Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Прогресс Шерлока Холмса

Оригинальное название:The Progress of Sherlock Holmes
Автор: ivyblossom, пер.: Dreiser, пер.: elskeren
Бета:Aralle
Рейтинг:NC-17
Пейринг:Шерлок Холмс/Джон Уотсон, Мэри Морстен/Джон Уотсон
Жанр:Drama, POV, Romance
Отказ:Все, что не принадлежит Артуру Конан Дойлю, Стивену Моффату и Марку Гатиссу, принадлежит ivyblossom, наш только перевод.
Фандом:Шерлок Холмс
Аннотация:Шерлок без ума от Джона, но по нему и не скажешь. Серия эпизодов POV Шерлока, во многом основанная на произведениях сэра Артура Конан Дойля.
Комментарии:Разрешение на перевод: получено
Размещение: С разрешения переводчиков.
Предупреждение: Написано в 2010-2011, без учета 2 сезона.
Мягкая критика и конструктивные тапки приветствуются. Ну или просто отписывайтесь в комментариях :)
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2012-03-15 17:50:11 (последнее обновление: 2012.10.08 12:27:10)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Затворник

Секундная дезориентация, резко переходящая в четкое осознание. Боль, кругами расходящаяся от лица по всему телу. Резкая боль в ребрах как удар под дых. Скорее всего, сломано ребро. Даже не одно? Не уверен. Больно вдыхать и выдыхать. Утро.

Странный сон перед глазами: Джон с чайными блюдцами вместо глаз и лезвиями вместо пальцев – сбивает с толку. Непонятное чувство в груди, как неуловимый вздох. Боль. Страх? Нет. Невозможно. Даже с такими страшными глазами, это по-прежнему Джон. Грусть? Возможно. Чувство утраты. Сожаление? Оно угасает, как и сны наутро.

Сны не имеют значения.

Снаружи примерно двенадцать градусов; вчера утром было на градус теплее. Снег будет только к середине зимы. Скучно. Слабый свет от окна; примерно пятнадцать минут восьмого, облачно, возможны осадки. Дождь идет где-то с четырех утра. На берегу будет грязно – не забыть надеть сапоги.

Хотя может и не разрешат даже из дома выйти. Однозначно, если Джон про ребро узнает. Он запрет дверь (можно подумать, это поможет), а Лестрейд и близко меня не подпустит к месту преступления. Может даже арестует меня, чтобы держался подальше или вообще не появлялся. Досадно. Никчемный день будет. Ненавижу сидеть под арестом, но раз уж необходимо.

Правая нога не гнется, ощутимо болит. Перелом? Растяжение? Определенно, результат падения. Легкие повреждения остались незамеченными моим заботливым и внимательным доктором. Его лицо излучает сочувствие, заботу, и все самое чистое и красивое, что есть на этом свете. Как ему это удается? Как он может так преподносить свое сердце на ладони, и не оставлять за собой его кровавых следов. Храбрость своего рода, скорее житейская, но от этого не менее исключительная. Он пока не знает о ребре. Не видел, куда меня били. Запястье: перелом? Нет. Кровоподтеки точно, возможно небольшое растяжение. Будет труднее играть на скрипке, но малая толика боли еще никого не убивала.

Избитый концерт Чайковского крутится в голове. Почему? Не до Чайковского сегодня. Ну, если только ночью? Джон любит Чайковского, хотя даже не узнает его, когда слышит. Похоже, не обращает внимания.

- Люблю вот эту, что это? – спросит он, сидя в кресле с закрытыми глазами (обычно так, но иногда он наблюдает за моей игрой, а я наблюдаю за ним). В моих фантазиях, вместо этого, он говорит «Я люблю тебя». От него будто исходят лучи света, которые, словно пальцы из дыма и тепла, ласкают и согревают меня. Я представляю, что он еще ничего не сказал, а только чувствует сильное желание сделать это. А затем я зависаю во времени, и от его слов меня отделяют пару мгновений, пока его «люблю» - правда, пока оно не растаяло. Он почти сказал это, почти произнес «Я люблю тебя», мне (кто бы мог подумать); слова почти возникли перед ним, как кольца дыма. Надо мной парит эта иллюзия, это ощущение. Он, прикрыв глаза (или нет), слушает звуки моей скрипки, моих пальцев, зажимающих струны, моего смычка и улавливает звук, вибрирующий у меня в груди, перед тем как тот долетит до него. Он сидит в своем уютном кресле и любит не меня, а "Серенаду для Струнных" или кое-что из "Лебединого Озера" (избито, как я уже говорил), но это почти то же самое. Я сосредоточен, играю еще лучше, вкладывая в струны все, что таится в мрачных глубинах моего отчаянного сердца. "Я люблю (тебя), – он произносит, - что это?" Как можно не узнать "Лебединое Озеро"?

Каждый раз. Каждый раз, когда он спрашивает, это Чайковский. Почему? Это как-то связано со скрытыми гомосексуальными наклонностями? Если бы. Просто мягкое, романтичное сердце.

И все же избито.

Не хочу пока открывать глаза; реальность никогда не бывает столь же захватывающей, сколь мои мысли. Чайные блюдца вместо глаз? Как чудно. Джон был обнаженным в этом сне. Обнаженный, и ростом в четырнадцать футов*. Все же не имеет значения. Я был таким крохотным, что он мог положить меня на ладонь, поймать в ловушку своих пальцев - лезвий. У меня больное подсознание.

Глаза опухли, нос будто сплющен и болит, тупая боль в левом нижнем боковом резце. Провожу по нему языком. Чуть шатается, но не выпадет. Хвала Небесам, ненавижу зубных врачей. Голова болит. Немного крови – металлический привкус во рту. Открываю глаза, влажные, склеенные. Потрепали меня вчера. Оно того стоило: столько улик. Ха! Это было так просто. Идиоты.

Глаза влажные, ресницы склеены. Немного крови, непроизвольные слезы. (Стал бы я оплакивать Его? Думаю, да. Душевные раны, как и физические, ускоряют физиологические реакции.) Разлепляю глаза – кажется, лишился пары ресниц. Моргаю. Реальность чертовски серая, как только раскрываешь глаза. Унылая серость утра. Грязно-белый потолок, голые стены, дверь в спальню плотно закрыта, напротив окно в узорах из капель дождя.

Беру телефон. Что-нибудь от Лестрейда? Ничего. Написать ему из вредности, пусть поучится делиться. Утаивать детали дела - не самая лучшая тактика. Когда он поймет?

Разгадка под водой. ШХ

Мда, это заставит его почесать затылок. Ха! Было глупо с его стороны лишать меня информации. Можно подумать, я не узнаю!

Джон ходит по кухне, в чайнике закипает вода. На столе пачка чая, сахарница. (Судя по звуку, более чем на половину пустая.) Джон в носках, не в тапочках или ботинках. Его все еще пошатывает: плохо спал ночью. Опять кошмары (конечно же). Однажды я просто проберусь к нему и остановлю его кошмары исключительно силой воли. Я изгоню их пристальным взглядом. Я их перехитрю. Он ругается себе под нос. Почему? Утомлен? Расстроен? А, увидел пальцы в холодильнике. Ну, где же еще им быть?

Он устало передвигает ноги по полу: шагает к моей спальне с горячей кружкой в руках. Когда Джон несет мне чай, он ступает осторожнее, как будто что-то ужасное произойдет, если горячая жидкость прольется. Меня переполняют чувства, словно сердце улыбается его появлению. Теперь я знаю признаки и симптомы отчаянной, безнадежной влюбленности. Может быть, я бы обошелся без этого, но нельзя просто так взять и проигнорировать знание. Кстати, немного кокаина не помешало бы. Джон бы не одобрил.

Он тихо стучит в дверь, как и подобает вежливому сожителю. Что-то бормочу в ответ. Дверь чуть слышно скрипит. Мне нравится, что его не заботит мое мнение об этом – он приходит, потому что ему нужно, потому что ему хочется. Хочется увидеть, что я в порядке, поинтересоваться, как я себя чувствую. Джон словно солнечное сияние, обволакивающее все вокруг. Он будто тепло, проникающее в холодную комнату. Его взъерошенные волосы, его сонное лицо – я хочу целовать его, хочу крепко обхватить его и никогда не отпускать. Не такое уж серое это утро, если рядом он. Джон – моя радуга.

- Шерлок? – его голос хриплый: долгие часы ночного безмолвия. Заржавевший инструмент. На ум приходит затворник, десятилетиями живший одними молитвами вдали от мира, не проронивший ни слова за долгие годы, а затем пытающийся заговорить, но голосовые связки уже забыли свое предназначение. Телом нужно пользоваться, чтобы оно выполняло все свои функции. ("Как и твоим сердцем, - тонко подмечает мое подсознание. - Как и твоим сердцем, Шерлок.") Затворник, пытающийся заговорить. Метафоры – не совсем моя сфера.

Джон садится на кровать так, что его поясница соприкасается с моим бедром. Он – само определение тепла, и многого другого. Вздыхаю нарочито раздраженно и скучающе. Джон ставит чашку чая на прикроватный столик и поводит рукой по моему лицу.

- Как себя чувствуешь сегодня? – доктор, как всегда, мой Джон. Так оно и есть, мой Джон. Несмотря ни на что. Его пальцы легко касаются моих скул, ощупывают повязку на носу, осторожно касаются разбитой губы.

- Нормально. Все нормально, не суетись, - глубокий вздох, случайное (неужели?) покашливание, короткое содрогание от боли, и руки Джона у меня на груди, только ткань футболки между нами. Судорожно прикрываю глаза.

- Черт, – выдыхает Джон. – Ты ничего не говорил о треснувшем ребре, Шерлок, – нотки упрека в голосе. Он приподнимает футболку. О, пульсирующее ребро – ничто, в сравнении с удовольствием, которое мне доставляют легкие прикосновения его ладоней. Кольца дыма. Моя воображаемая любовь. - Я дам тебе обезболивающее.

- Ммм, – нет смысла спорить. Опиаты смогут унять все раны: физические и душевные. Но Джон, скорее всего, имел в виду парацетамол. Сволочь.

- Ты, конечно, захочешь вернуться на место преступления… – произносит он и вздыхает. Он немного сдвигается, но теплые руки по-прежнему на мне. Его пальцы, спускающие курок и убивающие людей, теперь так нежны со мной. - Но сначала я должен тебя перевязать.

О, мой Джон. Мой блоггер, мой спутник жизни. Перевяжи и возьми меня с собой. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

- Ладно, – бормочу в ответ и отворачиваюсь. – Дай сюда чай,- не просьба, требование. Затворник, наконец-то пытаюсь заговорить. Слева бьется сердце. В руке горячая кружка, теплые пальцы Джона на моих. - Спасибо, - неожиданно с моей стороны, это собьет его с толку. Он застывает, а я открываю глаза и смотрю на него: улыбается, но все же выглядит озабоченным. Должно быть, я выгляжу еще хуже, чем себя чувствую.

- Не за что, – его голос такой же мягкий, как прикосновения его пальцев.

Я надену сапоги и пойду на берег, чтобы показать Лестрейду и его питомцам, кого именно им следует арестовать. Это будет нетрудно. Я буду идти осторожно ради Джона, который заботливо придержит меня за руку. Мы пойдем поужинать, и я буду есть по настоянию Джона. Может быть, суп. А когда мы вернемся домой, я сыграю ему Чайковского, несмотря на то, что он, несомненно, избитый, и Джон будет против из-за моего растяжения, треснутого ребра и других ран. Он не закроет глаза, будет смотреть на меня, и он будет любить то, как я для него играю. И этого будет достаточно.

*Приблизительно 4,3 метра.


Глава 2. Больничные уголки

Он спит. Дыхание, типичное для бессознательного состояния: неглубокое, размеренное, тихое. Воздух с тихим свистом проходит через нос при вдохе и с шумом выходит обратно. Он лежит на боку, отвернувшись от двери, колени согнуты, одна рука под подушкой. Спит. Обратимое состояние, но я не стану его будить. Не сейчас. По крайней мере, не сегодня. Когда-нибудь, может быть.

(Может и нет).

Дверь полуоткрыта, как обычно. В комнате достаточно места, чтобы просто стоять и смотреть. Я могу стоять неподвижно часами, не издавая ни звука. Я знаю точно, я так уже делал.

Не один раз.

С любого угла обзора, в любом состоянии я смогу узнать Джона Уотсона. Все уже внимательно изучил: от длины его бедер и формы каждого пальца на ногах до динамических свойств его походки. Если бы Джон был похищен на какое-то время( и не смог бы регулярно за собой ухаживать), я бы сообщил точную длину его волос, включая те, что на лице. Смог бы сделать набросок формы его ногтей по памяти. Если бы у меня была фотография, на которой в толпе можно разглядеть лишь его правое плечо - смог бы идентифицировать его (за пятнадцать секунд).

(По видео - за десять).

Стою у двери, он лежит спиной ко мне: линия его плеч почти параллельна вытянутому пятну света, падающему из окна от уличных фонарей. Не вижу его лицо. Жаль. Настоящий Джон всегда лучше его образа в моей голове.

Он оставляет дверь приоткрытой, как сейчас, с определенной целью? (Может быть. Приглашает, дразнит, проверяет меня).

Нет, скорее всего, нет. Хотя мысль приятная. Но слишком замысловато. Так бы сделал я (а не Джон). Он не играет в эти тонкие игры. Притворяться спящим за полуоткрытой дверью, чтобы за тобой наблюдали, восхищались, чтобы желали тебя скрыто (и на расстоянии). Пассивная агрессия - не его modus operandi*. Нет, дверь открыта, потому что он хочет проснуться, если что-то произойдет в квартире посреди ночи (вполне оправданное предположение). Это не особое послание для меня. Иногда сигара - это просто сигара**. Не помню, как там точно. Стер из памяти сто лет назад. (Джон бы вспомнил).

Его кровать: такая опрятная. До неприличия. Больничные уголки на простынях, на шерстяном одеяле, которое миссис Хадсон сложила месяцы назад. Даже покрывало – разглажено и почти заправлено. Часто сижу на ней днем (по-турецки, или лежу на боку или на спине), когда Джона нет, и заправленные края высвобождаются. Просто сижу, сминая эти больничные уголки, погружаясь в свои мысли. Вдыхая и выдыхая. Оставляя отметку в пространстве и времени.

А иногда лежу на его кровати и пялюсь в потолок. Наблюдаю за пятнами света, падающими из окна, провожаю глазами трещины в потолке до их логического конца. Идеально ровная, идеально разглаженная постель. Лежу на стороне, на которой Джон не спит, на правой. (Джон – левша). Лежу так, как будто бы Джон спит рядом, на другой стороне, идеально вписываясь в пространство, оставленное для него. (Все левши спят на левой стороне кровати? Почему они это делают?)

Джон не замечает выбившиеся уголки покрывала, когда возвращается домой. Он никогда, насколько я могу судить об этом (с существенной долей вероятности), не удосужится заметить, что на его постели прибавилось немного складок, что на ней сидели; никогда не подаст виду, что узнал очертания моей головы на подушке.(Это же очевидно. Можно ведь почувствовать запах человека на наволочках. Я знаю. Я чувствовал. Не один раз.)

Возможно, он все же замечает. Недооцениваю его? Возможно, он знает и одобряет, понимает мою маленькую борьбу против пережитков его военных привычек. Все же мой первоначальный, намного более достоверный вывод верен - он идиот. Просто не придает значения следам, которые кто-то, очевидно, его сосед (кто же еще это может быть?), оставляет, свернувшись в позе эмбриона на возмутительно опрятной постели в полдень (вместо того, чтобы лежать, обняв объект своей жалкой, подростковой, нелепой, безответной страсти). Это к лучшему. Межличностные отношения - совершенно не моя область. (Очевидно).

Вечером Джон расправляет единственный уголок своего идеально ровного и подоткнутого творения и заползает в кровать, оставляя почти все постельное белье нетронутым. Поэтому, когда он засыпает, похоже, будто он завернут в тесто - форма его тела под одеялом совершенно очевидна стороннему наблюдателю. Его ступни, икры. Нижняя часть спины в месте изгиба. Плечи, скрывающие его лицо от меня. Постель обволакивает, хранит, умиротворяет его. (Это мог бы делать я).

(Мог бы? Действительно? Хватило бы у меня терпения? Не наскучило бы? Может быть. Наверное. Может и нет. Невозможно сказать. Раздражает.)

Ночью он видит сны. Сон – слишком приятное слово для этого; невозможно передать, что Джон переживает в этих кошмарах. Постепенно ночью, когда начинает подступать страх (В облике террориста? Или угрозы самодельной взрывчатки под ногами? Смерти и разрушения, пронзительного крика? Я не знаю, никогда не спрашивал), его начинает бить мелкая дрожь, затем он переворачивается на спину, готовый защищаться, прижатый к стене или загораживающий собой невинных афганских детей, или переживающий заново во сне свой другой, безусловно, героический подвиг. И когда он мечется, он выдергивает один из уголков заботливо заправленной кровати. Руки и ноги начинают двигаться, сначала практически незаметно, затем с большим ожесточением. Он сражается во сне, сопротивляется, стонет, слова переполняют его, но не находят выхода. Уголок у его головы расправляется первым, затем, приблизительно через восемь минут, исчезает единственный оставшийся уголок в ногах. Исходя из этого, я делаю вывод, что в своих кошмарах он сначала борется (в рукопашную), а потом бежит. Он бежит, потому что в сражении он потерпел поражение, или же напротив, кто-то умер от его руки.

Если бы Джону снилось, как он убивает людей при помощи огнестрельного оружия, он бы не превращал свою постель в хаос каждую ночь. Нажатие на курок – такое мягкое и элегантное движение: всего лишь три мышцы задействованы. Flexor Digitorum Profundus, Flexor Digitorum Superficialis и Palmar Interosseous. Мало кто, кроме меня, может заметить неуловимое движения этих трех мыщц его левого указательного пальца, даже если одеяло прилегает к телу так сильно, как сейчас. Но Джону не снится, как он жмет на курок.

Вот так бережно сконструированный Джоном из постельного белья порядок за ночь бесследно исчезает; от идеальной симметрии (простыни, одеяло и покрывало всегда лежат идеально ровно, края совпадают один с другим с математической точностью) до различной степени хаоса утром. Иногда он спихивает простынь, так что становится видна яркая ткань матраса. Однажды он проснулся в платяном шкафу, обернутый в нее; матрас вытолкнут с кровати, подушки отброшены к стене. Произошло это немногим после случая с Мориарти и бассейном. Его напугали, превратили в пусковой механизм для бомбы, напомнили о вещах, которые он не хочет помнить, поставили в затруднительное и, вероятно, пугающее положение. Видно было только краешек простыни, торчащий из-под двери шкафа. Ему, наверное, пришлось крепко обхватить ноги руками и оставаться в таком положении спящим, напряженным, встревоженным звуками шагов из кошмаров - будто воткнутый в стену ржавый штык. Я не стал его трогать. А что мне еще оставалось? На следующее утро он стал сильнее хромать, а его простынь попахивала обувным кремом и нафталином.

Всякое утро он видит доказательства своих ночных сражений и заново все разглаживает: заправляет кровать, наводит порядок, взбивает подушки. Как нелепы эти военные привычки на фоне мягкого постельного белья, плетеного коврика на полу, клетчатых льняных занавесок, повешенных (с такой любовью) миссис Хадсон. Больничные уголки на (мягкой, двуспальной) кровати. Нелепо.

Можно подумать, что ритуал с больничными уголками восходит к военному периоду в его жизни, и это действительно так. Но это еще не все: это ритуал, с помощью которого Джон справляется с хаосом своих ночных страхов. Избавляется от жестокости, которую совершает во сне. Сражается в ответ. Создает новую реальность. Не уверен, что ему нравится его творение. На самом деле, я практически убежден, что по большей части ему не нравится. Поэтому ради него я нарушаю порядок. Разве не так человек демонстрирует привязанность? Дает то, чего хочет другой, чего тот тайно желает? Беспорядок, учиненный кем-то другим?

Легкое движение; неслучайное. Его дыхание изменилось. Джон проснулся. Почему? Я ничего не говорил, не двигался, не издал ни звука. Он лежит спиной ко мне, конечно же он не –

- Шерлок, - его голос хриплый со сна. (Даже не вопрос.)

(Как он узнал?)

Первое желание: застыть, словно олень, пойманный в свете фар. Если я скажу что-нибудь, он перевернется и посмотрит на меня? (Как он узнал?) Второе: соперничает с первым (ясно, что исходит он скорее не от самого мозга, а от его ствола) – бежать. Прогрохотать вниз по лестнице, вбежать в комнату, хлопнуть дверью, спрятаться под одеялом. Притвориться спящим. Все отрицать.

Плечо поднялось, и он перевернулся на спину. Выдернул тем самым нижний больничный уголок, но, кажется, не заметил этого. Теперь я могу видеть его лицо (в тени, глаза теряются в темноте). Вздыхает, руки двигаются. Потирает ими лицо, потом проводит по волосам.

- Ты в порядке? Что случилось? - садится. - Шерлок?

Нужно что-нибудь сказать.

- Хотел узнать, не спишь ли ты.

- Болит?

Секунду оцениваю вопрос: честный ответ – да. Ребро все еще горит, лицо саднит в нескольких местах, головная боль. Легко проигнорировать.

- Нет.

- Обманываешь, - спускает ноги с кровати, в тапочки; включает свет. Слишком ярко; глаза привыкли смотреть на него в темноте. Свет неприятен. Беглый взгляд.

– Иди сюда. Cадись, - подходит к комоду, открывает ящик.

Захожу в комнату, сажусь на кровать. Пытаюсь сесть, положив ногу на ногу, но правая протестует. (Чертыхаюсь себе под нос.)

Подходит ко мне в футболке и боксерах. (Небольшая полоска между нижним краем его футболки и резинкой трусов – они сидят низко на бедрах. Вижу мышцы нижнего пресса. Скорее всего, я пялюсь; кажется, он не замечает.) Протягивает мне три таблетки, указывает на стакан воды на прикроватном столике.

- Полагаю, ты за этим пришел?

Спасен ошибочными предположениями.

- Последние три, так что даже не думай.

Смотрю на них. Белые и круглые; наркотический опиоидный алкалоид. Возможно, морфин, остался от его лечения. Нужно было обыскивать его ящики тщательнее.

Кладу на язык и чувствую горечь, когда они начинают растворяться. Он протягивает мне стакан воды. Беру. На какую-то секунду его пальцы касаются моих.

Вода теплая. Таблетки проскальзывают в горло. Он забирает стакан и ставит обратно на столик, на подставку с надписью «Прекрасный Торки!» и выцветшей картинкой береговой линии. Берет мое запястье пальцами. (Вздрагиваю. Все еще немного больно).

- Растяжение, - произносит удивленно, указательным пальцем слегка надавливает на опухшую ткань.

- Едва ли, - отрицаю. Должен высвободить запястье из его пальцев, но не хочу. Его нежные пальцы, указательный (нажимавший на курок), касаются меня.

- Наверняка было больно играть на скрипке вечером, - заботливый. Внимательный. (Правда). – Зачем ты это делал?

- Помогает думать.

Он легко проводит пальцами по моей щеке, осматривает синяки.

- Если бы ты был в здравом уме, никуда не пошел бы сегодня, - ладонь притрагивается к моей челюсти. – Но ты же немного сумасшедший, правда? – говорит он добродушно (с нежностью).

- У Лестрейда был бы еще один труп, если бы я никуда не пошел, - собственный голос кажется мне чужим. Глубокий, интимный, немного защищающийся тон. (Ненамеренно.) Нет обычной язвительности. Боль смягчает мою речь? Или это просто от того, что я сижу на кровати Джона . Посреди ночи. И разглядываю его пресс.

- Ну да, - тепло его руки на моей щеке. – Конечно же, это чистая правда. Я уверен, что так все и было бы, - он вглядывается в мое лицо, затем легко пробегает пальцами по повязке на носу. Закрываю глаза. Он снимает с меня домашний халат и задирает футболку. Чувствую его колено совсем рядом с собственным бедром. Его руки: одна на груди, чтобы придать мне устойчивости, вторая прощупывает треснувшее ребро. Сдерживаю стон. – Если бы я знал, что ты собираешься вальсировать по квартире всю ночь, я бы не снял бинты.

Тяжелое дыхание в ответ. Определенно, не вальсировал. Не вальсировал после тех провальных занятий танцами (1982). Поверхностный, скучный, утомительный, унизительный опыт.

- Думаю, надо наложить мягкую повязку, - пальцы изучают мое ушибленное ребро. – Так нормально?

Пожимаю плечами.

- Пойду поищу какое-нибудь старое постельное белье, - встает. Теперь я ощущаю лишь пустую постель. – Оставайся тут.

Я остаюсь. Пустой желудок, теплая вода, таблетки. Хочу спать. Чувствую слабость. Головокружение.

Сворачиваюсь под покрывалом, на правой стороне кровати, что кажется такой знакомой. Удобной. Идеальной. Все четыре больничных уголка Джона разрушены. Его кровать – мой рукотворный хаос. Он должен остаться доволен. Я подарил ему полный беспорядок.

- Поднимайся, - Джон. Кажется, что голос звучит на расстоянии. Он откидывает одеяло и поддерживает меня. Чувствую, что нога соскользнула на пол. Будто плаваю в теплой жидкости.

Ощущаю, как ткань халата соскальзывает с меня, футболка сдвигается к плечам и затем вверх через голову. Воздух холодит кожу (это хорошо).

- Шерлок, ты в порядке? – Джон. Придерживает меня за подбородок. Открываю глаза (с трудом). Джон. Свет от лампы на его прикроватном столике падает сзади слева. (Желто-оранжевое свечение). Узнаю его даже при таком освещении, вижу идеальную симметрию его глаз, четкую линию губ, их левый уголок слегка приподнят вверх. Глаза голубые, с вкраплениями коричневого (если присмотреться). Сложная радужка - смешение порядка и хаоса. Никаких острых краев. Никаких больничных уголков. – Шерлок, все нормально?

- Да, хорошо, - пытаюсь произнести это. Не уверен, что слоги выходят в правильном порядке.

- Наверное, не стоило давать тебе целых три, - голос Джона. Его руки на моих плечах. Джон. – Заведу руки за голову, ладно? – поднимает мои руки (словно резиновые), заводит назад. – Не двигайся. Выдохни.

Выталкиваю воздух из легких. Жду. Он обматывает полоску фланели вокруг моей груди один раз, второй. Глубоко вдыхаю и чувствую, как натягивается ткань. Выдыхаю снова; он обматывает еще одну полоску пониже первой. Кажется, будто теперь меня что-то защищает (так же, как кровать Джона защищает его). Порядок вокруг хаоса. Откровение: он мой порядок, я его хаос. Инь и Ян. Я нужен ему (нуждаюсь в нем). Идеальное совпадение, идеальная пара. Очевидно.

- Дыши, - кладет руки мне на грудь. – Не слишком туго?

По правде сказать, нет никакого мнения. Ощущения приятные. (Более, чем приятные.) Издаю звук, который можно интерпретировать по-разному.

- Джон, - это важно.

- Да?

- Я твой хаос, - я делаю жест в сторону кровати. Больше никаких больничных уголков. Никакого чудовищного, тихого полного порядка, который опустошает Джона и наполняет болью и сожалением. Никаких следов его ночных кошмаров. Только меня. – Все это для тебя. Как Чайковский.

Логическая связь: это же так очевидно. Второе прозрение. То, что я делаю, я делаю, потому что это помогает ему, соединяет его с миром вне Афганистана, со мной. Чтобы успокоить его так, как успокаивает ночью его собственная кровать, когда я этого сделать не могу. Симметрия, как в его глазах.

– Да? - смотрит на меня (отчасти изумленно, немного озадаченно). Как он не понимает? Все так ясно, так очевидно. - Хорошо, - он произносит медленно. – Что ж, спасибо, - смеется. – Я это ценю. Наверное.

Да. Я ощущаю волну чистейшей радости.

- Я надеялся на это, - улыбаюсь. Наклоняюсь чуть вперед. Своим лбом касаюсь его. Закрываю глаза, чувствую, как мои губы встречаются с его.

Целую его.

Он теплый (на вкус как зубная паста).

Запускаю руку в волосы. Целую его снова. Идеально.

Он вздыхает мне в щеку. (Тепло.)

Укладывает меня обратно в свою постель, накрывает одеялом. Проводит рукой по голове, приглаживает волосы, приводит меня в порядок. (Успокаивает.)

- Спи.

Чувствую, как матрас прогибается позади меня. Джон слева, я справа. Столько раз представлял это – совершенно потрясающее ощущение. Чудесное. Он теплый, и, кажется, может быть источником всего тепла на земле. Солнце, которое вращается вокруг такой холодной планеты, как я.

(Не считая того, что все происходит наоборот - планета вращается вокруг солнца? Это имеет какой-то смысл? Какая разница, ну какая разница.)

Пододвигаюсь ближе, упираюсь лбом ему в шею, кладу руку на его бедро.

- Солнечная система, - слова ему в плечо. – Звезды теплые, планеты холодные. Они вращаются.

- Спи, Шерлок, - Джон поглаживает меня по руке.

Засыпаю.

***

Утро. Солнце светит не в том направлении, как обычно. Постель мягкая, простыни теплые, ощущения странные. Боль. В голове, носу, ребрах, Боже. Ребра. Что-то сжимает мою грудь. Правая нога. Запястье. Опухшие глаза не хотят открываться. Шаркающие звуки доносятся откуда-то.

В постели Джона. Глаза еле открыты. Вспышка воспоминаний: стою у его двери, смотрю на него в темноте. Он просыпается, видит меня, дает морфин.

О, Боже. Поцеловал его. Дважды. О, Боже.

Другая половина кровати заправлена; не больничные уголки, конечно же, но приведена в порядок, разглажена. Подушка передвинута и снова водворена на свое место, ни намека на вмятину. Выглядит так, будто я провел тут ночь один (но я-то знаю, что это не так).

Шаги на лестнице. Джон; всюду узнаю звук его шагов, при любых обстоятельствах. Включая эти: я на грани приступа паники, вся жизнь проносится у меня перед глазами. (Кто же еще это может быть?)

Руки и ноги бросает то в жар, то в холод. Шаги достигают вершины лестницы, и мы меняемся ролями: теперь он стоит у полуоткрытой двери, наблюдая за мной в собственной постели, обозревая ночной разгром. Никаких больничных уголков, только хаос. Только его хаос – я. Чувствую, как начинают гореть щеки.

(Ночной разгром: насколько серьезный?)

- О, - его голос. Его обычный будничный голос. Этот "все-в-полном-порядке" тон. – Ты проснулся. Хорошо, - у него две чашки в руках. – Я как раз собирался тебя разбудить.

- Я… - мне не хватает слов. Как это расценивать?

Лицо Джона не выражает каких-либо сильных эмоций. Ни страха, ни злости, ни печали. Он кажется спокойным, беззаботным, расслабленным. Таким же, каким он выглядит каждый день, приходя домой и не замечая беспорядка на своей кровати. (Я, лежащий в его постели - всего лишь еще одно нарушение порядка?)

- Болит? – его лицо выражает только профессиональную озабоченность.

Вздыхаю.

- Да, - в этот раз слишком противоречив и неуверен, чтобы лгать. (Конечно же, мне больно.)

- У меня закончился морфин, - извиняющийся тон. Немного сдержанный. Вот-вот упомянет поцелуй. И что мне сказать?

Я решаю использовать свою обычную лексику («Ясно»). Вылетает чуть хрипловатым голосом, грубее, чем я планировал, интимнее, чем хотелось бы. Совсем не получаю удовольствия от смущения. Он слегка улыбается (это трудно проанализировать).

- Возможно, это к лучшему. Но у меня есть немного ибупрофена с кодеином, - поставив чашки на прикроватный столик, он достает баночку из кармана. – Купил сегодня утром.

- Который час?

- Два часа. Ты отключился на какое-то время. Прости, я совсем забыл, какие сильные эти таблетки. Не нужно было давать тебе три, – произносит Джон и достает две бежевые капсулы из баночки. Затем вкладывает их мне в руку и наливает чай. – Эти должны быть ничего.

- Не такие сильные, ты имеешь в виду.

Он улыбается.

- Должны подействовать.

Вот так просто. Все прощено. Облегчение (но вместе с ним что-то еще).
Разочарование. Полагаю, на самом деле я не хотел быть прощенным. Меня нельзя разгладить и подоткнуть под матрас, как любой другой его ночной хаос. Но сегодня, кажется, все так и есть. Разглажен. Никакого продолжительного разгрома.

Пью чай, принимаю таблетки. Джон спускается, чтобы сделать мне завтрак. Как попало сбрасываю одеяло на правую сторону кровати, хоть это и причиняет боль. Еще немного хаоса.

Доказательство.


* образ действия (лат.)
** Знаменитая фраза «Иногда сигара — это просто сигара. И ничего кроме сигары» принадлежит З. Фрейду, который утверждал, что курением человек удовлетворяет сосательный рефлекс и компенсирует отсутствие материнской груди. Более того, Фрейд видел в сигаре фаллический символ. Однако, отвечая как-то на вопрос журналиста о том, почему он сам так любит сигары, знаменитый психоаналитик ответил вышеупомянутой фразой, которая в наши дни стала крылатой. Означает она следующее: не стоит искать тайный смысл там, где его нет.


Глава 3. Невозможная фигура Пенроуза

Убийство (очевидно).

Андерсон настаивает на несчастном случае на производстве. Несчастный случай? С такими следами на запястьях? (Бечевка, синтетическая. Была обернута вокруг запястий четырнадцать раз. Срезана посмертно щипцами для ногтей – неумелое избавление от улик. Скорее всего, найдем ее в ближайшем мусорном бачке.) Со следами обуви (рабочая, стальной носок, пыль и частицы со склада самообслуживания, забитого в основном фанерой) по нижнему краю брюк, и здесь, вдоль левого бедра? Он что, не заметил отпечаток пальца на левой стороне рукоятки дрели, который, несомненно, отличается от отпечатков жертвы и других рабочих на этом заводе? Возмутительно! Ужасно! И таких берут в судебную экспертизу Скотланд-Ярда? Ему вообще не следовало покидать начальную школу. Я видел его экспертные заключения. Все еще не выучил, где ставить/не ставить апостроф. Абсурд! У него хватает наглости настраивать против меня Лестрейда и препятствовать моему появлению на месте преступления, однако он считает это несчастным случаем на производстве? (Определенно, идиотов может обвести вокруг пальца кто угодно.)

Даже смотреть на него не могу.

- Раз уж ты очевидно и слепой, и глухой, можешь и тупого строить из себя дальше.

Он начинает что-то возражать, но я не обращаю внимания. Машу на него рукой, прогоняю подальше. Лестрейд с ним разберется. Приседаю на колени – ребро вспыхивает ощутимой болью, но такая боль не отупляет. Это хорошо. Отупляющая боль отвлекает даже больше, чем ужасно замедленные процессы в голове Андерсона. (Все-таки мне не хватает трогательной заботы Джона, которая сейчас уже не нужна. Соблазн: получить травму, чтобы обо мне снова так нежно заботились. Я жалок. И смешон. Но его руки, и те опьяняющие моменты близости, незнакомой и неловкой, и, в то же время, потрясающей… Это не может надоесть.) Вытаскиваю телефон из кармана жертвы, читаю последние три сообщения. Лестрейд отсылает Андерсона. Он бесполезен.

Даже более того – он мне мешает.

Повсюду деревянная стружка - она продолжает осыпаться снежинками со станков наверху. Должно быть, токарные станки быстро отключили, и мусор от них, в том числе остатки древесины, покрыл весь пол. Пахнет как кедровник, распиленный и немного подсушенный.

Примечательно то, как дрель просверлила голову – на кости занятные следы. Волнообразные трещины во всех направлениях, создавшие неповторимый узор. Словно разбитое стекло или лед. Столько возможных вариантов узора на одном человеческом черепе. Сила вкупе с медленным и неуклонным вращением против часовой стрелки гладкой металлической спирали создает уникальный след на хрупкой человеческой кости. Почти бесконечные вероятности в каждом миллиметре. И воздействие на мозг впечатляющее: разорван на кусочки, ниспадающие из просверленного черепа нежными шелковыми складками. Красота. Я мог бы собрать эти мозги в букет и поставить дома в вазу для собственного удовольствия. Пока он не стал бы попахивать. (Требуется новый эксперимент; можно раздобыть еще одну голову в госпитале Св. Варфоломея. Сверла для дрели в коробке под лестницей. Дрель? В шкафу. Джона? Моем? Не помню. Неважно. Можно попробовать стащить промышленные сверла; предпочтительно. Зажать голову в тисках для устойчивости? Или просто втиснуть ее между микроволновкой и тостером? Это должно сработать.)

(Джон. Он, наверное, не оценит еще одну голову на кухне.)

Бросаю взгляд на него: бледен, шокирован, печален. Снова смотрю на тело, склоняю голову и представляю, каково видеть все это глазами Джона, его добрыми, нежными, заботливыми глазами. Нелепая смерть, определенно. Неприятная. Мучительная. Страшная. Так он это видит? Джон повидал немало человеческих внутренностей, он не брезгливый. Сочувствие? Представляет ли он себя на месте этого мужчины, видит ли он медленно приближающееся сверло? Представляет ли он те минуты между прикосновением сверла к коже на лбу и моментом, когда мозг выдавливается из трещин в черепе?

(Стоп. Нет. Глубокий вдох.)

Не очень приятно представлять Джона в роли жертвы. К горлу подкатывает ком от ощущения легкой паники. Это все Мориарти: «выжгу твое сердце», точно. Если бы не он, я мог и не заметить, по крайней мере, не так скоро. Чувства - это не победа, совсем нет. Мои чувства подвергают Джона Уотсона опасности больше, чем что-либо иное: больше, чем левые рецепты на лекарства, больше, чем град пуль, погони по крышам и наемные убийцы. (А если бы я был застигнут врасплох, без пяти минут жертва, со связанными за спиной руками фирменной бечевкой из Икеи? Поразительно захватывающий ход мыслей. Целых семь способов освободиться, прежде чем дрель сдвинется хоть на миллиметр.) Но нет. Не могу представлять Джона в такой ситуации. Не его мозг, не его череп. Эта чертова ловушка чувств.

Наблюдаю за ним: он потирает лоб, его губы сжаты. Отвращение? Печаль? Сострадание. (Скорее всего.) Он встряхивает головой, разворачивается на каблуках, готовый сказать все (далеко не все), что думает. У меня внутри все переворачивается. Хоть я этого и не понимаю, но именно это я в нем и люблю. Его сострадание безгранично, каждый испытывает его на себе. Цепкий спрут участия.

(Есть ли что-то, из-за чего Джон считает меня достойным сострадания? Что именно? То, что Салли называет меня «фриком»? Недостаток друзей при изобилии врагов? Что?)

Взгляд Джона останавливается на перекрученных кусочках мозга, каскадом выпавших из этого красиво просверленного черепа. (Всего лишь еще одна голова в холодильнике. Молли достанет для меня. Джон смирится.)

- Джон?

Он поднимает взгляд на меня.

- Хм, - начинает он, заложив руки за спину. - Причина смерти вполне очевидна. Сомневаюсь, что тебе нужно озвучивать - ему просверлили голову.

Улыбаюсь. Мне не докучает то, что он озвучивает очевидное. По всем правилам должно, но не докучает. Я мог бы поспорить, что он делает это с критичной самоиронией, что-то вроде черного юмора. О, я люблю черный юмор на месте преступления. (Такое редко встретишь, и так мало тех, у кого достает характера себе в этом не отказывать.) Но дело в другом.

В такие моменты что-то в нем, не могу точно сказать что, обнажает нечто спрятанное во мне. Ну, я могу предположить: его парадоксальная натура. То, что он гармонично создан из противоположностей. Его голос (чистый, добрый, но в то же время жесткий, голос человека, убивавшего (и не один раз) за правое дело, голос, оттененный сложной моралью, разгадать и полностью понять которую мне никогда не хватит ни знаний, ни умений) и его уверенные руки на фоне всего этого (труп, убийство, доказательство, задача, которую необходимо решить.) Его квадратные ногти (всегда чистые). Его вселенское терпение. Его широкие плечи в сочетании с узкой талией. (О рельефном прессе я ведь уже упоминал, да? Лучше не примешивать сюда вульгарные похотливые мысли, по крайней мере, пока мы на людях, иначе это уже слишком.)

Я чувствую дрожь в основании позвоночника, когда слышу слова, которыми он меня описывает, когда смотрит с неприкрытым восхищением. Он заставляет меня буквально истекать эмоциями. Они капают из меня, беспорядочные, неловкие, словно от них нужно побыстрее очиститься, вылечиться. Словно на них нужно срочно обратить внимание. Мне следовало бы ненавидеть все это. Джон озвучивает очевидное этим своим голосом, которым он говорит, что я «изумительный», что я «удивительный», которым он кричит по ночам в своих кошмарах, и предлагает чашечку чая по утрам. Его голос – олицетворение всех его граней, всех его острых углов и нежных линий. Его голос, который сейчас слышат Лестрейд, Андерсон и остальные, тянется из глубин его горла к моим барабанным перепонкам и ласкает меня. Интимное прикосновение. (Но это не так, совсем не так.)

- На его запястьях отметины, - произносит Джон, стрельнув взглядом поверх Андерсона, стоящего в нескольких метрах, с его глупыми руками, сложенными на его глупой груди. (Что Салли в нем нашла?) Джон видит то, чего Андерсон не видит. Конечно, он видит. Улыбаюсь еще больше. - Он был связан, - уточняет Джон, - сопротивлялся.

Я киваю. Он смотрит на меня. (Я помню его губы на моих; дважды. Смутно, но помню.) Я вижу, как его подстегивает мое одобрение; неуловимо, но я замечаю. Его спина едва заметно выпрямляется, будто он на параде, и командир остановил на нем взгляд. Готов впечатлять. (О чем он думает? Почему я не могу прочесть мысли по его открытому лицу?)

- Предполагаемое время смерти? – мой голос стал мягче, в нем сквозят интимные нотки. Кажется, остальные не замечают, но думаю, Джон заметил. Перемена. Незначительная. Непреднамеренная. Разоблачающая. Он присаживается на корточки, еще раз окидывает тяжелым взглядом тело, затем ощупывает руку, пробегает пальцами, обтянутыми латексом, по коже.

- Не больше часа, я думаю, – он поднимает ясный взгляд на меня, уверенный в своем ответе, после чего встает и позволяет себе неосознанное вольно! на гражданский манер. Я улыбаюсь ему искреннее, без всякого расчета, почти нечаянно, и он отвечает мне улыбкой. Вот так сейчас обстоят дела между нами. Искреннее? Нежнее? Я не знаю. Как-то так. (Я поцеловал его, и он мне позволил. Дважды. Я лег позади него, мои пальцы оказались на резинке его боксеров так, что отчетливо ощущался бугорок его тазовой кости – он позволил мне и это.)

Смотрю на лицо Джона: взгляд ясный, никакой внутренней борьбы, неловкости. Что это: вызывающее умышленное игнорирование того, что он, должно быть, знает (или думает, что знает) обо мне, или невольное принятие? Плата за жизнь, которая позволяет ему ощущать себя человеком? Сложно понять. Он улыбается мне. Нежно. Что же творится в его голове? Я ведь не получу ответ, просверлив ее насквозь?

(Мда, очень смешно.)

Уже неделя прошла. Одна неделя, и почти ничего не изменилось. Разве что с его стороны исходит чуть больше тепла, и, по-видимому, с моей тоже. Будто между нами установилось какое-то безмолвное понимание. Но на самом деле его нет. Я вообще ничего не понимаю. Он полностью открыт, но в то же время для меня закрыт. Человек парадоксов. Невозможно, но вот он, во плоти. Невозможная фигура Пенроуза*.

- Ну? – Лестрейд выглядит немного обреченно, его брови вопросительно приподняты. Я так и вижу знак вопроса над его головой. (Что бы они без меня делали?)

Краем глаза замечаю мусорный бачок и направляюсь к нему.

- Отпечатки на теле от рабочей обуви, той, что носят заводские рабочие, со стальным носком. Конкретно эти ботинки были покрыты остатками пыли, клея, картона, фанеры, которая используется для сборной мебели. Кто делает сборную мебель из фанеры и клея? Очевидно, Икея.

Всматриваюсь вглубь бачка. (Конечно, вот она. Я знал, что так и будет. Закругленные края среза от щипцов для ногтей. Вспышка гордости: тут я скорее ткнул пальцем в небо, исходя из формы остатков синтетической бечевки на полу.) Поднимаю бачок и направляюсь обратно к телу. Лестрейд изучает взглядом Андерсона, а Джон пристально смотрит на меня, любопытный, задумчивый (почему?), терпеливый, уверенный. Если бы только я мог раскрыть его мысли, как книгу, и прочесть.

- Такой бечевкой, - смотрю в бачок, затем демонстрирую Лестрейду и Ко, - в Икее перевязывают коробки перед тем, как доставить покупателям. Конкретно этой бечевкой связали руки и ноги этого человека, и привязали его к этому столбу, чтобы беспрепятственно дрелью просверлить ему череп. Как вы заметили, на нем кровь, принадлежащая жертве. Итак, вам нужен работник склада, скорее всего, Икеи в Уэмбли, который временно отсутствовал на рабочем месте, скажем, с… - бросаю взгляд на часы, - часа дня, но вернулся до трех.

Беру кисть и осторожно наношу порошок на дрель. Отпечаток на ней внезапно становится вопиюще очевидным.

- Вот отпечаток. Скорее всего, он есть в базе данных. Это не первое его преступление. Судя по тому, как ужасно неумело он скрыл следы, весьма вероятно, что брать вы его будете не в первый раз.

- Проверьте отпечаток, - командует Лестрейд, и Андерсон с озлобленным видом подчиняется. – Но зачем ему убивать человека и пытаться представить это как несчастный случай на производстве?

- Пытаться – главное слово, - это предназначалось Андерсону (разумеется). Он закатывает глаза. – Все просто, - продолжаю я, бросая взгляд на Джона, на лице которого застыло это его восхищенное выражение, которое было бы просто удивленным, если бы к настоящему моменту он еще не знал точно, что за этим последует. Вдох. Вот она, кульминация. – Наша жертва провела обеденный перерыв с подружкой, женщиной, у которой есть муж, или бойфренд, неясно. Навскидку - муж.

Сажусь на корточки и оттягиваю правый передний карман брюк жертвы, чтобы Лестрейд увидел его содержимое.

- Видите: презервативы – он подготовился, - самодовольно ухмыляюсь. Вытаскиваю из своего кармана телефон жертвы, отдаю Лестрейду. – Последние три сообщения, по сути, указывают как на сексуальную связь с женщиной, так и на необходимость сохранения этого в тайне. Очевидно, у нее ревнивый муж, склонный к насилию. Этот ревнивец – наш рабочий из Икеи. И его смена заканчивается через час.

- Потрясающе, - выдыхает Джон. Слышать это сейчас ничуть не менее приятно, чем в первый раз. – Изумительно.

С усмешкой на губах он подходит ко мне. Лестрейд пролаивает приказы; Андерсон закончил с отпечатком и крадется к выходу, эксперт убирает тело.

- Ты отлично справился, – произносит Джон и, чуть придвинувшись, кладет ладони мне на плечи.

На мгновение мне кажется, что он собирается меня обнять, или притянуть к себе и поцеловать, и, несмотря на то, что оба эти варианта меня устраивают, они также меня и пугают. (Почему? Неопределенность, неопытность? Мириады правил этих социальных взаимодействий сбивают меня с толку. Любой шаг выглядит как оплошность. Как мне показать Джону, что я не против его светлых чувств? Так просто сказать/сделать что-то не так и разочаровать, расстроить, или (что, возможно, еще хуже) позабавить. Может быть, я немного охвачен мрачным предчувствием. Может быть, я слегка напуган.) Он видит на моем лице то, что, должно быть, выглядит как неловкость, и выражение его лица меняется.

- У тебя... - начинает он, но затем проводит по моему плечу. Деревянная стружка, мелкая древесная пыль. - Ты в самом центре стоял. Наклонись чуть-чуть, чтобы я из волос убрал.

Я склоняюсь вперед, что весьма кстати, ибо я чувствую, что начинаю понемногу краснеть. Эти странные танцы с бубном в отношениях, где нет ничего определенного, и нет никаких очевидных фактов, вызывают во мне регресс к юношеской неловкости. Я бы воспользовался моментом и дал волю своему негодованию на этот счет, но пальцы Джона, скользящие в моих волосах, дарят такие ощущения, которые они дарить просто не вправе. Я прикрываю глаза, чтобы не попала пыль, и чтобы сфокусироваться на ощущениях. Он осторожно стряхивает стружку с моей челки, с макушки, ерошит затылок, скользит пальцами по выбившимся завиткам сбоку. Он проводит указательным пальцем по краю левого уха, а потом и правого. Проводит ладонью по затылку. Затем начинает аккуратно вытаскивать каждый кусочек один за другим, выпутывая из длинных прядей, сдувая их с пальцев, так что завитки древесины слетают на пол. Я сдерживаю тихое мурлыканье, которое норовит вырваться изо рта, и всего лишь вздыхаю.

- Вот и все, - говорит он, разглаживая мою челку. Я открываю глаза. Выражение его лица совершенно обычное, немного радостное, но есть еще что-то. Симпатия, несомненно. Это дружеская симпатия? Не могу сказать. (Веселье? Он не смеется, хотя на губах легкая улыбка. Нежность? Это тонкая грань.) Гордость за меня, все еще со следами благоговения, которое он испытывает, наблюдая за мной. Испытывает ли он желание? (Ко мне?) Ничего явного, ничего неуместного. Я не знаю. Что бы я сделал, если бы увидел, распознал его? (сбежал/спрятался/свалился без чувств/вспыхнул/заплакал/взбодрился/засмеялся/восторжествовал/толкнул к стене и овладел им?) Если бы только я мог изучить то, что внутри его головы, так же легко, как внутренности той, что находится в моем холодильнике, или той, что в пластиковом пакете судмедэксперта. Так много вопросов без ответа.

Думаю, я мог бы просто спросить, но это все равно, что воспользоваться подсказкой.


*Роджер Пенроуз - выдающийся английский физик. Среди всего прочего, вместе со своим отцом, Лайонелом Пенроузом, открыл невозможные фигуры (невозможный треугольник, бесконечная лестница) – фигуры, которые в Евклидовом пространстве невозможны из-за того, что человеческое сознание сначала воспринимает образ предмета целиком, а затем воспринимает отдельные его части. Например, в случае с треугольником, каждый угол совместим с пространственной перспективой, но, воссоединившись, они образуют пространственный парадокс. Если закрыть любой из углов треугольника, то невозможность пропадает.Впоследствии, статьей, в которой были опубликованы рисунки, вдохновился голландский художник М.К. Эшер (прим.пер.)


Глава 4. Сердце никакое не сердечко

Саммари: Шерлок случайно затевает выяснение отношений с Джоном по поводу их не-такого-уж-скрытого сексуального влечения.


Атмосферная рефракция рассеяла более короткие зеленые и голубые волны исчезающего солнечного света, оставив на лондонском небе только красные и оранжевые.

Небо. До настоящего момента я использовал все силы ума только для анализа того, что с него падает на землю, и как это влияет на всплески преступной активности, но я никогда не анализировал само небо. Теперь я всматриваюсь в него: огромное пустое пространство. Первичные наблюдения дают основание полагать, что это бессмысленно. Просто отсутствие крыши или верхнего этажа. С функциональной точки зрения, небо задает погодные условия. Дождь, снег, туман, мокрый снег: они могут стать уликой, о них важно знать. Другими словами, просто еще одна декартова координата (Z, высота). Как скучно. Космос в общем и целом скучный: там нет мотивов. А значит, ни убийств, ни преступлений. Скучно. Огромные газовые шары, сгорая, вращаются по бессмысленным траекториям. Крошечные точки света. Ярко-красное свечение с другого конца Вселенной, постепенно тускнеющее. (Тусклый свет может изменить внешний вид места преступления; можно многое спрятать при разном освещении. По крайней мере, это действительно стоит знать.) Яркая точка оранжевого цвета за горизонтом; красные отблески, увядающие в голубом сумраке.

Оказывается, люди находят романтичным то, как солнце исчезает за горизонтом, сам процесс. Почему? (Считает ли Джон это романтичным? Возможно. Эта мысль беспокоит. Мы не наблюдаем вместе за закатами и не разводим сантиментов. А мне бы хотелось?)

(Было бы мне это интересно, если бы Джон сидел рядом со мной, предаваясь мечтам под заходящим солнцем?)

(Возможно.)

(Вероятно.)

Все дело в цвете? Может, красный цвет имеет какое-то особое значение, вызывает определенные эмоции и подталкивает к романтическим поступкам? Может, мне перекрасить всю квартиру в красный, чтобы подтолкнуть Джона в этом направлении?

Я жалок. Он будет мечтать о ком-то другом, а не обо мне.

Телефон вибрирует. Достаю, бросаю взгляд на экран. Сообщение от Джона. Не могу удержаться и смотрю. Это последнее из череды пятнадцати таких СМС, с каждым последующим беспокойство нарастает все больше.

Где ты?

Не могу по тексту судить о тоне голоса, но все равно угадываю его. Он все еще сердится на меня.

Не моя вина в том, что волосы его девушки загорелись. Она мотала ими прямо над свечой на столе, я же не притягивал к ней ее голову. Никто не просил ее так резко от меня отворачиваться. Это было ее решение. Я всего лишь хотел задать Джону парочку простых вопросов насчет разложения печени, и не мог же я в полной мере понять его точку зрения, не прихватив саму печень для наглядности.

Еще одна вибрация. Проверяю телефон. Два сообщения. Желудок снова сделал маленький кульбит.

Шерлок, пожалуйста, ответь мне. Где ты?
Миссис Хадсон уже волнуется, не только я.


Красный еще и цвет предупреждения; вывески, бортовые огни на кораблях, дорожные знаки. Красный – цвет крови, которая, в свою очередь, предупреждение другого рода: остановись, ты зашел слишком далеко, нарушена целостность кожи, тела. Когда впервые видишь сердце внутри тела, оно кажется красным, но стоит очистить его от крови и сразу видно, что оно желтоватое, как куриная кожа. Наверное, дети рисуют сердца и раскрашивают их в красный, потому что они не уяснили этот простой факт. Возможно, они видели только живые, бьющиеся сердца, видели операции на открытом сердце по вездесущему телевидению (разрешают ли родители своим детям смотреть операции на открытом сердце по ТВ?) и просто не поняли, что красное вокруг сердца – это всего лишь кровь? Может, родители хотят, чтобы их дети представляли только наполненные кровью сердца? По-видимому, да: живое (очевидно) людям приятнее, чем мертвое. (Независимо от цвета, сердце никакое не сердечко, и это неисправимая ошибка языка, а еще патологически неверный урок анатомии для детей. Думаю, это как Санта Клаус: одна из тех вещей, о которых взрослые врут детям по умолчанию, без стыда и угрызений совести.)

Если я не получу от тебя ответа в течение 5 минут, а потом выяснится, что ты оставил где-то телефон, то возможно мне придется прибегнуть к насилию и даже убить тебя.

Красный – цвет зрелости, сексуальной готовности. Потому ли красное небо считают романтичным? Оно напоминает (потенциальным?) любовникам об обнаженных и налитых кровью гениталиях? Наблюдение за светом заходящего солнца не находится в списке тех непристойностей, к которым религиозные фанатики причисляют, например, танцы, так что, наверное, нет.

Снова вибрация. Проверяю. Не Джон, Лестрейд.

Куда ты пропал? Почему игнорируешь Джона? Мне послать патрульную машину?

Хмм. Совершенно ясно, что Джон уже доложил наверх. Что ж, хорошо. Отправляю сообщение Джону, игнорирую Лестрейда.

Я здесь. ШХ

Здесь? Где здесь?

221б, конечно же. ШХ

Нет, тебя здесь нет. Я в квартире и могу сказать точно - тебя здесь нет. Тебя сложно не заметить.

Смотри выше. ШХ

Взгляд на часы: интересно, сколько времени потребуется Джону, чтобы догадаться. Я почти чувствую, как нейроны его мозга обращаются друг к другу, пытаясь сформировать новые связи. Выше, выше, выше! Что выше? Небо. Что отделяет нас от неба? Потолки, верхние этажи. Он уже знает, что меня нет на третьем этаже; он, скорее всего, проверил. Миссис Хадсон проверила другие места, определенно. И что осталось? Что защищает нас от дождя, града и снега?

- Шерлок! – Джон кричит с улицы. Наклоняюсь вперед, смотрю вниз.

Смотрю на часы. Две минуты, сорок секунд. Ощущаю прилив гордости; обычному человеку понадобилось бы как минимум на две минуты больше. Немного сдвигаюсь: черепица слегка впивается в бедра.

- Господи, Шерлок, не двигайся!

Миссис Хадсон выходит на улицу, ее невысокие каблучки стучат по тротуару. Вдруг ее глаза наполняются слезами.

Через пару секунд Джон уже лезет через маленькое чердачное окно на крышу, часто и тяжело дыша.

- Шерлок, - говорит он. – Не надо.

- Не надо чего?

Он опасливо ступает по мокрой крыше, двигаясь осторожно, но решительно. Солдаты не боятся ненадежной черепицы под ногами.

- Я не собираюсь прыгать.

- Нет? – он хватает меня за воротник. – Отойди от края, пожалуйста.

Ему определенно не нравится, как я болтаю ногами, свесив их с крыши. Его ладонь на моем затылке, горячая и настойчивая. Он с усилием тащит меня, и я упираюсь ладонями в неровную крышу, сдвигаюсь чуть назад и поднимаюсь на ноги. Вверх по склону крыши, и вот спина прижимается к трубе – Джон обеими руками пригвоздил мои плечи к ней. Он пытается устоять на неровной черепице, чуть съехавшей в сторону; эта шаткая позиция ставит его жизнь в еще большую опасность, нежели та, в которой находился я. Его лицо так близко, я чувствую его дыхание на щеке. Кладу руки ему на грудь, отодвигаю, заставляю сесть, устойчиво и надежно, как я. Его рука проскальзывает за трубу по изгибу моей спины, теперь она на моем бедре. В безопасности.

- Нет, правда, - говорю я. – Не было никакой опасности, пока ты не появился.

Джон вздыхает.

- Что ты тут делаешь? И почему игнорировал мои сообщения?

- Красный, - отвечаю я.

Пытаюсь указать на то, что осталось в небе от захода солнца, но он импульсивно ловит мою руку и удерживает ее, прижав к своему животу. Позволяю руке расслабиться на его бедре. Под пальцами джинсовая ткань. Горячая. Рука прижата к его телу, и я чувствую, как он дышит, как быстро бьется его сердце. Он и правда думал, что я собираюсь прыгать. Странно: разве я хоть чем-то похож на человека, который способен совершить такой бессмысленный поступок? Невероятно короткий по продолжительности полет – не совсем то, что меня интересует.

Джон пристально всматривается в линию городского горизонта, наблюдая, как садится солнце.

- Ты же… - начинает он. – Ты же не полез на чердак и потом через это маленькое окно только ради того, чтобы сесть здесь и смотреть на заходящее солнце?

- Может быть, - это ни «да», и ни «нет». Я чувствую, как Джон слегка шевелит пальцами на моем бедре, неуверенно, осторожно.

- Ты прятался от меня, - голос звучит так, будто он задет, звучит странно, не зло. Его дедукция, безусловно, верна.

- Не прятался, - говорю я. – Конечно, нет. Я исследовал природный феномен, который люди склонны считать романтичным. Думал, обнаружу что-то новое. Предположил, что ты наслаждаешься закатом с Кэти.

- Кейси, - поправляет Джон. – Ее зовут Кейси. И нет, после того, как я потушил ее волосы, она изъявила желание сразу пойти домой. Одна.

На это у меня не было ответа. И я уж точно не собираюсь извиняться. Я не виноват. Вместо этого я медленно провожу пальцами вдоль шва джинсов, наблюдая за его лицом краем глаза. Джон смотрит на закат. Он окрашивает его лицо в красный. Красный значит предупреждение (остановись! опасность! кровь, и боль, и повреждение!), а еще это приглашение, сексуальная готовность (вперед, вперед, вперед!). Я мечусь меж двух огней.

Упираюсь щекой ему в плечо.

Мгновение спустя он утыкается лицом мне в волосы. Я ощущаю, как он вздыхает, слегка подрагивает. Кладет руку мне на плечо, сжимает его. Это что-то означает. (Что?)

Признание физической близости, больше, чем просто дружеской? Признание того, что мы были близки так и раньше, связанные повседневным общением? Я охвачен желанием, поэтому не уверен, чего же я на самом деле жду от этого жеста. Близости, конечно. Кожи. Контакта. Соприкосновения. Джона. Неумелые ощупывания в общежитиях не подготовили меня ко всему этому. Я застигнут врасплох, несмотря на всю мою бдительность, и не важно, как долго я держу его в поле зрения. Сколько бы времени я ни потратил на наблюдение, изучение Джона, все равно мои усилия тщетны. Я не знаю, ни как жить с желанием, ни что делать с обладанием. Он слегка наклоняется и целует меня в лоб.

- Ты знаешь, я… - начинает он. Я не прерываю, -хочу знать, что он собирается сказать. Не двигаюсь. Он делает паузу. Сердце его бьется очень быстро. Прижимаю палец к запястью Джона, хочу посчитать пульс, почувствовать его. – Я не… - еще одна попытка. Никакого продолжения. Он вздыхает. Считаю удары его сердца. Меня посещает странное чувство страха, которому я не могу найти причины. (Опасность? Где? Исходит от него.)

- Мы могли бы попробовать, - наконец говорит он так тихо, словно заранее готов на благовидное отрицание. Здесь, на крыше, никто не смотрит; его голос такой тихий, что можно притвориться, будто ничего и не говорил. – Могли бы. Я обычно не… - он снова вздыхает, зарывая лицо в волосы у меня на макушке. Вдыхает меня. – Я традиционной ориентации, ты знаешь. И мы товарищи. Ты мой лучший друг, и даже больше, ты знаешь.

Я не двигаюсь. Чувствую себя окаменевшим, пустым. Могу представить семнадцать различных окончаний этой речи Джона, и я в ужасе ото всех.

– Я и подумать не мог… - кажется, большая часть этого предложения никогда не будет произнесена. Я немного передвигаюсь, моргаю, и ресницами касаюсь его шеи. Его пробирает дрожь. – Есть вещи…которые тебе не понравятся, Шерлок. Отношения, они отнимают много сил, знаешь. Они…непонятные, всегда есть какие-то желания и компромиссы, и…

Он, конечно же, прав. Есть причина, по которой я до сих пор успешно избегал отношений. Утомительные. Скучные. Однообразные. Я и правда не заинтересован в трате времени на беспокойство о чьих-то желаниях. Задетых чувствах. Требованиях. Я также не желаю оправдывать чьи-то ожидания своей ложью о каких-либо вещах и лелеять чье-то эго. Сделать кого-то приоритетом над работой, надо мной самим? Нет.

- Мы могли бы… - снова начинает он. – Я понимаю, то есть, чувствую это притяжение между нами, я в курсе. Я думаю… - он перекладывает руку с моего плеча на шею, осторожно, мягко; именно так звучит и его голос. Зарывается в мои волосы, касается щеки. – Ну, я никогда не думал, что буду испытывать подобные чувства к парню, поэтому ты исключение. В общем, мы могли бы, шутки ради. Выйти за собственные рамки. Ты не привык быть с кем-то настолько близко, я понимаю. Мы могли бы, но я уверен, что ты бы потом пожалел.

Моргаю. Что?

- Я не… - вздыхает. Джон наклоняется и снова целует меня в лоб. По его мнению, это допустимая локализация для поцелуя. Безопасно, не сексуально, не преступая границ. Любяще. Он хочет. Он хочет поцеловать меня в губы, но боится. У него пульс скачет. Его страх заставляет бояться и меня. Джон не боится ничего, кроме вот этого? Кроме меня? Поцелуя со мной? Близости со мной? (Быть отвергнутым мной?) – Я знаю, как все это будет, Шерлок. Я пытался избежать этой крайней черты, но понимал, что мы к ней все ближе. Если я ее пересеку… - он пропускает мои волосы сквозь пальцы. Это напоминает прощание. Что-то внутри меня обрывается. – Не думаю, что смог бы просто выключить это чувство. А тебе бы не понравилось. Ты бы чувствовал отвращение к нему. Меня бы это задело и рассердило, и ты стал бы меня ненавидеть. Все бы пошло наперекосяк.

Вот оно, откровение. Я был так поглощен желанием, что и представить не мог все возможные последствия. Находясь здесь, под защитой Джона, вдыхая его запах, чувствуя его губы, его пальцы в волосах, цепляясь за него, как испуганный ребенок, я не могу и вообразить всего этого. Я не могу даже представить себе само обладание. (Каково бы это было? Колени и локти, зубы, языки и движения, которые я даже не могу толком исследовать.) Джон на три шага впереди меня, он уже мысленно перешел от желания и обладания к моей неизбежной скуке, отторжению. Мне действительно становится скучно. Я устаю. Разочаровываюсь. Мне наскучивает всякий, кого я встречаю. Почему он должен быть исключением? (Но он и есть исключение. Хотя у меня пока никакого доказательства, никакого. Без доказательства не может быть никаких выводов, никаких утверждений.) Если расследование продолжается дольше недели, мне и оно наскучивает. Он прав в том, что мыслит на опережение. Мой гениальный Джон: он консультирующий детектив в любовных делах. Он прав.

Я отпускаю его.

А он отпускает меня. Благовидное отрицание. Я чувствую себя потерянным, канаты, сдерживавшие меня, перерезаны, и я просто дрейфую. Прижимаюсь к трубе на секунду перед тем, как встать на ноги; они словно ватные и дрожат. Спускаюсь вниз по крыше к самому краю. Чувствую себя сломленным и побежденным. Впервые после того случая, когда мне было тринадцать (осмеян, побит одноклассниками, осыпан ругательствами, отвергнут, посрамлен), я испытаю глубокую ненависть к самому себе и очень хочу быть хоть чуточку нормальнее, чуть больше походить на обычного человека, с обычными желаниями и обычным мозгом. Менее деструктивным. Хотелось бы быть тем, кто не стал бы, в конце концов, ненавидеть Джона, человека, который меньше всего этого заслуживает. Тем, кто смог бы просто любить его, кому бы это не наскучило. (Как мне стать этим человеком? Что мне нужно сделать?)

- Шерлок, - говорит Джон, на этот раз громче. – Не надо. Ты пугаешь меня.

Я знаю. Я знаю, Джон. Я пугаю тебя. Я знаю.

Солнце зашло. На небе больше нет красок. Небо: большая зияющая глотка пустоты; ничто, заполненное крошечными точками бессмысленного света.



Глава 5. Решение (7%)

Игра слов: solution - 1)решение, 2)раствор.

Саммари: После разговора на крыше в отношениях между Шерлоком и Джоном возникла некоторая неловкость. Шерлок нашел свое решение этой проблемы, и еще одно как раз стучится дверь.
Примечание автора: История немного связана с оригинальным произведением Артура Конана Дойля «Знак четырех». Кроме того, не лишним будет общее представление о биографии Джона Уотсона. Сложности только начинаются!



Маленький футляр до боли знаком, хотя я не прикасался к нему годами. Тактильная память настолько цепкая, что текстура ткани, плотно обтягивающей футляр, мучительно приятна на ощупь. Открываю защелку. Она легко отскакивает, и футляр раскрывается – (относительно) новые петли. Шприц слегка поблескивает на свету, будто нарочно соблазняя меня своим мерцанием. Однако мои поиски среди всех этих коробок и ящиков, заветный футляр на моих коленях, бутылёк на кипе книг – все это демонстрирует со всей полнотой и ясностью, что я уже поддался соблазну.

Искусная работа из серебра, старинное стекло, туговатый поршень - для предстоящего задания (фундаментальное перерождение, побег, полет невыразимо сладкой иллюзии, перемещение из неуютного сегодня в терпимое завтра) подходят больше, чем одноразовый пластик. Над шприцем, в колыбели из мягчайшего бархата, уютно устроились две иглы, (относительно) новые. Иглы девятнадцатого столетия достаточно толстые, чтобы уколы причиняли заслуженную боль, однако они оставляют предательские отметки. Пришлось неделями искать того, кто бы подогнал набор для инъекций под стандарты двадцать первого века и откалибровал его для моих особых лекарств. Два вида: одно для эйфории, одно для забвения. Последний раз я вытаскивал эти иглы семь лет назад.

Немного удивлен, что Майкрофт до сих пор не конфисковал этот футляр. Возможно, он воспринимает его как некий талисман и намеренно позволяет мне хранить его, как напоминание. Он покрыт пылью воспоминаний, днями и ночами, смешанными воедино, теплым сиянием спокойствия, разливающимся в теле после инъекции, бешеной скоростью мыслей, удовольствием. Покой. Завершенность. Гармония. В тех воспоминаниях нет никаких лиц, хотя наверняка там их было много. Они интроспективны. Желание почти нестерпимо. Но только почти.

Входная дверь открывается и закрывается. Звук знакомых шагов на лестнице. Тяжелых: Джон нагружен покупками. Резко захлопываю футляр, задвигаю его под диван. Бутылек в ладонь, а затем в карман. Прячу все так, чтобы мне было видно, а другим (Джону) нет. Не хочу ссоры. Чувствую странный укол вины, смущения. Короткая вспышка стыда. (Я должен быть сильнее, выше этого. Не стоило бы возвращаться к подобным вещам, но полный хаос эмоциональных хитросплетений – это не по моей части. Всем уже пора бы усвоить.)

Я вернусь к кокаину. Решение принято, причем несколько дней назад. У меня даже не было никаких внутренних противоречий по этому поводу. Если не сегодня, то очень скоро. Майкрофт будет в ярости, Лестрейд будет разочарован. Джон расстроится, будет чувствовать себя неловко, и либо а) это подтолкнет его ко мне, он будет заботиться обо мне (мой добрый доктор), бороться за мою жизнь и здоровье изо всех сил, либо б) это его оттолкнет, и возникнет пропасть между безнадежным (с разбитым сердцем) торчком и страдающим комплексом вины им самим. Я надеюсь на первое (все то немногое романтичное, что есть в моем сердце, полагается на последний благородный поступок, который полностью соответствует абсурдно-рациональной натуре Джона), но ожидаю все-таки последнего. Любой вариант принес бы облегчение в некотором роде и предрешил, как будут обстоять дела в будущем, установил бы новые непреложные правила наших отношений. В этом есть логика. И утешение. Химическое и действенное. Это мое Решение (7%). Раскрываю газету.

– Не утруждайся, – саркастически произносит Джон, держа пакеты в обеих руках. О, я совсем не утруждаюсь. Переворачиваю страницу.

На первый взгляд, Джон ведет себя неумолимо обыденно. На самом деле, со стороны это кажется откровенно нарочитым. Все по-старому. Видимость того, что никто еще не пересек черты, когда мы оба знаем, что она уже позади, да еще и неуклюже размазана во все стороны. Но мы будем притворяться, пока не поверим в этот обман, чтобы затем и дальше притворяться.

– Чаю? – он уже поставил чайник.
Бросаю взгляд на него, он смотрит на меня. Его глаза не умеют врать. В них что-то, чему сложно подобрать название, коктейль из страха, заботы и неопределенности. Я улыбаюсь и притворяюсь (вот чем мы сейчас занимаемся), что ничего не замечаю.

– Да, – отвечаю я, – спасибо.

Вежливые слова. Те, что я должен произносить, но обычно не делаю этого. Они сейчас к месту. Джон слегка напрягается – он не хочет, чтобы я был вежливым. Думаю, моя вежливость ранит его. Мне нисколько не стыдно.

– Очень мило с твоей стороны, – добавляю я, в надежде подчеркнуть это.

– Нашлось что-то интересное? – он отворачивается к пакетам.
Какое-то мгновение мне кажется, что он про футляр под диваном, и во мне поднимается паника. Он не мог разгадать мой план так быстро. Это должно было быть сюрпризом: я в опасном бреду, под кайфом, заново рожденный, уязвимый, полностью в его власти. Мне нужно его так шокировать, чтобы либо а) подтолкнуть Джона к себе (предпочтительней), либо б) оттолкнуть от себя. Одно из двух. Его преждевременная догадка изменит ход событий.

Затем я понимаю: Джон ничего не видел. Он ничего не знает. Всего лишь пытается сменить тему, хочет узнать, появилось ли новое дело, звонил ли Лестрейд, занят ли я одним из множества потенциальных клиентов, оставляющих бестолковые сообщения на моем сайте. Разумеется. Ни он, ни я не хотим озвучивать разговор, который постоянно ведут между собой наши тела. Он всего лишь пытается сменить тему. Облегчение.

– Возможно. Жду посетителя в скором времени. Что-то о пропавшем родителе.

Скучно, на самом-то деле. Определенно, не то, за что бы я взялся при обычных обстоятельствах, но мне нужно отвлечься. Эта неловкость между мной и Джоном в течение последних нескольких дней была сущей агонией.

Я виню его в этом и не виню одновременно. Вот что хуже всего. Я хочу винить его, но винить нужно себя, что сложнее. Увлекаться эмоциями – опасно. Все так запутанно. Мишени ложные, никаких ориентиров, а эти метафорические пули отчуждения летят отовсюду и попадают прямо в нас. Отсутствие знакомых прикосновений Джона: те его легкие поглаживания моих ладоней, которые раньше были обычным делом, внезапно прекратились. Вместо того чтобы убрать ресницу с моей щеки, он просто говорит мне, показывая на своем лице. Он больше улыбается, стал добрее ко мне. Он не рассердился из-за штатива с пробирками, наполненными кровью, рядом с остатками ужина или из-за гниющей печени (до сих пор в холодильнике). Он стал терпеливей. Это беспокоит меня. Я испытываю соблазн встать и помочь ему с покупками, но это было бы слишком вежливо с моей стороны и ранило бы его еще сильней.

Глубокий вдох. Как бы там ни было, признание Джона мне льстит: я исключение. Меня не отвергли – вместо этого меня наградили сложной задачей. Мы пересиливаем низменные и изменчивые желания плоти (не только моей, кстати, но и его) ради сохранения нашей дружбы, нашего сотрудничества, симбиотического партнерства в будущем. Это как клятва. Обещание. Ведь это нам во благо, не так ли? Пока я этого не ощущаю. С разумной точки зрения то, что он предложил, важнее тех плотских утех (я их жажду), которые рисует мое воображение, тех вещей, которые я (безуспешно) пытаюсь не воображать (больше никогда). С разумной точки зрения я должен радоваться. Но внутри меня пустота, и поэтому я просто парю над пропастью. Джон пытается спустить меня на землю. Я сопротивляюсь, не знаю почему.

Внутри образовалось неприятное противоречие между рациональной частью меня и (недавно открывшейся) иррациональной. Возможно, мне тоже нужен бесполезный психотерапевт.

– Частный клиент?

– Да, – отвечаю я, – не очень интересно.

Он снова напрягается. Я собирался сказать, что ему не обязательно участвовать, и предложить навестить друзей или посмотреть ТВ, пока я буду раскрывать маленькие жалкие семейные тайны, и он понял. Мысль отделаться от него весьма соблазнительна, хотя в практическом и коммуникативном смысле его присутствие оказалось бы полезным. Почему сейчас мне не хочется, чтобы он был рядом? Я опять сбегаю от этой неловкости, от эмоциональных усилий, которые нужно приложить, чтобы исправить то, что перевернуто с ног на голову? Он прав. Мы должны с этим разобраться. Это битва за будущее, спасение. Я могу притворяться, что между нами нет никакой пропасти, пока не поверю, что так оно и есть.

– Мне бы пригодилась твоя помощь – ты не позволишь мне быть слишком грубым, когда она мне надоест, – переворачиваю страницу. Краем глаза замечаю, как Джон расслабился.

– Это я могу – произносит он, открывая холодильник, - определенно, могу.

Клиент приходит через час. К этому времени я уже перепрятал викторианский футляр и бутылек с кокаином в спальню, так что ни Джон, ни Лестрейд не смогут ничего найти, но я все еще ощущаю текстуру ткани, прохладу стекла, слышу тиканье воображаемых часов, приближающих меня к моей зависимости. Жду. Как только закончу дело, я вернусь к ней и всем ее отвратительным побочным эффектам. По крайней мере, хоть что-то изменится.

Она стоит в дверях. Джон только закончил мыть посуду, вытирает руки и поворачивается к ней. Она представляется.

- Мэри, Мэри Морстен.


*Игра слов: case - 1) футляр, 2) дело, расследование


Глава 6. Что мы знаем о Мэри

Саммари: Шерлок и Джон ужинают с новой клиенткой, и Шерлок составляет о ней свое мнение. Джон тоже.



Совершенно очевидно, что произойдет дальше. Настолько очевидно, что любой бы смог понять (даже чертов Андерсон). Джон наклонился к ней поближе и теперь жадно ловит каждое ее слово. Она улыбается ему, флиртует. Она тянется к нему, дотрагивается до его руки; время от времени хватает его за пальцы. Их ладони сближаются, он хочет, чтобы они, наконец, соединились. Джон облизывает губы, проводит рукой по волосам – я знаю, что это значит. Он уже в предвкушении. Она дотрагивается до его плеча, он улыбается. Смеется над тем, что она сказала, хотя это не так уж и смешно. На будущее: брать Джона на ужин с клиентом – не самая лучшая идея.

Я все еще невероятно четко помню прикосновение его губ к своему лбу, его пальцы в собственных волосах. Тактильная память неумолима и может причинять боль. (Пометить как важное.)

Пятнадцать минут, посвященных ее делу, и я уже могу сказать, чем все закончится. Пустая коробка, раскрытое дело и новая женщина в жизни Джона. Идеальное оправдание, идеальное решение. Лучше, чем мое, вынужден признать. Лучший способ отвлечься, лучший способ защиты. Прекрасное напоминание Джону о его полной нормальности, о его идеальном гетеросексуальном будущем. Задвинуть меня (все, что он чувствовал, чувствует или мог почувствовать ко мне) подальше на мое законное место в тени. Не так вдохновляюще, как кокаин, но опасных побочных эффектов столько же.

Итак, возвращаться ли к кокаину: ДА/НЕТ? Внезапно я полон сомнений. Валяться на диване под кайфом – все еще притягательно для меня, однако при нынешних обстоятельствах Джон может попросту не заметить моего измененного состояния сознания.

Она много флиртует, эта женщина; больше, чем остальные. Больше, чем она сама осознает. Заигрывает даже со мной, а со мной никто не заигрывает. (С чего вдруг? Я, как правило, незамедлительно демонстрирую свою реакцию на подобные трюки. Флирт – форма манипуляции, а я никому не позволяю собой манипулировать. Это оскорбительно.) Она понимает, какое действие оказывает на Джона. Впрочем, делает она это намеренно, а он с радостью поддается ей. Щемящее чувство в груди. Больно. Эмоции бесполезны, только мешают. (Я и не думал, что все примет такой оборот.)

(Рано или поздно это должно было произойти. Полагаю, лучше рано, чем поздно.)

Даже если я и исключение, тот единственный, в кого он мог бы влюбиться, а затем и полюбить, с кем бы он мог даже заняться любовью (все это так, гипотетически –мечтательный мысленный эксперимент), я бы все равно все испортил. Я не могу быть ею, я не могу быть им. Я не могу улыбаться и хихикать, и вот так вот взмахивать ресницами. Проявлять притворный интерес к скучному разговору. Смеяться без причины. (Нет, я могу. Конечно, могу. Но только чтобы смотреться убедительно в своей роли, в каком-то образе. С одной только целью: смущать, манипулировать, сбивать с толку. С моей стороны это никогда не будет искренне и честно. Эти обыкновенные люди, они что, все время играют? Или я чего-то не понимаю?) Я бы все испортил, было бы неловко и неудобно.

Все к лучшему, правда. (Это так. Определенно.)

(Найти способ отвлечься. Сердце глухо и болезненно отдает в груди. Отвлечься.)

Что мы знаем о Мэри: ее отец исчез шесть лет назад при таинственных обстоятельствах. Это все, что она нам рассказала. Из того, что она не рассказала: мать умерла, когда Мэри была еще совсем мала, ее кое-как воспитывал отец. Он практически отсутствовал в ее жизни, был увлечен своей работой, совсем не знал, что делать с дочерью. Возможно, винил Мэри за смерть жены. Предположение: она очень похожа на свою мать, и это было для него болезненным напоминанием. (Когда увидим ее квартиру, не забыть проверить фотографии матери, доказать верность моей дедукции. Небольшая вспышка самодовольства/укол не помешала бы среди всех прочих эмоциональных терзаний/эмоционального шквала.) Она росла, наблюдая за длинной чередой симпатичных, эффектных подружек отца, сменявших одна другую. Научилась флиртовать с мужчинами, поняла, что заигрывание (и, конечно же, соблазнение) приводит к обожанию со стороны мужчин. Вкратце: проблемы с папочкой. Нет им конца.

– Я читала ваш блог, – говорит Мэри Джону. – Он такой замечательный! – как раз те слова, которые люди используют, когда флиртуют – сплошные преувеличения. – Вы и правда хороший писатель.

О, надо отдать ей должное – она знает, как польстить Джону. Он бы не стал так положительно реагировать на разговоры об отваге и героизме: женщин, которых впечатляет его профессия, главным образом интересуют лишь деньги, и Джон знает об этом. Разговоры о его солдатском прошлом или о часах, проведенных в хирургии, скорее всего, утомили бы Джона и заставили испытывать неловкость. Но его блог – вот где ему хотелось бы развиваться. Похвали писательские навыки Джона, и он покраснеет от удовольствия. (Надо запомнить.)

– Вы так думаете? – спрашивает Джон. Это действительно работает. Он польщен. Доволен. О, Джон.

По крайней мере, она не лжет ему. Я бы не стал это терпеть. Она действительно так считает.

(Думаю, он поднаторел в этом своем увлечении, в писательстве. Если кому-то интересно.)

Она была замужем. По крайней мере, дважды, скорее всего, трижды. И дело не только в следах на ее пальцах, но и в ювелирных украшениях. По три сережки в каждом ухе, дорогие. Дороже, чем она может себе позволить. Две пары приобретены одним мужчиной, оставшаяся – другим. (Кто бы ни купил первые две, у него и мысли бы не возникло купить третью – совершенно разный вкус.) Вижу, как она окидывает взглядом комнату, улыбается Джону, потом смотрит на меня. На ее губах заигрывающая улыбка, несмотря на мое абсолютнейшее неприятие. Ясно: она склонна к супружеской неверности. Два брака, вероятно три: все закончились разводами. Вероятно, когда муж(ья) узнал(и) о ее систематических изменах. Предупредить Джона? Но это не мое дело, ведь так? Он бы не оценил такой поступок с моей стороны, а счел бы его грубым, жестоким, злым. Три брака – более трех измен. Цепочки (две на ней сейчас), браслет: подарки любовников? Ей нравится, когда мужчины дарят ювелирные украшения, она их коллекционирует. Одна цепочка: с подвеской в форме сердца, простая, куплена в начале 80-х – подарок от ее любимого, но отчужденного отца? Конечно! Все еще ищет идеального мужчину на роль папочки, чтобы тот занял его место. Скромного героя.

Как банально.

Тем не менее, она этим ничуть не гордится – тревога оставила на ее лице заметные следы. Борется с ней. (Психотерапевт? Маловероятно. Глубоко затаенный стыд, еще не готова этим поделиться. Вероятно, ей все же нужен психотерапевт.)

– В какой школе вы учились? – во всяком случае, она интересуется образованием. Некоторые девушки Джона проявляли больший интерес к танцам в ночных клубах и читали Daily Mail. Но не Мэри – она работает в университете. Следит за новостями. Читает. (У нее в сумочке две книги: одна – беллетристика, вторая – фэнтези. Она любит литературу как искусство, но и удовольствие от нее тоже получает. Не сноб. Предпочитает красное вино – свежее пятнышко на корешке.)

Исходя из ее смутного представления о стиле «деловой casual», неуловимого запаха книжной плесени, который она так и не смогла полностью вывести, и узкой полоски на левом пальце от печати с датой, она работает в студенческой библиотеке, скорее всего, библиотекарем. В одной из тех, что работают допоздна, возможно, всю ночь. Если говорить про адрес, то, скорее всего, центр Лондона. У нее частое нарушение сна (нужно самому страдать бессонницей, чтобы с первого взгляда распознать характерные симптомы); вероятно, у нее несколько ночных смен. Она знает, как разговаривать с незнакомцами. Очаровывает почти каждого, кого встречает. (Не меня, конечно. Не меня. А вот Джона – определенно.)

Три кошки (один – рыжий самец). Итак, она дипломированный библиотекарь.

Кое-какие проблемы с деньгами: возможно, арендная плата слишком высока. Вероятно, в значительных долгах. Странно, что это предполагаемое сокровище – подарок отца – еще не продано (это жестоко с моей стороны?). Туфли потертые, одежду стирали слишком много раз. Она аккуратна и чистоплотна, но на внешний вид лишних денег нет. Ей нужно подстричься: сама ровняла челку (неудачно). Косметика дешевая, но макияж сдержанный, так что это не сильно заметно.

– В Королевском или в ЛИЭ*?

Оба поворачиваются ко мне в изумлении. Я чему-то помешал.

– Что? – спрашивает Джон.

– Мэри – библиотекарь, – поясняю я. – Какая библиотека, Мэри? В Королевском колледже или в ЛИЭ?

Она выглядит растерянной, как это обычно бывает в таких ситуациях.

– ЛИЭ.

– У него дар, – объясняет Джон. – Удивительно, правда? Он может рассказать почти все о человеке, просто осматривая его.

Мэри явно некомфортно. Людей можно разделить (если бы вдруг возникла такая необходимость) всего на два типа: те, кого смущает (или настораживает) мысль о том, что я могу узнать почти все (если не все) самое важное о ключевых моментах их жизни спустя две минуты после нашего знакомства, и те, кто может оценить эту способность. Последние – весьма малочисленная группа. До настоящего момента она состояла из одного единственного человека.

– Не дар, – отвечаю я. – Просто наблюдательность.

– Определенно, дар, – говорит Джон. Теперь он улыбается мне. – Шерлок – гений.

– В таком случае, – говорит Мэри, невзначай уронив руку на колено Джона, и наклоняется через стол чуть ближе ко мне, – что еще вы можете рассказать обо мне?

Это вызов. В ее глазах отражается нечто, граничащее с тревогой и пренебрежением. Какова моя роль в этой игре «Впечатлить папочку»? Отец, всегда отстраненный от дочери, однако успешный бизнесмен с гениальными идеями, которые (вероятно) и убили его? Теперь понятно. Джон – его ласковая сторона, фантазия, та часть его, мысль о которой спасала ее в самые одинокие моменты жизни, часть его, исполненная любви, которая, как она надеялась, существовала, и которая была так желанна. А я – та часть, что отдаляла это желанное от нее. Та часть, которую она ненавидела. Препятствие.

Возможно, мне стоило бы стать психиатром. Убийственно честным психиатром. К сожалению, в психиатрии недостаточно трупов.

– Ваша мать умерла, когда вы были еще совсем маленькой. Вы на нее похожи. От случая к случаю работаете в ночные смены, что удобно, поскольку вы нередко страдаете от бессонницы. Были замужем, – щурю на нее глаза, смотрю на Джона: пытаюсь понять, насколько жестоким и честным я могу быть? – По крайней мере, дважды. И у вас две кошки и кот, рыжий. Предпочитаете красное вино.

Мэри раскрывает глаза от удивления. Ее бьет дрожь, это видно. Думает, что я ставлю ее на место, играю в какую-то игру. Сопротивляюсь готовой появиться на лице самодовольной ухмылке.

– Он в чем-нибудь ошибся? – спрашивает Джон. Он выглядит по-настоящему восхищенным и довольным. Предупреждение о браках, кажется, пролетело мимо его ушей. Наверное, мне не следовало быть таким деликатным.

– Нет, – отвечает Мэри.

– Удивительно, – говорит Джон. Он берет ее за руки, будто это она удивительна. Будто это она только что подтвердила свои догадки. Причем все оказались верными. Я чувствую неимоверное желание надуться.

– Едва ли, – никто из них не замечает моей скромности. Они смотрят друг другу в глаза, словно что-то там нашли. Я отворачиваюсь.

Спустя неделю дело раскрыто, а Джон и Мэри, едва знакомые, поддавшиеся химии тел, все еще заглядывающие друг другу в глаза, помолвлены. (Помолвлены!) В тот вечер я ввожу экстремальную дозу своего семипроцентного решения и жду, когда Джон придет домой. Но он не приходит.


*Лондонский Институт Экономики


Глава 7. Лишняя информация

Саммари: Неловкое перемирие, во время которого Джон разрывается между двумя самыми важными людьми в его жизни. А еще место преступления – Клэптон.



Сирены. Женские крики на улице – ссора с дружком. (Она пьяна). Промозглая ночь в Лондоне: черное небо, мокрые улицы. Стук дешевых туфель по мостовой, глухой шум басов из глубин ночного клуба. Звуки кажутся более выпуклыми, когда я один. Их сложнее игнорировать. Они давят на меня, и совсем не на что отвлечься. Всю эту лишнюю информацию вокруг меня поглощал Джон? (Ха!) В любом случае, сейчас все по-другому. ( И как один человек, один единственный, заставляет меня видеть мир по-другому? Один конкретный человек против шести миллиардов безымянных. Глупость какая-то.)

Джон сейчас в Клэптоне, со сменным бельем и бутылкой вина. Сегодня он в обшарпанной маленькой квартирке Мэри, а завтра – обратно на Бейкер-стрит, пока она будет на ночном дежурстве. Может быть, он останется еще на одну ночь, если у нее появятся другие дела. Джон словно наша совместная собственность или ребенок, который мечется между не-совсем-полюбовно разошедшимися родителями. У каждого из них есть его зубная щетка. Уступка. Полнедели, каждые вторые выходные. Приемлемое перемирие.

Ночи без Джона – сплошное уныние. Темно (никто не зажжет лампу), холодно (никто не включит обогреватель и не пожалуется на радиаторы, не откроет дымоход и не растопит камин, не накинет мне плед на ноги с озабоченным видом или сокрушенным вздохом) и тихо (никакого ужасного телевизора, случайного разговора, мягкого звука ровного дыхания; никакого покашливания или шороха страниц; никакого шума закипающего чайника и предложения чая; не слышно трения джинсов, которое ни с чем не спутать, когда он кладет ногу на ногу). Впервые за долгие годы у меня нет ни малейшего желания сыграть на скрипке. (Теперь только для него.) Отсутствие слушателей (кроме меня самого) раньше расценивалось как удача. Теперь все по-другому.

Мой бутылек с кокаином исчез; до конца не уверен, кого за это благодарить: Джона или Майкрофта. (Навскидку, Майкрофта. Джон, скорее всего, не удержался бы и отчитал меня, если бы нашел его, в то время как Майкрофт, у которого больше шансов найти мои самые секретные тайники, скорее всего, ни в коем случае не признается в тайном проникновении в квартиру. Незаметное исчезновение запрещенного вещества: читай – Майкрофт). Возможно, оно и к лучшему. Кайф еще более мимолетен, чем мне запомнилось, а следующий день необычайно отвратителен. Я позабыл. Боль – не то, о чем человеческий мозг хранит долгую память. (Этот факт в некотором роде доставляет мне слабое утешение.)

Всегда можно достать еще (если необходимо). Жду подходящего момента.

Поездки в такси без Джона привычны, но неуютны. Пустое сиденье слева заставляет вселенную странно крениться вправо (нет больше никакого «лево», оно грубо удалено): постоянное напоминание утраты. (Временной. Завтра я верну его обратно. Завтра он будет сидеть рядом, вселенная вернется на круги своя, а он будет слушать меня и говорить, что я замечательный и удивительный, и постоянная тупая боль внутри утихнет.)

Такси мчится со скоростью, несколько превышающей ту, с которой движется остальной поток (значительно превышающей указанную на знаке, но все мы знаем, что это всего лишь рекомендация). Допустимо; скорое прибытие стоит возросшего риска моему здоровью и безопасности. Все риски, существенные (прыжки с крыши, погони за вооруженными преступниками по темным аллеям, взлом и проникновение, мои инъекции) и несущественные, кажутся намного более приемлемыми, когда Джона больше нет рядом. Никогда не замечал, насколько одно только его присутствие меняет мое поведение. (В чем причина того, что я стал больше рисковать: в том, что я теперь не в ответе за безопасность Джона, или в том, что мне нет дела до моей собственной? Или и то, и другое? Буду ли я более осторожным в те дни, когда он со мной, и возвращаться к опасному и рискованному образу жизни, когда его не будет рядом? Русская рулетка).

Нет никакого четкого расписания на холодильнике - иногда Джон появляется совершенно неожиданно – сюрприз (самый лучший из всех). Мэри работает в ночь три раза в неделю (правда; легко проверить). Она посещает книжный клуб (правда, хоть и не регулярно), а одну ночь посвящает бриджу с друзьями (тоже правда; иногда). А еще есть книжные распродажи, благотворительные вечера, подмена коллег на сменах, звонки от воюющих членов кафедры, немного часов репетиторства (невозможно проверить). Она волонтер в приюте для бездомных (совершенно точно, но нет никаких закрепленных часов и прямого контроля посещений – сложно подтвердить впоследствии). Она живет насыщенной жизнью (полной возможных оправданий, правдоподобных алиби), и эта ее насыщенность оставляет Джону достаточно времени, чтобы возвращаться на Бейкер-стрит (ко мне) и удовлетворять свою потребность в острых ощущениях (потребность во мне). Мэри живет жизнью серийной прелюбодейки, даже когда не изменяет. Она из тех женщин, которые никогда не потеряют свой телефон, и которые никогда не позволят своему мужчине (Джону) увидеть их входящие сообщения, предварительно их не просмотрев. Ее нельзя подловить на слове, вычислить ее распорядок дня, и (как она думает) выследить и допросить.

Она не изменяет ему. Пока. Но когда она начнет, при ее образе жизни это будет легко скрыть. (Похоже, это неминуемо. Неотвратимо. Компульсивное поведение*).

Рассказать Джону? Как? Как поднять эту тему так, чтобы он тут же не ушел, гневно хлопнув дверью? Только если он спросит. Если он спросит, я отвечу ему. Деликатно. В общих чертах. Никаких обвинений (которые сейчас безосновательны). Возможно, предложил бы ей психотерапевта. Или душевный разговор со мной. Чего я хочу: припугнуть и заставить ее быть верной, или отпугнуть ее от Джона? (Вопрос: хочется ли мне, чтобы она изменила, разбила ему сердце, бросила его разбитым и сломленным, чтобы он вернулся ко мне, и я бы собрал его по кусочкам во второй раз? Ответ, кажется, очевиден, но все же я в искреннем замешательстве. На карту поставлено слишком многое – счастье Джона. По крайней мере, встречаясь с Мэри, он хоть какое-то время проводит со мной. С кем-то другим даже этого может и не быть.)

Ее расписание случайно и непредсказуемо (умышленно); она может заставить его вернуться в любую минуту. А я могу? Сегодня идеальная возможность это проверить. Уточняю время: двенадцатый час. Если уже не в постели (не думать об этом), то собираются. Отправляю сообщение.

Преступления в вашем районе. Может быть опасно. ШХ

Придет ли он? Сегодня ночь Мэри, ночь в Клэптоне. Тихий уютный вечерок со своей возлюбленной или приятная прогулка с опасностями и окровавленными телами? (Со мной?) Сможет ли он удержаться?

Ответ приходит незамедлительно.

Мне показалось, я слышал сирены. Ты уже там?

Улыбаюсь. Ему скучно сидеть (лежать?) там, с его дамой сердца, на подержанном диване (старой и слишком мягкой кровати)? Все может быть проще, чем я думал.

В такси. Лестрейд весь в сомнениях. Твоя помощь была бы кстати. ШХ

Пауза. Он решает, разговаривает с Мэри, извиняется за то, что не выпускает телефон из рук. Грубо, не так ли? Он пытается схитрить, но она точно все замечает. (Она же делает то же самое). Хмурится. Чувствует себя отвергнутой. Ощущает свою уязвимость, которая изводит всех патологических изменников. (Подозревает ли она о наличии скрытого напряжения между мной и Джоном? Я думаю, нет. Уверен, она и представить не может. Я не похож на ее обычных соперников).

не ее соперник. Нет никакого соревнования, и никогда не было. Она победила, она победила).

Таксист включает сигнал поворота, собираясь свернуть направо.

– Прямо, – он выглядит напуганным, будто забыл, что я здесь. – Там перекрыта дорога. Прямо, и быстрее.

Сигнал – новое сообщение от Джона. От этого по всему телу растекается удовольствие. (Закончится все это рано или поздно? Случится ли так, что сообщения от него будут вызывать те же эмоции, что и сообщения от остальных? Вероятно. Со временем. Чем скорее, тем лучше. Странно ли испытывать противоречивые эмоции по поводу неминуемой потери? Опасаться и желать ее. Еще больше парадоксов).

Где?

Одно слово, которое бьет по всем центрам удовольствия в моем мозгу. Отправляю адрес. Он будет там раньше меня, будет ждать меня. Предвкушение на его лице, скрытое профессиональной маской (компетентность, спокойствие, беспристрастность), и намек радостного волнения. Он будет стоять там, в твердой решимости, смешиваясь с окружающей обстановкой и ожидая меня.

Лондон ускользает. Чрезмерные его звуки тают в приглушенном окружающем шуме. (Джон меняет мир вокруг меня даже по ту сторону сообщения. Невероятно, какой властью надо мной его наделяет мой собственный разум).

Кажется, Андерсон и Донован поссорились.

Улыбаюсь. Он уже там. Совсем немного времени ушло на то, чтобы решиться, накинуть пальто, надеть ботинки и убежать. Джон продолжает наши обычные тихие разговоры любыми доступными средствами. Мой Джон.

Превосходная дедукция! Андерсон не хочет уходить от жены. Салли настаивает. ШХ

Ага. Она могла бы заняться чем-то более полезным.


Такси тормозит у полуразрушенного дома. Оглядываюсь вокруг; сердце бешено стучит.

Внезапно: Джон не один. Он взял с собой Мэри. (Зачем?) Она осматривает место преступления со сдержанным любопытством. Турист. Вспышка гнева: зачем Джон испортил место преступления своей пассией? При таком раскладе я не смогу сохранить хорошие воспоминания об этом убийстве. Плачу таксисту, выхожу из машины. Лестрейд смотрит на меня с облегчением.

– Шерлок! – он машет мне рукой. Салли закатывает глаза. Заставляю себя повернуться и встретиться взглядом с Джоном. Мэри идет позади него.

– Добрый вечер, Джон, – формальности душат меня, но присутствие Мэри заставляет чувствовать себя неуверенно, некомфортно.

– Мэри, – киваю – я знаю, как быть вежливым. – Ты тоже интересуешься преступлениями?

– Да не особенно, – она морщит нос. Определенно, она мне не нравится. Она приобнимает Джона и задерживает ладонь на его бедре.

Ревность – распространенный мотив для многих преступлений, так что мне давно известно о ее мощи и силе, но испытать это вот так: раскаленное клеймо переплетающихся эмоций, обжигающих меня и сдавливающих горло, просто неописуемо. Нужно будет потом хорошенько проанализировать полученный опыт и применить знания, что я извлек в этот напряженный момент, в моих дальнейших дедуктивных умозаключениях. Ревность, должно быть, еще более распространенный мотив, чем я предполагал; скорее всего, я не распознал его во многих прошлых делах. (Джон, зачем ты так со мной?)

Маленький клэптонский домишка, сегодняшнее место преступления, изобилует запахами; четыре разных освежителя воздуха (жуть), свежая краска на стенах в гостиной (нанесена менее двух часов назад), очиститель для ковра, газ и яблочная шарлотка в духовке. Криминалисты собирают вещдоки в специальные пакеты (бесполезно). Во дворе куча полусожженных листьев.

– Он избил меня и ушел, – говорит женщина. – Вы должны найти его, арестовать! Да как он посмел!

Мэри сидит рядом с ней и мягко успокаивает, поглаживая по голове. Полна сочувствия. Джон осматривает повреждения: свежая царапина на скуле, разбитый нос, сломанный палец. Ничего серьезного. У нее пара синяков вокруг глаз и четыре идеальные царапины на плече. Она показывает гематому на животе (гордо). Лейстрейд правильно делает, что сомневается. Кровоподтек идеально соотносится с одним из углов стула на кухне (нанесла сама). Синяки вокруг глаз: следы на щеках говорят о том, что они появились в результате многократного столкновения с дверью (сама). Осматриваю дверь в кухню: следы ее крови. Открываю духовку: яблочный пирог. Духовка сияет чистотой. Банка краски в шкафу, кисть недавно промыта. Переключаюсь на подвал: газ. Плесень. Из-за этих ароматов не смогу почувствовать ни единого запаха после – издевательство над органами чувств. Глаза слезятся от вони. Захлопываю дверь.

– Пирог пригорает, – Мэри пересекает кухню с окровавленным полотенцем в руках. – Разве они не собираются ее арестовать?

– За пригоревший пирог? – я отзываюсь. Любопытно.

– За убийство мужа, конечно, – она полощет полотенце в раковине и выжимает. – Я думаю, его тело спрятано в подвале или где-то еще. Ты проверял?

Взгляд искоса. Она меня удивила. Я, было, подумал, что эта маленькая бытовая сцена собьет ее с толку, что ее собственный отчаянный стыд не позволит раскрыть такую очевидную измену. Видимо, нет. (Женщина сняла обручальное кольцо, бросила его в стену. Под диваном презерватив, в бачке для мусора пара кроссовок. Произошедшее так очевидно.)

Мэри приподнимает бровь. Ждет от меня ответа, но я пока молчу. Будто игра в кошки-мышки. Снова она воспринимает это как вызов.

– Разве не ясно? Она покрасила стены. Кто красит стены, когда на тебе места живого нет? Она точно это сделала, чтобы спрятать улики. Брызги крови? Следы выстрела? Что-то еще.

Не совсем так, но неплохая гипотеза. Определенно, лучше, чем у Андерсона.

Значит, Мэри неглупа. Скорее наоборот. Ну конечно. Джон восхищается умственными способностями. (Уже осведомлен об этом). Ей пригодился ее ум во многих ситуациях: сокрытие своих многочисленных измен (несомненно), получение ряда стипендий (три ученых степени: две уже получены, одна еще нет), манипулирование начальником, чтобы тот оставил удобный гибкий график. Возможно, при иных обстоятельствах мы могли бы стать друзьями. (Слишком громкое слово). Коллегами? В общем, мы могли бы стерпеть друг друга.

Она в футболке и джинсах – недостаточно для этого холодного и сырого вечера. Ей пришлось быстро одеваться, и она схватила то, что было ближе к кровати. (Ее одежда лежала на полу; Мэри не так привередлива в одежде, как я, и не так аккуратна и опрятна, как Джон. Ему нужен кто-то, за кем нужно прибирать: прослеживаю цепочку). Джон поднял ее с постели и потащил на место преступления. Представляю: Мэри в кровати, в объятиях Джона, ее каштановая макушка под его подбородком. Занимались ли они сексом? (Вероятно). Он отодвигается, чтобы посмотреть новое сообщение. Он подумал обо мне. (Правда? Конечно, правда.) Они спорили? Она сопротивлялась? Она здесь, чтобы укрепить свои позиции, напомнить мне, что сегодня ее ночь, а не моя? Она пристально смотрит на меня, ждет подтверждения или опровержения своей гипотезы. На ее лице ни следа злости. (Я совершенно точно не ее соперник). Одариваю ее полуулыбкой, почти искренней.

– Интересно, – все, что я пока отвечаю.

– Ты думаешь иначе? – она складывает руки на груди.

Не отвечаю. Направляюсь обратно в гостиную, где Джон успокаивает женщину, гладит ее по голове. Она плачет (притворяется – без слез, но громко).

– Итак – я присаживаюсь на колени перед ней и Джоном. Его колено, обтянутое джинсой, прямо передо мной. Кладу сверху ладонь, будто для поддержки. Он смотрит на меня невозмутимо, с легким любопытством. Его тепло проходит через мои холодные пальцы и растекается по телу. Джон. (Я скучаю). Он поглаживает ее по голове. На лице, наполовину скрытом от меня, ни слезинки. – Скажите, – пытаюсь говорить как можно мягче, – куда вы спрятали тела?

Она замирает, фальшивый плач прекращается. Она в шоке. Ее поймали с поличным. Триумф.

– Тела…во множественном числе? – Лестрейд. Ну конечно, во множественном. Муж и его любовник, которых наш убийца прервал посреди действа на полу гостиной. (Ее друг? Возможно.) Сейчас оба мертвы. Отравлены газом в подвале и выволочены из дома. (Куда? В сад? В какую-нибудь темную аллею неподалеку? В мусорный бак?) Неверность убивает. Интересно, понятен ли Мэри намек. Воспринимает ли она его как предупреждение? Вероятно. Невозможно спрятать один запах за семнадцатью остальными. Истинные доказательства всегда сильнее всей лжи, которой они припорошены.

Мэри заметно нервничает, пока я перечисляю улики и делаю закономерный вывод. Женщина вскрикивает, когда на нее надевают наручники и ведут в патрульную машину. Я едва слышу (хлопает дверь, рации шипят и пищат – звуки, как убаюкивающая музыка, белый шум). Джон приглушает звуки окружающего мира, пока мое внимание сконцентрировано на нем. У него свое магнитное поле (притягивает меня). Нас трое; идем к главной дороге. Стук подошв по тротуару.

– Он ей изменял, – произносит Джон. Мэри поеживается. Потрясающе. Лицо Джона ясное: он сочувствует, но не испытывает (личной) озабоченности. Она ему не сказала. Пока нет. Хочет, но пока этого не сделала. (Как он отреагирует? Что он скажет?) – С ее лучшим другом, не меньше.

– Да, – я сдерживаюсь, чтобы не сказать еще что-нибудь. Три брака, Джон. Ты же знаешь про три брака. Думаешь, четвертый будет особенным? Как такое возможно?

– Тем не менее, совершенно не оправдывает убийство, – Мэри пытается защищаться; заметит ли Джон? Обнимает себя руками, будто ей холодно. (Это не так.)

– Нет, – произносит он. (Не замечает). – Но все же. Видимо, она была очень потрясена. Перекрасила стены впопыхах.

– Краска нужна была, чтобы замаскировать запах газа, – объясняю я. Разве не понятно? – И сожженные листья, и освежитель воздуха, и пирог.

– Ничего не скроешь пирогами, – отзывается Мэри. Джон и я переглядываемся и начинаем смеяться. Через мгновение к нам присоединяется Мэри.

Похоже, она не так уж и плоха.

Они приглашают меня в обшарпанную квартирку выпить, но я отказываюсь. Не хочу видеть их в быту, с меня хватит и того, что я могу это отчетливо представить. Я буду сидеть в кресле; они будут сидеть в обнимку на диване, покачивая в руках бокалы вина. Нет. Лучше не надо. Я вижу, как Джон идет с ней домой, его рука на ее талии. Вдруг он оглядывается, чтобы увидеть, как я наблюдаю за ними. Глаза в тени.

Я иду по Клэптону, погруженный в свои мысли, пока не начинается основательный дождь. Сигнал – новое сообщение. Проверяю: от Джона. Снова это возбуждение при виде его имени.

Спасибо.

За что? ШХ

За то, что позволил ей прийти. Я это ценю. Ей было приятно. Ты был добр к ней.

Правда? ШХ

Думаю, она тебе понравится, когда ты узнаешь ее поближе. Надеюсь.


Пауза. Не знаю, что ответить.

Вы оба для меня много значите, ты же знаешь.

Начинаю сочинять ответ, что-то вроде «Конечно, Джон» или «Почему ты еще не спишь?», но прежде чем я выбираю что-то одно, от Джона приходит новое сообщение.

Я скучаю.

Это удар под дых. Почему? Мы же только что виделись. Он увидит меня завтра; наверное, мы весь вечер будем смотреть ужасный фильм или какую-нибудь викторину по ТВ. Он встречается со мной раз в несколько дней и каждые вторые выходные. Но я понимаю, что он имеет в виду. Недостающий фрагмент. Почему он говорит мне это сейчас, почему он не боится (он боялся раньше, на крыше, в кровати, когда моя ладонь была на его бедре)? Ее волосы щекочут спину, слышно ее тихое дыхание на другой половине кровати. Его гетеросексуальное будущее неоспоримо, и это его успокаивает. Он говорит подобные вещи и разрывает мое сердце на части (снова). Жму на клавиши, набираю ответ – совсем не то, что мне хотелось или следовало бы сказать, если бы я позволил себе немного поразмыслить над этим. Но звуки просыпающегося Клэптона заполняют мои уши, а затем и мозг: гул машин, какие-то парни мочатся на стену и смеются, где-то разбилась бутылка. Больно.

Я тоже по тебе скучаю. ШХ


*Навязчивое поведение, т.е. такое состояние психики, когда у личности возникает навязчивое желание совершать какие-либо действия. Бывает две разновидности: обсессивно-компульсивное расстройство и наркотическая зависимость.


Глава 8. Дирижер

Саммари: Майкрофт слишком ленив, чтобы исполнять музыку - он предпочитает просто руководить ее исполнением в собственной голове. Примерно так в большинстве случаев он улаживает и проблемы Шерлока.



Майкрофт держит мой смычок в руке, пальцы небрежно цепляют колодку. Рискованно: почти касается костяшками пальцев волоса. Ненавижу это. Покачивает смычком, как дирижерской палочкой, в такт мелодии в голове (медленно, в размере 6/8, как какой-нибудь узколобый немец), расставляя повсюду метрические ударения. Для Майкрофта музыка начинается с дирижирования и заканчивается им же. Все, что для него имеет значение – мелодия в голове; у него не возникает желания взять альт и сыграть. Ленивая скотина. (Он по-прежнему хранит свой альт? Или после смерти мамули он запер его под замок вместе с остальными фамильными ценностями?) Мой ледяной взгляд не возымел эффекта: он не смотрит на меня. Читает записи из папки, которую держит на весу, словно Лорд, мать его, Байрон. Пытается привлечь мое внимание. И ему всегда это удается. Бесит.

Перебираю струны скрипки; глухой звук вибрирует в груди (немного Чайковского, только каждую вторую ноту мелодии. Майкрофту не обязательно знать, как я залечиваю свои маленькие раны.) Я хочу выхватить смычок из его пальцев, чтобы можно было сыграть, громко, и заглушить ту чушь, которую он там пытается читать, но даже если я попытаюсь, он скорее позволит мне сломать его, чем выпустит из рук. А потом ухмыльнется и просто продолжит читать.

– "Проблемы с доверием".

Я уже слышал это, и зачем он мне читает? Он показывает высокую ноту и опускает руку для длинной паузы перед следующим тактом. Мой смычок со свистом рассекает воздух. Почти слышу напряжение марша в духе Вагнера, который он сейчас ведет, и это меня бесит.

– "Проблемы в сфере близких отношений". Здесь целый раздел об этом. Хочешь узнать побольше, не так ли?

У Джона нет проблем в сфере близких отношений. Ну, у него их, как правило, нет. Все же, отношения со мной – довольно пугающая перспектива. С другими – нет. Взять, к примеру, Мэри. Он готов сблизиться с любой женщиной, которая проявляет хоть какой-то интерес к нему. И еще с парочкой тех, которые не проявляют. Гетеросексуальная паника? (Или это я заставляю его паниковать? Да, вероятно, я).

– Не имею ни малейшего желания, – теперь даже не поднимаю на него глаз. Вместо этого смотрю на гладкий корпус скрипки, на свои отпечатки на нем, которые видны только под определенным углом (под этим). Пальцы перемещаются по грифу благодаря одной лишь мышечной памяти. «Лебединое Озеро». (Избито, но утешает.) Нежно касаюсь струн. Все равно краем глаза слежу за кремовым кончиком моего пляшущего смычка. Ему всегда удается удерживать мое внимание, как бы я ни сопротивлялся. Крайне удручающе.

– "Склонна, – Майкрофт делает паузу, чтобы создать нужный эффект, – к множественным изменам". Но ты уже в курсе, так ведь?

Поднимаю глаза. У него на лице мерзкая полуулыбка. Ему все это доставляет удовольствие.

Мэри. Как-то не подумал, что у нее уже был психотерапевт.

– Этим записям несколько лет, – машет ими передо мной. – Как считаешь, многое изменилось? – мой смычок все еще рассекает воздух: взмах, взмах, взмах, подготовительная пауза. – "Холодный отстраненный отец, намеки на скрытый инцест", – кладет папку на колени, позволяет мне разглядеть мелкий текст. Толстая. Сотни страниц. Горы информации о Мэри. – Ты знаешь, скрытый инцест на самом деле не…

– Знаю, – раскрываю карты. Я в нетерпении. Взволнован. Чего он хочет? Зачем он мне все это рассказывает?

– Она была замужем трижды. Для тебя это, конечно, не новость. Была обручена в четвертый раз, но сорвала помолвку: в этот раз все произошло чуть раньше. Здесь сказано, – снова поднимает папку, – "страх близких отношений вкупе с низкой самооценкой и желанием нравиться мужчинам выливается в агрессивную сексуальность и череду измен", – переворачивает страницу. – Этот психотерапевт порекомендовал регрессивную терапию. Совершенно некомпетентен.

– Тебе напомнить? – я дергаю струну особенно жестко. – Не я собираюсь на ней жениться.

– Она раскаялась, – он продолжает, будто я ничего не говорил. Меня просто трясет от злости. – Она делает это неосознанно. Компульсивное поведение. Терапевт ее пожалел. Ты знаешь, что они в итоге переспали? Он лишился лицензии. Конечно, в этом нет ее вины. Она – властный «нарцисс», эта дамочка.

– Она не «нарцисс».

Защищаю ее? Естественно, ведь Майкрофт лжет.

– Ну конечно, тебе же лучше знать.

– Я общался с ней.

– Ты оценивал своего соперника, – он думает, что поправляет меня. Дирижирование не прекратилось: он даже не запнулся. Майкрофт мог бы вести этот разговор и без меня.

Взмах, взмах, взмах.

– У меня давно были подозрения на счет тебя и твоего соседа. Ты знаешь это.

Шумно вздыхаю. Совершенно не его ума дело. Совершенно. Чтобы продолжать этот разговор, ему достаточно просто вставлять мои ответные реплики, и тогда мне можно вообще в этом не участвовать. Может, если я займу себя мысленной работой, удастся заблокировать звук его голоса. Так, у меня на кухне эксперимент (свинец, соль, свернувшаяся кровь), над которым можно поразмышлять. Или можно поперечислять простые числа: 83, 89, 97, 101, 103, 107...

– С самой нашей первой встречи я понял, что он способен так на тебя влиять. Именно тогда все и началось? В тот момент, когда ты впервые взглянул на него? Или позже?

...109, 113, 127 Господи, нет. Слишком скучно, он прорывается. Черт побери.

Он не знает всего. Но хочет узнать все, вплоть до мелких деталей, которым даже нельзя дать количественного определения. Деталей, скрытых ото всех. Деталей, которые он придержит про запас, чтобы потом заставить меня плясать под свою дудку. Не собираюсь сдаваться ему с потрохами. Никогда этого не сделаю. Сволочь и манипулятор. Тянусь, чтобы забрать папку с колен; папку или смычок. Одно или другое. Нельзя заполучить все и сразу. Слабости Мэри или мои: выбирай, Майкрофт. Выбирай что-то одно.

– Признай, ты воображаешь, что влюблен в него, – это не вопрос. Я ненавижу его. – А, ну да. Так и есть. Хорошо, Шерлок. Это прогресс. Мамуля была бы рада.

Закатываю глаза. Конечно, он и ее приплел. Просто пытается наверстать счет. Ударить посильнее. Да, она хотела этого от меня, хотела, чтобы я влюбился. Она беспокоилась. Сомневалась, смогу ли я. (Или, если точнее, решусь ли, позволю ли кому-нибудь настолько приблизиться ко мне. Она никогда не сомневалась, что я способен испытывать чувства. В отличие от остальных. В отличие от меня самого.) Тогда я никак не мог убедить ее. Ей бы понравился Джон.

– До сих пор я полагал, что твое чувство скорее безответно. Глупо, незрело и безответно. Но теперь понимаю, что это не совсем так.

Он снова поднимает папку.

– Есть кое-что, что окончательно убедило меня, – место, где ее психотерапевт пишет: "Мэри в основном привлекают мужчины с внутриличностным конфликтом. Эмоционально неустойчивые или неспособные полюбить ее в ответ, или же влюбленные в кого-то другого", – снова роняет папку на колени, она захлопывается. – Он тут пишет о самом себе, о том, что любовь к жене сделала его еще привлекательнее для Мэри. С таким же успехом он мог бы писать о твоем Джоне. Ты должен винить себя в том, что она им заинтересовалась. Джон испытывает к тебе сильную симпатию. Действительно сильную.

Все так хорошо спланировано. Впрочем, как всегда. Наши взгляды встречаются без моего на то желания. Он ухмыляется.

– Ты уже все это знаешь? А, ну конечно. Ты уже знаешь. Бедный Шерлок. И теперь ты понятия не имеешь, что с ним делать, не так ли?

Вдох. Ненавижу его за это. Почему он просто не оставит меня в покое?

– Он не влюблен в меня.

– Улики говорят об обратном, – он бросает папку на стол передо мной, но я отказываюсь даже смотреть на нее. И почему он все время сует нос в чужие дела?

– Он женится.

– Брак физически не мешает любить кого-то другого, Шерлок, – закатываю глаза. – А ты сидишь тут, бренчишь «Лебединое Озеро», как будто за это он полюбит тебя настолько, что уйдет от нее.

Чувствую, как кровь приливает к лицу.

– Ты способен на большее, Шерлок.

– Нет, – кладу скрипку обратно в футляр. Протягиваю руку для смычка. Жду. Он доводит последние два такта, а потом спокойно и плавно вкладывает его мне в руку. Ладони влажные, немного дрожат. Пытаюсь это скрыть, но он все равно замечает. Безнадежно.

– Да, можешь.

– Это не важно.

Ощущаю, как гнев переполняет меня, и я полностью теряю рассудок. Я собираюсь сказать то, чего я не хочу говорить, чего не хочу признавать, чего не хочу сообщать Майкрофту, и все из-за того, что он точно знает, как вызвать во мне чистую и слепую ярость. В этот момент, словно перед прыжком с обрыва, я с пугающей ясностью понимаю, как превосходно у Майкрофта получается манипулировать мной, вынуждая снова становиться ребенком, которым он меня всегда считал и будет считать (семь лет, в руках разбитый аквариум, щеки залиты румянцем от злости и смущения), но потом кровь застилает глаза, слюна наполняет рот, и я взрываюсь, с негодованием выплевывая:

Он не хочет.

Пауза.

– А.

Не смотрю на него. Дрожу от ярости. Словно красный туман перед глазами. Какая-то часть меня надеется, что он поймет, как мне выбраться из этой ситуации. Но он не знает как. Моя оценка совокупности сложившихся обстоятельств мучительно верна.

– Раз так, видимо, они друг друга стоят.

После его ухода я обнаружил, что переломил смычок пополам.



Глава 9. Почти незаметно

Саммари: отношения между Шерлоком и Джоном самая что ни на есть двусмысленность. Вооруженный мудростью Майкрофта (уж какой есть), Шерлок пытается начать трудный разговор с Джоном о его предстоящем браке, но тот, скорее всего, вопреки надеждам Шерлока, не так хорош в дедукции.



Неловкие разговоры на личные темы: действительно не моя область. Джон сидит за кухонным столом с чашкой кофе в руках. В поношенной футболке и пижамных штанах, на ногах тапочки. Джон никогда раньше так не делал; с самого утра он держался чопорно. Душ, переодевание, перед тем как спуститься вниз. Влажные волосы причесаны, на ногах начищенные ботинки, стрелки заглажены. (Еще из военных привычек: остались больничные уголки, и я по-прежнему их расправляю.) Сейчас Джон держится более свободно, расслабленно. (Без трости, хромоты, и вечного упадка духа.) Его футболка такая поношенная, что еще одна стирка, и вдоль шва появятся дырки. Под тканью немного видно его шрам; красноватая кожа, слегка воспаленная, в небольших пятнах.

(Чем больше я за ним наблюдаю, тем более поношенными кажутся его футболки по утрам, и тем чаще я замечаю на ногах тапочки: это что, измерители его счастья? Если так, то, видимо, он очень счастлив.)

Перед ним газета. (Он всегда читает сначала международные новости, все до единой, даже те, что плавно перетекают на последнюю полосу. Особенно внимательно про Афганистан (конечно) и местные сводки преступлений (естественно). Потом постепенно теряет интерес. Только бегло просматривает британскую политику, спорт, некрологи. Остальное игнорирует.)

Внутри сегодняшней газеты он обнаружит одну из статей, которые я для него собрал и раскидал по квартире. Разнообразные тезисы и аргументы, содержащиеся в них, должны совершенно определенно отразить мою точку зрения без всяких туманных формулировок и провокации грандиозного скандала с моей стороны. Вот эту я нашел в библиотеке, откопировал, скрепил степлером. Подчеркнул ключевые идеи, сделал пометки на полях. Трегер, «Социосексуальность, стили привязанности* и реакции на эмоциональную и сексуальную неверность», «Журнал Исследований Сексуальности» (2010).

Когда он закончит с чтением последних новостей, он перелистнет страницу и увидит. Это будет уже четвертая статья за утро, которая должна привести его к неизбежному выводу о том, что неверность Мэри неотъемлемая, неискоренимая и неминуемая, и все это без единого слова с моей стороны.

Первая (нашел в библиотеке ЛИЭ – как иронично) лежала на бачке унитаза (Эзрар, «Относительные перспективы лечения отчужденности в зрелом возрасте в рамках семейной терапии», «Журнал семейной психотерапии» (2010): слишком уж полагается на бредовую теорию и статистические данные, но общая мысль будет понятна), еще одна – на столике у кресла (Хокинс, «Определение близости в различных азиатских культурах», дипломная работа (2010): возможно, немного не по теме, но содержит рассуждения о близости в целом, которые весьма к месту), и, наконец, последняя рядом с микроволновкой, избранная придать некоторую несерьезность этим неприятным вещам и передать мои противоречащие друг другу насмешку и сочувствие (Финхэм, «Верность и неверность: можно ли мольбами прекратить измены партнера?», «Журнал индивидуальной и социальной психологии» (2010), банальна и не стоит той бумаги, на которой она напечатана, но все же присутствует занятная и акцентирующая внимание основная мысль). Он перевернет страницу, увидит мои пометки и все поймет.

Солнечный луч касается его макушки, его сияющих волос. Золотистые. Немного седых. Хочу коснуться их, почувствовать разные ли на ощупь светлые и серые (мягче? тоньше?), но сдерживаю себя. Ладони сомкнуты. Жду. Он перевернет страницу. Он все поймет. Кончики указательных пальцев прижаты к губам. Держу рот на замке. Он глубоко вдыхает, затем медленно выдыхает. Делает глоток из чашки. Наблюдаю, как его глаза бегают туда-сюда, пока он читает мелкие колонки; вниз страницы, затем вверх; вверх – вниз, зигзаг.

– Я и правда такой интересный? – произносит он, не поднимая глаз.

Переворачивает страницу.

Должно быть, я пялюсь на него. Не самая лучшая мысль. Ну что ж.

– Ну конечно.

– Серьезно? – он поднимает глаза, смотрит пристально пару мгновений. Улыбается. В его глазах тепло; он, в общем-то, и не возражает. Может быть, ему даже нравится. Опять смотрит на меня своими глазами в крапинку; во взгляде читается неожиданная интимность. Препятствия: стол, тяжесть неправильных слов, неверные решения – все легко отодвинуто в сторону. Потираю пальцами губы, но вместо этого представляю прикосновение к его. – Что ты сегодня вычисляешь во мне своей дедукцией?

– Твой левый глаз видит хуже, чем правый, – я произношу на автомате. Это правда, только я вычислил это еще несколько месяцев назад. Почему я вру? Это выходит так легко. Мы оба хотим и не хотим начинать этот разговор. О Мэри, и о том, во что он ввязывается. О том, что он должен знать. Странный внутренний конфликт по поводу инициирования внешнего. (Совесть? Страх? Желание сохранить мир? Понятия не имею.) Жду.

– Правда? – ему кажется это забавным.

– Да, – переплетаю пальцы. Он все еще смотрит на меня, на лице намек улыбки. – А еще у тебя волосы разного цвета. Светлые, каштановые, немного седых. Хочу почувствовать их на ощупь, – эта часть – правда. Такое неуместно произносить вслух?

Он снова улыбается. Человеческое лицо чрезвычайно пластично – эволюционная черта в помощь социальному существу, которое нуждается в отношениях. Лицо Джона особенно выразительное (и он особенно нуждается в отношениях: эти два факта как-то связаны?). Его симпатия ко мне очевидна. (Горькое чувство внутри пересиливает что-то еще – легкая радость, своего рода, приятное ощущение, когда он вот так мне улыбается. Успокаивает и одновременно волнует. Интересно.) Он слегка наклоняется ко мне.

– Тогда вперед. Как же мне не помочь науке?

Стол вовсе не препятствие. Я пропускаю его волосы через свои пальцы; на макушке, куда попало солнце, они теплее; светлые, каштановые, седые. Сложно различить их, но все же у каждого цвета своя текстура. Светлые – самые тонкие и мягкие (конечно), седые – толстые и жесткие. Когда он станет старше, его голова будет вся в жестких седых волосах; уровень тестостерона в его теле достаточно высок, чтобы поддерживать здоровое сексуальное влечение (очевидно), но не настолько, чтобы были видны признаки облысения. Позволяю ладони переместиться на затылок, большой палец остается за ухом. Тепло. Чувствую его пульс, возросший жар его тела, слегка учащенное дыхание. Признаки возбуждения. Укол удовольствия. Прикрываю глаза. Джон пахнет сном и мылом. Нет никакого запаха прогорклого жира из мясной лавки рядом с квартирой Мэри или болезненного запаха дешевых моющих средств с ее лестничной клетки. Этим утром он пахнет только Бейкер-стрит и собой.

Я держу руку в его волосах на затылке слишком долго. Я понимаю. Уверен, он тоже, но, похоже, он не возражает. Я пододвигаюсь ближе и трусь щекой о его волосы. Быстро касаюсь губами его лба через челку. Отражение того его поцелуя. Затем я отпускаю его. В животе странный трепет. Соединяю указательные пальцы снова, вдыхаю.

Джон отстраняется, делает глоток из чашки. Изучает меня какое-то время; его лицо выражает спокойствие и расслабленность.

– Ну и?

– Я напишу отчет, если хочешь.

Он смеется и не переворачивает следующую страницу, не видит последнюю статью, что я для него распечатал. Могу только предполагать, что это именно та причина, по которой сегодня утром до него не дошло, что я думаю о Мэри.

Поэтому я делаю еще одну попытку днем.

На кофейном столике стратегически расположены две книги по психологии (учитывая мою неприязнь к этой так называемой науке, пришлось переступить через себя и достать их: нашел обе в комиссионном магазине рядом с Королевским колледжем; одна открыта на весьма волнующей главе, в которой остались пометки предыдущего владельца (слишком много – студенты не знают меры, когда в руках желтый маркер), а в другой разбирают странную, но не редкую взаимосвязь проблем в сфере близких отношений и неверности. Положил их друг на друга, так что угол одной книги нарочно указывает на особенно содержательный абзац в другой. Точно.

Примерно через двадцать пять минут по телевизору начнется документальный фильм о социально-деструктивном сексуальном поведении приматов. Вряд ли Джон будет смотреть целиком, но так как суть проблемы освещена в начале, это задаст нужный тон. Он сидит рядом на диване, ест яблоко и смотрит какое-то ток-шоу. У меня на коленях отчет, который я внимательно изучаю. (Конечно же, можно одновременно смотреть документальный фильм и проверять результаты опытов.) Он встает выбросить огрызок, а потом садится обратно, частично на мои пальцы ног. Я ими шевелю.

Он снова смотрит шоу, но правой рукой обхватывает мою лодыжку и рассеянно поглаживает большим пальцем взъем стопы, мягкое место между таранной и пяточной костью. Подловил меня – я этого не ожидал. Странно интимное прикосновение. (Вдох. Вдох.) Слышу сигнал телефона: сообщение. Плевать.

По одной китайской традиции считалось, что поглаживание этого места стимулирует пах. Так как я прекрасно знаю, что органы тела не отражены в точках на ступнях, связь конкретно этой точки с пахом, должно быть, имеет под собой реальное физиологическое основание; нужно будет потом исследовать этот феномен. Теряю концентрацию. Перед глазами все немного плывет. Держу себя в руках, чтобы не начать пускать слюни. Притворяюсь полностью погруженным в отчет. Блаженство. Когда он останавливается, я замечаю, что он переключил канал без моего ведома. Джон мог захватить этот документальный фильм, а мог и пропустить.

Проверяю входящие сообщения: одно, от Майкрофта. Игнорирую (пока). Меньше всего хочется, чтобы он портил мне день (снова). Теплый тягучий трепет в животе. Восхитительно. Не думаю, что Джон понял намек всех этих книг и фильма. Слишком тонко?

За ужином, вот-вот спрошу: ищу подходящие фразы, как делают люди, когда у них есть вопрос, который никак не получается четко выразить, не вызвав протеста, как они спрашивают не то, что хотели бы спросить, постепенно подводя к главному. Хочу спросить «Она уже тебе сказала?» вместо интересующего «Ты понимаешь, что твой брак закончится так же, как и предыдущие браки Мэри, потому что по-другому просто быть не может? Ты уверен, что тебе это нужно?». Не знаю, как это сформулировать так, чтобы он не принял защитную стойку. Наслаждаюсь его расслабленной позой, его плавностью. Не хочу, чтобы частые прикосновения и теплые улыбки кончались. Он счастлив. Рассматриваю дюжину альтернатив: «Она была замужем, верно?» (включать дурака мне не идет; к тому же можно ответить только «да» или «нет»), «У Мэри очень насыщенное прошлое, да?» (граничит с обвинением, жуткая фигура речи, банально, утомительно) или «Она поддерживает связь со своими бывшими?». (Нахально.) Кажется, ничего не подходит. Не то чтобы сам разговор об этом легче или приятнее. Идеальный вариант почти пришел на ум, мелькает на грани сознания, мешает спокойно ужинать, но так и не всплывает на поверхность.

Сдаюсь; проверяю сообщение от Майкрофта. Пророческое, конечно же.

Если ты ему скажешь, и она потом ему изменит, он будет винить тебя.

Бесит. Раздражает то, с какой точностью он может отследить ход моих мыслей даже на расстоянии. Обескураживает. Но это срабатывает – я перестаю рассматривать этот вариант. С его весомым аргументом не поспоришь. Такое чувство, будто я каким-то образом подвожу Джона. Не готов пожертвовать собой (своими отношениями с ним, своими будущими отношениями, какую бы форму они не приняли) ради того, чтобы уберечь его от боли. Не мое дело. Его решение.

Майкрофт заслуживает особого ответа.

Отвали. ШХ

В ночь перед свадьбой я засыпаю, прижавшись к косяку приоткрытой двери в спальню Джона. Должно быть. Помню, как стоял у двери, наблюдая, как он спит, и ожидая его нового кошмара, когда верхний правый уголок расправится. Внезапно Джон передо мной, кладет руку мне на плечо. Я, видимо, просто осел на пол; должно быть, отключился. Он молча ставит меня на ноги, затем подталкивает к кровати, укладывает в нее. Ложится слева (почему всегда слева? Какое в этом преимущество?) и сворачивается рядом со мной. Его лоб упирается мне в затылок, ладонь на моем бедре, и она подрагивает, будто передает позывной. (Ладонь, бедро: примитивный язык). Не думал, что смогу, но засыпаю.

Гарри и я подписываемся как свидетели, пока две хихикающих подружки Мэри щелкают и отсматривают фото. Джон выглядит строго и серьезно в своем темном костюме, а Мэри кажется счастливой в зеленом платье (ей хватает совести не надевать белое, которое, в любом случае, отвратительно). Гарри слегка возмущена; или она не одобряет всего этого так же, как и я (а если так, то, возможно, я встретил нового единомышленника), или ее заботит, сколько еще ждать до следующего бокальчика. (Она похожа на Джона: те же пронзительные глаза, живое, бесконечно открытое лицо.)

Кое-что, что только бы я (и, вероятно, Майкрофт, черт бы его побрал) увидел: Джон направляется к машине, чтобы начать свое супружеское блаженство с выходных в постели и завтрака (Уистэбль в Кенте), слегка прихрамывая. Почти незаметно. Почти.



*Отсылка к теории привязанности Д.Боулби, которая описывает длительные отношения между людьми. Различают 4 типа привязанности: безопасная, избегающая, тревожная, дезорганизованная.


Глава 10. Слишком долго

Саммари: долгожданная порция флаффа. Джон женат, однако их с Шерлоком жизни идут (в основном) своим чередом. Разница становится пронзительно очевидной, когда временами возвращается хромота Джона, которую Шерлок отслеживает и непрестанно пытается побороть. Но это ведь прогресс в своем роде, не так ли?



Орудие убийства – нож. (Простой старый кухонный нож, который примечателен только двумя аккуратными буквами у основания рукоятки, написанными чернилами и покрытыми сверху слоем светлого лака для ногтей. Этот нож принадлежал кому-то, кто делил кухню с другими людьми и не хотел терять свои вещи (очевидно, женщина). Кухонный нож для приготовления блюд и салатов, а не для нападения на четырнадцатилетних мальчиков в темных аллеях. Этот нож принадлежал женщине, которая делила с кем-то кухню – жила в центре для нуждающихся. В приюте. Обветшалый женский приют. Она привезла с собой свои вещи. Но это было уже давно. Теперь она живет в собственном доме – лак сходит, и его не обновляют. И у нее есть сын, ему шестнадцать. История насилия. Кто-то уже хватался за этот нож в гневе. Следы от ногтей на деревянной рукоятке. Мужчина. Ее сын? Муж?)

Запись с камер слежения: двое подростков шатаются по аллее. Одному четырнадцать (жертва, сейчас лежит в больнице: колотые раны, критическое состояние), второму шестнадцать (рассказывает замысловатую историю о высоком мужчине в жилете, который выкрикивал угрозы; слишком замысловатую, слишком детальную. Кто, кроме меня, запомнил бы жилет?). На улице больше никого нет. Один из мальчиков убегает (старший). Попытка. Очевидно. Исчез с экрана. Из свидетелей – только тихая улица. Останавливаю запись и беру телефон, пишу Лестрейду.

Арестуйте шестнадцатилетнего. Просмотрите сохраненную историю переписки на предмет мотива. ШХ.

Короткое покашливание. Джон. (Ну конечно. Я слышу знакомые нотки его голоса даже в покашливании. Невозможно ошибиться.)

Поворачиваюсь и вижу его в дверях. Наполовину скрыт вешалкой. Кажется маленьким, немного смущенным. Прячется, но не осознанно. Почему? Джон. (Давно ты тут стоишь?) Встречаюсь с ним взглядом. Улыбаюсь. Три недели без него – медовый месяц с Мэри. Я скучал по нему. И только сейчас, увидев его, понимаю, как сильно. (Очень сильно.) Но что-то не так.
Он подстригся. (Не то.) Ему идет.

– Ты опоздал, – достаю орудие, оно до сих пор в пакете для вещдоков.

– Долго добирался, – робко произносит Джон и направляется ко мне. Хромая. Так сильно, что опирается на трость. (Новую; деревянную. Подарок. Хм. Подарок от Мэри. Пришлось купить, потому что хромота вернулась, когда они были не в Лондоне. Она выбрала ее, думает, что ему нравится. А он терпеть ее не может. Из-за нее он чувствует себя стариком с клюкой. У его деда была похожая. Та уродливая, металлическая была лучше; больше медицинская, чем стариковская. Она была символом надежды на то, что хромота – это временно. А новая предполагает, что ему придется смириться и жить с хромотой, немного приукрасив ее сучковатой, буржуазно отполированной деревянной палкой. Это не для него.

Конечно, он долго сюда добирался. На пятый этаж здания полиции. Без лифта. О, Джон.

Вот оно, вот что не так. Знает, что все в его голове. Ждет, что я буду подкалывать? Высмеивать его? Посмотрю осуждающе за то, что он позволил этой напасти незаметно вернуться? (Стал бы я? Может быть, раньше. Не теперь.)

Хмурюсь. Ничего не могу с собой поделать. Озадачен. Почему хромота вернулась? Мне казалось, я вылечил ее. Вытряс из его нервной системы. Его разум настойчив и упрям. Он хочет как-то наказать Джона. Заставить его страдать.

– Понятно.

Он пересекает комнату, тяжело ступая на левую ногу. Самое сильное проявление его хромоты, что я видел, а может даже и хуже. Три недели в стороне от расследований (от опасности, от побегов без оглядки, от необходимости вынимать свой нелегальный пистолет) – это слишком долго.
(Но если подумать: как-то было пять недель без дела, и мы просто проводили время вместе, но хромота не возвращалась. Даже шесть недель. Рабочая рутина, ужины в кафе, телевизор по вечерам, больничные уголки, ночные кошмары – шесть недель, никаких проблем. Сейчас: три недели – сильная хромота. Итак, лекарство – не просто опасность, а ее потенциальная вероятность. Просыпаться каждое утро и не знать наверняка, будут ли в нас сегодня стрелять, придется ли карабкаться на высоте, прятаться от убийц или проникать в чей-то дом в поисках улик. Не просто опасность. Я. Три недели без меня вернули ему хромоту.)

(Благополучие Джона полностью зависит от пребывания рядом со мной. Радует, но оставляет горький привкус. Все же приятно. А он знает?)

– Это сделал мальчик.

– Ты уже во всем разобрался? – звучит разочарованно. Маленькая вспышка гордости – да, уже разобрался.

– Камеры видеонаблюдения, – указываю рукой. Не хочу быть слишком самоуверенным, когда Джон так откровенно не скрывает свою подавленность. – Мы знаем, кто это сделал, но понятия не имеем, почему. Нужно еще проверить историю переписки, – взмах руки в сторону ноутбука на столе. Он пристраивает свою (отвратительную) трость у стула и садится. Смотрит на экран. Рассеянно потирает ногу, пока просматривает файлы. Кажется, она не причиняла ему столько боли с нашей первой встречи. С меня хватит.

Решение: довольно простое. (Посылаю пару сообщений, назначаю встречу. Действительно просто.)

Проводим полночи, скрываясь от человека, который мог быть возможным убийцей (не очень опытным). Немного постреляли: попали в стену, но мимо нас. Арест (конечно же, после того, как Джон повалил его на землю и вырубил). Джон тяжело дышит, нога в порядке (порядок, ведь все это в голове, просто нужно почаще ему напоминать). Он бегло ощупывает меня, внезапно испугавшись, что я ранен, а он не заметил. Хватает меня за нижнюю челюсть и заставляет повернуть голову. Прикасается пальцами к шее, мочке уха. Чувствую легкое жжение. Он отнимает пальцы и показывает их мне. Кровь. Меня задели. Даже не почувствовал. А сейчас немного жжет.

– Ай, – говорю я и прикасаюсь к своей шее. С мочки капает кровь.

– Это было глупо, – говорит он. – Был бы ты на дюйм ниже, в мозгах уже бы красовалась пуля. О чем ты вообще думал?

Я думал о тебе. О тебе, Джон. Очевидно же. Его хромота пропала. Двадцать один день порознь – слишком долго. Хватило всего одной вспышки опасности (напоминания о том, какой его жизнь на самом деле должна быть, о жизни со мной, о нас).

Надолго ли?

*

Голова раскалывается, горло сухое, как наждачка. Бросает то в холод, будто ветер продувает меня насквозь, то в жар, что так и хочется сбросить с себя одеяла. Желание разразиться кашлем сдерживает только страх выкашлять все внутренности за раз. Пот. Боль. Влажное полотенце, которое Джон положил мне на лоб, почему–то так успокаивает. (Потому что он положил его? Возможно.)

– Вижу, ты не очень хорошо себя чувствовал какое-то время. Нужно было мне позвонить, – Джон переносит телевизор из гостиной в мою спальню. Понятия не имею, зачем.

– Я предпочитаю писать сообщения, – мой голос звучит странно, задушено. Будто и мой голос вообще. Из меня исходят чужеродные звуки.

– В таком случае, нужно было написать. А теперь у тебя пневмония.

– Со мной все будет нормально, – надо сказать, звучит это совсем не нормально. Чудовищно. Во рту все еще горький привкус антибиотиков. Кашляю. (Ай.)

Он ставит телевизор на комод, вставляет вилку в розетку. Включает. Слишком громко; он хватается за пульт (торчит из его кармана). Давит на кнопку, пока звук не утихает. Он поворачивает его так, что экран смотрит прямо на меня – мерцающий свет невероятно раздражает. Хочу спросить, зачем он перенес этот чертов телевизор, но разговоры могут снова спровоцировать кашель. Неприятно.

Он скачет вокруг как нервный кролик. (Примечание: никакой хромоты. Прошло четыре дня с тех пор, как мы виделись. Нет и намека на хромоту. Четыре дня порознь – еще нормально, по крайней мере, в этом убеждена нога Джона. Но мои легкие не согласны.) Берет стакан и идет на кухню, наливает воду. Заставляет выпить. (Кашляю из–за этого.) Снова наливает воды и оставляет стакан на прикроватном столике. Идет опять на кухню и возвращается с тремя апельсинами в руке. Залезает ко мне на кровать, берет пульт, переключает каналы, пока не находит что-то интересное. Устраивается поудобней, его плечо касается моего. (Возможно, телевизор в спальне не такая уж плохая идея.) Он очищает апельсин и кладет дольку в рот, потом протягивает еще одну мне.

– Ешь, – ворча и кашляя, я с трудом пытаюсь сесть поудобнее. Он кладет ее мне в рот силой. Сладость. Проводит пальцем по губе, на короткое мгновение останавливается на щеке. Отрывает еще одну дольку и держит ее у моего рта, пока я не высовываю язык, чтобы взять ее. – Молодец.

Четыре дня – еще нормально.

*

Тело все в водорослях, раздуто и воняет. Донован и Лестрейд держатся на расстоянии. Я совсем не против. Разлагающееся человеческое тело почти как живое: немного другой набор химических соединений внутри высокоэластичного контейнера. Все еще человек, все еще полон деталей. Следы на шее (пальцев), на запястьях (пальцев), на бедрах (пальцев), на щиколотках (пальцев). Сколько в итоге рук? Пять различных пар. Похоже на банду. Этот человек был силен и боролся. Выбил кому-то парочку зубов.

Краем глаза замечаю движение. Прошло почти две недели с нашей последней встречи. (Навещали друзей Мэри в Берик-апон-Твид; подумать только, играли в гольф на выходных.) Джон. Снова хромает. Поднимаю взгляд.

– Порядок, Джон? – спуск по крутому откосу, никто ему не помогает. Снова с тростью (деревянной; бедный Джон. Она ужасна и к тому же коротковата для него.)

– Все нормально, – бурчит он. – Нормально.

– Как гольф?

– Еще скучнее, чем ты можешь себе представить.

– Учитывая то, что ты хорошо себе представляешь, до чего может дойти мое воображение, это звучит весьма пугающе.

К счастью, в Лондоне всегда можно заняться чем–то опасным. Расставание на одиннадцать дней – слишком долго.

– Напиши сообщение за меня, – он поднимает глаза, растерявшись на секунду. Так и не спустился с откоса. Останавливается, достает телефон из кармана. Смотрит на меня.

По памяти называю ему номер. Это будет длинная ночь.

*

Тело нашла домовладелица. (Интересно, что бы сделала миссис Хадсон, если бы нашла на чердаке мое туловище с отсеченными конечностями, засунутое в сумку для крикета? Закричала бы, убежала, заплакала и вызвала полицию, или же закричала бы, убежала, вызвала полицию, а потом только заплакала? В глубине души она практичная женщина.) Я слышу Джона на лестнице. Уже знаю, о чем говорит этот звук – прошло девять дней. Девять дней – слишком долго. Его хромота снова проявилась. Не очень сильно, то есть не настолько, чтобы он сомневался, подниматься ли по ступеням, или морщился от боли, когда садится, но уже заметно. Легкий стук трости на лестнице.

Я не поворачиваюсь, когда он входит. Наклоняюсь над сумкой для крикета, ищу улики перед тем, как переверну тело. (Чердак захламлен: грабли, топор, ручная пила, мачете, бензопила. Ничто из этого не является орудием убийства. Следы на шее, чуть ниже места отчленения головы. Душили. Чем-то мягким: шарфом? Подушкой? Не веревкой. Чем–то из ткани).

– Джон, – он уже у двери, остановился. Не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он вертит в руках это претенциозное деревянное безобразие. – Дай мне свою трость.

Он хромает ко мне. Протягиваю руку назад, не оборачиваясь. Мне не нужно смотреть, я и так знаю, как он выглядит прямо сейчас: немного стыдится хромоты, сбит с толку, расстроен. Вопреки всему надеется, что я не упомяну про нее. (Я не упоминаю. Никогда этого не делаю). Прячется за своей отросшей челкой (будто это возможно). Кладет ее мне в руку.

– Спасибо, – секундное колебание: топор? Ручная пила? Проще всего было бы сделать это бензопилой. Обхожу, подбираю ее, в левой руке у меня ужасная трость Джона.

– Шерлок?

Зажимаю трость подмышкой и тяну за трос бензопилы. Она заводится с первой же попытки. Держу ее в правой руке, трость беру в левую. Один единственный разрез, прямо посередине. Нижняя часть ее падает на пол. (Безвкусный золотистый наконечник, весь в сколах – уродливый. Выглядит так, будто его кто-то пожевал. Будто тростью пользовались слишком долго.) Выключаю бензопилу.

Оборачиваюсь, смотрю на Джона. Он потрясен. Озадачен.

– Ужасно, – говорю я. – Трагический несчастный случай произошел с твоей тростью. Какая жалость.

Он начинает смеяться.

Направляюсь к двери и там поднимаю простую черную металлическую трость, которую принес с собой. Протягиваю Джону рукояткой вперед.

– Эта вместо нее, – идеального размера, сделана на заказ. (Конечно, пригодились мои точные знания длины его ног и рук, особенностей походки; мне удалось определить идеально подходящий ему размер. Позже он обнаружит, что как раз под рукояткой выгравированы его инициалы. Маленькие буквы: Дж.Х.У., расположенные так, что он сможет пробегать по ним пальцами, когда заскучает. Сейчас он не заметит. Позже, когда будет дома и коснется пальцами гладкого метала.) Она не такая обыкновенная, как его первая трость (несомненно, полученная в больнице и изношенная предыдущим владельцем), но она целая, ничуть не претенциозна и (помимо прочего), очевидно, временная. – Старой уже ничем не помочь.

– Спасибо, – улыбается мне. На его лице написано удивление. Благодарность. Нежность.

Киваю и возвращаюсь к спортивной сумке для крикета.

*

Джон назначил встречу у Анджело, ужин. Мэри сегодня ночью работает (это действительно так? Мне просто интересно), поэтому мы предоставлены сами себе. Никаких планов; посмотрим, что подвернется. Я сижу у окна и наблюдаю, как он приближается обычной ровной походкой, только слегка наклоняясь влево: снова снижает нагрузку на ногу. Не осознает этого, но делает. Его тело борется с ним, мозг настаивает на существовании повреждения, которого на самом деле нет. Еще не полноценная хромота, но уже близко. Шесть дней с нашей последней встречи.

Шесть дней. Слишком долго.

*

– Тебе нужно видеться со мной дважды в неделю.

Я говорю это ему, когда он сидит в своем кресле напротив и читает медицинский журнал. (Его подписки все еще приходят на Бейкер-стрит, хотя он больше не платит свою часть арендной платы.) Вечер вторника, и Мэри на собрании книжного клуба. В руке у него чашка чая. Ему снова пора подстричься. Поднимает глаза и смотрит сквозь челку.

– Что?

– Я следил за развитием твоей хромоты.

Он немного бледнеет. До сих пор я ни разу не упоминал о ней, несмотря на то, что ее появление и исчезновение в течение последних нескольких месяцев явно бросается в глаза. Он предпочитает притворяться, что ничего не происходит, так что это будет наш единственный разговор об этом. Я быстро все скажу и сменю тему.

– Тебе необходимо ощущение опасности или потенциальная возможность ее ощутить. Я могу это устроить. Четыре–шесть дней подряд без такого ощущения, и хромота возвращается. Если мы будем видеться, по крайней мере, дважды в неделю, этого не произойдет.

Пауза. Он выглядит озадаченным. Смотрю в газету у себя на коленях. Просматриваю новости. Ищу преступления, связанные с шарикоподшипниками. (Это важно.)

– Конечно, если ты уедешь в отпуск, или мы не сможем видеться по другой причине, я полагаю, ты можешь и сам раз в неделю подвергать себя опасности. Может сработать, но пока точно не могу сказать. Хотя, я подозреваю, что проще со мной видеться.

– Я… – Джон, кажется, не знает, что сказать.

– У Мэри минимум одна ночная смена в неделю, а еще она встречается с друзьями после работы не реже раза в неделю. Если ты будешь проводить эти вечера со мной, трость вообще больше не понадобится, – не поднимаю глаз. Слышу, как он расслабляется в кресле. Выдыхает со смехом.

– Я…понял, – говорит он. Смотрю на него. Ухмыляется. Впечатлен. Польщен. До сих пор немного смущен. Я решил еще одну его проблему. (Разве он не понимает?) – Потрясающе. Ты наверняка отследил все до часа, – качает головой. – Это…потрясающе.

– Ну… – снова смотрю в газету. Комплименты Джона никогда не перестанут вызывать жар в капиллярах под моей кожей.

– Как долго ты это выяснял?

Прикидываю.

– Около четырех месяцев.

Он встает, подходит ко мне. Присаживается рядом. Касается ладонью моей щеки, поглаживает большим пальцем. Поднимаю голову и смотрю на него, все еще держа газету. Он сияет. Наклоняется и целует меня в губы (легко).

– Это хороший план. Спасибо.

Я не знаю, что на это ответить. Поэтому ничего не говорю.

Он остается сидеть рядом со мной и продолжает читать журнал. Весь оставшийся вечер я ощущаю вкус его губ.



Глава 11. Зову вещи своими именами

Саммари:тихий ужин в узком кругу у Мэри в Кэптоне выливается в череду критических умозаключений Шерлока, легкое опьянение, порез на руке и важное открытие.




Маленький (дешевый) обеденный стул; расшатанный болт в спинке давит и колет. Нервирует. Ерзаю, покачиваю ногой стаккато. Ножки стула (грубые, непокрытые войлоком) царапают пол, оставляя царапины (необработанное дерево, в постоянном движении) на полу в столовой, следы этих неловких посиделок. Даже убрав отсюда мебель, можно будет точно воссоздать сцену: пара влюбленных (Джон во главе стола, Мэри по правую руку) склоняются друг к другу, полные счастья и радости, и их гость, весь как на иголках (стесненный, готовый взорваться в мгновение ока, полный сдерживаемого напряжения), чуть в стороне. Все можно прочесть по полу: двое без всяких сожалений, один - буквально соткан из них.

- Я открыла ее, а там был презерватив. Со скрепкой внутри. Скрепкой! – Мэри рассказывает библиотекарские байки. Она умеет выбрать удачное время для штуки, и знает, когда выдержать драматическую паузу. Типично для патологических лжецов. (По правде говоря, типично и для тех, кто считается в обществе привлекательным и успешным.) – Он вернулся на следующий день и попросил отдать закладку.

Джон смеется. Касается ее руки.

Его волосы в легком беспорядке, ее – недавно уложены (свежий лак для волос, дешевый). Только что подкрашенные (очень дешевой) помадой губы; неровный мазок, выходящий за контур верхней губы. Та же помада на щеке Джона. Их постель (за закрытой дверью, будто они пытаются скрыть от меня само существование супружеского ложа, будто есть что-то непристойное в том, что я его увижу) недавно была поспешно застелена. Пахнет потом, лубрикантом (дешевым) и спермой. Они занимались сексом до моего прихода. Почти вижу, как по его венам растекается окситоцин. Припухшие веки, тихая нега удовлетворения. Доверие. Привязанность. (Любовь. Просто зову вещи своими именами.)

Его лицо не искажает гримаса бессилия (злости, страдания), когда он с ней (как это часто бывает, когда он со мной). Она разглаживает его лицо (плечи, длинные мышцы спины и короткие - рук, а также трудности его послевоенной жизни). Она что-то говорит, он смеется. Довольный, непринужденный, уверенный, бесстрашный.

(Отсутствие страха: его телу это не нравится. Оно, невзирая на уверения разума, чувствует напряжение там, где его нет, придумывает повреждения вопреки их неизменному и осознаваемому отсутствию. Война сломала Джона. То, чего ему так хочется (счастье, постоянство, комфорт, любовь), то, что у него есть сейчас, калечит его.)

Мой ценный вклад в эту утопию: риск и страх. Неопределенность. Опасность. (Горечь. Сожаление.)

Я в отчаянии.

Верная оценка. Точная. Разумеется, я в поисках опасности. Загадки и преступления, улики и тщательный анализ, наблюдение и дедукция – все это помогает оставаться в здравом уме. Я что, совсем не способен обеспечить комфорт, расслабленность, невинные удовольствия – все то, что я читаю по лицу Джона, когда он приобнимает Мэри (правой) рукой? Приятную тяжесть в теле от переполняющих его доверия и окситоцина? Именно это, как думал Джон, я бы возненавидел? Глупости нашей общей постели, взлохмаченных волос и предсказуемых реакций знакомого тела в моих руках? (Прикосновение моих не накрашенных губ к его щеке? Возненавидел бы я это? Он ошибся? Я не знаю. Думаю, он ошибся. Думаю, я ошибся. Сожаление. Обратная перемотка: все сначала.)

- Еще картофеля? – Мэри держит в руке ложку (эмаль на рукоятке сколота; она порежется об нее, если сдвинет ладонь чуть влево). Она улыбается мне. Так и светится от счастья.

Неожиданность: по Мэри ничего не скажешь. Мне почти невозможно ее вычислить (в этом смысле, по крайней мере, только в этом смысле). Все ее тело не выражает ничего определенного: поведение кажется естественным, но на деле все наоборот. Урок: Мэри может заняться сексом (с Джоном, с кем угодно), а я не смогу потом ее разоблачить. Глаза ясные и дружелюбные, взгляд пристальный. Выглядит так, будто она наслаждается моментом, полна уверенности в себе, все остальное скрывают глаза, рот, ее лицо, на котором застыло отрепетированное выражение. Я могу взглянуть на Джона и узнать, что было за несколько минут до моего прихода, но ее глаза (лицо, тело) абсолютно ничего мне не говорят. Это беспокоит.

Мэри научилась мастерски скрывать разоблачающие реакции своего тела, или же ей повезло иметь эту способность от природы. (Социопат? Нет, не думаю.) Была бы она менее внимательной, подозрительной, сосредоточенной на себе и ситуации в целом, намного более спокойной, я бы вычислил следы ее недавней сексуальной активности по лицу и телу. Она еще опасней, чем я себе представлял. Всякий раз, когда она попадается на измене (три неудавшихся замужества и расстроенная помолвка: очевидно, ее подловили), она делает это нарочно. (Чтобы наказать себя? Возможно. Вина. Стыд. Желание исправиться, быть лучше? Желание начать все сначала? Ее собственные ошибки позорят тех, кому она изменяет? Ее способность обманывать делает их менее интересными, привлекательными в ее глазах? Разочаровывается ли она в своих мужчинах, обнаружив их полное невежество?

Джон и Мэри сидят здесь, в клэптонской квартирке, словно мягкие тряпичные куклы, и смеются над уже знакомыми историями, оставаясь при этом совершенно разными людьми. Она - сдержанная и трогательная беспечность; он - потерянный, уязвимый и спокойный. Расслабленный. Открытый. Он по своей природе честен с теми, кого любит; она же, напротив, нечестна. Несоответствие. Она держит пистолет у его виска. Он подается ему навстречу. Катастрофа.

В любом случае, с ней он рискует испытать боль и страдания сильнее тех, что он когда-либо мог пережить со мной, но Джон, очевидно, об этом не подозревает. Ведь иначе жизнь с Мэри тоже должна была бы спугнуть его хромоту. Я ему даже не нужен.

- Ай!

- О, ты порезалась…

- Ой!

- Дай-ка я…

- Просто…

- Я сейчас принесу…

Она все же сдвинула кисть влево. Глубокий порез на ладони. Сильно кровоточит. Капля крови на картофеле.

- Видимо, никакого плавания завтра, - Джон делает повязку на руку.

- Похоже на то, - произносит Мэри. – Но завтра вечером я иду… - короткая пауза, - в книжный клуб, помнишь? – тон голоса слегка изменился. Рукой (левой, которую Джон не перевязывает) она неосознанно дотрагивается до своего лица. Бросает взгляд на меня, затем на Джона. – «Сентименталисты», – уже другим тоном. Отрепетированным, взвешенным. Нарочито нормальным. Спокойным. Она устанавливает зрительный контакт, опускает руку, улыбается. – Жду не дождусь, книга замечательная. Канадский автор. Победитель конкурса. Ты читал?

Она лжет. Боль на мгновение выбила ее из колеи? Неожиданность? Кровь? Она врет насчет книжного клуба. В первый раз? Первое рандеву в замужестве? Не думаю. Джон понятия не имеет. Он позволяет ей сменить тему, он ничего не слышал о «Сентименталистах» и Премии Гиллера. Она рассказывает о том и другом. Она обо всем разузнала, прочла книгу. (Она библиотекарь.) Железное алиби. Книжный клуб существует (конечно), но я готов дать свою (ее, его?) голову на отсечение, что завтра они не собираются, это ложь. (Может быть, встреча состоится завтра днем, и обман совсем незначительный, как можно ближе к правде, и у нее будет алиби на несколько часов, чтобы заняться тем, о чем Джон не должен знать. Хочет, чтобы это сошло ей с рук. Хочет почувствовать возбуждение от обмана.) Искусная. Опытная. Никакого чувства вины, пока никакого. Пока это только забава, игра, кайф; секс этим вечером, за несколько минут до моего прихода, был началом игры. У нее тоже страсть к опасности. Она обожает выходить сухой из воды. Ходить по краю, быть почти пойманной. Но ее никто не поймает, пока она сама этого не захочет.

- Вы двое могли бы тоже чем-то заняться, - глаза Мэри излучают безграничную радость. – Может, раскрыть преступление или телевизор посмотреть? Но сначала ты, наверное, его поужинать позовешь, Шерлок?

- Ну конечно, - я улыбаюсь в ответ. Я тоже могу играть в эту игру. Теплота и искренность. Она пытается сбить меня со следа, занять меня на время, пока будет занята сама? Думает, если я буду развлекать Джона (ужин, ТВ, может быть, немного убийств на десерт), от моего внимания ускользнут ее ночные бдения. (Она настолько расчетлива? Знает, что я подозреваю ее? Что я бы следил за ней, наблюдал через окна, изучал и вычислял бы?)

- Какой джентльмен, - она смеется. – Вы двое идете на свидание, пока я сижу с девочками в книжном клубе. Я могу приревновать!

Отвлекающий маневр. Классика. Намек на то, что Джон будет изменять, в то время как свидание с любовником скорее, ее план. Очевидно. Она смеется над собственной шуткой. Считает себя такой забавной.

Джон бросает на нее обиженный взгляд. На его лице вспыхивает гнев, но он тут же подавляется. Она пересекла какую-то черту. (Какую?) Лицо Джона напряжено, кулак сжимается и разжимается, он медленно глубоко вдыхает, чтобы успокоиться. Он очень зол; я его таким никогда не видел. Он натянуто улыбается мне (извинение: за что?) и делает глоток вина (дешевое: ужасно). Его предали; одно из тысячи маленьких предательств между влюбленными. Слетело с языка и задело больное место. Его поставили в неловкое положение передо мной. (Почему? У Джона от меня какие-то секреты?)

Почему это утверждение так сильно обеспокоило Джона? Пренебрежение его гетеросексуальностью, его мужественностью? Скорее всего, нет. Он считает такие вещи нормальными. Его сестра – лесбиянка. Он целовался со мной (в губы), он спал рядом со мной в собственной кровати. Признал свое влечение (хоть и необычное для него) к мужчине (ко мне). Не думаю, что он обиделся на шутку (очевидно, шутку) о романтических отношениях со мной.

О.

Это не шутка, несмотря на убедительный смех Мэри.

В темноте, возможно, в постели, холодной ночью, как-то раз прошлой зимой, обнимая Мэри (темнота делает все признания менее мучительными), он признался в своем непристойном, но (умышленно) не реализованном влечении (ко мне). Ну конечно! Никаких секретов между супругами; Джон такой романтик, что искренне верит в это. Абсолютная честность. Он был абсолютно честен. Она знает, что между мной и Джоном было что-то (неопределенное, не представляющее угрозы; конечно, она не почувствовала серьезной угрозы).

(Она знает о поцелуе? Имеет ли вообще значение поцелуй, легкое «спасибо» между друзьями, краткое целомудренное соединение губ? Я даже не ответил на него. Не хватило времени. Был застигнут врасплох. Поэтому он не имел никакого значения? Они думают, что я не хотел этого поцелуя. Поэтому ревновать его ко мне кажется ей таким нелепым?) Он хотел заняться со мной сексом. (И по-прежнему хочет?). Но не сделал этого. (Не потому, что не смог, а потому что не захотел. Потому что мы сошлись во мнении, что это разрушило бы нас. Причинило бы боль ему… Разве она не знает? Конечно, знает. Разве он забыл об этом? Он преподнес ей это как-то иначе?) Я что, все время являл собой воплощение неприятия и нежелания?

Она смеется: это потому что я такой неспособный? Потому что ни Джон, ни я не сделаем этого; потому что я какой-то монстр, играющий с его чувствами? (Или наоборот? Джон – монстр, играющий со мной? Невозможно. Немыслимо. В любом случае не смешно.) Или она верит (они оба верят?), что я какое-то асексуальное существо, не понимающее что такое близость (поцелуй(и), рука на моем бедре, прикосновение лба к моей спине, пальцы в моих волосах), и поэтому не могу расцениваться как реальная угроза ее браку? Меня невозможно представить в роли приемлемого партнера, спутника, любовника?

О.

Она подколола меня? Или Джона? Неопытный девственник, в ужасе от обладания/потери Джона (невозможно: они ничего об этом не знают, как бы они вообще узнали?), или сломленный бывший солдат, влюбленный (безответно?) в своего асексуального, неэмоционального, недоступного сожителя и лучшего друга? Или нас обоих, попавших в это нелепое безвыходное положение? Запутываюсь в предположениях, в этой неразберихе. Я был так глуп.

Гнев Джона на Мэри утихает, но он все еще расстроен. Уже борется с собой, хочет простить ее, сидя на этом жутком обеденном стуле со скрипящими болтами в спинке. Она выпила немного лишнего; он любит ее и списывает все на ее низкую самооценку, ее страх. Правда. Он испытывает ко мне чувства, которые не будет прятать. Он осознал их, но несмотря на это, он не будет отдаляться от меня. Ей простительна нервозность. Он принимает, прощает ее - заставляет себя улыбнуться, тихо посмеяться. Фальшивый смех – даже она должна заметить. Она не замечает.

Я помню, что Майкрофт мне зачитывал: «Мэри в основном привлекают мужчины с внутриличностным конфликтом. Эмоционально неустойчивые или неспособные полюбить ее в ответ, или же влюбленные в кого-то другого». Мэри знает себя достаточно хорошо, чтобы это понимать; Джон, в свою очередь, достаточно честен, чтобы признать свои эмоциональные противоречия. Они достигли компромисса.

Она насмехается над ним. Насмехается над влюбленностью в асексуального социопата. Его злость (скрытая за фальшивым смехом) почти осязаема.

Прошло всего несколько мгновений после ее шутки (хотя показалось, что намного больше: мой мир изменился навсегда, мне нужно пространство и время, чтобы прийти в себя). Она все еще смеется. Глаза закрыты. Вспышка гнева Джона, в течение нескольких секунд перешедшая в неловкость, остается ею незамеченной.

- Может и стоило бы, - намекаю я. Ревновать, я имею в виду. Все, что она, как ей кажется, знает обо мне – неверно.

Мэри снова смеется, даже еще громче, будто я произнес самую смешную вещь на свете. Такое впечатление, будто я подыгрываю. Джон пытается улыбаться и дальше, издает еще один фальшивый смешок, но его взгляд: оскорбленный, смущенный, обиженный. В нем неозвученный вопрос. За внешним фасадом скрыто гораздо больше. Больше, чем я могу распознать этим вечером. Как вообще, сидя на этом ужасном стуле, с пережаренным мясом в водянистом соусе и недоваренным картофелем на столе, я могу разобраться в этом?

Я не ухожу сразу – они бы подумали, что это побег униженного и оскорбленного. Все бы остались недовольны. Джон стал бы беспокоиться. Поэтому я жду час и сорок пять минут, полные глупых разговоров о местной преступности и плохом телевидении. Безобидно. Скучно. Просто. Постепенно атмосфера поглощает мое условное открытие и ощутимое напряжение в комнате. Оно рассеивается, будто ничего и не было. Дух притворства и обмана исчезает, и Джон снова расслабляется. Смеется. Рассказывает истории о делах, во многие из которых Мэри вряд ли верит. Она смотрит на меня будто в ожидании, что я поправлю Джона, но я этого не делаю.

Не могу отвести от него глаз; заставляю себя не пялиться. Мне страшно и радостно. Наблюдаю за ним, пытаясь обнаружить доказательство, хоть какое-нибудь неуловимое движение, характерное выражение его открытого лица, какую-нибудь подсказку. Неясно. Он наливает еще вина. Мы заканчиваем ужинать; Джон идет на кухню и возвращается с тарелкой бейкуэлльских тарталеток. (Я узнаю их: они из кондитерской, о которой я весьма высокого мнения.) Джон мне улыбается. Я отвечаю тем же. (Доказательство? Вряд ли.)

К тому моменту, когда я встаю и надеваю пальто, глаза Мэри сонно и хмельно закрываются. Она смотрит на Джона с нескрываемой нежностью. (Любовью. Зову вещи своими именами.) Несмотря на все ее недостатки, нельзя обвинить ее в черствости. Кажется, она так и не заметила, что обидела и поставила в неловкое положение Джона, и вместе с тем предоставила мне жизненно важное подтверждение. (Мои выводы должны, совершенно точно, должны оставаться умозрительными: строить теорию до того, как будут в наличии все доказательства – грубая ошибка. И моя предвзятость в этом деле очевидна.)

Уже в дверях, когда я почти ступил на лестницу и покинул эту жалкую квартирку, Джон меня обнимает. По-дружески. Прощальное объятие. С кухни доносится грохот посуды в раковине: Мэри не видит. Объятие. Извинение (Просит прощения).

- Спасибо, - голос Джона: я чувствую его вибрацию кожей. – Я рад, что ты пришел, - это так. Что бы между нами ни происходило, мы по-прежнему друзья, которые дорожат друг другом, которые рады существованию друг друга. Сложно.

Он немного отстраняется, его ладонь по-прежнему у меня на спине. Сомневается. Я улыбаюсь. Решение принято в доли секунды: не даю себе долго размышлять над ним. Наклоняюсь и целую его. Позволяю языку пробежаться по контуру верхней губы. (Вино. Жаркое. Соус. Миндаль. Его собственный молочный привкус.) Это и то, что он слегка пьян, заводит его; реакции замедленны, бдительность усыплена. Он раскован, расслаблен и доверчив. (Даже со мной; а может, особенно со мной. Почему бы нет?) Слегка втягивает мою нижнюю губу. Обхватывает спину. Рука поднимается к шее. Его язык. У меня во рту. Слияние двух необычных текстур. Страсть. По венам растекается огонь. Губы. Влажные. Бряцанье посуды; вода течет. (Напоминание.) Мы отстраняемся друг от друга. Его рука соскальзывает с моей шеи. Обмениваемся пристальным взглядом. Слегка запыхались (он; спустя секунду обнаруживаю, что я тоже).

- Было мило, - я имею в виду ужин. Это понятно? Не готов пока оценить поцелуй, и уж точно не так: «мило», - не то слово, которое я бы выбрал. Чувствую себя так неловко. Уязвимо. – Спасибо за приглашение, - по-прежнему говорю об ужине. Надеюсь, это понятно. (Было ли вообще какое-то приглашение к поцелую? Возможно. Это было взаимно. Наш первый, (последний? Конечно, нет) определенно, (полностью) взаимный поцелуй.) Мой голос звучит более хрипло, чем я ожидал. Он выглядит ошеломленным. Удивленным. (Как он вообще может быть удивлен? Если, если…нужно время, чтобы подумать. Собрать все воедино.) Он возбужден. Как и я. Сердце стучит в ушах. Я точно покрылся румянцем. Краснею. Должно быть, так очевидно. (Спишем все на вино.)

– Увидимся завтра, - не могу больше здесь оставаться. Не знаю, что делать.

Я поворачиваюсь и начинаю спускаться по лестнице.

- Завтра, - произносит Джон. Подтверждает. Голос тоже немного дрожит. Я не слышу, чтобы он закрыл дверь – наблюдает за мной. Испытываю соблазн обернуться, обменяться многозначительным взглядом, признать, что стал понимать его чуть лучше, чем раньше, (я полагаю) и что он неправильно меня понял тогда (определенно), и сказать что-нибудь нелепое и трогательное, о чем я тут же пожалею. Но я не оборачиваюсь.

Снаружи идет дождь. Не придаю этому значения. В венах огонь. По коже мурашки. Джон.



Глава 12. Дело Мэри Морстен

Саммари: Шерлок собирает информацию о ежедневных занятиях Мэри, чтобы подкрепить доказательствами ее разоблачение. СМС-переписка. Маскировка. Майкрофт не одобряет.


Меня легко принять за студента. Художественный беспорядок на голове (немного средства для укладки), сутулость. Рюкзак. Одежда: старые джинсы и тонкая футболка (Джона), хипстерский ретро кардиган из секонд-хэнда. Кроссовки. Очки: роговая оправа по линии бровей, без диоптрий. (Давно мне не приходилось маскироваться.) Кажусь скромным, неуклюжим. Стою чуть косолапо у главного входа в библиотеку ЛИЭ, пялюсь в телефон, просматриваю сообщения (точно так же, как и семь других студентов неподалеку от меня), в руке бумажный стаканчик с кофе. Мэри проходит мимо. Не узнает. Отлично.

Она тоже маскируется (в своем роде).

Духи (дорогие, новые: необычно), на ногах голубые туфли-лодочки, колготки (куплены в клэптонском магазинчике на той же улице, где находится ее квартира). Платье с глубоким декольте. Помада. Волосы не собраны в привычный конский хвост и не заколоты по бокам, а свободно спадают на плечи. Уложены феном, завиты. (Цвет ее волос – нечто среднее между белокурым и мышинно-серым; она была блондинкой в детстве и до сих пор считает себя таковой. В средней школе - девочка с короткими светлыми волосами на неудачных фото. Став совершеннолетней, она уехала в Индию и жила там какое-то время. Из-за светлых волос, должно быть, выделялась среди остальных, казалась более привлекательной, необычной, соблазнительной. Они делали ее особенной, дарили непривычно много мужского внимания. Должно быть, ей оно одновременно и нравилось, и раздражало. Мэри не красит волосы. Она позволяет им становится темнее с возрастом. Занимательная борьба не только с традиционными стереотипами о женской красоте, но и со своими собственными. Принятие (возможно, одобрение?) того, что она может меняться со временем. Что она может измениться.) Она одета так, будто сегодня важный день. Одета как человек, которым она не то что отчасти, а совсем не является.

Она встречается с кем-то сегодня. Книжный клуб – очевидный обман. Она увидится с ним (кем бы он ни был) сегодня вечером, а также, если мне повезет, в обед. Доказать сложно, но, думаю, я справлюсь. Сети бездомных уже дано задание: пятидесятифунтовая купюра и листок с изображением Мэри, ее данными. Где, когда, с кем? Ответы не заставят себя долго ждать. Мэри может воображать, что вечера в компании Джона удержат меня от слежки за ней, что она избавлена не только от его излишнего внимания и подозрений, но и от моих. Она ошибается.

Взломать ее компьютер и посмотреть рабочий календарь было несложно. (У них с Джоном есть общие странности; пароли - одна из них. Они, естественно, разные, но вот принцип, по которому их выбирают, один и тот же: либо объекты эмоциональных привязанностей, либо домашние питомцы в детстве, или, что странно, никнеймы, которые они использовали в универе для участия в интернет-дискуссиях. И Джон, и Мэри – они оба нуждаются в альтер эго, во втором «я».) Там, где стоит соответствующее время, что-то подчеркнуто, и написано просто «Встреча в обед». Никакого имени. Только встреча и все. Самое интересное событие дня.

В календаре, прикрепленном к стене за справочным столом, помечено расписание смен; мне удалось взглянуть разок. Со слов Джона, у Мэри было две ночных смены на прошлой неделе (что необычно): во вторник (когда Джон приехал из Клэптона ко мне на место преступления, а потом уснул в третьем часу ночи на диване лицом вниз) и в четверг (он настоял на просмотре DVD, и весь вечер его правая нога лежала на моей, а рука покоилась у меня на колене). Итак, ее расписание: четверг – да, там есть имя Мэри (просто ММ, чтобы посетители не смогли вычислить, а это как раз то, чем я занимаюсь), вторник – другие инициалы. Во вторник ночью Мэри здесь не было. И в следующий ее тоже не будет. Ложь.

Голубые туфли Мэри цокают по брусчатке, я иду вслед за ней, по-прежнему пялясь в телефон. Ее завитые локоны подпрыгивают на каждом шагу. Никто меня не замечает. Никому не кажется странным мое поведение. Даже когда я немного ускоряюсь, пока она поворачивает за угол и переходит через дорогу. Бросаю взгляд на часы (делаю вид, будто опаздываю куда-то). Запихиваю телефон в карман, и он тут же вибрирует. Снова достаю. Джон.

Где мы сегодня встретимся? На Бейкер-стрит? У Анджело? Или очередное место преступления требует твоего внимания?

Прилив тепла. Джон. Слишком рано для планов на вечер; обычно он начинает задавать подобные вопросы около четырех, когда его смена подходит к концу, а не до полудня. Сидит в своем кабинете в клинике, в перерыве между пациентами. Обычно он делает себе чашку чая, ест печенье. А сегодня вместо этого думает обо мне.

Нашего внимания. Но пока ничего нет. Предпочтения? ШХ

Мэри сворачивает на боковую улицу. Уклоняюсь от мужчины с тележкой; по-прежнему держу ее в поле зрения. Ускоряюсь, чтобы не дать ей ускользнуть.

Думаю, Бейкер-стрит. Хочу посмотреть Х-Factor. Вернуть телевизор на место?

Вижу, как ее голубые туфли и платье скрываются за дверью ресторана. Через дорогу здание книжного магазина с венецианскими окнами. Дислоцируюсь там для наблюдения.

Я уже положил туда телячью кожу. Пусть стоит, где стоит. ШХ

Мэри провожают к столику неподалеку от окна, но не прямо у него: жаль, но и этого достаточно. Она садится лицом к окну, оставляет для своего визави место, с которого хорошо просматриваются входная дверь и снующие официанты. Мэри – пассивная сторона, принимающая. Почти полностью другой человек. Пьет воду маленькими глотками. На ее лице написано наслаждение. Предвкушение. Прилив адреналина от того, что она ставит все на карту, балансирует на краю пропасти. Их общие с Джоном странности. Они не такая уж плохая пара.

Я даже спрашивать не буду. Прихватить с собой чего-нибудь поесть?

Машины останавливаются: одна из них припарковалась на другой стороне улицы. Мужчина в костюме – весьма вероятный кандидат. Женат. Уже лысеет. Симпатичный, но не смазливый. Явно успешен (дорогой костюм, обувь, булавка для галстука). Пересекает улицу и входит в ресторан. Мэри поднимается с места, они обнимаются. Она целует его в щеку. Он берет ее руки в свои, и это прикосновение длится несколько дольше, чем положено. Она присаживается, он - напротив нее. Расправляют салфетки, сдвигают ноги. Их руки на столе. Он поглаживает ее пальцы. Она смеется. Флиртует. Свидание.

Все, что хочешь. ШХ

Выхожу из книжного магазина, останавливаюсь за машиной этого мужчины. (Бентли; красный. Не перепутаешь даже издали.) Отхожу подальше, достаю телефон. Делаю вид, что торопливо строчу сообщение. Оборачиваюсь, чтобы сфотографировать номерной знак. Сокрушенно вздыхаю, качаю головой, поправляю очки на носу. Снова засовываю руки в карманы. Весь этот спектакль необходим, чтобы никто не заподозрил - взволнованный студент, набирающий сообщение посреди улицы совсем ничем не примечателен. Возвращаюсь к книжному магазину, прислоняюсь к кирпичной стене. Достаю телефон. Запечатлеваю Мэри, с восхищением глядящую на лысеющего мужика. (Больше тестостерона, чем у Джона. У него либидо выше? Амбиций больше, это точно.)

Отправляю Лестрейду сообщение, прошу проверить номер. По почте пересылаю фото в качестве доказательства. Лестрейд имеет привычку воспринимать такие просьбы всерьез, только если я прикладываю к ним фотографические свидетельства. Будто съемка и отправка фотографии предполагают куда более важный запрос, чем простая СМС с регистрационным номером.

Зачем тебе это?

Важно. Требуются имя/адрес. ШХ


Еще один взгляд на Мэри: ее рука касается его лица, она улыбается. Незнакомый взгляд. Такая явная покорность. Странно. Лестрейд еще не ответил – хороший знак. Проверяет номер.

Телефон снова вибрирует. Лестрейд? Очень быстро, если это он. Нет. Майкрофт. Только лишь из ребячества чуть не запихиваю телефон обратно в карман. Возвращаюсь на главную улицу, раздраженно смотрю в камеру слежения перед тем, как взглянуть на экран телефона.

Нашел наилучшее применение своим способностям?

Поразительно, как Майкрофту удается передавать в СМС свой насмешливый тон, что он так и сочится из каждого сообщения.

А это наилучшее применение твоим? ШХ

Прохожу три улицы. Проскальзываю в магазин и переодеваюсь в свободной примерочной: снова привычные брюки, туфли, правда, не снимаю старую футболку Джона, она остается под отглаженной рубашкой. (Есть в этом что-то заманчивое: она пахнет им.) Оставляю там кроссовки (отвратительные), запихиваю очки и джинсы обратно в рюкзак. Перекидываю его за плечо. Вешаю кардиган на крючок в стене примерочной. Телефон вибрирует. Лестрейд.

Джеймс Карстейрс. Площадь Миддлтон,4, Клеркенуэлл. Что он сделал?

Элитный район (сравнительно). Соответствует марке его автомобиля, цене туфель. Ловлю такси. Нет времени отвечать Лестрейду (как бы там ни было, он, скорее всего, уже занят чем-то другим), я должен разузнать больше. Такси плетется в общем потоке – нужно сосредоточиться. Адрес и имя: проверяю в разных базах, к которым у меня есть доступ, (о, Майкрофт, ты и твоя скучная ненадежная система безопасности) и обнаруживаю, что он агент по продаже недвижимости, эксклюзивный. Есть ли хоть какая-нибудь существенная связь между ним и Лондонским Институтом Экономики? Даже не его выпускник. Никакой очевидной связи. И неочевидной тоже. Эта его встреча с Мэри может быть деловой (вероятность есть), но едва ли. Его никогда никто не увидит рядом с ее квартиркой в Клэптоне, он никогда не провоняет прогорклым куриным жиром. Он даже представить себе такого не может. Что нужно состоятельному агенту по недвижимости от работающего в ночную смену библиотекаря (кроме самого очевидного)? Мэри не владеет элитной недвижимостью, и уж тем более не может, с финансовой точки зрения, позволить себе ее приобрести. Взаимоотношения между этими двумя (Джеймсом и Мэри, Мэри и Джеймсом) не что иное, как интрижка.

Мэри не удалось избежать измены и в четвертом браке (вообще-то, в пятом, если отбросить формальности). Было бы безумием ожидать от нее чего-то другого.

Дом номер четыре на Площади Миддлтон – впечатляющий таунхаус. Окна на втором этаже говорят, по меньшей мере, о двух детях (дочери, еще не подростки). Обои – о жене. Замечаю движение внутри. Домашняя прислуга? Нет. Дорогое платье. Жена дома. Ставит цветы в вазу. Взмахивает рукой в такт музыке. Абсолютно ничего не подозревает. Телефон вибрирует. Проверяю. Майкрофт. (Почему он не оставляет меня в покое?)

То, что ты замышляешь, совершенно неразумно.

Измена – это предательство, которое ранит в основном самим знанием о нем. Если никто не знает, все идет своим чередом: цветы отправляются в вазу, музыка играет, дети учатся за городом и приезжают домой на выходные. Если бы можно было удалить знание (удалить с жестких дисков в головах, затем перезапустить - и нет больше ни улик, ни свидетелей, способных рассказать и восстановить картину), то не было бы никаких жертв. Но жертвы всегда есть.

Полагаю, иногда жертв нет или их может не быть: открытые браки, многоженство/многомужие. Но это только смена понятий. Даже в этих союзах есть свои версии измен, всегда разные. Это тот случай? Жена с тюльпанами, большой дорогой дом, красный Бентли. Двое детей. Обои от Osborne & Little. Мебель от Christopher Guy. Неясно. Маловероятно. Она строит нечто в стенах этого дома, нечто особенное, а он (Джеймс) нарочно разбирает все по кирпичику. Еще один бедолага, который любит риск. (В конце концов, он агент по продаже недвижимости.) Она бы ушла от него, забрав с собой все, что у него есть. Она бы его уничтожила.

Телефон вибрирует. Сообщение. Опять Майкрофт? Нет. Джон. Я рад, но почему сейчас? У него же прием пациентов. Середина дня. Обычно в это время он говорит мне, что слишком занят, просит оставить его в покое. Он думает обо мне. Всего один поцелуй, один настоящий поцелуй - и он весь день думает обо мне. (Как и я.)

У меня сегодня был пациент, который думал, что у него проказа.

Рассказы о пациентах Джона – наш давний способ скоротать время между расследованиями, чаепитиями и просмотром ужасных передач. Ему не терпится, он взволнован, хочет заполнить пространство чем-нибудь (чем угодно). Я поцеловал его, он ответил. Недвусмысленно. Он, должно быть, гадает, что я этим имел в виду. (Так что я этим имел в виду?) Обычный порядок вещей изменился. Сегодня он хочет остаться на Бейкер-стрит, что, скорее, означает вечер в приватной обстановке, нежели выход в люди. Планирует ли он зайти немного дальше? (Вспышка тревоги/предвкушения. Сложно их различить.) Или он, наконец, скажет, что ему пришлось выбирать между мной (опасность, катастрофа) и Мэри (катастрофа, опасность), и он выбрал ее?

Серьезно? ШХ

Сегодня вечером у меня будет окончательное подтверждение тому, что соотношение опасность/катастрофа Мэри, по крайней мере, такое же высокое, как и мое.

Мне показалось, он даже расстроился, что на самом деле здоров.

Так оно и есть, Джон - жертва. Он не знает: Мэри бережет его. Она будет и дальше это делать, пока с ним не будет покончено, пока его (выразительное, открытое) лицо не заставит ее, в конце концов, испытывать больше стыда и чувства вины, чем удовольствия. Пока Джон не знает (если, конечно, Мэри не подцепит какую-нибудь болезнь; хотя, она-то не подцепит - она более чем опытна в таких делах), он не страдает, но если я скажу ему, он точно будет, и именно я причиню ему эти страдания.

Иногда боль – благо.

Я бы тоже расстроился. Проказа - это занятно. ШХ

Мне нечего делать в этом богатеньком районе рядом с ничего не подозревающей женой. Майкрофт вообразил, что я собирался увидеться с ней, предостеречь ее, показать улики, но это никак не входило в мои планы. Я просто хотел узнать, кто такой Джеймс Карстейрс. Полная противоположность Джону. Все то, чем он не является. Уравнение риска, в котором Джон – константа. В этой лжи вся суть его ценности для Мэри.

Девушка из Сети ждет меня у входа в 221б. Я опоздал: Джон уже приехал, еда (тайская) остывает. Я написал ему, чтобы он начинал ужинать, но он настойчиво дожидается меня. (Это свидание?) Девушка (кажется, Джейн) сует мне листок в руку. Фотография Мэри. Кто-то, должно быть, проследил за ней после работы. Прошло уже два с половиной часа после окончания ее смены. Карандашом написано: «Миддлтон, дом 4. Красный Бентли». Вот она где, вот где ее можно сейчас обнаружить. Вот куда я могу привезти Джона и раскрыть всю правду. Покончить со всем этим.

Или я могу устроить измену (Джона, со мной) Мэри. В эту игру можно играть вдвоем. Двое уже играют. Джон балансирует на краю пропасти, все еще пытаясь удержать равновесие. Мэри уже сорвалась.

Я поднимаюсь по лестнице в сомнениях, но лицо Джона (его открытое, честное, такое знакомое лицо) развеивает их. Мы смотрим этот отвратительный телевизор, сидя на моей кровати. (Еда не такая уж холодная.) Когда он смеется, я чувствую вибрации всем телом. Он опирается локтем одной руки на подушки, а другую кладет мне на плечо, касаясь пальцем шеи. Он не заговаривает о поцелуе, и я тоже, не спорит и не высказывает никаких претензий, а стирает пальцами арахисовый соус с моего лица и облизывает их. Я пялюсь на его пальцы. Он засыпает в моей кровати, положив голову мне на грудь. А я не могу сомкнуть глаз до самого утра.




Глава 13. Джеймс

Саммари: ночью Шерлока будит очень расстроенный Джон, и причина этому – одно единственное слово.



Резко открываю глаза. Шаги на лестнице: не миссис Хадсон. Мужские. (Опасность? Враг?) Пару секунд не могу сконцентрироваться, как это случается при прерванном на полуслове разговоре или размышлении, или же при полной растерянности; застали врасплох, во сне. Странный сон. (Выстрел? Так много снега, какой-то пистолет и кусок штукатурки или кирпич?) Уже проснулся. Шаги на лестнице, редкие. Крадется в темноте. Пытается идти тихо. Мужчина в ботинках с резиновой подошвой. Хромает.

Джон. (Вычислил секунды за три; я выучил наизусть темп его походки, тяжелой из-за психосоматического расстройства. Я узнаю его по звуку шагов на любой стадии развития хромоты, даже когда он поднимается по лестнице, а я в полусонном состоянии.)

Сейчас уже перевалило за два часа ночи, ближе к трем. (Почему он хромает? Прошло всего три дня с нашей последней опасной вылазки (расследование, погоня за подозреваемым, нож). Обычно хромота не возвращается за три дня – это слишком быстро.) Безлунная ночь. Только резкое желтое свечение натриевых фонарей с улицы. Сажусь в постели, ступнями касаюсь холодного пола. Встаю. Нет времени надевать халат. (Джон ранен?) Прилив адреналина.

Только дотрагиваюсь до ручки двери, как она тут же открывается. Легкие наполняются холодным воздухом, будто я до этого задерживал дыхание. (Задерживал?) Джон. Понурые плечи, отчетливая хромота, правда, не так сильно, как обычно. Без трости. Он плелся через весь город, делая только хуже. Он не ожидал увидеть меня, и едва ли может это сделать сейчас, при таком-то освещении. Удивленный взгляд, быстро моргает (признак смятения, сильных переживаний, расстройства). В слабом свете фонарей его лицо кажется болезненно-желтоватым.

Он не зажимает рану, сломанный нос или другие повреждения на лице, не останавливает кровотечение из пулевого отверстия или колото-резаной раны, не держится за сломанное ребро, не выплевывает кровь вместе с зубами - словом, никаких следов недавнего насилия. Не ранен, а просто часто моргает, и кожа вокруг глаз слегка влажная. Ранен в другом смысле. Более глубоком. Мэри. (Он раскрыл ее секрет?) Сердце бешено стучит.

- Я тебя разбудил, - это не вопрос, конечно. Джон прожил со мной достаточно долго, чтобы понять по моему затуманенному взгляду, что я только что проснулся. Пижамные штаны, футболка (его). Без халата. Босые ноги. – Прости, я не хотел…Я…

Он хочет войти (очевидно). Я открываю дверь шире и пропускаю его; прихрамывая, он заходит.

Хромота. Любопытно: она вернулась (так быстро) из-за того, что он узнал о неверности Мэри? Душевные раны, они ведь тоже провоцируют прилив адреналина (или могут спровоцировать), однако, в отличие от физической опасности, риск духовных страданий не пробуждает в Джоне те же стойкость и уверенность. Чувства и их последствия: не та область, в которой я когда-либо буду чувствовать себя уверенно и решусь написать монографию. Пепел от сигарет: да. Влияние сильных переживаний на тело человека, на его поступки: нет. Слишком много разных эмоций. Слишком много вариантов реакций. Непредсказуемо. Индивидуально.(Хотя, вызов, в общем-то, достойный. Абсолютная определенность – это скучно.)

- Все в порядке? – мой голос хриплый со сна, беззащитный (полусонный). Слышу в нем собственное беспокойство. Чужие эмоции отражаются и звучат, словно в эхокамере или зеркальной комнате, где они преувеличиваются, подчеркиваются, искажаются. Страдание на его лице так очевидно. Чувствую себя беспомощным. Мне не нравится видеть его таким. Кажется, будто нечто горячее и тяжелое легло мне на грудь и перекрыло дыхание.

Он смотрит на меня. У него покрасневшие и влажные глаза. Выглядит измученным. Кладу руку ему на плечо, ладонью касаюсь груди. Он улыбается.

- Да, - он накрывает мою руку своей. – Я никогда не видел, чтобы ты так…волновался, – его улыбка выглядит странно в сочетании с болью в глазах. – Пытаешься быть заботливым?

- Сейчас почти три часа ночи, - он сразу же напрягается. На мгновение чувствует смущение. – Я подумал, ты ранен, - бросаю взгляд на его ногу. – Ты…- почти произношу «хромаешь», но в последний момент передумываю. Вербальные танцы, которые начинаются, когда ты не хочешь причинять еще большую боль. Нелепое действие, но такое необходимое. Джон.

Он опускает взгляд. Знает, что я хотел сказать. Его рука безвольно падает, а я складываю руки на груди. Прохладно. Слегка дрожу. Проснулся от странных звуков, предчувствия потенциальной опасности, так что тело на взводе. Джон потирает глаза. Я обхожу его и прикрываю дверь. Удерживаю его внутри. Удерживаю его.

- Ты не в порядке, - тоже не вопрос.

Он вздыхает. Пауза. Он может и не ответить. Умело прячет ладонями глаза – то, что выдает его страдания больше всего. Он не хочет мне рассказывать (почему?). Его губы сжаты, будто сдерживают что-то. Часть его хочет выговориться, но он себе этого не позволяет.

- Мы поссорились.

Вот как. Не (просто) разоблачение (если именно это произошло), не просто факты и доказательства. Открытый конфликт. Он узнал о Джеймсе Карстейрсе, человеке, у которого жена, две дочери школьного возраста и шикарный таунхауз? Или он узнал, что Мэри (один-два раза?) не была там, где должна была быть: поймал ее на другой маленькой лжи? Она - патологическая обманщица: врет, когда надо и не надо. Книжный клуб, бридж, ночные смены, волонтерство и что там еще она себе выбрала для этой игры в «наперстки» с жизнью Джона. Он мог узнать о чем угодно, о любом ее маленьком предательстве. (Возможно, скандал был из-за денег: те голубые туфли не дешевые. Духи: подарок, но призналась бы она в этом Джону?) Эти незначительные конфликты, возникающие в супружеской жизни, провоцируют хромоту. Как и то, что он понемногу отдаляется от меня. Легко предположить, о чем Джон мог спорить с Мэри. Лучше не спрашивать (если он не хочет рассказывать). Секреты, которые супруги держат при себе (или думают, что у них это получается).

Он так страдает только потому, что любит ее.

Делает шаг по направлению к дивану.

- Не возражаешь?

Он хочет остаться на ночь. Хочет свернуться на диване (не в моей постели, не рядом со мной, так что его волосы не будут щекотать мне щеку, а его дыхание, успокаивающее, заметное и настоящее, не будет согревать меня через (его) футболку). Ощущаю горечь внутри – будто он меня отвергает. Встряхиваю головой, чтобы отогнать эти мысли.

- Нет, конечно, - я бы не смог ему отказать. Джону? Никогда. Он больше не платит свою часть аренды, но я по-прежнему считаю его сожителем, - Оставайся.

Какое-то мгновение он колеблется. Как и я. Балансируем на краю. Поздно. Я подрагиваю от прохлады, непривычной после теплой постели. Его глаза: воспаленные, покрасневшие и полные грусти, злости, боли. Я беру его за руку. Веду сквозь темноту. Сдвигаю покрывало (слева; левая сторона для Джона) и заставляю его присесть. Он подчиняется. Снимает ботинки, пиджак, джемпер, бросает все на пол. Он так устал, что его руки дрожат (как и мои). Встает: на секунду пальцы задерживаются на пряжке ремня. Он смотрит на меня. На лице вопрос, который я не совсем понимаю. (Мы делали так раньше. Много раз. К чему сейчас этот вопрос?)

Внезапно я понимаю, что стою перед ним и наблюдаю (пялюсь). Демонстрирую что-то. Что? Желание? Нежность? Заботу? (Любовь? Это было бы большой неожиданностью? Думаю, да. Я обнажаю перед ним ту часть себя, которая, как оказалось, была скрыта от него.) Обхожу кровать, забираюсь под одеяло. Ступни холодные. Джон снял джинсы и укладывается в постель. Он лежит на спине: напряжен. (Почему? Я разве на что-то намекаю? Точно так же, как раньше, лежим рядом. Иногда он даже спал на моей груди. Невинно. (По большей части.) Или нет?) Он поворачивается ко мне, кладет руку (левую) мне на плечо, затем касается моей шеи (пальцы холодные). Пододвигается и целует меня.

Его губы, его язык. Ладонью касаюсь щеки (приличная щетина), мягкого загривка. Жар. Его тело: так близко. Прижимается ко мне. Сильное. Настоящее. Испытываю к нему болезненное желание, оно почти переполняет меня. Холодные ладони, его возрастающий жар, его торс, талия, поясница. Моя блуждающая (правая) рука. Колено (левое) на моем бедре. Рука (левая) в моих волосах. Джон.

Он с усилием отстраняется от меня, отворачивается (почему?). Выдыхает:

- Прости.

За что он просит прощения? (За то, что остановился или за то, что вообще начал?) Хочу спросить. Вместо этого:

- Все в порядке.

Не убираю ладонь с его живота (тепло). Чувствую его дыхание. Внезапно не хватает воздуха (это в комнате мало воздуха).

- Я просто… - он вдыхает и выдыхает. – Запутался. Расстроен. Утомлен, - кладет руку поверх моей. Она дрожит.

- Тогда засыпай.

Когда я проснулся, его уже не было. Как он меня не разбудил, когда уходил? (Тело уже так привыкло к нему.)

*

Нужна твоя помощь. Приезжай, если удобно. Или если не удобно. ШХ

Джон приезжает вместе с Мэри. Никакой хромоты. Конфликт рассосался за несколько дней? Видимо, да. Бытовое блаженство (ни дать, ни взять) вернулось. В гостиной расставлены пластиковые ящики разных размеров, в них садовые инструменты из трех разных сараев (все с одной улицы в Лафтоне). Расследую старое нераскрытое дело; отправная точка – несколько фотографий и проломленный череп. Убийство есть убийство: любое дело, даже десятилетней давности, сгодится для избавления от тягостных мыслей.

Я хочу отвлечься.

Субботнее утро; счастливая парочка ходила по магазинам. Джон несет пакеты, которые точно принадлежат Мэри. Она же выглядит эффектно с ярко-красной помадой на губах. (Ярко-красная помада в субботнее утро? Как осмотрительно. Как основательно. Само по себе утверждение: чего? Какого рода? Предостерегающее? Соблазняющее? Красный: сложно.) Шаткое перемирие. Ее лицо (как всегда) выражает дружелюбие, удовольствие, заинтересованность, но в глазах абсолютно ничего нет. Как китайская кукла на полке; на лице застыло придуманное кем-то выражение, и ничего более. Джон выглядит решительным. Не несчастным, не напряженным. Его плечи расслаблены. Он не хочет больше поднимать тему ссоры; надеется, что Мэри тоже. Гнетущее затишье после дикой бури. Его глаза: плохо спит. Он оставляет пакеты (одежда? Возможно, туфли) у двери.

- Что у нас на этот раз? – Джон осматривает ящики.

- Ищу орудие убийства, которым можно было нанести такую рану, - показываю фотографию Джону. На ней карандашом подписаны размеры. – Я уже вычислил, что это точно был садовый инструмент, который находится в одном из этих ящиков.

- Понятно, - Джон потирает лоб. – Хорошо, что ты так рано начал.

- Господи, - Мэри встала как вкопанная у входа на кухню, - это место – угроза для здоровья.

- Не заглядывай в холодильник, - Джон веселится. – Ты испугаешься.

- Если у тебя тонкая душевная организация, избегай и микроволновку, - учтиво с моей стороны предупредить ее. Крики нарушают спокойствие, да и миссис Хадсон не одобряет.

- Это что… - начало вопроса. На что она может смотреть? Голуби (в формальдегиде - не так уж интересно)? Кусок асфальта? А, ну конечно - ногти.

- Да, - лучше пресечь на корню, – это действительно человеческие ногти. Не волнуйся, они были удалены посмертно.

Джон, который в этот момент открывает ящик, давится смехом.

- Ну, и как мы с этим разберемся?

- В самом деле, Джеймс, ты ешь еду, которую приготовили на этой кухне? – Мэри, тяжелые каблуки ее туфель (не голубых) стучат по плитке, пока она обходит кухонный стол. Она не заметила. Джеймс. Дилетантский промах. Перепутать имена. Те, что в одной ментальной категории: любимые, дети, животные, коллеги, друзья, любовники, которым я лгу. Все еще не поняла своей ошибки. – Тебе нужно регулярно принимать антибиотики.

Джон: веселье, удовольствие, усталое, но твердое спокойствие на его лице всего за пару секунд сменились полной агонией. Он весь напрягся. Кулаки сжались, губы – тонкая белая линия. Он побледнел. Даже колени напряглись. Это слово накрыло, словно внезапный сильный порыв ветра – Джон не был готов, не успел защититься. Мэри его не видит – между ними гора ящиков. Она прохаживается по кухне, как будто во время акции в универмаге, а Джон сам себя мучает.

Он знает.

Конечно, он знает. (Как я мог думать иначе?)

Он знает об изменах, о причинах разводов, и, возможно, о терапевте. Он знал с самого начала. Он знал, когда женился на ней; может, отчасти, он поэтому и женился на ней? Его привлекла ее изначальная надломленность, которую он так хорошо понимает: их обоих искалечили события прошлого? Он знает про ее проблемы с самооценкой, тлетворное влияние отца, ее вину и стыд. Он даже знает о Джеймсе Карстейрсе. В общих чертах; его имя. Я ему не говорил; Майкрофт, конечно, тоже. Мэри очень осторожна. Она сама решила ему рассказать? Конечно, да. Вина. Она хочет быть лучше. Хочет покаяться. Она хочет быть честной, такой же, как Джон, чье лицо сейчас искажено болью. Честной в ответ на его честность (обо мне, о чувствах ко мне). Зуб за зуб.

Это так? Джеймс Карстейрс - это такая месть?

Она наказывает его за то, что он проводит со мной время? За тот поцелуй? (Она знает?) За (невинные) ночи в моей постели? За то, что он с самого начала был обителью честности, частично ее, частично (больше) моей? (Ее привлекает и в то же время раздражает это качество.) Могла ли Мэри быть такой жестокой? Сложно сказать. Может, не умышленно, а нечаянно. Подсознательно. Упоминание его имени сейчас: очевидно, случайность (но не такая уж неожиданная, можно было предвидеть). Надломленность Мэри проявляется во всей красе и ранит Джона. Она хочет контролировать ее так же, как и его. Но ничего не выходит.

По лицу Джона понимаю, что это случилось не в первый раз.

Конечно, нет. Они женаты чуть больше года, и это не первый раз, когда Мэри призналась в измене. Это написано на его лице крупными буквами. В первый раз было тяжело; во второй (третий?) еще хуже. Его дыхание: контролируемые вдохи и выдохи. Он дрожит. Это все, что он может сделать, чтобы не взорваться. Мучения. Почему? От того, что его назвали чужим именем (Джеймс). Джон: стерт, закрашен, удален. (Мэри, что ты наделала?)

Она так и не заметила. И вряд ли заметит. Заглядывает в раковину.

- Вы моете посуду в этой помойке?

Открываю ящик и достаю совок (определенно, не орудие убийства). Показываю Джону. Его глаза (потемнели от гнева, стыда, боли) встречаются с моими. Он не шевелится.

Он даже знает, что я знаю. (Конечно; как я мог не узнать?) Он не прячет от меня свой гнев, даже не пытается. Каким же изящным был этот танец. Еще изящней, чем я думал. Я приближаюсь и накрываю рукой один из его дрожащих кулаков. Он не сопротивляется.

- Думаю, один из краев лезвия? Как считаешь? Возможно такое?

Он просто смотрит на меня. Не может издать ни звука.

- Согласен, - с лязгом инструмент падает обратно в ящик. – Не совок, - я убираю руку, и он приходит в себя. Садится на колени, его правая нога вдруг совершенно бесполезна. Ему приходится сдвинуть ее, устроить поудобней. Он открывает ящик. Старается не смотреть в сторону кухни. Короткое уединение.

- Как думаете, это надолго? – Мэри прислоняется к стене и оглядывает гостиную. Она умна, но недостаточно. Не распознает напряжение в его спине. Внезапную обездвиженность ноги. Не слышит его стесненного дыхания. Не чувствует напряжения, повисшего в комнате.

- Полагаю, до самой ночи, - мой размеренный голос. Нечитаемый. Уже одно это должно стать подсказкой. Она не слышит. Джон поднимает на меня благодарный взгляд.

Она вздыхает.

- Тогда я домой, ладно? – она берет свои пакеты. – До скорого, Джон?

- Может, лопата? – рывком вытаскиваю из ящика. (Очевидно, нет.)

- До скорого, - бормочет Джон, превозмогая боль. Он покашливает, будто от пыли в ящиках (там ее нет). – Конечно, до скорого.




Глава 14. Пазл сложился

Саммари: Шерлок пытается утешить Джона игрой на скрипке. В итоге – разговор, благодаря которому почти все (если не все) кусочки сложились в единую картину.



Пальцы в позиции, смычок (новый, чуть хуже предыдущего) неподвижно завис в воздухе. Звуки почти здесь, ждут, когда им разрешат прозвучать. Ближайшее будущее предрешено, предсказуемо: параметры уже заданы. Нет другого варианта развития событий, кроме того, что обусловлен группой ключевых факторов, и первый из них – давление моих пальцев, расположенных в выверенной позиции. Резко провожу смычком по струнам. Первые ноты звучат идеально, как и было предсказано. Музыка (известная, простая) – следствие маленького насилия стали над конским волосом, моей мышечной памяти и давления подушечек пальцев. Неумолимого. Факты в настоящем указывают на ясный и очевидный результат в будущем. Нужно всего лишь сложить этот пазл.

Конечно же, Чайковский: "Souvenir d’un Lieu Cher*". Безвкусный, слезливый, как есть банальный (и это еще мягко говоря). Но Джон, кажется, не возражает. (Джон никогда не возражает.) Исполнив для него уже столько раз Чайковского, вынужден признать субъективность вкуса: наблюдая, как он наслаждается музыкой, я тоже начинаю слышать ее по-другому – так, как он ее, должно быть, слышит, хотя пальцы извлекают звуки самым привычным образом. Нарочитая, чрезмерная эмоциональность с одной стороны, и простая, искренняя честность – с другой.

Джон сидит в своем кресле, глаза закрыты, лицо расслаблено (наконец-то). Воспоминания о боли, причиненной Мэри, еще свежи и тяготят его. (Она писала ему четыре раза. Каждый раз, когда приходило сообщение, он бросал взгляд на экран, видел имя и болезненно морщился. Ответил только на самое последнее. Коротко.) Его руки расслабленно лежат на подлокотниках. Ладонями вниз. Ногти аккуратно подстрижены, чистые. Джинсы: немного запачканы о те самые ящики (уже упакованы и возвращены криминалистам: опознали ручную садовую пилу – между зубьями еще остались частицы крови. Просто.) Грудь Джона монотонно поднимается и опускается. Пуговицы на рубашке расстегнуты - видно футболку. Его кадык едва заметно подергивается. Правая нога согнута под странным углом (болит). В блестящей пряжке его ремня отражается свет лампы. (Воспоминание: звук этой самой пряжки, ударившейся о пол в моей спальне. Ощущение его колена на моем бедре, его кожи. Его губ на моих.)

Невероятно четкие воспоминания об этой близости всегда посещают меня в самое неподходящее время. В такси, или когда я склоняюсь над трупами, или посреди разговора с Лестрейдом, или когда я стою в очереди в банке. Я мгновенно ощущаю его запах, а вместе с ним снова возникают предсказуемые физические реакции: учащенное сердцебиение, краска на лице и такая несвоевременная теснота в брюках. Ничто никогда так сильно меня не отвлекало, но и никогда я сам так отчаянно не желал отвлечься. Сводит с ума. Глубокий вдох – концентрируюсь на музыке, на своей безошибочной мышечной памяти. На столе остатки китайской еды. Джон вздыхает, немного меняет позу в кресле. Добавляю яркости сложной последовательности звуков, и он улыбается. Его лицо: эта улыбка для меня. Из-за нее мои веки тяжелеют от удовольствия. Ему нравится, как я играю.

Близится финал. Отворачиваюсь к окну, будто я всматривался в пустое пространство на улице, а не в его лицо. Последняя нота: пусть звенит, пока сама не угаснет. Продолжаю держать скрипку под подбородком, пальцы свободно охватывают ее шейку, слегка поглаживаю струны. Почему-то нервничаю (почему?). Опустил смычок – теперь он параллелен шву моих брюк. Тишина. Дыхание Джона. Сердце бешено стучит в ушах.
Слышу, как он готовится что-то сказать: немного приподнимается в кресле, ногти вжимаются в обивку, губы приоткрываются.

– Чудесно. Красиво.

Я люблю комплименты Джона. В груди разливается тепло. Меняет положение ног: чуть наклоняется вперед. Секунду сомневается.

– Ты… – Джон все время начинает предложения, которые потом не заканчивает. – Когда ты встречался с кем-то…был с кем-то, ты играл для них? – молчание. – Конечно, играл, – он снова откидывается на спинку кресла (слабый шорох ног по ковру).

Поначалу вопрос показался одним из тех, что требуют ответа «да» или «нет», и ответить так было бы немного затруднительно, учитываю структуру предложения. Но «Конечно, играл» превращает его в риторический. Не думаю, что на него нужно отвечать. Странно, что он спрашивает о таких вещах: я думал, что ясно дал понять – отношения с кем-то (или же секс, раз уж именно это его интересует) – не моя область, доказательство чему лежит на поверхности.

– Знаешь, это… – снова начинает он и, как только меня посещает мысль, что он не закончит и это предложение, продолжает, – очень соблазнительно. Было бы …весьма эффективно.

– Хм, – уклончивый ответ. Я безмерно доволен тем, что он находит мою игру соблазнительной. Вспоминает ли он, как и я, ту нашу близость? (Мои руки у него в волосах на затылке, постепенно спускающиеся вниз по спине?) Ждет ли он продолжения? Мне вдруг хочется сыграть ему что-нибудь еще. Взмахиваю смычком.

– Так играл? Или…играешь? – все же вопрос был не риторический. Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он немного напряжен, глаза открыты, голодный взгляд. Больная нога забыта (на мгновение). И дыхание немного участилось (как и мое). Возбуждение. Я приподнимаю бровь. Джон спрашивает одно, но имеет в виду совершенно другое. Я не знаток этих словесных игр. Что он имеет в виду? Сплю ли я с кем-то сейчас? Раз у него есть Мэри, то и у меня должен быть кто-то? Играю ли я для кого-то, пока он сидит в Клэптоне и смотрит с ней X-Factor?

– Играл ли ты так для своих бывших... – пауза. – Своих… – он пытается подобрать слово, но ему не удается. Я знаю, что он перебирает в уме: «девушек», «парней», и не уверен, какое из них выбрать. Определенно, к настоящему моменту он уже должен быть в курсе моих предпочтений. Не может представить меня ни с мужчинами, ни с женщинами, и поэтому у него вообще не получается что-то из себя выдавить? Или наоборот, он может представить меня с обоими, но не может выбрать между ними? Не хочет оскорбить меня, высказав свои предположения. (Делать ошибочные предположения – вот что у нас с ним получается лучше всего.) В конце концов, он решается.

– Играл ли ты для своих…бывших возлюбленных? – гендерно нейтрально. Балл за политкорректность. Браво, Джон.

Я снова взмахиваю смычком, и он зависает над струнами. Еще не решил, что сыграть. Мои пальцы пока не в позиции, никаких ограничений. Пауза. Все-таки слишком неудобный вопрос, чтобы отвечать на него прямо. Нужно разъяснить. (Сейчас он именно это хочет узнать? Уверен, я дал ему ясно понять и это.)

– У меня их нет.

Снова Чайковского? Или что-нибудь другое? Чайковский всегда доставит ему удовольствие, всегда покажется соблазнительным.

– Нет бывших? – короткий смешок. – Что ж, получается, ты все еще с ними спишь?

Какое странное предположение. Если Джон всерьез думает, что это правда, то он совершенно ничего обо мне не знает. Возможно, в этом есть подтекст: Джон ревнует к людям, которых на самом деле не существует?

– Нет, у меня не было никаких возлюбленных, – "Concerto in D"? Интересно, для Джона любое произведение Чайковского звучит одинаково хорошо? Ставлю пальцы, теперь готов.

– Что? – неподдельное удивление. – Вообще не… – еще одно предложение, которое он не закончит. Вообще не было. Да, Джон. Полагаю, это странно. И неожиданно. Но мне, честно говоря, все равно. – О, – выдыхает он. – Я, – возможно, самое короткое из когда-либо произнесенных предложений. Длинная пауза. Я подергиваю струны скрипки, жду, когда он, наконец, поймет.

Меняет ли что-нибудь тот факт, что он не знал этого обо мне? Ничего. Ничего не меняет. Не существует особого самосознания до и после этого, секс не определяет человека. Естественно, он не открывает никакого тайного знания. Это ничего не меняет, за исключением того, что, кажется, это меняет что-то для Джона. Между нами нарастает почти осязаемое напряжение, природа которого мне не ясна. Не хочу больше стоять у окна, зажав скрипку под подбородком – хочу быть в собственной кровати, с Джоном, чувствовать его руки, его губы. Не знаю, как перебраться отсюда туда. Нет прямой дороги. Нет карты. Я еще больше поворачиваюсь, чтобы видеть его лицо. Опускаю скрипку. Жду. Наблюдаю.

– Я думал, что… – Джон вздыхает. Выглядит странно взволнованным. Это волнение? Или что-то другое?

Очевидно, это открытие оказалось для него более значимым, чем я думал. Почему? Еще одна категория в его списке областей, где моих знаний явно не хватает. Теперь все (снова) по-другому?

Он потирает указательным пальцем губу.

– Ну, сначала, знаешь, мне вроде как было просто интересно. Ты говорил, что это не твоя область. Я помню. То есть, я подумал…может ты просто в настоящий момент не заинтересован в…ну, в отношениях. Тяжелое расставание или еще что-нибудь. Позже я предположил, что может ты, ну…ты не…

Я не – что? Если бы у меня был бесполезный психотерапевт, как у Джона, я уверен, этот разговор повторился бы уже не один раз, но в большинстве своем люди не высказывают свое мнение о моей истории половых контактов (или об ее отсутствии). Я замечал, что многие, полагая, будто у меня совсем нет никаких потребностей в этой области, странным образом расслабляются в моем присутствии и становятся уступчивыми. Асексуальный мужчина: не такой уж и мужчина, но, определенно, и не женщина. Отсутствие проблем обоих полов. Абсурдный ход мыслей, но все же выгодная фикция. Даже не думал, что Джон полностью или частично на нее купится. Поэтому он был (и продолжает быть) таким нерешительным со мной?

Джон облизывает губы. Нервничает. Удивительно привлекательно. Язык Джона. Вспышка тактильной памяти: язык Джона на моих губах, во рту и (совсем недолго) на мочке (правого) уха. Доказательство физического желания (его – упирается мне в бедро, а мое – ему) бесспорно. Очевидно. Конечно, он заметил это. До того момента он думал, что секс мне вообще не нужен? (Потребности вполне могут существовать и без их непременного удовлетворения.) Или он думал, что я не испытываю желания (к кому бы то ни было - из-за тяжелого разрыва, эмоциональных потрясений и незаживающих душевных ран - или к нему в частности)? Поцелуи, поглаживания и прикосновения, которые никогда не заканчивались сексом – исследование моей сексуальности длиною в год? (Отличная работа, Джон!) Или, возможно, он думал, что я физически не могу возбудиться? (Думал ли он так? Представляю его, фантазирующим обо мне, в темноте, одного, с эрегированным членом в кулаке, мечтающего стать моим чудодейственным лекарством; его руки, его рот. Опьяняющий образ.)

Джон так и не закончил свое предложение, а я уже вычислил две его эротические фантазии с моим участием и нашел, по крайней мере, одну себе.

Решаю помочь ему. Нет необходимости в еще большем напряжении. Подсказка.

– Ты думал, что у меня нет либидо?

– Да, я задавался таким вопросом, – Джон краснеет. Я его смутил. Ему трудно признать это?

– А, ну так оно у меня есть.

– Да, – Джон неловко потирает шею. – Да, полагаю, это мне…выяснить удалось, – он пытается принять более удобную позу. В джинсах ему становится некомфортно. Этот разговор возбудил его. Про меня можно сказать то же самое, но, пожалуй, причины немного иные. – Итак, – он смотрит мне прямо в глаза, – с твоим либидо все в порядке, но ты решил не идти у него на поводу? Да?

Секунду раздумываю над ответом. Правда: мои руки (в пятнадцать лет) под рубашкой одной девочки в уборной деревенской церкви. Она согласилась, а мне было любопытно. Мягкая плоть, заключенная в хлопок. Быстрое, бесстрастное исследование. С тех пор ни единого контакта (помимо прикосновений Джона), который можно было бы рассматривать как интимный. Никаких размышлений о собственных предпочтениях (скорее мужчины, нежели женщины), и ни разу не обеспокоился тем, чтобы проверить эту гипотезу. Никаких причин задаваться подобными вопросами. Никакого желания терпеть сложности отношений, эти небольшие унижения. Так что это нельзя расценивать как осознанное решение: всего лишь результат ряда маленьких выборов, которые я делал день ото дня, неделя за неделей. Пожалуй, ответ просто «да».

Джон смотрит на меня выжидающе. Хочет, чтобы была какая-то причина, но ее на самом деле нет. Я просто другой. (Или, как говорила мама: «Ты решил, будто ты слишком независимый для любви». Она думала, что это всего лишь признак моей эмоциональной неразвитости. Возможно, это действительно так, если смотреть в ретроспективе.)

– Предложенные варианты никогда не были такими уж … – пока произношу это, перебираю эпитеты, пытаюсь найти правильный и не нахожу. Никогда не были такими уж желанными? Не совсем так. Доступными? Изредка – да. Обоснованными, в каком-то роде. Определенно, это так, но прозвучит слишком резко, – подходящими, – останавливаюсь на нем. Не ложь, совсем нет. Были возможности, приглашения, намеки, предложения. Они никогда не казались мне достаточно привлекательными или стоящими усилий и времени, социальных ожиданий. Или же всегда находились более интересные дела, требовавшие моего внимания. Почти всегда были более интересные дела. Расследования или кокаин. По большей части расследования.

– Тебе не кажется, что ты что-то упускаешь? – меня охватывает чувство, что мы ведем сразу два разговора в одно и то же время, правда, тема второго не совсем ясна. – Я имею в виду, разве это не целая сфера человеческого бытия, о которой тебе следовало бы иметь хоть какое-то представление?

Сомневаюсь. Не знаю, что сказать, чтобы ответить на вопрос в обоих разговорах. Я уверен только в том, что лежит на поверхности.

– Я знаю, как происходит совокупление, – иногда необходимо озвучивать очевидное.

Джон улыбается. Нежно, но в этой улыбке что-то еще. Он снова облизывает губы. Я только что понял, что подарил Джону третью, ранее обделенную вниманием, эротическую фантазию. Его лицо принимает почти хищное выражение. (И я – добыча.) По спине пробегают мурашки. Нужно положить скрипку, пока не уронил. Руки дрожат. Его глаза, не мигая, смотрят в мои.

– Ты думаешь, этого достаточно?

– Достаточно? Для чего? Для работы? Да, – мнится мне, будто ответ неверный. Правильный – «нет»? Нет, этого недостаточно. Недостаточно, если это касается тебя. Никогда не достаточно. Иногда слишком много, но даже тогда – все равно не достаточно. Запутанно. Парадокс, как и все остальное в тебе. Он мгновение смотрит на меня (на лице смутное сомнение), колеблется. Будто я – загадка, которую он решает (может и так). И она разрешается.

Он поднимается, и подходит ко мне. Открывает футляр, что лежит на столе, показывает на него, хочет, чтобы я положил скрипку. Дрожащие руки отказываются подчиняться. Джон берет меня за запястье, направляет его. Мостик соскальзывает с плеча, и Джон забирает у меня скрипку, аккуратно кладет ее в бархатное гнездо, захлопывает футляр.

– Каждый заслуживает прикосновений, Шерлок.

Чуть не произношу «Это не совсем то, что можно заслужить», но выражение его лица останавливает меня. Неподдельное желание. Похоть. Любовь. Я снова на крыше, больше года назад, когда подобная близость с ним была еще в новинку. Чувствую его дыхание, запах кожи. Маленький приступ паники. Неизведанные воды.

Он кладет руку мне на шею, притягивает ближе и целует.


Примечание автора: Да, вы уже знаете, что произойдет дальше. Если вы предпочитаете фики с рейтингом в районе PG, считайте, что это конец истории!:)

*"Воспоминания о дорогом месте"



Глава 15. Связь на уровне молекул

Саммари: сексуальное напряжение находит выход.



Больше нет никакой неуверенности. До этого момента я даже не осознавал, насколько он был неуверенным. Полусонные ласки, короткие поцелуи, ладонь, лениво поглаживающая мою лодыжку - все лишь неуловимые тени. Все лишь (вероятная) прелюдия к этому. Он хватает меня за волосы, будто желает обездвижить, зубы впиваются в мою нижнюю губу, рука (левая) сражается с рубашкой. Пальцы касаются живота, расстегивая пуговицу за пуговицей. Переделывают меня. Оставляют горячий след на коже.

Я ошибался. Я не понимал. Ни капли.

Совокупность химических элементов (я) приходит в движение, молекулы сталкиваются, меня переполняет. Все становится нестабильным. Ощущаю прилив норадреналина и вазопрессина, вдобавок к уже возросшему дофамину, вызванному присутствием Джона: это становится ясно по взрыву чувств. Болезненные (отчаянные и неотвратимые) любовь, страсть, обожание. К нему. Только к нему. (Всегда). Представляю МРТ своего мозга в эти мгновения (левой рукой он обрисовывает рельеф моих ребер, губами оставляет метку на шее): таламус, задняя часть гиппокампа, затылочная кора. Яркие вспышки похоти и отчаянное желание так заметны и очевидны. Неопровержимы. В каждой молекуле окситоцина его имя. Химические игры разума. Естественные зависимости мозга. (Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.)

Его рука скользит по бедру (которое он на мгновение сжимает горячей ладонью) к моей пояснице. