Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Расплата

Автор: Toriya
Бета:нет
Рейтинг:NC-17
Пейринг:Гокудера/Цуна
Жанр:Angst, BDSM, Romance
Отказ:Мне ничего не принадлежит
Цикл:KHR! Цунагоки [6]
Аннотация:Цуна расплачивается за грехи
Комментарии:Фик написан на челлендж сообщества 5927 and Giotto x G. lovers community
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2012-05-19 18:59:42 (последнее обновление: 2012.09.13 11:42:40)
  просмотреть/оставить комментарии
У Цуны болит голова, а в горле сухо и горько. В кабинете темно и тихо. На особняк Вонголы опускается ночь, но Цуна не следит за временем. От положения стрелок на циферблате ничего не изменится. Мертвые не воскресают, а вина за их смерть не исчезает. С ней нужно просто жить. Цуна научился этому. Ему больше не нужны репетиторы и таблетки предсмертной воли, чтобы владеть собой и гиперрежимом.

Цуна привык ко всему - к предательству, крови и неизбежным зачисткам. Он принял вместе с наследством все грехи прежних поколений Вонголы, он понял, что без войны мир в этом мире невозможен. Он вообще многое понял и многое смог, но иногда ему жаль, что он разучился плакать. Слез не осталось, как будто пересох невидимый источник, который позволял ему оставаться собой - тем, кто когда-то верил, что все проблемы можно решить, сунув голову в песок или в крайнем случае активировав Пламя, глупым бесполезным Цуной.

Теперь вместо слез накатывала головная боль. Она не глушилась ни таблетками, ни алкоголем, ни пламенем Солнца. Ее можно было только перетерпеть, переждать, сидя в темноте и тишине. Или переспать, если удастся заснуть, или...

Было еще одно "или", оно врывалось без стука, рушило надежные крепкие стены, которые Цуна в такие моменты педантично возводил между собой и Семьей, чтобы ничего не просочилось, чтобы никто не дергался понапрасну - у всех и так хватало проблем. Это "или" знало все его слабости и грехи, принимало их и, кажется, даже любило. Но сегодня Цуна не мог пойти к нему, в знакомую спальню с разворошенной кроватью, кучами нужных и не нужных вещей на креслах, с прожженным ковром и переполненными пепельницами. Горничные входили туда на цыпочках, предварительно удостоверившись, что хозяина нет, ничего не разбирали, не пытались собрать в приличные стопки кучи исписанных бумаг и непонятных схем, не открывали шкафы и ящики, только смахивали пыль, меняли пепельницы, провозили пылесосы по открытым участкам, которых было слишком мало.

Комнату эту Цуна считал самой замечательной в особняке. Она была в тысячу раз лучше, чем уютные гостиные, стильные переговорные и просторные банкетные залы. Настоящая, живая, пропахшая табаком и горьковатой туалетной водой, она отличалась от идеального кабинета Гокудеры как оборванная девчонка с Римских окраин от светской львицы. В этой комнате Цуна засыпал и просыпался без кошмаров, там он мог забыть почти обо всем, а еще там его всегда ждали. Всегда. Даже сейчас. Цуна уверен в этом, как в том, что земля круглая, а частный самолет семьи Пеше, вылетевший сегодня из Рима, никогда больше не совершит мягкой посадки. Цуна не любит мстить, но иногда другого выхода просто нет.

Гокудера вернулся днем, измученный, взъерошенный и злой. В порванной рубашке, покрытой потемневшими бурыми пятнами, с кровоточащей ссадиной на подбородке, с багровыми кровоподтеками по всему телу. Он орал что-то об уебках, которых взорвет нахрен вместе с их херовым домом, как только соберет группу, и собирался нестись обратно в Рим сегодня же.

Мирные переговоры закончились резней. Пяти выпотрошенных трупов и избитого Гокудеры, почему-то отпущенного живым, вполне хватило, чтобы выйти из себя. Пламя лилось с пальцев обжигающим потоком, от внезапного выброса силы вздрагивали стены, и если бы не Ямамото с его Дождем, который обладал удивительной способностью появляться словно из-под земли в самое подходящее время, Цуна рванул бы в Рим сам, наплевав на здравый смысл и хроническое нежелание причинять кому-нибудь боль.

Об успешном повреждении самолета ему доложили через два часа. Еще через час глава семьи Пеше с женой, четырьмя охранниками и шестилетней дочерью вылетел в Милан, чтобы никогда уже не приземлиться. Гокудера, накормленный болеутоляющим и снотворным и насильно отправленный в постель, спал в лучшей комнате вонгольского особняка. Цуна не хотел его будить.

Дочку Пеше звали Вероникой. Она смотрела на Цуну с фотографии и улыбалась. Смеялись темные бархатные глаза в опушке длинных ресниц, завивались на висках блестящие черные волосы. Еще один грех, за который нужно как-то ответить. Не перед обществом и Вонголой, а перед самим собой. Цуна знает, что у всего на свете существует цена. И он готов заплатить любую, как только поймет - чем и кому.

