег в Виямский замок. Надо было бежать в лагеря наёмников ― среди них встречались и женщины, там бы её скорее приняли и никто не стал бы задавать вопросов. Но струсила ― решила искать покровительства. И вот получила по носу. Что теперь о ней подумает Ленард?
― Я напишу вашему отцу и сегодня же отправлю гонца. Надеюсь, вы хоть как-то предупредили его, хоть намекнули, что особого повода беспокоиться нет причины?
― Не топиться же я собиралась? ― фыркнула Овайна. ― Я написала, что поехала в монастырь…
― Как бы вам и в самом деле не оказаться там после вашей выходки, ― усмехнулся герцог.
― Убегу!
Кафф стоял у стола, скрестив руки, и приходилось всё время смотреть на него снизу вверх. Тоже судья нашёлся! Овайна начала злиться.
― Так что случилось? ― спросил герцог. ― Почему вы убежали из дома?
― Я хочу учиться воинскому делу ― отец против.
― Его можно понять.
― Только потому что я родилась женщиной? ― бросила она презрительно. ― Надо было сразу отправиться в лагерь наемников, там есть и женщины, они бы...
― Они бы сообщили мне, ― мягко сказал Кристиан.
― Я бы тоже поняла отца, ― ответила Овайна, помолчав, ― но сначала я услышала, как баронесса спрашивала отца, почему он разрешает мне одеваться в мужской костюм. Он ответил, что года через полтора-два выдаст меня замуж, и у меня дурь из головы вылетит. А когда я сказала ему, что хочу стать воином, он на меня накричал.
― Барона я знаю давно, ― промолвил Кристиан. ― Он привык скрывать свои чувства.
― Я помню… как вы привезли домой Инира…
― Он очень вас любил, часто вспоминал, что в замке его ждёт маленькая сестра.
Герцог поставил стул напротив кресла Овайны и сел наконец-то.
― Но я как-то подзабыл о его рассказах, даже имя ваше не вспомнил, когда Лени упоминал о своём друге.
― Что он теперь обо мне подумает? ― горько сказала девушка.
― Поверьте, Лени способен понять и чужую боль, и чужие сомнения.
Поймав очередной колючий взгляд, Кристиан усмехнулся. Бедняжка, не хочет, чтобы её жалели. Он тоже мог понять дочь барона, долгое время остававшуюся единственной, ― не считая той, что лежала пока в колыбели. Но у нынешней баронессы всё ещё впереди ― и сыновей родит мужу. Кристиан с трудом представлял себе Джулиуса в роли отца для взрослой дочери. Девочка росла без матери, братья её в срок уходили служить на заставы и даже отдавали жизни за Гутрум, отец гордился ими. А как она могла заслужить расположение отца? Чем?
― Женщины становятся воинами, правда, ― сказал он. ― Я знаю нескольких, кто сражался наравне с мужчинами. Но я не помню, чтобы эти в высшей степени достойные дамы уподоблялись им. Например, так утягивали себе грудь и бёдра, что еле могли поворачиваться с мечом в руках. Зачем себя калечить, дитя моё?
― Не хочу, чтобы обо мне думали, как о девчонке, ― Овайна снова надулась. ― Платья, цветочки, песенки... может, ещё гобелены вышивать? и вообще, грудь стрелять мешает. Я в книге читала, фракиянки себе вообще выжигали грудь. А они сражались лучше мужчин.
― Это просто красивая легенда, ― сказал герцог с улыбкой. ― Поверь. Ни одна из женщин в лагере не уродует свою грудь, и сражаться им это ничуть не мешает. А у некоторых даже семьи есть.
― И что делают их мужья? Сидят дома, варят кашу детям?
― Почему же? Работают ― кто чем занимается. Есть пара ― служат вместе, потом собираются уйти на покой, завести дело, тогда и о детях подумают.
Овайна недоверчиво хмыкнула.
― Наверное, их отцы не бароны, вот и не возражают.
― Не бароны, конечно, но и не голь перекатная. Вот например, капитан Велион. Дочь браннского купца Маршана ― Петронилла. Взяла себе боевой псевдоним, чтобы не спрашивали лишний раз об отце.
― Значит, и я могу! ― вскинулась Овайна.
― Только после того, как тебе исполнится 21, ― развёл руками герцог. ― Законы очень строги, и не нам их нарушать.
― Да меня до этого замуж отдадут! ― вскричала девушка в ужасе.
― Вы уже сговорены? ― удивился Крис.
― Нет... наверное, ― буркнула Овайна.
― Так что же?
― Не станет же отец меня до двадцати одного года в девках держать? Зачем я ему в замке сдалась?
― Разве барон настолько хочет от вас избавиться, что и вашего согласия не спросит, решая вопрос о браке?
Овайна задумалась.
― Не знаю, ― призналась честно. ― Отец со мной редко разговаривает. Я для него пустое место. Девчонка.
― Джулиус очень любит вас, ― сказал Кристиан. ― Поверьте. Надо немедленно курьера послать, боюсь, он там уже с ума сходит.
― Откуда вы знаете, что любит? ― вскричала девушка, но пол взял своё, и она расплакалась.
Кристиан вздохнул, протянул ей платок. Отошёл к двери, вполголоса позвал охранника, распорядился немедля отправить гонца к барону. Тут к двери подскочил Лени ― он всё-таки умолил Мастера отпустить его, обещав, что отработает занятие потом.
― Беспокоишься? ― улыбнулся Кристиан.
― Конечно. Как Овайн.. на?
Герцог усмехнулся.
― Рыдает твоя Овайна, ― шепнул он и тут же грудью закрыл дверь, потому что волчонок ринулся на помощь. ― Не из-за меня, переживает из-за отца.
Он обернулся и посмотрел на девушку: та уже утёрла покрасневший нос и комкала платок, не зная, куда его деть. Шмыгнув, сунула в карман.
― Ладно, поговорите тут, а я перекинусь парой слов с Тьерри, ― разрешил Кристиан и пропустил волчонка в кабинет.
Тот осторожно подошёл к Овайне и нерешительно присел на стул, где только что сидел герцог.
― Ты меня презираешь? ― спросила девушка, угрюмо взглянув на него.
― С чего бы? ― удивился Лени. ― Какие глупости. Скорее я себя чувствую болваном, потому что ты меня здорово провела. ― Он улыбнулся.
― А тот парень, который меня первым тут увидел…
― Маттиас? Тоже вроде бы не догадался. Мы думали, что ты мальчик. Очень красивый, конечно… Слишком ― для парня.
Овайна снова хлюпнула носом, уткнулась в платок, делая вид, что просто сморкается. Лени, уже более-менее освоившийся со сложной наукой этикета, с огромным интересом уставился в окно, изучая и без того знакомый пейзаж.
― Прости, что я тебя обманула.
― Ну, перестань…
― Ты… мы… ― Овайна начала запинаться.
― Конечно, мы друзья, если ты хочешь! ― догадался волчонок.
Наскоро набросав барону успокоительную записку и отправив её с надежным гонцом, Кристиан вернулся в кабинет, посмотрел на гостью и на волчонка. Овайна задумалась, не разреветься ли ещё раз ― конечно, суровому воину противно использовать девчачьи приемы, но что делать, если действуют они безотказно.
― В ваших покоях ждёт служанка ― освежитесь, отдохните с дороги. Мы встретимся с вами за обедом.
Кристиан наклонился и шепнул Овайне на ухо:
― И не надо утягиваться. Мужской костюм и так прекрасно на женщинах сидит.
Девушка покраснела, но кивнула.
Ещё одна служанка вошла с поклоном в кабинет.
― Прошу вас, досточтимая, ― сказал Кристиан. ― Отдых с дороги вам не помешает.
Когда Овайна вышла, Лени протянул уныло:
― Кажется, я совсем дурак. Даже не узнал девчонку. Хотел его... её с Альти познакомить.
― Ну, и правильно, ― улыбнулся Кристиан. ― У нас есть юный рыцарь, а тут и дама для него.
― Они же ещё дети совсем! ― волчонок сделал большие глаза.
― Я шучу! Вот пусть и подружатся, раз дети. Глядишь, у Овайны дурь из головы вылетит.
― Вылетит, как же... ― протянул Лени. ― Скорее, Альти ей будет серенады петь, пока она на турнире в его честь рыцарей пойдет косить направо и налево.
Герцог подошёл к Лени и стал поглаживать его плечи.
― Кто знает, сокровище моё. Серенады тоже творят чудеса.
Наклонившись, он поцеловал его в шею.
― Жаль, что я не умею петь…
Лени хихикнул.
― А что? Спел бы мне?
― Ты же мне пел, ― Крис пощекотал его. ― В полнолуние.
― Ай! ― волчонок заелозил на стуле. ― Что ты делаешь? Кристи!
Герцог рыкнул, сдвинул стул и подхватил Лени на руки.
― У нас ещё есть время до обеда.
― Опусти меня на пол! ― возмущённо воскликнул тот.
― Ни за что! Ты моя добыча, и я сейчас утащу тебя в наше логово!
Волчонок вцепился ему в плечи, Кристиан на ощупь стал продвигаться в сторону спальни, целуя с готовностью приоткрывшиеся губы, но только лишь оказался на пороге, как чуть было не выронил Лени. В пустой комнате герцогини послышался стук, как будто кто-то или споткнулся, или на пол что уронил.
Кристиан нахмурился, быстро опустил ― почти бросил волчонка на кровать и кинулся в соседнюю спальню, привычно нашаривая на поясе кинжал, оставленный им в кабинете. Лени, конечно, крадучись потянулся следом.
Еле справившись с замком, герцог распахнул дверь и остолбенел. Пространство внутри рамы беловато светилось, и какая-то призрачная фигура исчезала из виду. Как только пришлец пропал, Кристиан обернулся ― а волчонок тут как тут.
― Лени!
― Что? Мы ведь ждали гостей! Смотри: то, что стояло под покрывалом, исчезло. Там какой-то ларец.
― Хм… верно. Возьми его, а я позову Бартока.
Телохранитель, впрочем, и сам появился на пороге герцогских покоев, словно почуяв загадку ― или неладное. Посмотрел на то место, где оставил статую Нурлаш, на ларец в руках Кристиана, прикрыл на мгновение глаза.
Так прямо в спальне на кровати все трое и уселись, открыли крышку ларца. В нём лежал свиток и какая-то странная вещица, напоминающая морской компас: коробочка из красного дерева и стрелки, показывающие в одну сторону.
― Север? ― машинально спросил Кристиан.
― Нет, ― ответил Барток и махнул рукой в другую сторону. ― Север ― там.
― А там что? ― Лени ткнул рукой в направлении, указанном стрелками.
― Илария? ― предположил Кристиан.
― Илария, ― твёрдо сказал Барток.
― Что там написано? ― нетерпеливо спросил волчонок, передавая свиток телохранителю.
Вдруг не по-гутрумски?
― «Друг мой, Кристиан», ― прочёл Барток вступление и передал свиток герцогу.
Тот покачал головой, взял и принялся читать дальше.
― «Если ты читаешь это письмо, значит, магам нашим с помощью богов удалось найти нужное направление. Пользоваться входом пока что нельзя. Не пугайтесь, если вас опять посетят гости. Указатель, который вам должны доставить, показывает, когда вход открыт и им можно пользоваться. Знак этому: стрелки разойдутся в разные стороны, образуя звезду, и послышится жужжание. Маги проверят, насколько перемещение безопасно, и тогда мы с отцом будем счастливы видеть вас у себя. Передай Бартоку…» ― тут Кристиан кашлянул и отдал свиток телохранителю.
Тот прочёл про себя:
«Передай Бартоку, что я люблю его и считаю дни до того момента, когда смогу вновь обнять его».
Лени наклонился посмотреть, в каком положении стрелки, то же невольно сделал телохранитель, и они стукнулись лбами.
Кристиан рассмеялся, глядя, на них.
― Я вам пока не нужен, ваша светлость? ― спросил Барток, закусив губу.
― Иди, друг мой, иди…
Герцог поставил магический компас на сундук, думая, куда бы его пристроить, чтобы он не привлекал ненужного внимания, но и звук бы слышался.
― Оставь его пока, ― сказал Лени нетерпеливо. ― Не хочешь мне дорассказать, что ты там начал, про серенады и всё такое?..
― Хочу…
Неотрывно глядя на него, волчонок скинул бархатные туфли и взялся за полы расстёгнутого камзола. Герцог быстро подошёл к кровати и сам спустил его с плеч супруга.
― Не лишай меня такого удовольствия, ― попросил он, проведя горячими ладонями по юношескому телу сквозь тонкую ткань рубашки.
― Нам точно-точно хватит времени? ― Лени потянулся расстегнуть его рубаху. ― Не оставить бы Овайну без обеда...
― Вот ведь ― рыцарь какой, ― проворчал Кристиан, чувствуя некоторую ревность, но увидел, что в глазах волчонка пляшут бесенята, и повалил его на постель.
Он никогда раньше не чувствовал такого ― чтобы от одних только поцелуев всё тело начинало сладко ломить, а стоило только раздеться и прижаться к любимому, как серенады пелись уже на два голоса.

―3―

Герцог Кафф не любил старомодные трапезы в большом зале ― с приглашёнными вассалами и просто прихлебателями. Когда была жива Амалия, он мрачно высиживал обеды, глядя с возвышения на гостей внизу. Распустив после смерти жены её многочисленный штат и перестав устраивать увеселительные прогулки и охоты, он значительно облегчил жизнь замковым поварам. Но потом в его жизни появился Лени, а с недавних пор к столу всегда приглашался Барток, и вот ещё Альбер стал жить в замке… В большой зал возвращаться не хотелось, и Кристиан велел приспособить одну из комнат в его башне для столовой, где теперь устраивались семейные обеды и ужины.
Тьерри сообщил, что стол уже сервирован. Кристиан подхватил волчонка и понес к дверям.
― Поставь меня, ― засмеялся Лени, ― Крис, ну правда же.
Кафф поставил его на ноги.
― У нас ведь гостья, ― напомнил волчонок.
― Ну, совсем уж к столу-то я бы тебя не понёс!
― Да?
Уловив в голосе волчонка иронию, герцог рыкнул, схватил его в охапку и торжественно внёс в столовую. К счастью, там находился Барток ― уже ко всему привычный, и Альти ― тот лишь слегка покраснел, но промолчал.
― Мы кого-то ждём? ― спросил он, когда все уселись за стол, но Кристиан не давал пока что слугам знака обносить присутствующих блюдами.
― Да, ― кивнул герцог, ― у нас гость. Точнее, гостья. Я хочу вас познакомить. И твой брат считает, это хорошая идея.
Альти жалобно посмотрел на Лени, но тот лишь улыбнулся как ни в чём не бывало.
Досточтимая Овайна не заставила себя долго ждать, и вскоре слуга открыл дверь, доложив о её приходе по всем правилам этикета. Мужчины встали, герцог лично предложил гостье стул. Она оделась в женское ― у неё с собой было одно платье на всякий случай. Конечно, чересчур девичье… Но служанка принесла откуда-то другие рукава ― попышнее, как для взрослой дамы. Всё вместе получилось красиво ― Овайна даже пожалела отрезанные волосы, но их убрали в сетку из серебряных нитей.
Она долго разглядывала себя в зеркале и вынуждена была признать, что выглядит прекрасно. Это слегка приободрило и придало смелости перед тем, как выйти к столу, где ждал Лени, знавший её в совсем другом обличье, и герцог, которого она все ещё немного побаивалась.
Кафф ловко придвинул стул, Овайна скромно потупилась, но из-под ресниц взглянула на мальчика, севшего напротив ― это мог быть только младший брат Лени. Бартока она уже видела раньше, но не ожидала, что телохранитель обедает вместе со своим сеньором. Видимо, он был на привилегированном положении.
― Кажется, не все здесь знакомы друг с другом, ― сказал Кристиан, подав Тьерри знак, что можно подавать. ― Досточтимая Овайна Бримаррская, ― он чуть склонил голову, приветствуя девушку. ― Досточтимый Альбер Хамат.
Альти бросил на девушку восхищённый взгляд, и оба покраснели, а герцог переглянулся с Бартоком. Телохранитель лишь улыбнулся краем губ.
― Не устроить ли охоту, ― задумчиво промолвил Кристиан, пригубив из бокала и передав его Лени.
― Почему бы и нет, ― отозвался Барток. ― Давно не было такого развлечения. А дамам нравится, ― он бросил взгляд на Овайну.
― У вас кольцо лучника, досточтимая, ― промолвил Альбер.
― Да, и у вас такое же, ― ответила Овайна. ― Мы могли бы устроить состязание. Только можно без титулов?
― Не могу же я звать по имени, как... как простолюдинку, ― смущенно молвил Альти.
― Если выиграете у меня ― зовите, как считаете правильным, ― усмехнулась Овайна. ― Если же выиграю я, то и правила буду устанавливать тоже я.
― Женщины всегда такие хитрые? ― шепнул Лени на ухо Кристиану.
― Приходится, ― шепнул герцог в ответ. ― У мужчин власть и сила, а женщины используют то, что досталось им.
С охоты речь у Овайны и Альбера понемногу перешла к музыке, и Кристиан подумал, что мальчик-то пропал. О чём-то серьёзном думать было рано, но скучать младший Хамат, во всяком случае, теперь не будет. Вот только бы уговорить Джулиуса оставить дочь здесь. Кристиан вздохнул, подумав, что это, пожалуй, не просто сделать ― девушка уже на выданье, а в его замке нет женщин, способных позаботиться о ней. Написать разве тётушке, спросить совета? Может, пришлёт кого-нибудь из сестёр. Кафф посетовал, что ведьма-то давешняя сейчас пришлась бы ко двору, а её отправили искать малохольного принца.
Размышлений своих Кристиан не выдал никак, только Барток кивнул едва заметно.
После ужина Кафф написал настоятельнице. Просил её прибыть в замок или прислать кого-нибудь из сестер ― составить компанию юной девушке, гостящей у него.

―4―

Утром Овайна и Альбер, не дожидаясь завтрака, побежали к стрелковому полю, горя желанием установить наконец, как обращаться друг к другу. Юноша даже не знал, чего ему больше хочется ― выиграть или уступить юной даме? Но увидев Овайну в мужском костюме, решил играть честно. Кольца лучников за красивые глаза не получают.
Помогли друг другу привязать наручи и напалечники, встали каждый против своей мишени. Судьёй попросили быть мастера Люса ― тот охотно согласился. Маттиас тоже прибежал посмотреть ― к счастью, переехав в замок, они смогли нанять добрую женщину, которая полюбилась малышам и охотно присматривала за ними. Вчерашняя новость Хрюшку разозлила ― он и себя обзывал болваном, что девку от парня отличить не смог, и досточтимую недобрым словом поминал ― горазды всякие рядиться в штаны, а вот он посмотрит, как она осрамится. Он от души желал Альберу удачи. Сперва, однако, казалось, что фортуна не на стороне младшего Хамата: стрелы его соперницы ложились кучнее и ближе к центру. Но к третьему раунду Альбер стал сокращать разрыв в счёте. Он догадался, что лук Овайне незнаком, не её оружие, и, видать, руки-то у девушки начали уставать. Альти колебался: не уступить ли победу? Но потом решил, что это оскорбит Овайну ― та сражалась честно. Если и нервничала, то не показывала вида, вся сосредоточилась на стрельбе. Кристиан, которому доложили о поединке, ― да и собравшиеся зрители уже кричали на весь двор, подбадривая стрелков, ― вышел на минуту из башни, улыбнувшись, объявил, что победитель получит боевой лук эльфийской работы, и вернулся к делам. Оба стрелка поглядели ему вслед, словно он был нечистым духом, собрались с последними силами и выпустили каждый по оставшимся в колчанах пяти стрелам.
Мастер Люс подсчитал очки, и оказалось, что Альбер опередил совсем на немного, но всё же победа осталась за ним. Юноша, впрочем, не выглядел радостным. Он подошёл к Овайне и извинился.
― Вот ещё, ― фыркнула та. ― Проигрывать я умею. Только теперь придётся терпеть «досточтимую».
― Я готов обойтись без титула, если вы примете от меня лук в подарок. ― Альти поклонился девушке и поцеловал ей руку.
Овайна нахмурилась, но герцогский любимец выглядел серьезным, и она позволила себя уговорить.
Весь этот день и следующий молодые люди провели вместе. Девушка даже присутствовала на занятиях обоих Хаматов ― скромно сидела в сторонке, читая что-то из философии. Райская жизнь окончилась внезапно, когда к ужину в замок прискакал на взмыленном коне разгневанный барон в сопровождении слуги.


Глава 25. Дела земные и небесные

―1―

― Где она?! Где эта паршивка?! ― гремел барон, забыв, что находится в кабинете своего сюзерена. ― Я ей устрою монастырь! Запру до гробовой доски!
― Джулиус, ― строго сказал Кристиан и повысил голос, поняв, что друг не слышит его. ― Джулиус!
Барон очнулся, посмотрел на герцога, и тот покачал головой.
― Да я просто обязан не допустить вас такого к девочке. Вы же её перепугаете до смерти, ей не монастырь понадобится, а лечебница. Присядьте, друг мой. Присядьте и успокойтесь.
Джулиус сел в кресло ― мрачный, как сыч.
― Совсем с ума сошла, ― проворчал он. ― Одна, без сопровождения… О чём только думала?
― У ваших детей львиные сердца, Джулиус, ― мягко сказал Кристиан, садясь рядом. ― У сыновей и у дочери. Постоянно видя перед собой героя-отца и героев-братьев, девочка тоже хочет геройски прожить жизнь. Не за прялкой, не за пяльцами, а в военном лагере.
Барон невесело усмехнулся.
― Лучше бы у неё было обычное женское сердце. Мужчин зовёт на защиту страны долг… Когда родилась Овайна, я обрадовался ― наконец-то девочка. Никаких мечей, луков, и восемнадцатилетия можно не ждать с содроганием. И жена вот нынешняя тоже дочку родила. Я было утвердился в мысли, что отдал Вияму всё, что мог… ― Он провёл ладонью по лицу. ― Надо было строже с ней. Никаких штанов, никаких стрельб. Выдрать, как следует, один раз розгами, чтобы забыла, с какой стороны лук держать.
― Вспомни сыновей, ― Кристиан подался вперед и незаметно перешел на «ты». ― Разве их остановила бы порка? О нет, поступи ты так ― и девочка сбежала бы раньше и дальше.
― Жениться надо было раньше, чтобы у девочки мать была, пример показывала, ― вздохнул Джулиус. ― Да любил я покойницу. Наверное, единственную из всех своих жён.
Прежде чем сесть в кресло, Кристиан незаметно подал знак Тьерри. И теперь, внимательно и сочувственно слушая старого друга, наполнил кубки таким же старым лиманским вином, как по волшебству появившимся на столе.
Барон кивнул, взял кубок, вздохнул.
― Сидит поди в комнате, со стыда сгорает? ― с надеждой предположил он.
― Нет, ― улыбнулся Кристиан. ― Вчера состязалась с младшим братом моего Лени в стрельбе из лука.
― Победила? ― спросил жадно Джулиус, осушив кубок.
― Почти, ― улыбнулся Кристиан. Наполнил его кубок снова. ― Чуть-чуть не хватило. Но состязались честно.
― Ты писал о парне. Сколько, бишь, ему?
― Шестнадцать.
― А сколько раундов?
― Три.
― Тогда достойно. У парня руки-то посильнее будут. ― Барон довольно ухмыльнулся.
Кристиан не выдержал и расхохотался.
― Ты себя слышишь?
Джулиан сделал ещё глоток, уже смакуя дорогое вино, поставил кубок, развел руками.
― Где эта своевольница? ― спросил он уже добродушно.
Кристиан кивнул Тьерри.
― Сейчас придёт. Скажи, друг мой, ты бы оставил девочку у меня в замке?
Барон снова потянул к себе кубок. Кристиан понимал ― друг колеблется, преданный вассал спорит в нём с отцом.
― Я написал тётушке-настоятельнице, ― сказал Кафф. ― Она пришлёт сестру или двух, чтобы составили девочке компанию и позаботились о её образовании и воспитании.
Джулиус постучал пальцами по подлокотнику.
― А тебе-то какой резон, мой мальчик? ― спросил он.
― Мне кажется, они нравятся друг другу ― твоя дочь и братишка Лени, ― сказал герцог честно. ― Пока ещё ничего серьёзного, я же вижу, но как знать... К тому же в виямских лагерях есть и женщины-воины. Овайна сможет с ними поговорить, может, потренируется с ними под присмотром наших Мастеров.
― Эх, Кристиан! Они ровесники. Какой из него муж-то? А Овайну хоть сейчас можно замуж выдавать. Муж должен быть старше жены. А так… Ну, с таким кавалером можно за честь дочери не беспокоиться, но может, и у неё проснётся девичье кокетство наконец-то. Монахини, говоришь?..
Тут дверь отворилась, и Тьерри пропустил в комнату девушку.
Барон не сразу узнал дочь.
― Раздери меня… Ох, что же это я.
Он поднялся с кресла.
― Какая юная дама к нам пожаловала. Это кто ж такая? Не признаю никак.
Овайна чинно присела в реверансе, скромно потупив глаза.
― Доброго дня, отец.
― И тебе доброго дня, дочь.
Джулиус галантно поцеловал ей руку и подумал, что польза от пребывания в обществе молоденького мальчика, несомненно, есть.
― Видите, барон, ― герцог тоже поднялся, когда вошла девушка,― досточтимая Овайна в полном порядке. Я был рад оказать ей гостеприимство.
― Не стоит её хвалить, ― барон нахмурил густые брови. ― Когда, говорите, приезжают сёстры из монастыря?
Овайна побледнела и с ужасом посмотрела на отца.
― Думаю, завтра, ― сказал Кристиан. ― Они поживут в замке, составят компанию досточтимой ― раз уж у меня нет ни дочери, ни сестры, ни супруги.
Девушка вздохнула с облегчением, стараясь не показывать вида.
― Иди, дочь, я приду к тебе позже, ― сказал Джулиус.
― Хорошо, отец…
Заметив, что Овайна расстроена, барон неловко приобнял её за плечи и чмокнул в лоб.
― Надеюсь, барон, вы останетесь хотя бы на день-другой? ― поинтересовался Кристиан.
― Конечно. Мы не так часто видимся с вами, ваша светлость, а нам есть что обсудить.
Каффу показалось, что когда за девушкой закрывалась дверь, он услышал всхлип.
― Джулиус… Вы бы поласковее с девочкой.
― Она знает, что провинилась, ― сказал барон сурово. Кристиан покачал головой ― он чувствовал, что сейчас с ним говорит отец ― не разгневанный, а встревоженный, испуганный даже, и наконец-то испытавший облегчение.
Они вновь уселись за стол, чтобы продолжить беседу. Конечно, в письме Кристиан ограничился скупыми фразами, когда сообщал, что нашёлся отец Ленарда. Он был назван каррасским землевладельцем ― из числа калхедонских дворян, бежавших после неудачного восстания против узурпатора, ― и только. Теперь же, в личной беседе, Кафф поведал барону, кем на самом деле является Нардин Хамат.
Барон хмыкнул недоверчиво. Медленно потянул вино из кубка, собираясь с мыслями. Хмыкнул снова, уже с другой интонацией, что-то решив для себя.
― Я не за отца девку отдаю, ― сказал наконец. ― Сперва посмотрю на парня, потом...
― Уже отдаёшь? ― улыбнулся Кристиан. ― Погоди планы строить ― тут брак может случиться только по любви, потому что с расчётом у обеих сторон дела не слишком хороши. Думаю, что Альбер скорее всего получит от отца ахенское имение. Не станет Нардин его продавать.
― Ну, я хочу сказать, что... не в отце дело, ― неуклюже вывернулся барон. ― Каков парень-то? Говоришь, они уже спелись?
― Пристрелялись, ― усмехнулся герцог. ― До пения ещё не дошло, но не удивлюсь, если Альбер начнёт баллады сочинять в честь дамы сердца.
Барон приподнял брови.
― Да хороший мальчик, хороший. Красивый…
― Ну…
― Добрый, честный. Воин из него не получится, правда…
― Да и слава Творцу! ― махнул рукой барон. ― Хватит в нашей семье вояк-то.
― Отобедаешь с нами? ― поинтересовался Кристиан. ― Заодно и на мальчика посмотришь.
― С удовольствием, ― согласился барон. ― А твой-то мальчик где? Я уже вроде бы на весь замок не кричу.
Кристиан попросил Тьерри уведомить Лени, что его ждут в кабинете.
― Мальчик учится, ― сказал он. ― Всё старается нагнать упущенное.
― Твой-то воякой вырастет, ― сказал барон.
Герцог сокрушённо покачал головой. Но тут «вояка» сам пришёл, радостно улыбнулся, взглянув на барона.
― Как хорошо, что вы приехали, Джулиус, ― сказал он.
― Молодец, не забыл, о чём мы договаривались, ― кивнул барон. ― А ведь возмужал! Дайте-ка я на вас посмотрю, молодой человек.
Взяв Лени за плечи и повернув к свету, он отметил про себя, что и взгляд у юноши изменился ― стал уверенным. И порода чувствовалась, царская кровь. При том что держался он просто, и радость его от встречи была искренняя и неподдельная.
И только они обнялись, как Тьерри торжественно доложил:
― Мать-настоятельница, приор ордена…
― Да брось, любезный, ― решительно прервала его тётушка Фрайда, входя в кабинет, ― вот ещё, церемонии развёл. Здравствуй, племянник!
― Тётушка, ― удивленно воскликнул Крис, вскакивая с места. ― Я не ждал вас. Как дорога?
― Дорога как дорога. Со мной приехала сестра Альенора. Её отвели знакомиться с подопечной. ― Тут настоятельница повернулась к барону. ― Здравствуй, Джулиус. Давно мы с тобой не виделись.
― Здравствуй, Фрайда, ― немного мрачно отозвался барон.
Женщина чуть приподняла одну бровь, глядя на него. Барон наклонился и поцеловал ей руку.
― Добрый день, приоресса, ― сказал уже другим тоном.
Юное воображение Лени тут же сочинило романтическую историю, как барон разбил тётушке сердце, и потому она ушла в монастырь.
Мать Фрайда, почувствовав, что о ней думают, поманила волчонка, и тот почтительно склонился к её руке. Поздоровавшись, и получив поцелуй в лоб, он скромно удалился, чувствуя, что его присутствие тут сейчас не к месту.
Кристиан придвинул тётушке удобное кресло, наполнил вином появившийся как по волшебству третий кубок.
― Что же, Джулиус, вы согласитесь оставить Овайну в моем доме?
― Да что уж тут, вы всё равно сговорились все.
― Вот и славно, ― промолвила мать Фрайда. ― А теперь, как полагается заговорщикам, потолкуем о делах.

―2―


За обедом вели светские беседы ― успели обсудить планы на будущее, да и при младших говорить лишнего не следовало. Барон был не в настроении. Однако он внимательно рассмотрел царского пасынка и засомневался, что дочь сможет испытывать к нему что-либо, кроме дружеских или сестринских чувств. Овайна всегда восхищалась братьями, а те были воинами ― конечно, они получили достойное воспитание, и не только на казарменном дворе, знали всё, что полагается рыцарям, ― а мальчик-то, пусть и был красив лицом и обещал стать мужчиной хоть куда, явно обладал нравом тихим и даже кротким. Разве что дочери захочется управлять своим мужем. Впрочем, кольцо лучника на пальце мальчика Джулиус не пропустил. И Кристиан сказал, что он выиграл состязание в стрельбе... Что ж, он ведь пока ничего никому не обещал.
Досточтимая старалась не показывать своей радости и держалась скромно, как подобает девице. Но всё же то и дело бросала довольные взгляды на герцога, на братьев Хаматов, а настоятельница вызвала у неё жгучее любопытство. Овайна заметила, что отец в сторону монахини старается не смотреть и говорит с ней, только если к нему обращаются. Однако ни отца, ни мать Фрайду спросить, отчего так, явно не получилось бы. То есть спросить она, конечно же, могла, но вот получила бы ответ? Ей казалось ― едва ли. И ещё она не могла понять, сколько настоятельнице лет ― та казалась такой молодой, а порой говорила как умудрённая годами женщина.
С сестрой Альенорой Овайна уже познакомилась ― подружатся они или нет, девушке сейчас было всё равно. Ей думалось, что приезд сестры ― уловка для отца, чтобы тот разрешил ей остаться. А всё склонялось именно к этому. Овайна даже не успела понять, из какого сословия вышла монахиня ― они успели только перекинуться несколькими фразами после того, как закончились занятия у Ленарда и Альбера. Овайна, как и в прошлый раз, сидела спокойно, никому не мешая, и читала, а краем уха ещё и слушала, вникая в тонкости мужского образования. Учителя не возражали, братья тоже. Книжку она выбрала в герцогской библиотеке ― Альти уже успел показать ей дорогу. Снова взяла философский трактат ― было сложновато, но интересно, да и ей казалось, что с подобной книгой в руках она выглядит солидней. После занятий учитель братьев осторожно ― чтобы рыцари не возмутились, спросил, поняла ли она хоть что-то из того, что читала.
― Автор пытается доказать тщетность человеческих привязанностей. По-моему, это ересь. ― Тут она смутилась. ― То есть глупость. Это смотря какие привязанности. Раз мы созданы по образу Единого ― то есть наша душа способна любить, понимать красоту, чувствовать гармонию, как могут наши привязанности к высокому быть тщетными? А философ пытается призвать всех к холодному созерцанию.
― Возможно, он считает, что излишняя горячность и потакание страстям искажают образ Единого, скрытый в каждом из нас.
― А разве в Едином нет страсти? ― спросила Овайна, и молодые люди переглянулись между собой. ― Достаточно взглянуть на море, на горы…
― Вы обожествляете природу? ― перебил наставник.
― О, нет. Но разве всё это не было создано со страстью?
― Думаю, в основе божественного творения лежал вполне разумный и осознанный план, ― сказал с достоинством учитель. ― И естественно, любовь. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз, досточтимая.
― Как угодно, ― Овайна потупила глаза.
Когда наставник вышел, Ленард рассмеялся.
― Кажется, он просто не знал, что тебе ответить. Наверняка пойдёт штудировать труды по философии.
― Скорее, просто сделает вид, что разговора такого не было, ― вздохнула девушка. ― Разве что ты напомнишь, не ссылаясь на меня.
― Зачем? Пусть себе гордится учёностью. В таких вопросах, как тот, про что ты читала, у каждого своё суждение.
― Тем более трактат философский, а не богословский, ― прибавил Альти. ― А насчёт страсти я согласен. Если Единый ― художник, то он должен быть страстным. Кажется, наставнику под словом «страсть» привиделось что-то неприличное, ― рассмеялся он.
Сейчас Овайна смотрела на него через стол и думала почему-то ― а было ли для Альбера слово «страсть» чем-то, кроме философского понятия? Эти взгляды замечали, по крайней мере, ещё двое ― барон и Лени. И вряд ли их мнения сильно разнились. Барток честно пытался поддерживать беседу с матерью Фрайдой и Кристианом, но был так необычно для себя рассеян, что монахиня спросила его шёпотом: не влюблён ли он? Телохранитель сохранил невозмутимое лицо, хоть и упорно не поднимал глаза от тарелки, когда таким же шепотом ответил ей:
― Да.
Мать Фрайда тихонько повернула его ладонь кверху и с любопытством посмотрела на линии. Потом довольно улыбнулась и похлопала Бартока по руке.
После обеда Овайна думала, что отец пойдёт к герцогу в кабинет, чтобы спокойно продолжить разговор, но тот отправился по коридору ― и не в сторону своих покоев, а куда-то совершенно без цели. В кабинет с герцогом отправилась его тетушка. Овайна удивилась снова, но тут Лени позвал её и брата к тренировочному полю, и девушка выбросила из головы этих непонятных взрослых. А потом вдруг устыдилась и пошла искать отца, отказавшись с извинениями от воинских забав.
В замке не спрячешься ― вездесущие слуги, которых порой господа не замечают, всегда знают, кто чем занят и где кого найти. Одна из служанок указала Овайне в сторону узкой лестницы, ведущей на самый верх бывшей сторожевой башни. Овайна поднялась по каменным ступеням, придерживая юбку и сетуя про себя, что не догадалась переодеться снова. Но отцу было явно приятно видеть её в платье, и ― она улыбнулась ― Альти тоже был удивлён и впечатлён.
Барон услышал шаги и шуршание юбки и обернулся. Овайне показалось, что он ожидал увидеть не её, а кого-то ещё.
― Ты же пошла развлечься с братьями, ― удивился он.
― Мне показалось, лучше поговорить с вами отец, ― сказала девушка. ― Простите, если помешала.
Барон огляделся вокруг. Под деревянной крышей, венчавшей площадку наверху башни, негде было присесть ― две деревянные скамьи испачкали вездесущие голуби.
― Давай спустимся вниз, хотя бы в пустую караулку.
Он подал дочери руку и пошёл впереди по узкой лестнице.
В маленькой комнатушке ниже площадки было пыльно, но Джулиус галантно не пожалел плащ, постелив его на скамью у стены.
― Когда этот замок строили, герцогская власть в Вияме недостаточно окрепла, и зверолюды, случалось, добирались до этих мест, а сейчас дозорные башни заброшены ― в них нет необходимости.
― Их заменили заставы, ― сказала Овайна. ― Далеко отсюда.
Она села на скамью и настороженно посмотрела на отца. Их разговоры редко выходили мирными ― или она обижалась на него, или он гневался.
― Я оставлю тебя у Кристиана, если хочешь. Можешь даже поучиться у опытных воинов умению обращаться с мечом. Но ты никогда не будешь служить! ― Джулиус чуть возвысил голос. ― И не потому, что женщины не могут воевать, хотя это и не их дело. Ты моя дочь, и я не хочу тебя потерять.
― А запереть меня в монастыре или сбагрить первому же встречному, ― привычно ощетинилась Овайна, ― это, по-твоему, не значит потерять меня?
― Замуж ты и так рано или поздно выйдешь ― но никто тебя, кажется, пока не просватал. То есть сватали, конечно, но я всем отказывал, ― на редкость миролюбиво ответил барон.
― Да? ― посмотрела она недоверчиво.
― Да, ― мирно сказал Джулиус, сев рядом. ― Люди они были неплохие, ценили бы тебя... по-своему, но не думаю, что вы бы сошлись.
― Ценили, ― фыркнула Овайна. ― Соразмерно приданому, вероятно? Я не хочу выходить замуж по расчёту.
― Дело не только в приданом, ― сухо сказал барон. ― Ты дочь Бримарра.
― Простите, отец.
Овайна понурила голову и замолчала. Даже когда сам герцог ругал её, она не чувствовала себя обиженной ― почему-то казалось, что ему небезразлична её судьба и он даже переживает ― может, из-за её отца, но разговор оставил тёплое чувство.
― Тебе всего шестнадцать, ― сказал Джулиус, ― и речи о браке пока ещё нет. Ты хочешь остаться в Вияме?
― Хочу. Тут Лени ― он совсем не обиделся на меня за обман.
― Только Лени? ― усмехнулся отец.
― С Альбером я знакома меньше недели, отец! Но он очень мил.
Барон усмехнулся, подумав, что это точное определение. Мальчик мил. Что ж ему, усыновить его, что ли? Он погладил дочь по голове, и та удивлённо посмотрела на него.
― Я буду скучать по тебе.
― Но... ― сказала Овайна, почувствовав вдруг угрызения совести. ― Но, отец, я же не покидаю страну. Даже герцогство. И я могу никогда не выйти замуж и остаться с вами.
― Ну, вот ещё! ― рассмеялся барон. ― Не сидеть же тебе век в девицах. Я понимаю, милая: тебе скучно в Бримарре. Братья разъехались, у меня редко случается свободная минута ― только за столом и видимся. Да и по большей части твоя мачеха болтает без умолку.
― Зачем вы женились на ней? Вы же её не любите!
― Я уважаю её, она мне приятна ― одному плохо жить, дочь.
― Отец, я могу спросить? Вы ведь знали мать Фрайду раньше, да?
Барон кивнул.
― Во времена моей молодости.
― Как же это? ― удивилась Овайна, а потом, поразмыслив, воскликнула. ― Вот оно что!
― Я даже делал предложение, ― признался Джулиус.
― Отказала?
― Она ушла в монастырь, потому что хотела посвятить жизнь Единому и помощи людям. Ну, или не совсем людям, но тоже Его созданиям.
― А я думала... это потому что ты женился, ― сказала смущённо Овайна.
― Сколько лет твоему старшему брату?
― Двадцать пять.
― Так сочти, когда я женился в первый раз.
― Ой…
Овайна уставилась на отца. Она считала его мужчиной ветреным, а он, оказывается, так долго не мог устроить свою жизнь, получив отказ от любимой женщины.
― Ну, я не святой, конечно, ― барон не мог не понять красноречивого взгляда дочери, ― и в обиде своей много натворил глупостей. Но Фрайду долго не мог забыть.
Овайна снова наморщила лоб, считая в уме.
― Но... ― сказала нерешительно, явно не веря своим подсчётам, ― сколько же тогда ей лет? По виду, так ты в неё влюбился, когда она только из колыбели вышла?
― Мы ровесники, ― ответил барон. ― Но ты понимаешь, что пока о некоторых вещах нужно помалкивать.
― Она… она… эльф? ― девушка начала заикаться от волнения. ― Получается, что герцог…
― Мой сюзерен и друг, ― ровно сказал Джулиус. ― Ты поняла меня, дочь?
― Да, конечно!
Она взволнованно стиснула руки, сообразив, наконец, во что ввязался отец. По зрелому размышлению она понимала, чем это грозит в случае неудачи и готова была сделать, что угодно ― пусть даже просто молиться Единому, раз уж полом ей предначертано стоять в стороне и смотреть, как мужчины борются.
― Я вам доставила столько хлопот… ― промолвила она. ― Простите, отец.
― Я не сердился, ― сказал Джулиус. ― То есть... не по-настоящему... то есть... Я испугался, Овайна. Очень испугался. Сама знаешь, граница близко. Да и... люди порой бывают опасней зверей.
Девушка робко взяла отца за руку.
― Значит, вы меня любите?
― Неужели ты сомневалась?
― Порой... ― чуть слышно сказала Овайна, уже сама пугаясь своих недавних чувств. ― Совсем чуть-чуть.
Она была изумлена ― её отец, бесстрашный воин, признался ей, что напуган. И чем ― её побегом, её риском. Он не боялся ни разбойников, ни зверолюдов, ни смерти, но боялся ― за неё.
― Что делать с мальчишками, я знал, ― усмехнулся барон. ― А как растить дочь ― не очень себе представлял. Я всю жизнь солдат, и мне не знакомы сантименты. Но я тебя, люблю, милая, и хочу, чтобы ты была счастлива.
― Я счастлива, отец, ― сказала Овайна и вдруг поняла, что так и есть. У неё прекрасный отец, и хорошие друзья, и... Альбер.
Барон обнял дочь и поцеловал её в лоб.
― Значит, я могу быть спокоен за тебя. Для меня это очень важно, Ови.
Девушка вздохнула. Кажется, мечтам о героической войне со зверолюдами пока придется немного подождать.
― Я больше не заставлю вас волноваться, отец.
― Послушай, я не против, чтобы ты изучала искусство боя ― не грех и женщине уметь постоять за себя. Особенно в смутные времена. Но я тебя прошу: никаких застав и отрядов. Обещаешь?
Овайна вздохнула снова. Но умом она понимала, что отец прав. Сейчас от неё было бы мало толку в бою.
― Обещаю, ― кивнула она.
― Вот и умница. Иди к друзьям, а я пойду потолкую с Кристианом.
Овайна встала и отошла к лестнице, барон взял плащ, встряхнул его хорошенько от пыли. Вниз они спускались вместе. Девушка опиралась на сильную руку, совершенно успокоенная разговором. Может, пока она была маленькой, отец и не знал, как с ней обращаться, зато теперь она чувствовала себя женщиной, которую понимают.

―3―


Прошло два дня, барон вернулся в Бримарр, но мать Фрайда задержалась в замке. Ожидался визит приора Гильмара. Фрайда не одобряла племянника в том, что он решил начать именно с приглашения на обед, вместо того, чтобы посетить храм во время службы. Она хорошо знала старого приора, его язвительность и принципиальность в том, что касалось отношений религии и власти. Правда, если Кристиан выдержит Гильмара, он и с Мельяром сможет найти общий язык.
Ещё до званого обеда начались работы в старой часовне. Кристиан нашёл хорошего художника на постоялом дворе, о котором рассказал ему Лени. Парень оказался неожиданно молод, но рисовал в старом стиле. Увидев картины, он пришел в восторг, обещал работать как можно бережнее и осторожнее.
За день до назначенной встречи с приором герцог, вняв увещеваниям тётушки, посетил утреннюю службу в городском храме ― не привлекая внимания, смешался с молящимися, выслушал наставление приора Гильмара, от глаз которого не укрылся новый член паствы, поклонился символу Единого, возжёг курения, прошептав молитву.

Приор, прибыв в замок, первым делом попросил отвести его в часовню ― как же, визит духовного лица. Сначала о вечном, а потом о бренном теле. У Кристиана внутри ёкнуло, он покосился на Лени, мысленно благословляя его за то, что тот предложил привести комнату для молений в порядок. Его преподобие оценил рвение герцога, посмотрел на уже восстановленную часть росписи, хлопнул молодого живописца по плечу так, что тот аж присел. Рука у Гильмара была тяжёлой. Он происходил совсем не из знатной семьи. Даже более того ― его предки пахали землю, а дед работал в кузнице. Так что во внешности его преподобия не было ничего аристократического ― здоровый, коренастый детина, даже в свои годы вполне способный свернуть в кольцо железный прут. Не слишком обращая внимание на дела церковные, Кристиан и раньше думал иногда, что его приор получил должность по заслугам, а не за деньги ― и хотя не помогал, но и не вмешивался в его управление храмами и монастырями. Впрочем, обители Блаженной тени герцог помогал ― но совсем по другим причинам.
Художник получил благословение, Кристиан ― одобрительный взгляд. После его преподобие был приглашён прогуляться по саду в обществе гостеприимного хозяина и его тётушки.
― Почему же только втроём? ― удивился приор.
И посмотрел на Лени, а потом на герцога.
― Боюсь, что я только помешаю разговору, ― нерешительно промолвил волчонок.
― С какой стати? ― заявил преподобный. ― Разве вы не супруги? И об этом я тоже хотел с вами обоими поговорить.
У волчонка широко распахнулись глаза, он с опаской покосился на Кристиана ― а вдруг их брак приор считает недопустимым? Вдруг он прикажет им расстаться?
Кристиан и сам не совсем понимал, чего хочет приор, но подал Лени руку, тем самым подчёркивая их статус.
― О делах поговорим потом, ― решительно заявил преподобный, в свою очередь предложивший руку настоятельнице. ― Я до сих пор не понимаю, почему вы делаете из своего союза тайну? Вам уже давно следовало посетить службу вместе, показаться на людях. Сын мой, ― обратился он к Кристиану, ― идти в храм за благословением я вас не призываю, но вы могли бы пригласить меня в ту же замковую часовню. Простые смертные, так сказать, могут жить в браке и без благословения ― ограничиться деловыми бумагами и брачным договором, но вы ― другое дело.
Лени посмотрел на супруга.
― Мы не скрывали, ― сказал он первым, ― просто... Тётушка... мать-настоятельница знает, и герцог Белтран, и…
― И барон Бримарр, вероятно, ― нетерпеливо кивнул приор. ― Словом, семья и близкие. А люди? Ваши подданные, молодой человек? Кем они вас считают?
― Мои?
― А чьи же ещё? Если вы супруги, то жители герцогства такие же ваши подданные, как и его светлости герцога Каффа.
― О... ― сказал Лени. Снова посмотрел на супруга. ― Я не подумал, ваше преподобие. Мы не подумали.
Кристиан не мог не заметить, что приор сейчас, главным образом, обращается к Лени, и несколько удивился этому обстоятельству.
― Меж тем, ― продолжил преподобный, ― у Храма тоже есть глаза и уши, и я не мог не увидеть, что за некоторыми переменами, случившимися в Вияме в последнее время, чувствуется чьё-то влияние.
Лени на всякий случай крепче сжал руку герцога.
― Перемены эти, ― продолжал приор, не спеша шагая по тропинке, держа Фрайду под локоток, ― не бросаются в глаза. Пока. Но чувствуется в них и определённое намерение.
Он остановился, склонился к расцветшему недавно кусту, принюхался к раскрывшимся бутонам, словно не замечая, как Лени нетерпеливо поёрзывал на месте.
― Гильмар, бессовестный ты человек, ― усмехнулась настоятельница, ― юноша ведь готов уже в обморок упасть.
― Этот? ― удивился приор, взглянув на волчонка, ― Да что ты? Этот молодец ― и в обморок? Вы далеко пойдёте, ваша светлость, ― прибавил он серьёзно. ― Да, я к вам обращаюсь, Ленард.
Кристиан обнял волчонка за плечи, чувствуя гордость и нежность.
― Если я и пойду, то за Кристи, ― ответил Лени.
Приор усмехнулся, но ничего на это не сказал.
― Ну, что же, лиманские мудрецы когда-то в древности прогуливались с учениками и преподавали им уроки жизни, но я предпочитаю говорить о делах, сидя, ― промолвил он. ― Я так понимаю, ваша светлость герцог Кафф, если вы вспомнили о церкви, значит, вам от нас что-то нужно?
Герцог остановился, склонил голову.
― Смиренно признаю вину, ваше преподобие, ― сказал с улыбкой. ― У меня есть кое-какие планы на будущее, и ваша поддержка была бы не лишней. Мне искренне хотелось бы привлечь вас на свою сторону.
― Может быть, мы пойдём в кабинет? ― предложил Лени.
― Пожалуй, ― кивнул приор. ― Помнится, у вашего отца, ваш светлость, там стоял такой роскошный макенский диван… Почему наши мебельщики не научатся делать мягкие кресла?
И он пошёл вперёд, ворча себе под нос. Настоятельница обернулась, поймала озадаченный взгляд племянника и подмигнула ― мол, не обращай внимания, это он чудит.

В кабинете его преподобие Гильмар удобно разместил своё немалое седалище на диване, откинулся на спинку, милостиво принял кубок из рук волчонка. Матери-настоятельнице он уступил не менее удобное кресло.
― Итак, если я правильно понимаю, вы претендуете на трон Гутрума, ваша светлость? Вы недавно вернулись из Ахена, и до меня дошли слухи, что старый греховодник всё-таки назначил вас наследником.
― Меня и Ленарда, ― подтвердил Кристиан. ― И я не прошу считать нашу беседу исповедью, ваше преподобие. Что до трона... Бранн просто не оставил мне выбора.
― Если бы мне такое заявил герцог Земерканда, к примеру, я бы тотчас его проклял, ― покивал приор. ― Но Виям ― дело иное. Что я могу сказать, ваша светлость? Нам нужен новый Верховный приор. Потому что даже если Творец заберёт к себе душу нашего почти покойного величества, и принц достранствуется до ручки, нынешний Верховный просто так от своего золота не откажется.
Кристиан занял своё привычное место за столом.
― Душа его величества давно уже не в человеческой власти, ― тихо сказал он. ― И принц во многом причастен к такому... издевательству над короной. Что нужно, чтобы провести наконец церковные выборы, ваше преподобие? Деньги? Они есть. Мечи? В них нет недостатка.
― Ну, что вы, какие мечи? ― рассеянно промолвил приор, взглянув на Ленарда, который скромно устроился в кресле в уголке. ― Нужна некоторая уверенность, что не будет ещё хуже. Вы для церкви, уж извините, тёмная лошадка. Набожностью не отличаетесь ― даже показной, как наши члены совета, которые все колени да и мраморные полы уже истёрли в Браннском соборе ― вишь, за здоровье короля молятся, чтоб им пусто было.
Лени не удержался и издал смешок ― ему определённо нравился приор.
― Поговорите с нужными вам людьми, ваша светлость. Что касается брата Радкара, главы ордена Молчальников, ― тут я могу подсобить. Ваша тётушка ― ещё один голос. Вам стоит написать приору Карраса.
― Я спишусь с матерью Молчальницей, ― сказала Фрайда. ― И попробую выяснить, что думает по поводу выборов глава женской ветви ордена Уставников.
― Я утратил веру в милость Единого в час смерти матери, ― сказал Крис. Он встал из-за стола, подошёл к Лени и положил руку ему на плечо. ― Однако за последние несколько месяцев мое безверие пошатнулось.
Приор глубокомысленно хмыкнул.
― Это очень трогательно, ваша светлость, но у меня как у священника уже язык чешется сказать вам пару отрезвляющих слов… Вот думаю ― стоит ли?
― То есть?
― Я понимаю, о чём вы, ваше преподобие, ― сказал Лени. ― Думаю, что с точки зрения священника вы правы.
― А я не понимаю, ― нахмурился Кристиан.
― Его преподобие хочет сказать, что вера человека не должна зависеть от числа тяжёлых или радостных событий в его жизни, ― заговорил тут Лени. ― Иначе она не будет стоить ничего. Но часто люди в радости верят охотно, а в горе слишком легко утрачивают веру. Это так, но ты был ребёнком, ― он положил ладонь поверх руки герцога. ― Мне кажется, ваше преподобие, что вы собрались здесь не обсуждать чью-то веру, а прежде всего поговорить о том, что бы хотела получить для себя церковь от возможной смены власти.
Гильмар одобрительно улыбнулся.
― Я и говорю: вы далеко пойдёте, сын мой. Готовы ли вы, ваша светлость, к такому разговору?
― Я ведь сделал первый шаг, ― сказал Кристиан. ― Так что же, ваше преподобие, каковы условия? О сбивании колен в истовой молитве и речи быть не может. Уверен, вы и сами понимаете, ближайшие месяцы ― и это в лучшем случае ― все мы будем слишком заняты.
Приор нахмурился и не говорил ни слова. Ленард покачал головой.
― Ваше преподобие, ― он попытался придать словам герцога немного другой оттенок. ― Вы знаете, чем можете помочь нам. Скажите, чем мы сможем помочь церкви?
― Если ваши планы сбудутся, ваша светлость, ― сказал Гильмар, ― а я надеюсь, что с помощью Творца, они осуществятся, передайте церковные дела в ведение вашего супруга. Это пойдёт всем на пользу. Я так понимаю, вас воспитывали в вере, сын мой?
Ленард кивнул.
― Это чувствуется. Церковь нуждается в следующем… Власть не должна вмешиваться во внутренние дела Храма, как и церковь не должна заниматься политикой. Нам нужен новый Верховный приор ― о кандидатуре позже, который бы убрал с важных постов тех, кто получил свои должности, давая взятки совету и нынешнему Верховному. Власть не должна чинить церкви препятствия в делах благотворительности и обучения детей грамоте.
― А сейчас власть лезет во всё это? ― спросил Кристиан у Лени. Сам он не то что не вмешивался, а даже и не интересовался церковными делами.
― Местная? ― улыбнулся волчонок.
― Бранн, ― усмехнулся Кафф.
― Виям скорее исключение из правил, ― ответствовал приор. ― Хотя и не из благочестия здешних правителей.
― Школ мало, конечно, что и говорить, ― сказал Лени. ― Особенно начальных ― они-то всего нужнее. А что так скромно, ваше преподобие? Разве не дело церкви ― смягчать нравы, подавать пример в добрых делах, в заботе о нуждающихся?
― Для этого жертвователями должны быть не сами нуждающиеся. Тут уж, как голова думает, так и члены тела себя ведут. А когда наша гутрумская рыба уже давно с головы попахивает, что уж… Бранн вспоминает о церкви, когда ему нужна очередная проповедь о непреложности королевской власти ― интересно только, в каких священных книгах они такое вычитали.
― Как у нас с этим дела? ― поинтересовался Кристиан у Ленарда.
Волчонок подумал.
― Благодаря сестрам из монастыря матушки Фрайды не так уж и плохо. Но всё же...
― Подумай, что мы можем сделать, ― понизив голос, сказал Кристиан.
Лени кивнул ― тут вопрос стоял, где взять денег. Дело с ростовщиками выгорело, но эти доходы предназначались для будущих планов. Кажется, пора было всё же поинтересоваться, как идут дела в имении деда.
― Что касается кандидата на пост Верховного, ― сказал Гильмар, ― Фрайда намекнула мне на Мельяра…
― С ним что-то не так? ― спросил Кристиан, потому что приор замолчал.
Он вернулся за стол, сел и в задумчивости переплёл пальцы.
― Мельяр хорош, ― ответил приор. ― Но он трудный человек ― потому, наверное, что ещё молод. Он пока что горит ― и слава Творцу. Но трудно сказать ― сможет ли он сдвинуть горы, или быстро разочаруется и остынет. И ещё ― он несговорчив. Он никогда не станет к вам лоялен просто потому, что вы обладаете властью. Его расположение придётся заслужить.
― Это естественно, ― кивнул Кристиан. ― На войне. В бою никого не интересует твой титул и стоимость меча. Важно лишь то, как ты дерешься и можешь ли повести за собой других.
― Война не продлится вечно, ваша светлость. Наступит мир, и придётся просто работать.
― Сперва будет война, ваше преподобие, ― прямо сказал Кристиан. ― А войны расставляют всё и всех по местам.
― Не то ты говоришь, племянник. Война войной, но надо думать и о том, что будет после, ― сказала настоятельница.
― Войны не только расставляют всё по местам, ваша светлость, ― сказал приор. ― Война есть зло. Иногда необходимое зло, но война выносит слишком много человеческого мусора… ваша задача сейчас ― не война, а скрытая борьба. Вам ни в коем случае не следует открыто бороться за власть, не приведи Творец ― гутрумцы начнут убивать друг друга. Ваши цели ― король, принц, члены совета ― но их-то достаточно просто лишить власти и награбленного, и главное ― маги, которые близки совету. Я не побоюсь этого слова ― они должны быть уничтожены, иначе вы не сможете спокойно сидеть на троне.
Лени ахнул тихонько. Его даже не предложение преподобного испугало, не спокойствие, с которым он предложил Крису без промедления и сомнений убить добрый десяток человек, а понимание и готовность ― так же без колебаний и сомнений, с которыми принял это предложение его супруг.
― Точно так, ― приор услышал этот вздох. ― Поэтому я и не претендую на пост Верховного. Но маги ― это очень важно, ваша светлость. Они никогда не станут вам служить ― те, которые сейчас в Бранне. Вспомните, что они делают со своими же. Им нужна только власть, и больше ничего. А вам нужны те, кто сейчас прячется. Фрайда знает нужных вам людей, я знаю нескольких, Мельяр, уверен, ― тоже знает. Извлеките из небытия ведуний ― я предпочитаю это слово: слишком уж часто женщин называют ведьмами, ― усмехнулся приор. ― Восстановите женскую линию в магии, она сейчас полностью... не уничтожена, но загнана в тень, вытеснена, и я вижу в этом большое зло. Мы, мужчины, рвёмся к власти, мы нахраписты и не всегда думаем о будущем. Женщина по природе склонна сохранять и оберегать.
― Мы думали об этом, ― сказал Кристиан, поглядев на тётушку. ― Много думали, ваше преподобие. Из небытия и забвения придется извлечь не только ведьм. Эльфы и оборотни должны получить полные права наравне с людьми.
― Это само собой, ― кивнул приор, ― я даже обсуждать это не собирался, учитывая ваши семейные дела. Было бы странно, думай вы иначе.
Кристиан чуть улыбнулся.
― Если Верховным приором суждено стать преподобному Мельяру, ― сказал он, ― в чём все здесь присутствующие, кажется, согласны, не стоило ли бы узнать его мнение? Не можем же мы начинать его правление с неуважения к его точке зрения на спорные вопросы.
― Мельяр у себя всячески поддерживает почитание двух женщин, ― ответил Гильмар, ― за что его регулярно лупят из Бранна. Но народу пока ещё непризнанные святые нравятся. Во времена гонений на магов в Земерканде жили две подруги ― одна была ведунья, а вторая ― нет. Отец нынешнего короля тогда издал, как вы помните, закон, по которому всякий, кому известно о колдовстве, должен был доносить. Тогда Рауда ― простая горожанка ― спрятала свою подругу, ведунью Дагфару. Соседи донесли ― женщин схватили, пытали и казнили вместе. Рауде предлагали покаяться и обещали сохранить жизнь ― просто заперев в монастыре. Она отказалась, потому что Единому противно предательство и он любит верность и любовь, а не страх и ненависть. Обе много чего говорили перед казнью ― записано тщательно, спрятано в архивах Бранна, кстати. Но у Мельяра есть и документы, и показания свидетелей. Так что, думаю, новый Верховный придёт не с пустыми руками, а с двумя новыми святыми.
― Помимо новых святых Верховный принесет с собой церковную казну, открытую для нуждающихся, и милосердие, доступное всем жителям нового Гутрума, ― твёрдо сказал Кристиан. ― Надеюсь, мы придём к согласию в этом, преподобный?
― С Мельяром-то? Можете не сомневаться, ваша светлость.
― Думаю, стоит поговорить с ним самим, ― сказал Кристиан. ― Уместно ли будет, преподобный, принять в замке ваших почтенных гостей, когда они прибудут в Виям?
― Я жду гостей? ― хмыкнул Гильмар. ― Что же, я и дату назначил?
― Через неделю, может быть? ― улыбнулся герцог.
― Если вы так любезно примете моих, ― усмехнулся приор, ― гостей у себя, что ж… Можно и через неделю. Учтите, что Мельяр приедет с женой. Он побоится оставлять её одну в Земерканде.
Кристиан нахмурился.
― Всё так серьёзно?
― Даже ведунью можно при умении убить. Наша не такая уж давняя история это доказывает.
― А ведь правда… я и забыл, что она ве… ведунья.
Он снова посмотрел на тётушку.
― В замке гостит одна из сестёр матушки Фрайды и дочь моего вассала. Уверен, супруга приора, молодая, я слышал, найдёт себе компанию на время визита. А безопасность её ― и всех гостей ― дело моей чести.
― Я не сомневаюсь в этом, ― кивнул Гильмар. ― Тогда я не стану откладывать дело в долгий ящик, отправлюсь к себе и напишу Мельяру.
После обеда, за которым преподобный, воспользовавшись днём, свободным от поста, отдал должное и дичине, и вину ― в меру, и сладкому, Кристиан и Лени проводили гостя. Тот не без труда вскарабкался на крупную кобылу, способную выдержать его вес. Волчонок удержал её за повод и что-то тихо спросил у Гильмара. Тот выслушал серьёзно и кивнул.
― О чём ты спросил приора? ― поинтересовался Кристиан, когда ворота за гостем закрылись.
― Можно ли мне его навестить.
― Так…
Лени взглянул на него.
― Нет, не спрашивай, соглашусь ли я тебя отпустить. Прошу только, не обсуждай с ним Бартока. Даже у святого есть пределы того, что он вытерпит от иноверца, а преподобный... ― он помолчал. ― Даже у преподобного есть эти пределы.
― Я не собирался обсуждать с ним Бартока ― с чего бы вдруг? Я хотел поговорить… о планах. Побольше узнать о церковных делах.
― Конечно, ― Кристиан улыбнулся. ― Церковные дела тебе ближе, любовь моя. Можешь быть уверен, что армия и казна Вияма всегда готовы подержать дела веры и милосердия.
― Армия не должна поддерживать дела милосердия, ― улыбнулся волчонок, мысленно выдохнув. Он собирался говорить вовсе не о делах, хотя и о них тоже. В последнее время он чувствовал какую-то непонятную тревогу, а слова приора о том, что ему нужно выйти из тени, напугали.
― Ты заметил, что приор тебя называл всё время «сын мой», а меня только «ваша светлость»? ― улыбнулся Кафф, обнимая волчонка.
― Это что-то значит? ― спросил Лени, прижавшись к нему. Сейчас он чувствовал странную усталость, словно не разговаривал с гостем и не обедал, а на мечах рубился ― или, как прежде, мешки таскал на чьём-то дворе.
― Ты у нас любимец преподобного, ― шепнул Кристиан. ― А я нерадивый ученик, того и гляди, напрошусь на розгу...
Волчонок фыркнул тихонько, оценив шутку.
― Идём, Кристи, ― попросил он, впрочем, тут же.
― Ты не приболел у меня? ― встревожился Кафф, уловив в его голосе какую-то вялость.
― Спать хочу почему-то.
― Надо бы спросить у тётушки, на какие дни в этом месяце выпадает пост, ― усмехнулся Кристиан. ― Пусть у земеркандского приора желудок заодно порадуется.
― Вторник и среда, ― сонно пробормотал Лени, ― постные… ещё пятого сентября… в память об утопленных в море… первых пропо… ― он зевнул.
На дворе Кристиан пощадил стыдливость волчонка и подхватил его на руки, только когда они в замок вошли. Тот не возражал и, пока его несли в спальню, заснул. Кристиан уложил его заботливо, подумав в который раз, не взваливает ли он слишком много… он чуть было не помянул мысленно хрупкие плечи, но те уже хрупкостью не отличались. Герцог посмотрел на манжету рубашки Лени ― немного уже запястье из-под ткани показалось, растёт его мальчик. Оттого и усталость. Он помнил, как сам когда-то в отрочестве разом вытянулся в одно лето и еле ноги порой волочил. Он умилённо поцеловал спящего и отправился в кабинет, чтобы вытащить на свет божий записи отца, касающиеся церковных дел. Однако папки оказались вовсе не пыльными, бумаги в них лежали в порядке. И Кристиан вновь удивился ― не без гордости, что Лени опережает его на один шаг.


Глава 26. Меч оставлю у порога

―1―

Неделя прошла тихо и спокойно. Овайна обживалась в замке, всё больше привыкая к здешнему укладу. Да и порядки тут были не в пример менее строги, чем в отцовском доме. Хотя, возможно, девушке так казалось, потому что не приходилось скучать ― уроки, занятия на стрельбище, прогулки с Альбером. Герцог выполнил обещание и устроил охоту для молодёжи ― того рыжего парня, что первым её увидел на замковом дворе, пригласили в качестве гостя. Лени объяснил, что хотя Маттиас и служит в замке, но он ему друг ― с отрочества, и семья Люсов многое для него сделала когда-то.
Овайна заметила, что на охоте соблюдали старые правила ― когда какого зверя можно бить. Правила эти шли ещё из времён процветания магии и свободной жизни эльфов. Те допускали охотников в свои леса только в определённое время года, когда вырастали детёныши. Дворяне же, у кого тоже имелись лесные угодья, прислушивались к их советам. То же говорили и маги, призывая людей не губить свои же богатства. Во времена гонений хорошее забылось, но в Вияме традиции ещё хранили, и, зная, кем была мать герцога, Овайна понимала ― почему так.
Сейчас пришло время охоты на самцов оленя. Это больше напоминало не охоту, а отдых, пикник. Подстрелили всего двух ― к чему больше? Одну тушу отправили в замок, а второго оленя слуги принялись свежевать тут же. Развели костры, принялись жарить мясо, начинив окорока травами и чесноком. Кроме Овайны в охоте участвовали ― конечно, в качестве зрительниц ― мать Фрайда и сестра Альенора. Матушка-настоятельница распоряжалась слугами, уча их способу приготовления мяса по старому монастырскому рецепту.
Здесь же, на привале, герцога разыскал гонец из Земерканда, посланный с приглашением к приору Мельяру от имени приора Гильмара. Текст письма Кристиан зачитал преподобному перед отправкой и тот, хмыкнув одобрительно ― мол, личный секретарь и то не выражал его мыслей удачней, ― поставил свою печать. Земеркандский приор в ответном послании с лёгким удивлением ― не выраженным прямо, но чувствовавшимся, благодарил собрата и обещал прибыть в срок.
О содержании письма, впрочем, догадались немногие. Молодёжь наслаждалась охотой. Когда оленина зажарилась, отведать её позвали и немногочисленную охрану ― только загонщики и слуги ужинали, чем Творец послал, ― припасами, что захватили из замка.
Альбер взял с собой лютню и после трапезы заиграл на ней. Пел он, правда, неважно: голос ломался, так что он скорее нашёптывал любимую всеми балладу, но выходило всё равно красиво. Лени не выдержал ― и запел сам, благо, хотя и не умел играть, слухом его природа не обделила. Неожиданно сестра Альенора подхватила первым голосом. Овайна подумала, что надо бы попросить монахиню научить её петь.

―2―

На другой день Лени отпросился у Кристиана и, взяв с собой Бартока и ещё пару людей ― по настоянию герцога ― отправился в имение деда.
― Что собираешься делать? ― поинтересовался телохранитель.
― Посмотрю для начала, как идут дела у арендаторов.
― Налоги с имения поступали в казну герцогства, неважно, жив владелец, или нет. Всегда ждут десять лет - вдруг да появится наследник. У тебя там должна уже накопиться немалая сумма. Ты всегда можешь взять эти деньги и потратить, как считаешь нужным.
― Хорошо, ― кивнул Лени. ― Планы у меня уже есть. Надо посмотреть, сколько там набралось, просчитать всё...
― Ты хорошо дополняешь Кристиана, ― усмехнулся Барток. ― Он никогда не любил возиться с цифрами, если только это не количество наёмников, расстояние до границы да число напавших зверолюдов.
Лени посмотрел на него неожиданно жалобно, и тот опешил.
― Что с тобой происходит такое?
― Я боюсь ноября.
― Понимаю. Спокойной жизни конец.
― Не в этом дело.
― Ты не должен бояться. Если будешь вести себя уверенно, никто не посмеет сказать дурного слова. Наедине с собой можешь не сдерживаться, но ты ― будущий правитель. Заставь их любить себя.
― Заставить любить? ― невесело усмехнулся волчонок.
― Ты же понял меня.
― Барток, я только представлю, что появлюсь с Кристианом в храме, а там будут те мужчины, которые когда платили за... за услуги, мне становится нехорошо.
― Послушай, ― сказал Барток, ― смотри на вещи проще. Тебе платили за услуги и ты, насколько понимаю, честно отрабатывал плату. Поверь, есть куда более худшие вещи. Ты не крал их деньги, не насиловал их жён, не держал нож у их горла, так?
― Так.
― Ты выжил ― и слава Творцу. И хорошо, что выжил, не опустил руки, не отчаялся, ты просто ждал, когда сможешь освободиться. И теперь ты нашёл отца, брата, у тебя любящий супруг, который тобою гордится ― и совершенно справедливо. И ещё запомни ― болтуны болтают ровно до того момента, пока их слушают. У тебя хорошие планы на будущее, ты желаешь добра людям ― они это поймут, и тогда никакой недоброжелатель не найдёт в их сердцах отклика. Собака брешет до того момента, пока не получит палкой.
― Ну... ― протянул Лени, отчаянно желая верить Бартоку и не решаясь.
― Уж поверь, я знаю, о чём говорю.
― Кристиан меня просил недавно, чтобы я не говорил о тебе с приором ― я и не собирался, конечно, но меня удивили намёки, что есть вещи, которые ни один приор не выдержит. Это потому что ты язычник? И что же в этом такого ужасного? Не понимаю.
― Язычники бывают разные, ― ответил Барток уклончиво.
― Брось, ― улыбнулся Лени. ― Язычники не слишком жалуют и своих-то, кто поклоняется злым богам и приносит им жертвы. А ты не такой.
― Совсем недавно ты меня опасался.
― Потому что я тебя плохо знал.
― А сейчас знаешь хорошо? ― усмехнулся Барток.
― Может, и недостаточно, но ты ― надёжный друг. ― Тут волчонок хитро посмотрел на него. ― И ещё ― если бы я был менестрелем, я бы слагал стихи о вашей с князем паре.
― Святая корова! ― Барток закатил глаза и рассмеялся. Потом вздохнул, посерьёзнев.
Лени понимал его ― после письма от Шальи прошло уже достаточно времени, но ни посланцев, ни посланий из Иларии в замке больше не являлось.
― Уже скоро, вот увидишь! ― горячо уверил он.
Барток только кивнул и пришпорил коня.

Они проскакали через рощу, и дорога неожиданно вывернула в сторону, открывая прекрасный вид на господский дом. Не замок ― просто дом, большой, добротно выстроенный, словно наблюдающий с пригорка за работающими на полях. Крестьяне, завидев их, кланялись ― ещё не понимая, что приехал новый хозяин, просто кланялись господам. Дорога уткнулась в незапертые ворота. Один из охранников с усилием нажал на створ, и он подвинулся с неприятным скрежетом.
― Поля в порядке ― значит, они тут не совсем одичали, ― промолвил Барток. ― Надеюсь, что дом не разграблен ― только в запустении.
Лени смотрел по сторонам, ожидая, что узнает место, хоть и понимал, что это невозможно ― он же не был здесь ни разу.
― Впрочем, старик говорил, что за домом худо-бедно следят, ― добавил Барток, ― по меньшей мере, воров не подпускают, уже что-то. Надо бы найти, кто тут за порядок отвечает да за уплату податей.
Добравшись до крыльца через заросший кустами и высокой травой сад, всадники спешились. На стук не сразу, но открыл взъерошенный мужик, посмотрел на вооружённых людей, испуганно крякнул и уже хотел захлопнуть дверь, но Барток дёрнул ручку, и мужик чуть не вылетел на крыльцо.
― Так-то ты встречаешь своего хозяина, смерд?! ― рявкнул телохранитель.
Лени подошёл ближе, остановил мужика, согнувшегося было в поклоне.
― Тебя герцог назначил следить за имением? ― спросил он.
― Да, ваша милость, ― тот снова поклонился. ― Я Миро, шорник, и грамоте обучен.
― Я Ленард, внук сенешаля.
― Ох! ― мужик присел ― то ли от неожиданности, то ли испугался чего-то. ― А мы думали, что старик Кетиль из ума выжил, когда говорил о сыне госпожи Ленардины.
Тут он упал на колени и взмолился:
― Пощадите, ваша милость! Зимовать как-то надо было, а что делать, если дед ваш запрещал рубить деревья в его лесу? А кизяка и хвороста на всех не хватает!
― Погоди, встань… ― растерялся Лени. ― Вы что же, ни одно дерево не срубили?
― Сухостой только, да его мало. ― Мужик поднялся. ― Позапрошлая зима выдалась суровая, так мы тут… того… мебель старую…
Волчонок рассмеялся.
― Только мебель, точно? ― спросил он.
― Ни плошки не тронули, ваша милость, как можно ― чужое? ― ответил шорник, и Лени чувствовал ― правда.
― Показывай дом.
― Ох, прощения просим! Что же я господ на пороге держу?
Шорник широко распахнул дверь.
― Я тут пару комнат занял в самом низу, рядом с кухней, ― продолжал оправдываться он. ― Запасы дров в имении были, ваша милость, но ими только комнаты протапливали, чтоб дом не отсырел. Но вот кончились они, а в город мы писать не решились ― ничего о наследниках не слыхивали, а дом кому нужен? Главное, чтобы земля приносила доход.
Лени его не слушал, шёл по пустым комнатам, глядя на потемневшую от времени обшивку стен, потрескавшуюся лепнину по углам. Не всю мебель, впрочем, сожгли ― видать, самую ценную сохранили, укрыв рогожами.
Лени остановился у окна, бесцельно поводил по почти непыльному подоконнику пальцами.
― А что-нибудь осталось... от матери? ― спросил наконец.
― Осталось, ваша милость, ― почему-то шёпотом ― наверное, по привычке именно так упоминать госпожу, ответил Миро. ― Припрятали столик её для вышивания и пару книг ― только они не в доме, они в деревне хранятся у дочери её покойной няньки.
― Я хочу увидеть, ― сказал Лени. ― Забрать их.
Барток подошёл ближе.
― Что прикажете, ваша светлость? Велите позвать представителей от арендаторов? Пока они собираются, можно поехать посмотреть на вещи вашей матушки.
― Много тут арендаторов-то? ― спросил волчонок.
― Десятка три будет, ― сказал Миро. ― С небольшим.
― Так соберите всех, ― решил Лени. ― Чего там за представители.
― Слушаюсь, ваша светлость.
Шорник всё слышал, всё замечал ― понял, что новый господин не просто наследник старого изверга, а птица более высокого полёта.
― Если тут есть ещё хоть один стол, поставьте, и принесите, на чём сидеть, ― приказал Лени. ― Где живёт та женщина, о которой ты говорил?
Миро подвёл господина к окну и указал, как доехать. Оказалось, что совсем недалеко ― соседний хутор.
― Как старик Кетиль поживает? ― спросил он у шорника уже на пороге.
― Да потихоньку. Домик его дальше в саду ― вот он и не видел, что вы приехали, ваша светлость. Но я ему скажу. Вот обрадуется!
― Скажи.
Охранников Лени оставил, попросил селян дать им напиться, позаботиться о конях. С ним на хутор отправился только Барток. Домишко с незаконченным пристроем, курятник, коровник с обвалившейся крышей, сарай ― вот и всё хозяйство. Куры по двору бегали хотя бы, а коровьим навозом не пахло, видимо, уже очень давно. Несколько фруктовых деревьев ― одна яблоня позднего сорта, под кроной на траве чисто ― или собирали упавшие плоды, или они ещё не дозрели. На огороде торчала из земли ботва, пузатые кочаны капусты ― гладкие, не повреждённые гусеницами. На дворе чисто, прибрано, забор цел.
― А дома ли они все? ― засомневался Лени. ― Вдруг на поле?
Из конуры вылез старый пёс, вспомнил службу ― залаял, но учуяв что-то не то в незнакомцах, зарычал, обнажив клыки, и на всякий случай заполз задом обратно в будку.
― Кто-то наверняка дома, ― сказал Барток. ― В поле только работники выходят.
Он посмотрел на пса, и тот совсем уполз в конуру ― подальше от греха.
Постучав, Барток прислушался. Ещё раньше он заметил, что из трубы не шёл дым. Толкнул дверь ― заперто.
― Насчёт работников я погорячился.
Но кто-то с той стороны крался к двери ― скрипнули половицы.
― Кто там? ― раздался детский голос ― не понять, девочка или мальчик спрашивает.
― Мать дома?
― В поле она, и отец, и брат старший в поле. А вы кто? Разбойники?
Барток рассмеялся.
― Что у вас красть-то? Пса вашего шелудивого? Открой-ка, малыш, не бойся. У нас к твоей матушке дело срочное, а мы не знаем, как её на поле найти.
За дверью послышалось сопение, потом засов звякнул, дверь чуть приоткрылась: в щёлку зыркнул голубой глаз, мелькнула тёмная косица.
― У тебя меч!
Ребёнок попытался захлопнуть дверь, но Барток придержал, и девочка завизжала.
― Не кричи. Конечно, у меня меч ― я защищаю господина, мне положено.
― Малышка, не бойся. ― Лени подошёл к крыльцу. ― Мы тебя не обидим.
Девочка открыла дверь и, разглядев, что оба ― а один незнакомец особенно ― одеты богато, поклонилась.
― Меня зовут Ленард Хамат, ― сказал волчонок. ― Я наследник вашего покойного хозяина и сын его дочери. Твоя бабушка, кажется, была её нянькой. Ты слышала об этом?
Девочка покачала головой, сунула в рот грязноватый палец и уставилась на гостей с опаской и любопытством.
― Так где ваше поле, малышка? ― спросил Барток, присев так, чтобы быть к ней ближе. ― Покажешь нам? А я тебе из города пришлю красивую куклу.
― Настоящую? ― глаза её округлились, руки сами собой потянулись в разные стороны. ― Вот такую?
― Такую, ― усмехнулся Барток. ― Так покажешь?
― Я сейчас! Я сбегаю! Тут недалеко!
И тут же сорвалась с крыльца, перепрыгнула вниз через три ступеньки и понеслась со двора, только пятки засверкали.
― В дом войдём или подождём на крыльце? ― спросил Барток.
― В чужой дом без спросу только разбойники и невежи входят, ― сказал волчонок. ― Подождём. Малышка быстрая.
Барток усмехнулся ― если здраво рассудить, то всё тут принадлежало Лени, даже солома на крыше сарая и капуста в огороде. Но одобрил его деликатность, посмотрел на вполне чистые ступени крыльца.
― Присядем тогда.
― Не хочется, постою, ― вздохнул волчонок.
― Волнуешься? ― спросил Барток. ― Жалко, что бабулю не застали, но может, с дочерью она успела поделиться.
― Вроде так подумать ― я мать вообще не знал… Ну, столик, две книжки… ― губы Лени задрожали.
― Я свою мать тоже плохо помню.
Барток шагнул к волчонку и осторожно обнял его.
― Не переживай так, не надо, а то Кристиан мне голову оторвёт.
― За что? ― улыбнулся Лени. ― Что ж я, до самого замка скулить буду? ― Он обхватил широкие плечи телохранителя, помолчал и прибавил. ― Спасибо тебе.
― Да за что же? ― Барток похлопал его по плечу, несильно, осторожно. Поднял голову, посмотрел в сторону поля. ― А вот и семейство бежит.
Правда ― семейство бежало в полном составе и, видимо, было решительно настроено оборонять своё добро. Хозяин с хозяйкой ― с серпами в руках, мальчишка-подросток тянул за руку сестру, которая что-то кричала остальным ― протестовала, может, против такой встречи нежданных гостей. Ещё один парень ― наверняка, единственный работник ― нёсся с дубинкой, решив, что одним серпом тут не обойтись ― сие оружие он заткнул за пояс.
― О, да встречают нас торжественно, ― засмеялся Барток. Выпрямился, шагнул вперед, небрежно, словно невзначай, положив руку на рукоять меча.
Семейство разом остановилось. Несмотря на грозный вид Бартока, пришлецы особо опасными не выглядели ― потому что второй был совсем молод, и не при мече, а всего лишь с кинжалом ― дворянин всё же, судя по одежде, не положено без оружия.
― Вы кто такие? ― крикнул хозяин.
Барток издевательски церемонно представил Лени по всем правилам.
― Творец! ― женщина выронила серп и всплеснула руками.
Барток приподнял бровь, но промолчал.
― Подати уплачены, господин хороший, в должниках мы никогда не ходили, ― прогудел сурово отец семейства. ― Если кто чего и нашептал ― враньё это.
Работник спрятал дубину за спину, пока не понимая, что творится и кому лучше хранить верность.
― Да не о том господин приехал спросить, муженёк, ― возразила женщина.
― Правильно, ― кивнул Лени. ― Вы сохранили вещи моей матери, как мне сказали.
― Конечно, ваша милость. Как не сохранить? Входите в дом, прошу вас.
Она что-то шепнула мужу.
― О, нет, не отсылайте мужа на поле, уважаемая. Он же мой арендатор ― ему скорее нужно идти в имение, туда пригласят и остальных. Мне есть что всем им сказать.
Лицо мужчины помрачнело, но, покосившись на Бартока, он сдержался, показал работнику в сторону поля и зашагал к господскому дому.
― Сурово нас встречают, ― рассмеялся волчонок.
― Ох, не гневайтесь, ваша милость. ― Женщина открыла перед ними дверь. ― Просто натерпелись мы тут от вашего деда.
― Так его уже и нет ведь, ― сказал волчонок.
― Так-то оно так, да только после его смерти легче не стало. Уж сколько лет имение в небрежении, со стариком порой и договориться можно было, а в герцогскую-то казну, как можешь, но подати плати. Неурожай ли, недород ― кто же разбираться станет?
Она вытерла фартуком табуреты и поставила их у стола.
― Садитесь, господа. Не обижайтесь, но угощать мне вас нечем. Могу разве кваса налить.
― Пожалуйста, ― кивнул Лени. Присел на табурет. Барток остался стоять.
Хозяйка скрылась за занавеской в углу, отгораживающей кухню, постучала кружками и крынкой, вернулась ― поставила одну перед Лени, вторую подала Бартоку.
― Не побрезгуйте. Освежает.
Тот поблагодарил сдержанно, отпил глоток и передал Ленарду, взяв его кружку себе.
Лицо женщины вытянулось, она развернулась и ушла в соседнюю комнату, чтобы внести маленький столик с резными украшениями, с ящичками для ниток и игл. Наверху столика была укреплена рама для натягивания ткани.
― Сейчас книги принесу.
― Ты её обидел, ― тихо сказал Лени Бартоку.
― Знаю, ― кивнул тот спокойно. ― Но твоя жизнь в моих глазах дороже её чувств.
Книги оказались большими томами ― что на обложке и как они украшены, не видать было за кусками льна, в которые их завернули.
― Вот. ― Хозяйка положила книги на стол перед Лени. ― Всё сохранено в целости.
― Спасибо вам, ― сказал Лени. Провел осторожно кончиками пальцев по ткани. ― Ваша мать... она рассказывала о моей? Хоть что-нибудь? Понимаете... я никогда её не видел.
― Я её и сама знала. Старше её на десять лет ведь. Видела и младенцем, и девочкой постарше. Конечно, меня к господской дочке не допускали, но матушка гуляла с ней по саду, а там в дальнем конце и раньше кусты сплошь росли, так я пробиралась как-то. Хоть на мать посмотреть.
― А разве не пускали? ― удивился волчонок. ― Дочь к матери ― и не пускали? Дед... старик распорядился?
― Чтобы дочь не нахваталась чего дурного от простолюдинки. ― Хозяйка пожала плечами. ― Одиноко вашей матушке было, что и говорить. Дед ваш, правда, часто отлучался в город ― даже после отставки, тогда на свой страх я иной раз с ней и бегала по саду ― слава Творцу, что никто хозяину не донёс. Но всё равно ― с детьми матушка ваша почти не играла. Когда в няньке нужда отпала, сенешаль приставил к ней двух обедневших дворянских дочек, старых дев ― воспитывать и надзирать. Ну, вот, а когда ей исполнилось девятнадцать, стал в имение заезжать молодой калхедонец. Отец ваш будущий, значит.
― Мне всё-таки непонятно, что его с самого начала сюда привело? И спросить ведь забыл…
― Так… как же? Он покупал у сенешаля участок земли, чтобы присоединить его к своему имению под Ахеном. Прежний хозяин имения долго с сенешалем за эту землю спорил ― и судиться пытался, и деньги ему предлагал, а старик просто из вредности и жадности отказывал. А тут старый его соперник умер, калхедонец платил, не торгуясь, ― вот он и продал землю.
― Кетиль говорил, что мой отец купил имение уже потом… ― засомневался Лени.
― Да что он может знать-то? ― насмешливо промолвила женщина. ― Ему под девяносто. И тогда уже был туг на одно ухо. Сами понимаете: отец ваш мужчина молодой и видный ― у сенешаля таких гостей сроду не случалось. Конечно, все, кто ближе к дому был, сплетничали ― а уж от них слухи и по хуторам расползались.
― Мы пришлём к вам человека ― забрать столик. На днях… ― Лени встал и взял книги.
― Да, ваша милость. Вещь хрупкая ― её бы на телегу.
― Спасибо вам. И, думаю, муж сегодня принесёт вам хорошие вести.
― Дай-то Творец. Будем молиться, если не оставите нас своей милостью. ― Фраза хозяйки, впрочем, прозвучала суховато ― она всё не могла забыть обидные подозрения в свой адрес.
Барток во дворе забрал книги, сунул в сумки, притороченные к седлу.
― Теперь ещё выдержать толпу арендаторов, ― подытожил он. ― Повезёт, если засветло в Виям вернёмся.
Они вскочили в сёдла и отправились в имение.
― От отца что-нибудь есть? ― поинтересовался Барток.
― Нет. Я писал в имение, но мне ответил новый управляющий ― господин Хамат уехал по делам и не сказал, когда вернётся, ― вздохнул Лени.
― Не переживай. Он пока что в Гутруме ― это точно. И навестит вас с Альбером обязательно.
― Потому что может больше не увидеть?
― Слушай, что за вздор? ― воскликнул Барток. ― Что ты заранее смотришь на вещи мрачно? Надо верить в победу ― у твоего отца есть все шансы вернуть себе страну и трон.
Волчонок кивнул.
― Говоришь, хорошо, если вернёмся засветло? Кристи волноваться будет…
― Да с чего? Ты со мной, от города недалеко, и ты поехал по делам, а не на прогулку.

―3―

Но герцог волновался… Он убеждал себя, что волноваться не о чем ― с мальчиком Барток, что гарантировало бы безопасность даже на поле боя; путь, конечно, не самый дальний, но и не самый ближний; день будний ― а значит, что взрослые на хуторе едва ли бы сидели в ожидании городских гостей ― страда в разгаре, и пришлось бы поискать их в поле, а там... много ли, мало могли вспомнить крестьяне о своих покойных господах. Да и дела в имении пустили на самотек давным давно ― кто знает, какие вопросы придётся решать волчонку с арендаторами...
Кристиан повторял себе эти доводы снова и снова и всякий раз соглашался с ними, признавая их верными, а свою тревогу глупой и бессмысленной, но все же ничего не мог с собой поделать.
Лишь только о возвращении всадников ему доложили, он тут же вышел встречать и застал их уже во внутреннем дворе спешивающимися.
― Вы почему так задержались? Ночь на дворе, что в этом имении можно было делать так долго?
― Его светлость не волновался, ― усмехнулся Барток, вынимая из сумки книги, ― он соскучился.
― Правда? ― улыбнулся Лени, обнимая Кристиана за шею. ― Мы задержались, потому что я говорил с арендаторами.
― Вот как… ― крепко прижав к себе волчонка, герцог почувствовал себя значительно лучше. ― Ты теперь у меня важный землевладелец.
― Я страшно голодный землевладелец, и Барток тоже проголодался. Нас будут кормить?
― Конечно, ― зная, что никто кроме Бартока их не видит, а тот способен не замечать лишнего, если так нужно господину, Кафф поцеловал волчонка. ― Тьерри уже накрывает.
Он подумал, что ему придётся ещё привыкать к самостоятельности Лени. Он вроде бы мечтал, чтобы мальчик повзрослел, перестал прятаться за его спину, стал ему ровней и помощником, а стоило тому уехать на день, как уже не находил себе места. Хотя Барток, конечно, был прав ― он просто скучал. Даже если Лени занимался с учителями или на тренировочном поле ― достаточно было выйти в соседнюю комнату или выглянуть в окно, убедиться, что его сокровище на месте.
За столом Лени ел с волчьим аппетитом, но при этом не забывал рассказывать. Они сидели втроём ― остальные уже давно поужинали, только Кристиан из солидарности попостился до возвращения супруга.
― Завтра пошлю в имение повозку кое-что забрать. У одной женщины сохранилась вещь, принадлежавшая моей матери. А сегодня мы только две книги привезли с собой.
Кристиан слушал, смотрел на Лени и кивал.
― Кристи, мне нужны деньги, ― мягко промолвил тот. ― Доходы с имения за прошедшие годы ведь в казну поступали?
― Конечно, милый. Записи в приходных книгах ― бери, сколько тебе нужно. Ты решил облагодетельствовать своих арендаторов?
― Им там нелегко жилось ещё при жизни деда, а уж после его смерти…
― Хорошо-хорошо, ― улыбнулся Кафф. ― И какие у тебя планы?
― Кроме денежной помощи я хочу там кое-что сделать. Устроить школу для детей, например. Её можно разместить прямо в доме ― всё равно никто в нём жить не будет ― уж я-то точно. Да и мебели там почти не осталось, ― усмехнулся Лени. ― Школу, лечебницу ― надо найти целителя, а хорошо бы ещё кого-то из магов в помощь. Может, тётушка отпустит из монастыря кого-нибудь из ведуний?
― Насчёт ведуньи ― посмотрим. А планы хороши ― вполне в духе того, о чём говорил приор.
Волчонок уставился на герцога ― в глазах его читалось сомнение.
― Я не шучу, милый, ― серьёзно промолвил Кристиан.
― Так я напишу тётушке? ― радостно воскликнул Лени.
― Написать-то напиши, ― кивнул Кристиан. ― Вот только... Ты говорил с арендаторами, как они тебе показались? С готовностью всё по твоей воле сделают, без сомнений?
Волчонок задумался, покачал головой.
― Они ещё деду не доверяли, ― сказал сумрачно. ― Маму любили, но и то... она не хозяйка была, дочь хозяина, и её он держал в строгости, как их.
― То-то, ― рассудительно заметил герцог. ― У людей свойство есть ― что прикажут, то и не делают. Больше всего времени в армии уходит даже не на то, чтоб обучить с оружием обращаться, а чтобы приучить приказы выполнять ― и не бездумно, как зверь дрессированный, но и не с рассуждениями, словно философ перед учениками.
― Да, это будет нелегко, ― кивнул Лени. ― Сегодня меня слушали ― кто-то поверил сразу, кто-то сомневается, были и упрямые, кто новшеств не хочет ― но у тех-то дела идут получше, чем у остальных. Что ты мне посоветуешь?
― Упрямых заставить недолго, да те, кто поверил, тогда разочаруются навсегда, ― развёл руками Кристиан. ― Тут под одну гребёнку со всеми нельзя. Начни с тех, кому похуже, присмотрись, почему ― то ли ленятся, то ли просто не сложилось. Бывает же, как у мастера Люса ― вроде и бьётся человек, как рыба об лёд, а все никак. Вот им и помочь не грех. Пошли-ка ты нескольких человек в монастырь. Кому-то наверняка подлечиться надо, кому-то просто поручи продуктов монашкам отвезти или дров. Да назад не торопи, пусть присмотрятся, как те хозяйство ведут.
― Продуктами и дровами монашки, пожалуй, могут и сами с кем угодно поделиться. И потом, если я разрешу вырубку леса, чего дед никогда не делал, и крестьяне тут же повезут этот лес в монастырь, они вряд ли будут испытывать ко мне тёплые чувства. Я спрошу в письме тётушку, в чём монастырь нуждается прежде всего ― с тем и пошлю.
― Тебе виднее, чем сестёр удивить и порадовать, из того, что твоя земля родит, ― усмехнулся Кристиан. ― А они любой дар принимают с благодарностью. И вот что... хорошо бы крестьянские детишки попали туда хоть на день-другой. И друзей новых заведут, и заметят много нового, дети наблюдательней взрослых, для них это всё ещё игра.
Лени отложил вилку и нож и задумался.
― Ты хочешь им помочь, и чтобы всё улучшилось сразу, как по волшебству, ― сказал Кристиан. ― Но люди ленивы, ворочаются с трудом. Ты скорее сможешь помочь деньгами приору ― вот священники оборотисты, времени зря не тратят.
― Не все, ― вздохнул Лени. ― Священники тоже люди ― у кого-то складывается, у кого-то нет. Это ведь не главное.
― Поезжай дня на два, осмотри владения ― что выращивают, и какой там лес ― из жадности сенешаль запрещал вырубку, или на то были другие причины, ― подсказал Барток. ― Вся ли земля у тебя под арендаторами или есть свободные участки. Как взималась подать ― сведения об этом должны быть в той приходной книге. Прежде чем смотреть на хозяйства, узнай, сколько каждое платило.
Волчонок повозил двузубой вилкой по тарелке, подцепил кусочек зажаренного в сухарях кролика, вздохнул:
― Снова бумаги, цифры... ― протянул, косясь на Бартока.
― Цифры ― судьба твоя, ― усмехнулся телохранитель. ― А мне бы про куклу не забыть.
― Сам обещал ― никто за язык не тянул, ― подначил Лени.
― Куклу? ― с любопытством спросил Кристиан. ― Да что ж такое, куда вас ни отпусти без присмотра ― сразу куклы, дети...
― Это была взятка, ― рассмеялся Барток.
Лени ткнул в его сторону вилкой.
― Жестокий тип, коварный. Знает, чем соблазнить неокрепшие умы юных дев.
― Специалист по ведению допроса, ― кивнул герцог, стараясь принять серьезный вид. ― Опасен для неокрепших умов, хоть юных дев, хоть зрелых...
Барток открыл рот, чтобы ответить, но, так не сказав и слова, замер, прислушиваясь.
― Что такое? ― спросил Кристиан.
― Где вы оставили ту штуку… тот… компас… ― от волнения телохранитель стал запинаться.
― В спальне он! ― подскочил Лени и выбежал из столовой.
Не успели герцог с Бартоком встать из-за стола, как из спальни раздался вскрик.
Кафф ещё только метнулся вперёд, а Барток уже скрылся за дверью. Волчонок, счастливый и немного испуганный, показывал на компас, оставленный на комоде. Телохранитель только мельком бросил взгляд на изделие иларийских магов ― он распахнул дверь в ванную комнату и уставился под щель двери в бывшую спальню покойной герцогини. Лени, прибежавший за ним, тоже уставился туда, оглянулся на Кристиана. Из-под двери пробивалось неяркое свечение. Волк внутри юноши беспокойно заёрзал, чувствуя постороннюю силу ― не враждебную, просто чужую.
Стрелки компаса разошлись в разные стороны, образовав подобие розы ветров. Значит, проход открыт. Привалившись к косяку, потому что ноги внезапно ослабли ― впервые в жизни, ― Барток отпер замок и потянул ручку двери. Светилась не рама, и не пространство внутри рамы, а, казалось, сам воздух в комнате. Даже с того места, где стоял Барток, было видно, что за резным деревом вовсе не стена спальни, а коридор, который теряется где-то вдалеке.
― Иди, ― Кристиан коснулся его плеча. Впервые в жизни Барток не заметил, как к нему подошли.
Отстегнув меч в ножнах, Барток отдал его герцогу.
― Зачем?
― Не хочу туда с оружием.
Кристиан кивнул, понимая.
― Я о нём позабочусь, - пообещал он. Принял оружие, бережно поставил в угол.
Барток посмотрел на него, на Лени ― волчонок чуть не задохнулся, так преобразился вдруг телохранитель. Лицо его засветилось ― то ли от сияния в комнате, то ли от чего-то более личного и глубокого, сделалось совсем молодым и ― Лени признал ― красивым.
― Иди же! ― Кристиан хлопнул друга по плечу и тут же сам испугался: а если маги в чём-то ошиблись?
Барток уловил его страх, но он знал, что его подхватят, если что ― встретят где-нибудь на полпути и помогут. Ему казалось, что он чувствует слабый аромат цветов. Поэтому он обнял герцога, подмигнул волчонку и вошёл в комнату. Подойдя к раме, выждал пару мгновений, собираясь с духом. Между двумя помещениями, казалось, не было никакой преграды, пространства вошли одно в другое, словно плотник вставил деталь в приготовленные пазы. Не закрывая глаз, Барток поскорее шагнул вперед.
Силуэт его словно растворился в угасающем сиянии. Секунда ― и перед герцогом и волчонком осталась лишь пустая старая рама.



Глава 27. Всё меньше загадок, всё больше хлопот

―1―


Княжна Малика всю неделю наблюдала за братом ― с того момента, как маги впервые открыли дверь в другой мир, находящийся на расстоянии многих дней пути от Илакшера. Когда статуя Нурлаш вернулась домой, князь устроил богине обильное жертвоприношение и долго медитировал, но встал с молитвы неожиданно бодрым. Раньше, бывало, он иногда слышал шёпот богини или видел её настоящее лицо, и человеческая природа не выдерживала столько божественного рядом с собой. Шалья иногда рассказывал сестре, что он видит и слышит во время молитвы, но на сей раз он был задумчив, и княжна осторожно спросила ― ответила ли Нурлаш на его призыв?
Шалья молча кивнул.
― Как странно, брат мой, ― промолвила Малика, погладив молодого князя по руке, ― теперь ты не падаешь в обморок и не жалуешься на головную боль, почитая это достойной платой за счастье видеть и слышать богиню. Ты бодр и здоров.
― Я и сам не понимаю…
Шалья кривил душой, но лишь самую малость. Он не то чтобы не понимал, он позволял себе надеяться, что понимает, и верил в милость богов. Нурлаш просила его приносить ей цветы, потому что в крови нужда отпала, ― разве что пару капель уронить на лепестки.
Малика не имела возможности сама обращаться к богине ― женщинам запрещалось проливать жертвенную кровь, даже и несколько капель. Женщинам полагалось подносить богам цветы, фрукты, зерно или благовония, и не всякому божеству предназначались женские молитвы.
Маги меж тем уже готовы были открыть дверь ― так, чтобы из Вияма мог войти к ним первый гость. Шалья не сомневался, кого увидит, и не находил себе места и почти не спал.
― Какой он, тот, кого брат так ждет? ― расспрашивала Малика жениха, и Кумал каждый раз задумывался, прежде чем ответить ей, что Шалья выбрал прекрасного друга.
Визирь смотрел на названого брата и думал, как причудлива жизнь и как люди порой чувствуют совсем не то, что должны бы ― по дороге в Ахен сам он был исполнен надежд, но несчастен. По пути на родину ― трепетал от нетерпения. Увидел любимую ― и опять тоскует в ожидании свадьбы. Так и Шалья ― ходит, словно в доме смертельно больной, хотя всё ближе миг свидания с любимым. Братья поддерживали друг друга ― один ободрял другого перед свадьбой, второй не давал загрустить перед встречей с Бартоком.
В назначенный вечер Шалья ждал в длинном, полутёмном зале, куда входить имели право только маги и члены княжеской семьи. Маги открыли призрачную дверь, но на всякий случай остались, отойдя в тень и даже отвернувшись, дабы не смущать наследника и его гостя, когда тот войдёт.
Шалья различал в бронзовой раме смутные силуэты с той стороны ― кажется, Барток что-то передавал герцогу. Рядом виднелся стройный силуэт Лени. Потом пространство внутри рамы вспыхнуло резким белым светом, так что князь зажмурился. А когда открыл глаза, у рамы стоял Барток, слегка ошеломлённый, и озирался по сторонам.
Шалья бросился к нему, забыв о княжеском достоинстве. Маги поспешили удалиться, чтобы не смущать правителя, тем более, что переход сработал превосходно и их присутствия, в общем, не требовалось.
Барток, очнувшись, увидел бегущего к нему князя, и его словно кто-то ударил в висок мягкой лапой, он пошатнулся, сделал два неуверенных шага вперёд, и ему оставалось только прижать князя к груди.
― О, боги, боги, ― зашептал Барток.
Они крепко стиснули руки, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле.
― Драгоценный мой, ― шёпотом, словно боясь спугнуть удачу, произнес Барток, с нежностью погладив Шалью по щеке. Не глядя по сторонам, не заботясь, видят их или нет, хоть и чувствовал, что в зале кроме них ― никого, чуть приподнял голову князя, впился в его губы жарким поцелуем, о котором мечтал так давно, что и самому не верилось.
Пальцы князя беспомощно скользнули по кожаному колету гостя.
― Тебе не жарко? ― спросил он, стараясь говорить спокойно. ― Предложу тебе освежиться и переодеться.
Оба попытались держаться, как подобает мужчинам ― то есть как считают те, всякие другие люди, что предписывают женщинам сидеть за прялками и не поднимать глаз, а мужчинам быть суровыми завоевателями и покорителями. Но выдержка вскоре покинула Шалью ― он с коротким стоном потянулся к губам Бартока. Тот же чувствовал, что ему вдруг стало не хватать воздуха, в груди завязался тугой узел ― впервые в жизни он был близок к тому, чтобы прослезиться.
― Идём, любовь моя, ― шепнул князь, беря его за руку, и Барток пошёл за ним, не спрашивая, куда его ведут.
Он почти не замечал, по каким комнатам и залам они проходят, есть ли там люди. Он только чувствовал руку князя в своей руке.
― Вот, ― сказал наконец Шалья, остановившись, прикрывая за ними дверь.
Эта зала не была тиха, как все, что остались позади, ― шумел, изливаясь в небольшой мраморный бассейн, быстрый пенящийся поток воды. Зал с куполом наверху меньше всего напоминал место для омовений. В куполе зияло отверстие, пропускавшее солнечный свет, а сейчас, когда солнце клонилось к закату, оно окрасилось такими оттенками лазурного и багрового, каких не сыщешь и в Ахене.
― А что в сезон дождей? ― машинально спросил Барток, глядя вверх.
― Увидишь, когда придёт время, ― ответил Шалья, расстегнув на нём колет.
― Хорошо, я подожду, ― согласился Барток.
― Садись, ― кивнул Шалья на мраморную скамью. Скрывая радость, присел на корточки, разувая гостя.
Барток смотрел на его стройную спину, скрытую шёлком рубахи, на тяжёлые волосы, стянутые в узел, ничего не говорил ― только гладил плечи. Шалья разул его, ненароком ласково проведя пальцами по голой щиколотке, поднял голову и взглянул в лицо.
― Иди ко мне, ― шепнул Барток, поднимаясь, потянул любимого за собой. ― Окунёмся наскоро, ― прибавил он, стаскивая с князя рубашку и жадно прихватывая его губы в поцелуе.
Они торопливо разделись и вошли в воду ― неожиданно тёплую, словно прогретую солнцем. Возможно, так оно и было. Стоило им погрузиться в купальню, как за стеной скрежетнул какой-то механизм, поток иссяк и лишь их судорожные движения баламутили воду. Бартоку так хотелось распустить Шалье волосы, но жаль было их мочить. Он прижал князя к краю бассейна, целуя в шею. Шалья тихо охал и стискивал его плечи.
Барток не выдержал первым, подхватил его под бедра, приподнял ― князь вскрикнул негромко, удивлённый. Хоть и знал о силе любовника, хоть и были они в воде, что уменьшало вес, как выучил он ещё в детстве, занимаясь с учителями, но слишком уж легко это получилось. Барток усадил его на мраморную окантовку, обнял, прижался всем телом, и Шалья выбросил из головы все мысли, чувствуя, как их обоих пронизывает одно желание.
― Разве в спальне не будет удобнее? ― спросил он, уткнувшись пылающим лицом в шею Бартоку.
― Покажешь мне её? ― шепнул в ответ Барток. Обнял его крепче и ― Шалья сам не понял как ― в одно мгновение уже стоял на мраморном краю бассейна.
― Что это? ― опешил князь. ― Что же это?
Он в испуге посмотрел на Бартока.
― Кто ты?
― Это имеет значение? ― спросил Барток мягко. ― Я тот, кто любит тебя.
Конечно, лишь последнее и имело для Шальи значение, но в голову разом хлынули воспоминания о странностях, оговорках, недомолвках ― а разве это не худший яд для любви?
― Ты человек? ― шепнул князь.
Он не отстранился от Бартока и всё так же обнимал его в ответ, но как-то застыл, словно боялся, что тот сейчас исчезнет.
Барток вздохнул. Осторожно вытащил заколки из волос князя, запустил в них пальцы, лаская.
― Не совсем,― сказал он наконец. ― Прости, меньше всего я хотел напугать тебя. Я так обрадовался встрече, что потерял осторожность.
― Идём, душа моя, ― сказал Шалья тихо, беря Бартока за руку.
Забыв брошенную одежду, они прошли через дальние двери в спальню. Слуги уже зажгли светильни, резную арку, украшавшую выход на веранду, занавесили тонкой тканью, пропускавшей свежий вечерний воздух, но защищавшей комнату от ночных насекомых из сада. На возвышении стояло ложе, Шалья подвёл к нему Бартока, дёрнул за витой шнур и с трёх сторон опустился полог.
Барток снова подхватил его на руки, опустил на ложе, прилёг рядом, погладил по щеке.
― Так кто же ты? ― тихо спросил Шалья.
― У вас верят в незримых духов, созданных до начала времён… ― начал он.
― Джинн не может иметь детей от смертной женщины, ― перебил Шалья.
Барток вздохнул.
― Я сын Сифея, ― промолвил он и стиснул зубы.
― Сын Джитеи, ― повторил князь машинально, называя иларийское имя бога войны.
Барток не сказал больше ни слова. Пальцы его медленно двигались в волосах князя, рассеянно играя тяжелыми прядями.
― Ты стыдишься отца? ― спросил Шалья, прижимаясь к нему. ― Напрасно. В Иларии его почитают.
― Это-то и пугает, ― сквозь зубы бросил Барток. ― Потому я и постарался убраться как можно дальше от мест, где известно его имя.
― Боги хороши или дурны в той мере, в какой люди их делают такими, ― промолвил князь и поцеловал его. Скользнул языком по твёрдой линии губ.
― Тогда папашу явно испортили почитатели, ― хмыкнул Барток.
Он притянул к себе Шалью, впуская его язык в рот, поглаживая по бёдрам.
― Из тебя мог бы выйти маг, а получился воин, ― охнул тот, когда его опрокинули спиной на подушки и принялись целовать грудь.
― Завоеватель! ― ахнул Шалья и ухватился за его плечи, когда лёгкая боль в схваченном губами соске истомой отозвалась в теле.
Мысли вихрем пронеслись в голове у Бартока ― о чистом и светлом огне, который он чувствовал в князе. О пламени, так непохожем на его собственное ― тёмное и тайное. Он мог бы стать магом, а стал убийцей, и терпеливо брёл по жизни, думая, что до конца дней его ждёт такая участь, пока не встретил равного себе. И Шалье случалось убивать, но душа его оставалась живой, любовь и нежность не иссякли.
Барток приподнял голову, посмотрел на исполненное восторга и наслаждения лицо князя и прошептал:
― Я люблю тебя.
Священный трепет охватил Шалью, кровь быстрее побежала по жилам. Отдавшись ласкам, они всё больше распалялись и словно боролись друг с другом, не желая уступать. Вот уже и Барток оказался побеждённым в любовной схватке и, лёжа на спине, тихо стонал. Чёрные волосы князя змеились по его груди, закрывая лицо. Барток чувствовал горячие и влажные прикосновения, вздрагивая всем телом.
― Буквы твоего языка, любимый, так затейливы... – прошептал он сквозь стон, словно выводя на его спине пальцами слова своего признания.
Мужчинам не положено любить сладкие речи, но Шалья слушал бы их вечность.
― Я хочу тебя, ― взмолился Барток.
― И я хочу тебя, ― улыбнулся Шалья. ― Что делать будем?
― Твоё желание ― закон. Скажи ― и я всё исполню.
Князь с ласковым упрёком покачал головой и потянулся к подушкам, извлекая из-под них флакон с ароматным маслом. Плеснул себе на ладонь.
― Тогда пусти меня, милый, ― попросил он, разводя Бартоку ноги.
Тот выгнулся, уже не сдерживая стона. Он хотел Шалью ― хотел всё сильнее, принадлежать ему, быть с ним рядом, следить за тем, чтоб огонь в его сердце ― светлый, лёгкий... вкусный даже огонь никогда не погас. С коротким стоном князь соединился с ним. Шалья чувствовал, что из него в эту ночь воин не выйдет ― он двигался резко, проникновенно, а стонал жалобно, как мальчишка, и всё льнул к Бартоку, чтобы поцеловать, или просто прижаться щекой. А когда отстранялся, тому казалось, что любимый хочет покинуть его, и он притягивал его ближе, держал крепче.
― О, нет, ― простонал князь, когда Барток прикусил ему плечо, задрожал всем телом, но всё же удержался на краю. ― Не могу… бери меня.
Барток был осторожен, словно в первый раз, ― как бы нетерпеливый Шалья не упрашивал его не томить более.
― О! Сил нет! ― взмолился князь. ― Ляг на спину.
Барток послушался, и Шалья уселся верхом, чуть поморщившись и стиснув его запястья. Его дыхание и аханье стали почти не отличимы. С напряжённых пальцев князя Барток считывал его ощущения: как крепко он стиснул их, когда насадился до конца, ― от непривычки, от боли... как постепенно ослаблял захват, привыкая... и вовсе выпустил, упершись в кровать. Он задвигался, Барток поглаживал его бедро, придерживал, порой сам выгибаясь в пояснице, и стараясь не стонать, чтобы не пропустить ни одного звука, ни одного стона. Ждал, когда Шалья устанет, чтобы притянуть к себе, осторожно перевернуть на спину. Закинул смуглые ноги себе на плечи, прикусил у щиколотки, навалился сверху, вырывая с каждым движением у Шальи всё более громкие стоны, а потом резко выпрямился, удерживая его на весу. От испуга глаза князя широко раскрылись, он обхватил Бартока за шею, крепко сжатый в стальном кольце рук. Барток резко вскинул бёдра вверх ― у князя вырвался вскрик, глаза повлажнели.
― Ещё… ― простонал он.
Барток смотрел в его лицо, с наслаждением следя, как испуг в глазах любовника сменяется удовольствием. Шалья отвечал стоном на каждое движение Бартока, крепко держась за него. Тела тёрлись друг о друга, и князь старался прижаться теснее, и выкрикивал что-то бессвязное, и ломало его. Шальные мысли витали в голове Бартока, отвлекая и не давая кончить раньше времени, ― о том, как затейлив иларийский язык, и что бедный князь его завтра не встанет с постели. Он еле успел удержать Шалью, когда тот начал заваливаться назад, почти теряя сознание, и, наконец отпустил и себя тоже.
Он осторожно уложил любовника на постель, вытянулся рядом, подперев голову рукой. Провел кончиками пальцев по влажному животу Шальи.
― Ты чудесен, ― шепнул он. ― Чудесен.
Князь вздрогнул и хватанул ртом воздух, чуть слышно всхлипнув.
― Прости, ― Барток погладил его по щеке. ― Прости, родной. Кажется, я забыл о сдержанности.
― Нам надо омыться... ― шепнул Шалья. ― Сейчас. Сейчас я поднимусь.
― Не надо, ― Барток улыбнулся, ― я сам.
Он поднялся, подхватывая любовника так легко, словно тот ничего не весил. Шалья лишь охнул удивлённо, снова обнял его за шею ― больше инстинктивно.
В купальне Барток медленно вошёл с ним в воду, тихонько поставил ногами на дно бассейна, придерживая, и бережно омыл.
― Ты ведь не уйдёшь слишком рано? ― еле выговорил Шалья, приваливаясь к нему.
― Задержусь, сколько позволишь, ― сказал Барток, и Шалья едва не задохнулся, коря себя мысленно ― что не владеет собой, замирает от счастья, как в пору первой любви.
― Сейчас полнолуние подступает, ― чуть слышно выговорил князь. ― Дверь будет открыта еще шесть дней ― три до, три после. А потом придётся ждать новолуния.
― Подожди, я не понял… Пойдём, я уложу тебя, и ты мне объяснишь.
Кое-как с помощью Бартока Шалья добрался до постели.
― Душа моя, открой вон тот шкафчик, ― он указал в угол комнаты, справа от арки. ― Там на самом верху лежит свиток, перевязанный чёрным шнурком. Принеси его сюда, пожалуйста.
― Слушаю и повинуюсь, ― Барток рассмеялся и шутливо поклонился.
Шалья смотрел, как он идёт по комнате нагой, спокойно и уверенно. Его движения напоминали поступь хищника, идущего по своим охотничьим угодьям и ничего не страшащегося. «Сын Джитеи», повторил про себя Шалья, веря и не веря в сказанное любовником. Почему бы богу и не зачать дитя со смертной женщиной? В его священных книгах такие истории были, скорее, правилом, чем исключением. Целые династии прошлого происходили от божественных шашней на смертной земле. Князь верил, что такое возможно, чувствовал, что именно таким и был бы сын воинственного божества ― но все не мог поверить, что выбор этого полубога пал на него. Эта милость казалась ему незаслуженным чудом. Впрочем, может, горе его было настолько сильно, что боги решили подарить ему облегчение ― несколько дней и ночей, чтобы он забыл о прошлом, а потом... вновь одиночество.
Нужный свиток нашёлся сразу.
― Маги тут подробно изобразили фазы луны, и пометили, когда и в какую сторону открывается дверь.
Барток углубился в изучение рисунка.
― Получается, если бы я попал сюда, скажем, раньше на три-четыре дня, то мне пришлось бы задержаться, чтобы попасть назад?
― Да, поэтому маги открыли дверь так, чтобы ты смог вернуться на следующий день. Но ты можешь приходить ко мне ещё два дня до полнолуния, в день полнолуния, и три дня после. Потом уже дверь пропустит гостей только к вам. За день до новолуния лучше не путешествовать, как и в новолуние, и после. Но отец может отпустить меня к тебе накануне, чтобы я прогостил у вас дней пять-шесть.
― Хочешь, чтобы я скорей ушёл? ― спросил Барток, улегшись рядом и притянув любовника на свое плечо. ― Или мне можно остаться?
― Ты мог бы остаться на целую неделю, ― сонно прошептал Шалья, ― но ты же не сможешь.
― Поговорим об этом позже, ― шепнул Барток. ― Завтра, послезавтра...
― О боги, этот сон прекрасен... ― выдохнул Шалья.
― Это не сон, но ты спи. И не бойся ничего ― я никуда не уйду.
Князь уткнулся ему в плечо и заснул почти мгновенно. Барток же, прежде чем присоединиться к нему, подумал, что завтра, наверняка, в Виям прибудет приор из Земерканда, и ему не с руки лишний раз мелькать у священника перед глазами. Кристиан поймёт.

―2―


Хотя Кристиан в душе волновался за Бартока: добрался ли, сможет ли вернуться, ― он испытал некоторое облегчение от его отсутствия, потому что с утра следующего дня, как телохранителя проводили на свидание за тридевять земель, приехали приор Мельяр с женой. Кристиан, предупреждённый заранее весточкой от его преподобия Гильмара, вышел на крыльцо встречать многообещающего церковника, на которого возлагал надежды не он один.
Сперва герцог даже не понял, что молодой мужчина, спрыгнувший со ступеньки закрытой повозки, и есть приор. Принял его за секретаря или помощника. Но когда тот подал руку скромно одетой женщине царственного вида, покинувшей повозку следом, Кристиан сделал правильный вывод и шагнул вперёд, приветствуя гостей.
― Доброе утро, ваше преподобие, ― приветствовал гостя герцог, ― доброе утро, госпожа Вилс.
― Утро и в самом деле доброе, ваша светлость, ― улыбнулся приор, обладавший прекрасно поставленным, звучным голосом профессионального проповедника, ― моя жена ― Латиша, ― представил он супругу.
― Доброе утро, ― промолвила ведьма.
Кристиан, конечно, старался теперь употреблять деликатное название «ведунья» ― даже в мыслях, но к супруге приора оно как-то не шло. Так и крутилось на языке ― ведьма.
Латиша чуть заметно улыбнулась, словно прочитала его мысли.
― Для вас приготовлены комнаты, ваше преподобие, ― сказал Кристиан. ― Вас проводят. Отдохните с дороги.
― Душа моя, мы устали? ― спросил приор супругу.
― Не особо, ― улыбнулась та.
― Мы приведём себя в порядок и будем готовы к беседе.
― Думаю, его светлость захочет поговорить с тобой с глазу на глаз.
― Как угодно, потом придётся всё пересказывать тебе.
Кристиан смотрел на эту пару ― замечательную пару, судя по всему, любящую, ― и слегка недоумевал. Этого человека тётушка хочет поставить во главу церкви? Умное лицо ― бесспорно, взгляд слегка насмешливый, но что-то не видел герцог в Мельяре духовного вождя тысяч и тысяч, или он ничего не понимал в церковных лидерах. Последнее вернее. Мысленно пожал плечами. В дела церкви он вмешиваться не собирался ни в настоящем, ни в будущем. Главное было получить поддержку в нужный момент и понимание по ключевым вопросам.
― Мне в самом деле хотелось бы поговорить с вашим супругом наедине, госпожа Вилс, ― любезно улыбнулся он. ― Я даже своего супруга не приглашаю на первый разговор.
― Вы нас представите друг другу, ваша светлость? ― оживилась Латиша.
Кристиан вспомнил про сестру Уэллу, и что-то ревнивое шевельнулось в душе. Госпожа Вилс не убивала наповал красотой, но тоже, поди, немало сердец заставляла трепетать ― чёрные волосы вьются, брови вразлёт, рот капризный, глаза… ― Кристиан вспомнил пословицу: «ведьме в глаза смотреть ― дураком быть».
― Если вас не смутит, что он оборотень, ― ответил он на вопрос о Лени.
― Ничуть.
― Мы тоже можем поговорить о церковных делах, и о том, как живут люди в королевстве, ― заметила ведьма. Первая половина её фразы любого бы повергла в приступ истерического смеха, но вторая звучала уже более понятно и справедливо. Кристиан, впрочем, успокоился ― разговор о делах между Лени и женой приора, которая знает ситуацию в Земерканде изнутри, будет полезным дополнением к его собственной беседе.
― Что же, тогда вам покажут ваши покои, ― решил Кристиан. ― Мы с супругом будем ожидать вас обоих.
Лени услышал от него о паре из Земерканда только ― «странные они», и решил составить своё мнение. С чего им быть странным? Когда слуги проводили Мельяра с супругой в столовую, где подали второй завтрак ― всё-таки гости с дороги, Лени начал мысленно считать странности. Священник женат на ведьме ― первая странность. Интересно ― сколько? ― задавался вопросом волчонок, подмечая, как приор придвигает супруге стул, как ухаживает за ней по время трапезы ― надо же, обхождение какое! Манеры госпожи Вилс тоже отличались утончённостью, которую не во всяком богатом доме увидишь: как она держала приборы, как ела ― не торопясь, изящно. При этом одеты оба были скромно ― вовсе не бедно, но без кричащей роскоши. Всё чистое, новое, хорошо пошитое, но совсем не из тех тканей, что полагались им по статусу. Лени вспомнил, как Кристиан собирался приора немного подкормить ― не похоже, что тот в подобной милости нуждался. И ему, и супруге, определённо, было не всё равно, что они едят, ― как полагается по этикету, они похвалили понравившиеся блюда, ― но оба проявили в еде умеренность. По рассказам Лени представлял Мельяра нервным, побитым жизнью, суетливым и немного фанатичным ― и ничего подобного не видел. За трапезой о церковных делах не говорили ― Кристиан спросил, как идут дела в столице герцогства, как ведётся торговля на море. Приор подробно и обстоятельно отвечал на вопросы. Латиша же осторожно выспрашивала волчонка о его жизни в замке, о том, чем он любит заниматься, что читает ― ненавязчиво, только чтобы собеседник почувствовал к себе льстящий самолюбию интерес. Волк внутри топорщил шерсть, но всё же повиливал хвостом.
Потом герцог с приором уединились в кабинете, а Лени пришло время развлекать даму. Та попросила отвести её в сад. На свежем воздухе волчонок почувствовал себя с ней свободнее ― может быть, ведьма на то и рассчитывала, кто знает? И всё же Лени совершенно не знал, о чём говорить с женщиной ― он вообще терялся, оказываясь рядом с какой-нибудь красавицей, разве что в обществе Овайны чувствовал себя хорошо.
Пока ещё позволяли обязанности хозяина, он провёл её по дорожкам, показал лабиринт и фонтан. Но сад внутри крепостных стен был не велик ― и скоро их прогулка закончилась. Это с Крисом они могли бродить здесь долго ― останавливаясь на каждом шагу, целуясь, шепча нежности, а с незнакомой ведьмой?..
Он подвел Латишу к любимой скамье ― окруженной цветущими кустами.
― Вот и весь сад, ― сказал смущённо. После визита в Ахен виямская растительность казалась скудной и бледной. В Земерканде климат был почти таким же, стало быть, гостья привыкла к садам и паркам куда больше и прекрасней.
― Прелестный сад, ― улыбнулась ведьма, садясь на скамью. ― За стенами замков они большая редкость.
Лени снова заколебался. Рассказывать ли жене приора ― пусть и ведьме, пусть даже внутренний волк преданно и неумело вилял ей хвостом ― о том, что сад держится не только на источнике и заботе слуг, но и на эльфийской магии, принесенной матерью Кристиана в суровый Виям?
― Люди стали забывать многие важные вещи, ― продолжала Латиша, словно не замечая замешательства Лени. ― Вы знаете историю гонений? Как всё началось?
― По книгам, ― сказал волчонок осторожно. ― Официальную версию.
― Согласно указам Бранна, гонений не было, ― сказала ведьма. ― Была борьба с тёмной магией.
― Разве только с тёмной?.. Да, конечно, королевские указы…
― Гонения начал дед нынешнего короля ― тот боялся магов, как и всех, кто, как ему казалось, угрожал власти. Маги не желали подчиняться, не желали изменять своим правилам и законам ― а раз они свои законы ставили выше королевских, то их следовало уничтожить.
― Как можно просто так убить мага? ― удивился волчонок.
― Маг ― не значит пророк. Дар предвидения очень редок. Я расскажу вам, как был убит глава магического ордена. Ему пришло письмо от короля с просьбой прийти для разговора ― посланец не знал содержания письма, не знал о планах короля и не чувствовал никакого стыда или беспокойства. И так же все слуги, и стражники, что встретили главу ордена, не несли в себе и тени угрозы. Только лишь войдя в тронный зал и увидев там вооружённых рыцарей, он всё понял.
― Защищался? ― с надеждой спросил Лени.
― Пытался вырваться и спастись. Но никого не убил и даже не слишком покалечил. Они напали так быстро ― лишь только он вошёл… Маги оказались обезглавлены, лишены руководства ― в том числе и в герцогствах тоже. Нас ведь не так много было и раньше. Хороший маг ценился людьми на вес золота. Счастлив был город, защищённый магией, счастлива деревня, сумевшая заполучить себе ведьму.
― Но если выжили только плохие... никудышные, на кого и внимания никто не обращал, ― сказал Лени осторожно, ― то как же традиции... они же утрачены. И как их теперь восстановить?
― Почему же только никудышные? ― рассмеялась Латиша, и волк Лени опять встопорщил шерсть на загривке. ― Вас-то к себе далеко не никудышная ведьма привязала.
Волчонок смутился ещё сильней, вспомнив совершенную красоту Уэллы, ― и внутренний волк повалился на спину, раскинув лапы, не возражая, чтобы его потискали и почесали по животу.
― А эльфы? ― спросил он. ― Их за что?
― Странные ― не люди, но похожи, живут долго, от короля не зависят ― что-то непонятное и бесполезное. Значит, надо уничтожить. Люди часто пытаются уничтожить то, чего они не понимают.
Волчонок насупился, это-то было ему хорошо знакомо.
― Эльфы рассеялись, спрятались среди людей, ― продолжала Латиша. ― Когда пора приходила стариться, бежали туда, где их никто не знал, объявляя себя умершими. Оборотням приходилось тяжелее ― вас глаза выдают.
― Да кому легко, ― буркнул Лени, отгоняя неприятные воспоминания. Давно они не возвращались ― уж Кристиан старался как мог.
― Ну, вот… Отец Целестина продолжал гонения ― только больше на бумаге. Законы оставил в силе, но намеренно никто жертв не искал. Разве что случайно попадались. А Целестин, когда был молод, хотел перемен. Он отменил законы против магов, эльфов и оборотней ― но и только. Ничего не сделал, чтобы исправить то зло, что уже причинили его предки. Эльфам никто не вернул их леса, оборотней никто не защищает от расправ, а маги хороши лишь те, что пляшут под дудку короля.
― Мы хотим это изменить! ― горячо воскликнул Лени. ― Кристи и я. Всё должно быть по справедливости, неважно, эльф ты, оборотень или ведьма, или маг, или просто человек.
Ведьма улыбнулась и кивнула.
― Творец вам в помощь.
― Можно ли спросить вас?.. ― решился наконец Лени.
― Конечно.
― Земерканд ведь богатый город?
― Да.
― А ведь приор… жалование, то есть…
Латиша так и покатилась со смеху.
― Конечно, мой муж получает жалование, полагающееся приору. Только у нас деньги долго не задерживаются. Мельяр открыл в городе школу для бедных детей ― бесплатную. А ещё лечебницу для неимущих и приют для стариков. Конечно, у нас есть помощники, и есть жертвователи, но иногда приходится латать денежные дыры средствами из своего кармана. А я работаю только в этих трёх заведениях ― на большее у меня времени не хватает.
― А Кристи помогает монастырю матери Фрайды, ― неожиданно сказал Лени. ― Думаю, на его деньги и основан. Только никто не знает.
― Зато мы знаем, ― шепнула Латиша. ― Мы, сёстры.
― Ве… дуньи? ― запнулся волчонок.
Жена приора вновь рассмеялась.
― Ага! Приор Гильмар уже воспитывает вас? Да называйте вещи своими именами ― ведьмы мы и есть, или колдуньи.
― Волшебницы? ― улыбнулся Лени.
― Волшебницы только в сказках бывают. И в рыцарских романах.
― А чем отличается?
Латиша легонько толкнула его локтем.
― Вы ещё хвостом помашите.
Лени фыркнул.
― В сказках волшебницы ― это богини, которым поклонялись раньше, ― пояснила ведьма. ― Скажут слово, махнут руками ― и всё делается по их желанию. Вечно юные, всемогущие. Только в сказках о них память и осталась.
― А сами они куда делись? ― чуть обиженно, как ребенок, заставший родителей, прячущих подарки, спросил волчонок. ― Они же вечные и всемогущие?
― Вечные, ― согласилась Латиша. ― Но, конечно, не более всемогущи, чем Единый, их создавший.
― Как это ― их создавший?
― Ну, а кто их создал? Они его помощники. Вы когда смотрите ночью на небо, что видите?
― Звёзды, Луну…
― Луна ― безжизненная пустыня, а вот звёзды ― это такие же солнца, как наше, и кое-где есть такие же небесные тела, как то, на котором мы живём. Там есть своя жизнь, и свои боги ― помощники Творца. Они образуют форму всех вещей и суть всех стихий.
― А почему же у нас в них больше не верят?
― В том не боги виноваты. Вера в Единого есть везде, у всех народов. Но мы же говорим о культе. Вот культ Творца заменил культ богов, да. А почему… Дело в том, что есть два способа почитать высшие силы. Способ первый ― мы дадим вам жертву, будем поклоняться вам ― то есть льстить, а вы нам за это дадите какие-то блага.
― Да так не только богам поклоняются… ― усмехнулся волчонок. ― И в наши храмы зайди ― таких людей увидишь.
― Правильно. Поэтому они язычники в душе. Язычник не тот, кто верит в богов, а кто пользуется ими. А есть способ второй ― любить Творца. А как любить некую силу, которую трудно себе представить?
― А как? ― опешил Лени.
― Любить Его в Его творениях. Он создавал их с любовью, и мы должны относиться к ним с любовью.
― А ваш муж думает так же? Про богов?
― Конечно.
― Приор? ― недоверчиво протянул волчонок.
Латиша улыбнулась.
― Единый сотворил нас с живым умом и наделил способностью сомневаться и задавать вопросы, ― сказала она. ― Не для того же, чтобы мы тупо заучивали страницы священных книг и боялись ошибиться в даже в одном звуке?
Лени подумал о Бартоке и пожалел, что того нет сейчас в Вияме.

―3―


― Могу ли я узнать цель, ради которой вы меня пригласили через приора Гильмара? ― спросил первым делом его преподобие Мельяр, войдя в кабинет герцога.
― Пригласи вас я сам, это вызвало бы слишком большое удивление, ― сказал Кристиан. ― Я и в храме-то лет тридцать не был.
Мельяр пожал плечами.
― Тем хуже для вас, ваша светлость, но не мне вас судить. Однако когда власть предержащие хотят говорить с высшими чинами церкви, речь редко заходит о спасении души.
― Мой супруг и преподобный Гильмар уже вовсю занялись этим вопросом, ― Кристиан улыбнулся, но Мельяр видел ― глаза его серьёзны, поэтому и не попенял на лёгкость отношения, хоть и вертелось на языке. ― Я же хотел обсудить с вами и виямским преподобным нечто более мирское.
― Я внимательно вас слушаю, ваша светлость.
Мельяр ощутимо изменился, лишь только речь зашла о делах ― его ироничность сменилась сосредоточенностью.
― Скоро церковный совет должен разослать бумаги приорам и главам орденов с просьбой подписать их и тем самым продлить полномочия Верховного приора ещё на какой-то срок, насколько я знаю? ― начал Кристиан.
― Совершенно верно. И, как обычно, мы с Гильмаром останемся в гордом одиночестве. Ах, да, прошу прощения ― есть ещё ваша почтенная тётка. Но у нас, к сожалению, уже давно с приорессами не считаются.
― Мне кажется, можно изыскать возможность убедить и некоторых других не подписывать... не продлевать эти полномочия, ― осторожно сказал Кристиан. ― Для меня внутрицерковные отношения ― тёмный лес, да, признаться, я и не хочу в них вмешиваться. Ни сейчас, ни когда-либо потом.
― Но вы себе противоречите, ваша светлость, ― улыбнулся приор, продемонстрировав ранние морщины в уголках глаз, ― если вы не вмешиваетесь в церковные дела, то как расценивать ваш… совет?
― Я не хочу вмешиваться, ― повторил Кристиан. ― Хочу навсегда избежать необходимости вмешиваться. Путь, которым идет церковь сейчас, непременно приведёт к такой необходимости.
― Я могу предположить, потому что вы до сих пор говорите уклончиво, ― могу предположить, что вы опасаетесь желания Бранна урезать права дворян, права герцогств, и что вам придётся поневоле оказывать влияние на того же Гильмара, даже против вашей воли?
― Нет, ― покачал головой Кристиан. Улыбнулся одними губами. ― Я опасаюсь, что действия церковной верхушки, потакающей Бранну, приведут к гражданской войне.
― Это уже звучит разумно. Хорошо. Допустим, мы переизбираем приора, Целестин отправляется в лучший мир, на трон восходит… кто? Мальтус? ― Приор жёстко усмехнулся. ― Да он развалит страну за год.
― Нынешняя династия завершится на Целестине, ― тихо и уверенно сказал герцог. ― Новый приор, новый король. Только так.
Мельяр хмыкнул и покосился на кувшин с вином.
Кристиан понял этот взгляд, наполнил два кубка и подал один приору.
― Новый король… ― промолвил Мельяр. ― Кристиан Первый. И кого же его величество хочет видеть на высшем церковном посту?
― Скорее, Ленард Первый, ― сказал Кристиан. ― Что до нового приора... как я и говорил, я не знаток церковных дел. Но я попросил совета, и мне назвали ваше имя, преподобный.
Мельяр покачал головой.
― Не думал, что вам настолько не жалко вашего супруга. ― Махнул рукой. ― Оставим пока что мою особу в покое.
― Жаль, ― кивнул Кристиан. ― И я безумно люблю его. Буду рядом с ним, сколько позволит Единый, постараюсь расчистить ему дорогу, как только смогу. Но Лени станет прекрасным правителем, ему будут подчиняться не из страха, из любви.
― Дорогой мой герцог, ― вздохнул приор, ― это прекрасно, конечно, когда правителя любит народ, но народная любовь не должна правителя излишне воодушевлять ― она что лист на ветру. Намного прочнее власть, которая опирается на разум и просвещение. Короноваться должны вы, а ваш супруг стать вашим соправителем и наследником. Поделите с ним полномочия, пусть набирается опыта. Что касается вашего предложения, то я не обещаю вам лёгкой жизни.
― Когда бы я её искал, ― отмахнулся Кристиан. ― Я ищу не того, кто будет выполнять мои капризы и искать в священных книгах оправдания моим преступлениям и неприкосновенности моего титула, а человека, который будет заниматься делами церкви, в которых я ничего не смыслю и не собираюсь вмешиваться. К слову, от церкви я жду того же.
― Не вмешиваться в ваши дела? ― уточнил Мельяр, чуть нахмурясь.
― Если то, что я делаю или буду делать, не противоречит вашей вере и вашей совести, ― сказал Кристиан. ― В этом случае, уверен, вы вмешаетесь. И так же уверен, мой супруг опередит вас.
― Он верующий человек?
― Да.
Мельяр кивнул.
― Это хорошо. Если Творцу будет угодно, меня изберут. Или же я предложу кандидатуру Гильмара. Я бы предложил, конечно, избрать мать Фрайду, но я не думаю, что вам, при неблагоприятном стечении обстоятельств, хочется потерять ещё и сестру матери. Надеюсь, я продержусь до той поры, пока вы не окажетесь в Бранне.
― На всё воля Единого, преподобный, ― Кристиан снова наполнил его кубок, ― но безопасность тех, кто поддержит перемены, заботит меня не меньше, чем успех всего дела. Вы правы, потеряв мать, я не хочу вновь терять близких.
― Вас не должны особо беспокоить тамошние маги, ― промолвил приор, ― они совершенно ничем не выделяются. Обычные маги, средних способностей, пригревшиеся у кормушки. Они не занимают никакого особого положения во внутренней магической иерархии, хоть сами о себе, конечно, очень высокого мнения ― у них ведь есть деньги и подобие власти. Насчёт магов, впрочем, вам лучше объяснит моя жена.
― Простите, ваше преподобие, что спрашиваю ― вы давно женаты? ― поинтересовался Кристиан.
― Да уж лет восемь, а что?
― Так долго? Вы прекрасная пара, должен сказать.
― Спасибо. Вот и свою пару поберегите. И не упрямьтесь, ваша светлость ― подумайте на досуге. Когда Латиша беседовала с Ленардом, я слышал, что она спрашивала и что он отвечал ― он ещё не готов к такой ответственности, как управление страной. Морально, может быть, и готов, а в остальном ― поберегите его. Когда спадёт вся пена, поднятая переменами, люди успокоятся ― тогда, если уж вас не покидает идея отойти в тень, тогда можно будет говорить о передаче трона. Но не сейчас. И вот ещё ― у вас по-хорошему времени до марта. Дальше уже взять власть почти бескровно не получится. Даже в отсутствие Мальтуса.
― Мальтус… ― нахмурился Кафф.
― Его жаль ― не повезло человеку родиться в королевской семье. Он как-то был у нас в Земерканде. Наслушался судя по всему о мятежном приоре и решил полюбопытствовать. Я говорил с ним откровенно ― поначалу он произнёс гневную речь по поводу того, что творится в королевстве, но когда мы с женой заговорили о том, что необходимо сделать новому королю, принцу стало смертельно скучно.
― Хороший совет, преподобный, ― кивнул Кристиан, едва заметно улыбнулся. ― Но без крови обойтись невозможно. И если даже получится избежать кровопролития внутри страны, зверолюды на уговоры не поддадутся. Им безразличны титулы и планы на будущее, преподобный, и моему мальчику, возможно, придется быстро взрослеть.
― Зверолюды ― это уже другой вопрос. И не думаю, что вы в тот же год ринетесь на них войной, пока ещё не укрепились во власти.
― Это мне решать, в зависимости от ситуации, ― сказал герцог.
Мельяр понял, что перешел границу, и кивнул, не продолжая. Но, помолчав, всё же решился добавить.
― Осмелюсь всё же спросить вас кое о чём? Вы слышали о ситуации с Макенией или до Вияма слухи ещё не дошли? У нас-то город портовый, и макенские купцы часто швартуются. Недавно в трактире чуть не забили до смерти одного макенца ― за непочтительные высказывания в адрес Гутрума.
― И что же, ― поинтересовался Крис, ― действительно непочтительно отзывался или подгулявшие горожане готовы на чужаков кулаками броситься?
― Он был в сильном подпитии ― наверное, поэтому стал болтать. Называл нас дикарями, расписывал прелести макенских порядков. Люди не выдержали, когда он начал предрекать, что после смерти Целестина, при новом короле ― молокососе, как он назвал Мальтуса, Макения завоюет сначала Бранн, а потом по одиночке и другие герцогства.
― И как же поступил ваш герцог? ― поинтересовался Крис, подумав про себя, что одним отрезанным языком купчишка в Вияме бы не отделался.
Мельяр вздохнул.
― Убийство есть убийство. Но наш герцог поступил довольно изуверски: отправил арестованных в Бранн ― для разбирательства в столице. Там же есть макенское посольство. Арестованных передали им. Поговаривают, что убийц купца переправили через границу в Виллотис. Ходят слухи, что макенцы сохранили им жизнь, но сделали рабами ― как это у них принято. И вроде бы продали их в чей-то гарем, а там сделали евнухами.
У Криса сорвалось грубое ругательство. Он быстро взял себя в руки, извинился перед преподобным. Но подумал, что приор не так уж неправ по поводу войны ― придётся укрепить границу с Макенией ― а это опять горные заставы. Он нахмурился, прикидывая, что за участок границы, приходящийся на Земерканд, он никак не может отвечать. Пока. Сейчас. Вот и ещё один довод в пользу его решения.
Мельяр и правда оказался человеком тяжёлым. С другой стороны, он говорил то, что думал, невзирая на то ― поддержит его Кристиан или нет.
― Вам бы политикой заниматься, ― не удержался герцог всё же от шпильки, ― а не в священники идти.
― Не с моим происхождением, ― ответил приор.
― Вы из простых?
― Нет, почему же? Но я младший сын в семье.
― Обычно их не спрашивают, хотят ли они посвятить жизнь религии.
― Но я хотел. А политика… ― он пожал плечами. ― Вы сказали, что я могу вмешиваться в дела государства, если что-то, что вы сделаете или соберётесь сделать, будет противоречить вере. А что конкретно вы имели в виду?
― Если соберусь казнить кого-то не по закону, а по капризу, ― сказал Кристиан. ― Если государство ― в моём лице или в лице кого-то из моих подданных ― посмеет диктовать свою волю церкви, пусть даже в самом маленьком приходе. Если я... ― он помедлил и процитировал священную книгу, ― «подниму руку на вдову и обращу гнев на сирот».
Мельяр кивнул.
― О казнях мы с вами ещё поговорим, ваша светлость, если будем живы. То есть о вдовах и сиротах. Надеюсь, вы не считаете наши законы совершенными?
― Считай я их таковыми, мы не говорили бы с вами сейчас, ― заметил Кристиан.
Приор вновь кивнул и улыбнулся.
― А ваш супруг и Латиша, кажется, нашли темы для разговора.
― Очевидно, расспрашивает её о вед... о магах, преподобный, ― развёл руками Кристиан.
― О ведьмах, о ведьмах, ― засмеялся Мельяр.
Помяни ведьму ― она тут как тут. Нагулявшись, Латиша и Лени послали слугу узнать, можно ли присоединиться к общей беседе. Волчонок опасался, что жена приора почувствует чужую магию, и ему казалось, что она вот-вот повернёт голову в сторону спален, или рука её готова дрогнуть, чтобы указать в том направлении. Но даже если госпожа Вилс что-то и почувствовала, то промолчала.


Глава 28. Благословения

―1―


Барток проснулся посреди ночи, потому что где-то в глубине сада сменилась стража, и до дворца донеслись команды. Наверное, обитатели покоев уже привыкли к этим звукам, но Барток был здесь человек новый, да и многолетняя выучка сказалась ― посторонний шум тут же разбудил. Во сне Шалья откинулся на спину, и Барток встал с постели, не потревожив его. Прошёл в купальню, оттуда ― в туалетную комнату. Облегчившись, привёл себя в порядок и вернулся в спальню. На резном столике неподалёку от кровати нашёл стеклянный кувшин и чаши; налил себе воды, привычно понюхал, смочил губы и определил вкус, и только лишь выпил ― услышал со стороны ложа.
― Принеси и мне, душа моя.
― Я разбудил тебя?
― Просто почувствовал, что тебя нет рядом, ― сказал Шалья тихо.
Барток наполнил вторую чашу, присел на край кровати и протянул ему, улыбнувшись.
― Ваша стража слишком громко кричит.
― Ты не слышал, как кричат ночные сторожа в городе, ― ответил Шалья, немного промочив горло. Голос его звучал хрипловато. ― А у вас, кажется, колокол отмеряет время ночью?
― Да, ― кивнул Барток. ― Служка следит за временем по водяным или песочным часам ― и отбивает нужное количество ударов в положенный срок.
― И вы каждый час просыпаетесь?
― Нет, привыкли.
Шалья осушил чашу, отдал её Бартоку и стал придвигаться к краю постели.
― А ты видишь в темноте, ― заметил он.
― В купальне-то две лампы оставлены гореть.
Он придержал князя и помог ему спуститься с ложа на пол.
― Погоди-ка.
Спустился с возвышения, поставил чаши, нашёл на столике огниво и зажёг свечу.
― Благодарю, ― кивнул князь. ― Ложись, я сейчас.
Ложиться Барток не стал, сидел на краю постели, прислушиваясь к шагам Шальи, ночным звукам в саду ― больше по привычке. Он думал, что ближе к вечеру найдёт время, чтобы появиться пред очами Кристиана, и, возможно, ему повезёт ― герцог будет по-прежнему занят с гостями. А если не повезёт…
― Письмо можно при случае как-то… кинуть в дверь? ― спросил он у Шальи, который уже появился в спальне.
― Можно. Только лучше именно кинуть, не касаясь пространства внутри рамы.
― Попробуем, ― сказал Барток. ― Ложись. Не знаю, как выстроен твой день, но Кристиан встаёт с рассветом.
― Я тоже, ― кивнул Шалья, устраиваясь удобней на ложе. ― Отец ждёт меня после завтрака для обсуждения дел.
― Бедный ты мой, ― вздохнул Барток с улыбкой, обнимая его. ― Тяжела княжеская доля.
― Это только в сказках князья спят до обеда, ― послышалось сонное бормотание.

―2―
Никогда ещё князь не просыпался с таким трудом. Однако на губах его сразу появилась улыбка. Как же ей не появиться, если он проснулся в объятиях возлюбленного? Больше Шалья не сомневался в милости богов. Какие могли быть сомнения, когда человек, дарованный ими, был с ним, обнимал его, шептал на ухо, будоража сонный разум.
Шалья улыбался, мысленно отсчитывая минуты, пока… а, вот оно.
Раздалось звяканье колокольчика, потом в покои тенью проскользнул слуга и поставил на столик поднос с завтраком. Князь приподнялся, бросил взгляд на блюда и кивнул ― приготовили на двоих. Барток тоже глянул заинтересованно ― лепёшки, кажется, ещё горячие, фрукты, чай, небольшие плошки с разноцветными соусами.
Опять звякнул колокольчик. Вошёл не кто иной как «почтенный» Али собственной персоной. Радостно улыбаясь и кланяясь, он держал в руках сложенную одежду ― и что-то её было слишком много. Он взошёл к самом ложу и с поклоном оставил рубашки и шальвары на краю постели.
― Тебе жарко будет в твоём виямском наряде, ― сказал Шалья, поглаживая любовника по светлой коже.
― Научи меня носить местную одежду, ― усмехнулся Барток.
― Господин, Его величество, ваш отец, велел передать, что вы можете опоздать, ― всё так же широко улыбаясь, промолвил Али и с поклоном удалился.
― Мне надо собираться, ― вздохнул Шалья, но поднялся, не слишком торопясь.
Он оделся сам и помог одеться Бартоку, показывая, что и как надевать. Потом они причесались, приведя головы в пристойный после ночных баталий вид, спустились к столику и сели на низкий диван ― завтракать. Ложек не полагалось ― да они были и ни к чему. Отщипывая куски лепёшки, их макали в соус по выбору, потом пришёл черёд фруктов и чая со сладостями.
― Мне пора, ― сказал наконец князь. ― Негоже опаздывать, когда ждет отец.
― А что прикажешь делать мне? ― улыбнулся Барток, поймав его ладонь и поднеся к губам.
Шалья подумал миг, высвободил руку и хлопнул в ладони. Мальчик-слуга появился на пороге опочивальни, склонился в почтительном поклоне.
― Покажи его светлости оружейную и тренировочный зал, ― приказал князь. Мальчик снова согнулся в поклоне, не отрывая глаз от пола.
Когда князь ушёл, Барток проводил его взглядом, полным сожаления, потом повернулся к мальчишке.
― Веди.
Оружейный зал человека, далёкого от военного дела, поразил бы только роскошью ― в том числе и клинки, развешанные по стенам и покоящиеся на подставках. Но Бартока богатая отделка сабель и кинжалов не обманывала ― она лишь подчеркивала безжалостную практичность смертоносной и дьявольски красивой стали. Он заметил внезапно, что слуга с тем же любопытством разглядывает его самого. Попросил принести платок ― непрозрачный, плотный... пока мальчик бегал, выбрал себе пару длинных кинжалов, примерил к рукам и успел размяться немного ― без оружия. Оценил удобство местного свободного наряда, не стеснявшего движений, разогрел мышцы.
Когда слуга вернулся, Барток попросил его:
― Завяжи мне глаза. Плотно, надёжно.
Тот даже дыхание затаил, и гость усмехнулся ― ожидает фокуса... Любопытно, на всех ли друзей князя мальчишка смотрит во все глаза так, что забывает, чем дышать, или только в нём одном почуял что-то не совсем обычное?..
Барток снова взял в руки кинжалы, проверил баланс. Махнул рукой ― и вызванный силой его мысли по залу медленно и неслышно закружил полупрозрачный вихрь. Почуять его с завязанными глазами и нанести удар в воображаемое сердце ― неплохое упражнение. Для убийцы. Для охотника на убийц. После точного попадания вихрь распался на две половины ― и вот уже два призрачных противника закружились по залу. Бой становился интереснее.
Шалья, склонившись над картой северной границы, тем временем ловил на себе слегка насмешливые взгляды отца, но молчал, потому что и князь Сагара тоже решил не задавать прежде времени вопросов.
― А почему нет отчёта из крепости Соам? ― нахмурился Шалья.
― Есть, ― ответил старый князь. ― Я уже изучил его.
Шалья посмотрел на отца с недоумением.
― Ведь я велел передать тебе, что ты можешь опоздать. Послушай, сын, у нас не война, а у тебя гость, которого ты так долго ждал.
― Я понял это послание иначе, отец, ― молодой князь опустил глаза и на щеках вспыхнул румянец. ― И боялся заставить вас ждать.
Откинув расшитый полог, на пороге появился слуга, взглядом попросил внимания повелителя и, повинуясь жесту, бесшумно приблизился, прошептал на ухо короткое донесение.
― Что сообщают мне! ― обратился Сагара к сыну, когда они вновь остались одни. ― Кто твой гость, Шалья?
Тот с удивлением посмотрел на отца.
― Человек, которого я ждал. Барток, телохранитель герцога Каффа.
― Он не маг ли? ― спросил Сагара.
Шалья качнул головой, не зная, может ли открыть секрет, поведанный ему в постели.
― Тогда кто же? Мне доложили ― такие чудеса в оружейной показывает, которые простому смертному не под силу.
Шалья продолжал молчать, гадая, что будет большей виной перед богами: солгать сейчас отцу, что ничего не знает о любовнике, или выдать его тайну ― и стать причиной собрания жрецов, поклонения, шума, которого Барток всю жизнь избегал.
Правда, его возлюбленный не стесняется показывать чудеса. Так, может быть, это такое негласное разрешение?
― Идём, взглянем, ― промолвил старый князь, поднимаясь с места.
Так и не придя к решению, Шалья последовал за отцом.
На пороге залы слуга хотел было объявить о повелителе, но тот, подняв руку, запретил тревожить гостя. Сам с интересом смотрел, как тот с завязанными глазами охотится на бесшумные вихри.
Барток уже рассёк пополам шестого призрачного врага, когда почувствовал, что за ним наблюдают. Сердце забилось ― Шалья здесь, но тут же рядом с ним он уловил и другое присутствие. Умея чувствовать суть человека, он распознал ауру власти, исходящую от незнакомца, и, развернувшись точно лицом к нему, опустился на одно колено и положил кинжалы на пол. Вихри исчезли.
― Встань, ― сказал Сагара, ― сними платок с глаз.
Барток подчинился, нашёл взглядом мальчика-слугу, бросил ему смятую ткань.
Поклонился князю.
― Ваше величество.
И больше не сказал ни слова, предоставляя Сагаре самому оценивать и решать.
Старый князь щёлкнул пальцами, и слуга исчез за дверью, как и двое охранников. Бросив хмурый взгляд на таинственного гостя и на кинжалы у его ног, прикрыли резные створки.
― Кто же сегодня посетил наш дворец? ― спросил Сагара у почтительно склонившего голову гостя. ― Мой сын говорит, что ты не маг, но тогда... мы не узнали божество?
― Я не бог, Ваше величество, ― тихо ответил Барток. ― Моя мать зачала от бессмертного.
― Твои умения говорят сами за себя, ― заметил князь, ― выдают происхождение.
― Я многому научился, уйдя из дома, ― молвил Барток.
― Кто твой отец? ― спросил Сагара прямо.
― Сифей, ― с неохотой признался Барток.
― Джитея, значит, ― кивнул князь. ― Наши воины на севере почитают его особо.
Сагара не знал пока, радоваться ему или переживать за сына. Шалья вернулся из поездки не просто обретшим радость ― к нему словно вернулась жизнь, и сделал это именно полубог, стоявший сейчас перед ними. С другой стороны, боги капризны и непостоянны, захочет ли сын божества связать свою жизнь со смертным ― пусть и высокородным? Он так испытующе смотрел на Бартока, что тот частично понял его сомнения.
― Ваше величество, ― сказал он. ― Я люблю вашего сына, и если бы не мой долг друга и вассала герцога Каффа, я бы сейчас просил вашей милости ― остаться в Иларии.
― Я дарую тебе эту милость, ― сказал князь Сагара, ещё раз взглянув на сына. ― Мне радостно, что любовь не заставила тебя позабыть о долге.
Он протянул Бартоку руку, и тот почтительно её поцеловал.
― Дела подождут, ― сказал старый князь. ― Развлекайтесь, дети мои.
Он, правда, как-то странно посмотрел на Бартока при этих словах, и когда вышел, тот удивлённо, в свою очередь, взглянул на Шалью.
― Отец, видимо, сомневается, ― не окажешься ли ты старше его самого, ― улыбнулся тот.
― О, нет! ― рассмеялся Барток. ― Мне лишь немногим больше сорока, но я не знаю, сколько именно. Может, сорок два, а может ― чуть больше.
― Ты старше меня, ― сказал Шалья.
― Правда ли? ― озорно прищурился Барток.
Тут Шалья вспомнил вчерашние утехи, тело напомнило о них ломотой в членах, и скулы его окрасились румянцем. Он очнулся, сообразив, что они одни в зале, подошёл к Бартоку и обнял его.
― Вельможный князь покончил с делами? ― спросил тот шепотом. ― Найдется ли у него немного времени и сил, чтобы показать гостю дворец или сад вокруг дворца? Впрочем, если ты устал, любовь моя, можно продолжить знакомство со спальней.
Шалья хохотнул, а потом рассмеялся, как мальчишка.
― Мы забыли об учтивости, душа моя. Ведь я до сих пор не познакомил тебя с матерью и сёстрами, ― сказал он.
― И я забыл о приличиях, ― повинился Барток. ― Так ведь и не спросил ― сбылось то, о чём грезил твой названый брат Кумал в Ахене?
― Дата назначена, ― посерьёзнев, сказал Шалья. ― Мы готовимся к торжеству. Если... До него осталось три дня, и ты мог бы... я был бы рад...
Он помолчал.
― Вечером мы вместе отправимся в замок Кристиана, я передам и ему приглашение.
― Конечно, я останусь на торжество, если ты окажешь мне честь приглашением, ― сказал Барток. ― А сейчас? Немного отдохнёшь или представишь меня прекрасной половине вашей семьи?
― Сёстры сейчас как раз должны выйти в сад на прогулку ― скоро сезон дождей, нужно пользоваться погожими днями. Идём ― заодно посмотришь сад.
― Если только заодно, ― Барток с улыбкой поцеловал его в щёку.
Они вышли в сад рука об руку, и Шалья повёл возлюбленного в ту часть, что примыкала к женским покоям. Тот невольно вспомнил другое райское место ― где он однажды видел Нурлаш. Княжеские сады лишь немногим уступали небесным.
― У вас тут неподалёку должна быть река? ― спросил Барток.
― Да, совсем рядом устье самой полноводной в Иларии реки ― Ниламы, под землёй множество источников, ― кивнул князь.
К пению птиц откуда-то из-за поворота аллеи примешивалось дружное верещание обезьян. И когда князь с Бартоком очутились там, их глазам открылась забавная картина: мартышки собрались толпой вокруг нарядно одетой девочки, тянули к ней маленькие лапы, так напоминающие человеческие ручки, а та доставала из края покрывала лакомства и вкладывала в ладошки.
Почуяв, что идут ещё люди, мартышки засуетились, забеспокоились, заверещали. Хватали лакомства и отбегали к краю аллеи, посмотреть, кто идет, что несёт. Но вдруг оставили девочку и с визгом унеслись на деревья. Кто потрусливей ― даже добычу побросали.
― Кажется, это из-за меня, ― сказал тихо Барток.
― Ничего, они привыкнут, ― Шалья ласково погладил его по руке.
― Братец! ― обрадовалась девочка. ― Вот глупые мартышки.
Она топнула ножкой, выложила лакомства на землю под кустом и побежала к князю.
― Это наша Махима, повелительница обезьян, ― улыбнулся Шалья. ― Познакомься, сестрёнка, с моим другом Бартоком.
― Вот для кого были те чудесные куклы, ― улыбнулся Барток, опустившись на одно колено, чтобы быть к девочке ближе. ― Самое лучшее для прекрасной княжны.
― Ты видел моих кукол? ― удивилась та.
― Я видел похожих ― у мастера, который их делал. Уверен, тебе достались самые красивые.
― Потом я тебе их покажу, ― важно сказала девочка. ― Но я не княжна. Я внучка начальника дворцовой стражи.
― Достойно, ― сказал Барток, склонив голову. ― Жду знакомства с твоими куклами.
Махима улыбнулась и посмотрела на князя.
― Мне предупредить сестёр?
― Обязательно, ― на этот раз Шалья говорил серьёзно.
Две молоденькие девушки и одна невеста должны быть готовы к знакомству с незнакомым мужчиной. С Махимы тут же слетела важность, она подпрыгнула, хлопнула в ладоши и убежала.
― Свой глашатай на женской половине? ― усмехнулся Барток, поднимаясь на ноги.
Шалья с улыбкой кивнул.
Две младшие княжны успели до их появления прервать игру в волан, чтобы не скакать при постороннем подобно горным козам. Малика же сидела под навесом и вышивала шёлком замысловатый узор на полупрозрачной ткани. Она просто воткнула иголку в кайму и встала, чтобы приветствовать брата и его гостя.
Старшая княжна присматривалась к пришельцу, исподволь, стараясь понять, что увидел в нём брат, что увидел он в брате, будет ли наконец Шалья счастлив, как она с Кумалом.
Барток же, оказавшись среди таких красавиц, пожурил себя мысленно, что не спросил заранее, как в Иларии принято здороваться с женщинами знатного рода ― в восточном этикете он был не силён, потому, кланяясь княжнам, приложил ладонь к сердцу, полагая, что такой жест не истолкуют превратно, а лишь как выражение искренней радости.
Шалья взял его за руку.
― Малика, Чадри и Анжала, мои сёстры, ― сказал он. ― Сестрички, это Барток. Это... ― он заколебался перед словом «человек». ― Это Барток. Я люблю его.
Младшие княжны потупили глаза и улыбнулись. Кажется, они бы захихикали, как девочки, если бы не приличия. Малика же с уважением склонила голову.
― Да будет счастливым союз ваших сердец, ― промолвила она.
― Да будет долгим ваш союз, княжна, ― отозвался он. ― Счастьем же боги уже благословили и вас, и вашего избранника.
Шалья чуть сжал его пальцы, когда услышал о благословении богов. В устах Бартока ― особенно теперь, когда он знал, кто его любимый, ― это звучало... особенно, не простым пожеланием добра.
Малика улыбнулась шире.
― Вам идёт иларийская одежда, господин Барток. Надеюсь, что и жизнь у нас со временем подойдёт вам так же.
― Я был бы счастлив, княжна.
― Вы бывали раньше в наших краях, что так хорошо знаете язык?
― По молодости охранял караван иларийского купца, торговавшего с Притцем. За три года выучил язык, боюсь только ― с тех пор подзабыл произношение.
― Вы говорите прекрасно, ― сказала Малика, пока младшие сестры, чинно потупив глаза, стреляли украдкой взглядами в непростого гостя.
Шалья тут внезапно осознал, что Барток и впрямь стал говорить лучше, словно он впитывал произношение от окружающих, как губка.
Оказав почтение княжнам, влюблённые отправились на поклон к княгине. Та занималась тем, что следила, как слуги драпируют пиршественные залы.
― Матушка, ― позвал Шалья. ― С добрым утром.
― Сынок, ― улыбнулась княгиня, очень живо для её возраста и полноты подошла к нему и удержала за плечи, не давая поклониться в ноги. ― Ты привёл своего друга? Вот хорошо.
Молодой князь, обняв мать, шепнул ей имя возлюбленного.
― Барток?
Княгиня подошла к гостю, подняла руки, прозвенев браслетами, обхватила ладонями его голову и, наклонив, поцеловала в лоб.
― Красавец, воин, истинный лев!
Барток смутился, отвёл глаза, но благодарность произнёс ― и достойную, и цветастую. Шалья снова изумился ― любовник на иларийском уже как на родном говорил, лишь забылся ― и лёгкого акцента, как не бывало.
― Твоя мать, наверняка, гордится тобой, ― сказала княгиня.
― Я почти её не помню, Ваше величество.
― Ах, сыночек! ― царственная Прени погладила Бартока по щеке. ― Позволь, я стану тебе матерью.
― Это честь для меня, сиятельная, ― сказал Барток, ― и Шалья снова замер, представив себе, как всплеснёт руками мать, когда отец поведает ей о том, кого принимают в семью. ― Но с недавних пор меньше всего хочу я оказаться братом вашему сыну. Не как брата люблю я его. Совсем иначе.
― Когда Кумал женится на Малике, у него будут две матери. Почему же и тебе не стать мне сыном? ― улыбнулась Прени.
Барток склонился к её руке, прижался к ней лбом и почтительно поцеловал.
― Клянусь, вам не придётся сожалеть, что вы открыли мне материнские объятия.
Слуга подбежал к княгине с вопросом, и та милостиво отпустила своих детей.
Барток не привык бездельничать, но до вечера он провёл время, словно в раю: влюблённые обошли часть дворца и сада, поплавали в океане, смыли соль в купальне, пообедали уединённо ― в покоях князя. Плотские утехи Барток решил оставить до ночи, поберечь силы Шальи. И про вечерний визит в Виям забывать не следовало.
Перед тем, как предстать пред Кристианом, его телохранитель переоделся в гутрумское, князь тоже сменил одежду на более приличествующую случаю. Оказавшись у рамы, Барток шагнул в неё первым, а потом принял в объятия Шалью, у которого с непривычки закружилась голова.
Они осторожно вышли в коридор, и Барток провёл князя в кабинет, где, по счастью, и находились в этот час герцог с волчонком. Лени захлопал в ладоши, увидев их, ― волновался, что скрывать, и за переход, и за возвращение Бартока.
― Друзья мои, ― улыбнулся Кристиан.
Волчонок не выдержал и кинулся Бартоку на шею.
― Соскучился? ― засмеялся тот, покружил юношу по комнате.
― Соскучился, ― признался Лени. ― Как там у тебя... у вас? ― он покосился на князя.
Видя, как оба светятся счастьем, Кристиан в который раз пожалел, что не может отпустить Бартока уже сейчас.
― Мы не с пустыми руками, ― сказал Шалья и извлёк из складок одеяния свиток, снабжённый печатью. ― А с приглашением.
― От тебя или Кумала? ― спросил Кристиан с улыбкой.
― От родителей невесты ― у нас так полагается. ― Князь вручил герцогу свиток.
― Даже по-гутрумски, как любезно, ― улыбнулся он. ― Но прежде всего, прошу простить, друг мой, что не предлагаю остаться на ужин. У нас гостит приор из Земерканда ― я не хотел бы раскрывать перед ним наши секреты, пока не изучил этого человека.
― Когда он уезжает? ― озабоченно спросил князь. ― Вы сможете вместе с Лени незаметно прийти к нам?
― Сейчас посмотрим. А пока что… Лени, давай нальём гостям вина. Ещё два кубка, мой дорогой.
Волчонок наполнил два кубка, поднёс их ― сперва Шалье, потом Бартоку. Сказал смущенно:
― Преподобный ещё день, может, задержится, не больше. Госпожа Латиша рассказывала ― у них много обязанностей, отлучаться надолго не могут.
Все четверо сели у стола, и Кристиан развернул свиток.
― Свадьбу у нас празднуют три дня, ― пояснил Шалья, ― но мы понимаем, что вы не сможете гостить так долго, поэтому приглашаем вас на второй вечер, когда семья и близкие будут пировать у нас во дворце, а местная знать разъедется.
Барток пригубил вино и отставил кубок ― пить не хотелось. Он сообразил вдруг, что ему-то на первом дне никто пировать не помешает, напротив ― раз преподобный всё ещё в гостях, то всем даже проще будет от его отсутствия. И придётся появиться рядом с Шальей на глазах у всей иларийской знати. Он, конечно, не стал бы сейчас говорить с князем о своих сомнениях, тем более тот принялся объяснять герцогу и Лени, как работает дверь.
― Значит, перед новолунием вас можно ожидать в гости? ― улыбнулся Кристиан. ― Это было бы прекрасно. Только вот ― придётся вас прятать.
― Что ж мы, звери страшные? ― улыбнулся Барток. ― Меня и так полгорода боится, поводом больше, поводом меньше...
― Дело не в этом, ― Шалья взял его за руку. ― Ведь моё появление вызовет вопросы, а просто прийти вечером, а уйти утром я не смогу.
― Выйдем вместе, потихоньку, и войдем вместе ― у всех на глазах, ― Барток погладил его ладонь. ― А мне вопросы мало кто задает.
― Если это не повредит Кристиану ― ведь слухи всё равно пойдут, ― сказал Шалья.
― Князь, да полно, ― сказал тут Лени. ― Кто в Вияме знает, что вы вернулись на родину? Никто.
― Да кого это в Вияме волнует, ― хмыкнул Барток.
Договорившись о депешах ― об отъезде приора и о времени посетить торжество, одна пара осталась в замке, а вторая удалилась в княжеский дворец. Барток мысленно посетовал, что лишь неделю за весь лунный цикл можно ходить туда-сюда, словно из одной комнаты в другую.
― Ты же будешь со мной ― в первый день? ― как-то нерешительно спросил его Шалья.
― Если твои родители сочтут это уместным.
― Они же позволили нам быть вместе, ― улыбнулся Шалья. ― Мне так показалось. Отец вряд ли поверил мне, что дверь нужна ещё и в интересах государства.
― Но мы о них помним, правда? ― Барток осторожно вытащил шпильки из его волос. ― Об интересах государства. Даже двух.
― Но к свадьбе это не относится. Там будет столько гостей, что половина впервые увидит воочию другую половину. Я хочу, чтобы ты был со мной и сидел рядом со мной. Пусть видят и пусть привыкают.
Барток отступил на шаг, любуясь им. Потом вдруг склонился, сложив руки у груди:
― Слушаю и повинуюсь, мой князь, ― сказал он с улыбкой.
― Не надо, ― Шалья положил ладони на его предплечья. ― Не шути так, душа моя.
― Я серьёзен, ― сказал Барток. Улыбка противоречила его словам, но Шалья не обратил на это внимания.
― Прости меня, ― попросил он. ― Я не спросил, хочешь ли ты, удобно ли тебе это… Прости.
― Иди ко мне, ― Барток обнял его. Запустил пальцы в волосы. ― Я хочу тебя. И мне удобно с тобой. Где бы ты ни был.
Он поцеловал Шалью и шепнул:.
― Я люблю тебя.

―2―


Слуга неслышно подошёл к дивану, на котором сидел князь Сагара, и промолвил:
― Ваше величество, ваш сын вернулся и его гость вместе с ним.
― Хорошо, иди. ― Он вытер пальцы салфеткой и взял чашечку с йогуртом и маленькую серебряную ложку. ― Завтра одни сплошные хлопоты…
Царственная Прени лишь покачала головой.
― Всё давно готово, муж мой. И хлопоты и волнения ждут разве что невесту с женихом.
― Их хлопоты так приятны, ― князь чуть усмехнулся, вспомнив собственную свадьбу. ― Разве ты не хотела бы сейчас вернуться назад и вновь справить нашу?
― Она казалась почти невозможной, ― согласилась княгиня. ― То ли дело Малика и Кумал. Они созданы друг для друга, и лишь сами так долго боялись это признать. Но боги милостивы...
― Боги направили их сердца навстречу друг другу, а прочее было в наших силах.
Сагара, поставив чашечку на стол, взял жену за руку и ласково притянул поближе к себе. Несмотря на возраст, супруги до сих пор не скучали по ночам на брачном ложе ― не так, как в юности, конечно, но за все прошедшие годы князь так и не завёл собственную спальню, предпочитая всю ту же постель, на которую возлёг с любимой Прени после свадьбы.
Сагара наклонился к губам жены, и повисло недолгое, но очень приятное для обоих молчание, а потом разговор продолжился. Княгиня вздохнула ― грядущее счастье дочери чуть затмевалось в её глазах несчастливой и сложной судьбой единственного сына.
― Если бы и Шалья... ― вырвалось у неё. ― Может, хоть в этот раз боги сжалятся над ним. Этот мужчина, Барток, хоть и чужак, но...
― Этот мужчина везде будет чужаком, кроме того места, где будет пребывать его сердце. Уж не знаю, на горе или на радость встретил его наш сын.
― Что ты говоришь, муж мой? Ты знаешь что-то о нём? Он может... ― голос княгини оборвался, и она закончила шёпотом, ― может причинить нашему мальчику вред?
― Не больше, чем любой на его месте, если вдруг разлюбит, ― вздохнул князь. ― Но я мало что знаю о детях богов.
Прени ахнула.
― Вот, ― князь развёл руками. ― Уж, наверное, поколений пять, а то и шесть в Иларии не рождалось подобных нашему гостю.
― О боги... ― княгиня, как в далёкой юности, зажала рот рукой. ― Боги, как же...
― Наш гость ― сын Джитеи.
Прени улыбнулась с гордостью:
― Шалья достоин! Это все его подвиги на севере, муж мой.
― Хорошо, коли так. ― Князь добродушно усмехнулся. ― Да и родился Барток в тех краях, где у бога другое имя ― Сифей. Но мы его почитаем, не в пример бывшим соотечественникам нашего гостя. Может, это и знак ― не могу судить.
Княгиня снова прижала руки к лицу.
― Муж мой, должны ли мы оказать ему подобающие почести? ― спросила она. ― Ведь мы приняли его, хоть и с радушием, но не как божество.
― Он и не божество. А герои получали почести сообразно подвигам. Пока что он любовник нашего сына, и мы его приняли, как родного. ― Сагара посмотрел на жену ― уж её-то натуру он знал. Поди уже обласкала льва. ― Пусть спокойно наслаждаются любовью.
По тому, с какой неохотой Барток признал своё родство, понимал князь, что меньше всего он будет требовать себе почитания. И так, наверняка, много сил приложил, стараясь оставаться человеком. Не за поклонением и дарами пришёл он в их дом, потому и не стоит вмешиваться.
― Так что оставим детей в покое. И не пора ли и нам отойти ко сну?
Сагара обнял жену, крепко прижал к себе. Как многие иларийские женщины, пополнев с возрастом, Прени сохранила пленительные линии фигуры.
― Не рано ли? ― улыбнулась княгиня.
― Набраться сил перед завтрашними волнениями, а ты у меня, как полноводная Нилама, ― источник жизни, любимая.
Царственная смущенно засмеялась, как девочка, и скоро супруг опустил полог над их ложем.

―3―


«Дети» же, оставленные в покое, пользовались свободой и возможностью насладиться друг другом после долгих дней разлуки. Уже и стража второй раз сменилась, а в спальне Шальи всё горели лампы. Князь, утомлённый, как не бывал даже после сражений, распростёрся на ложе и смотрел на Бартока, который, сжалившись, не понёс его на сей раз в купальню, а обтирал ему живот тёплой водой ― больше ласкал, так что князь начал постанывать от прикосновения смоченной в тёплой воде ткани, которая оставляла после себя влажную дорожку. Влага на воздухе быстро становилась прохладной, по телу поползли мурашки, Шалья не выдержал и сжал запястье Бартока.
― Смилуйся, душа моя.
Тот остановился, отложил в сторону ткань, прижался губами к животу любовника.
Ладони князя тяжело легли ему на плечи.
― Замучил я тебя, ― шепнул Барток без малейшего угрызения совести.
Отстранился, чтобы поставить чашу с