Боль все нарастает и нарастает, дробится на тысячи острых осколков, которые вонзаются в затылок, в виски, в макушку, разливается алыми пятнами перед глазами, заставляет сжимать зубы и мечтать о передышке. Цуна прячет фотографию в ящик, поворачивает ключ и кладет его в нагрудный карман. Скелетов в его шкафу набралось уже так много, и так много еще наберется, что однажды они погребут его под собой, задавят, проткнут белыми гладкими костями, и он станет похож на Ролла. Цуна стонет тихо, сквозь зубы. В голове каша, она бурлит, булькает, переполненная болью, виной и страшными картинками. Цуна поднимается и выходит из кабинета. У него тоже есть спальня. В ней кровать с хрустящими холодными простынями, мягкой подушкой, от которой ничем не пахнет, и тяжелым одеялом, под которым Цуна задыхается.

Гокудера приходит под утро. Осторожно проходит по лунным бликам на паркете, склоняется к кровати, прислушиваясь к дыханию. Цуна смотрит на него, глаза жжет, будто в них насыпали песка.

- Я в норме, - отвечает на незаданный вопрос Гокудера, присаживаясь на корточки возле кровати. - Как ты?

- Они мертвы, - Цуна облизывает запекшиеся губы. - Сделай что-нибудь. Пожалуйста.

- Красное, - говорит Гокудера, и Цуна кивает. Ему все равно. Он никогда этим не пользуется. Они слишком хорошо знают друг друга, чтобы чего-то не понимать. Они слишком дорожат друг другом, чтобы что-то упустить. Они слишком сильно доверяют друг другу, чтобы ограничивать себя хоть чем-то.

Когда на шее затягивается мягкий широкий шарф, а Гокудера опускается сверху, наматывая на запястье свободный конец, Цуна напрягается. Холодная ткань на горячей коже нервирует, сердце начинает биться быстрее, голова запрокидывается, и Цуна жадно глотает воздух, как будто хочет надышаться напоследок. Тело глупое. Тело ничего не понимает. Когда ткань медленно, очень медленно затягивается туже, оно пытается сопротивляться, и Цуна впивается пальцами в бедра Гокудеры, смотрит жадно в склоненное лицо, чтобы удостовериться, что это точно Гокудера, что бояться - нечего, потому что он - здесь, и он знает, что делать.

Цуна сглатывает снова и снова, ткань давит на кадык, и к горлу подкатывает спазм, а в глазах темнеет. Сухой жар охватывает тело, опаляет внутренности. Цуна чувствует мягкие движения Гокудеры, который покачивается на нем, его тяжесть и вставший член, и еще собственное, отчаянное возбуждение, смешанное со страхом и болью.

Воздух в легких заканчивается, осколки в голове рассыпаются пылью, перед глазами покачивается мутно-зеленая рябь - то ли Венецианская лагуна, то ли болото, которое засасывает Цуну все глубже и глубже. "Виновен", говорит черный человек. Его лицо скрыто бинтами, а в руке тяжелая цепь из множества звеньев. Она обматывается вокруг шеи Цуны и душит, и тянет вниз, глубоко, мимо обломков самолета и переплетающихся корней, мимо подземных пещер, еще глубже, в злое красное пламя, которое так не похоже на пламя Неба.

Цуна не сопротивляется, он знает, что это его расплата, он ждал ее так долго, он готов заплатить за каждую жизнь, за потухшие глаза Вероники Пеше и десятки других, которые больше никогда не откроются, потому что так решила Вонгола, потому что так решил он.

Пламя накатывает на него волнами, переламывая и пожирая. Огонь забивается в горло, выжигает легкие, заставляет выгибаться, хрипеть и дергаться. И это так хорошо, и так правильно, что Цуна, задыхаясь от боли и нечеловеческого, пугающего наслаждения, умирает счастливым.

Когда он открывает глаза, темный потолок над головой покачивается. Тело кажется невесомым, послушным, словно родившимся заново. Очищенным. Цуна чувствует, как по щекам катятся горячие настоящие слезы. Он смаргивает их и дышит ровно и глубоко, полной грудью, как будто учится заново.

Гокудера лежит на боку, отвернувшись. Его плечи вздрагивают. Цуна поворачивается к нему, прижимает к себе и прижимается сам. Член Гокудеры удобно ложится в руку, влажная головка тычется в ладонь, Цуна водит по ней большим пальцем, а потом сжимает крепче. Гокудера всхлипывает и кончает, вздрагивая всем телом.

- Спасибо, - говорит Цуна, размазывает сперму по животу Гокудеры, целует его в шею. Теплая кожа под спутавшимися волосами так и льнет к губам.

Завтра, когда двери в спальню закроются, отгораживая их от мира, Цуна снова застегнет на Гокудере широкий ошейник из мягкой кожи.

Завтра он снова станет боссом и Хозяином.

Завтра он снова будет жить.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"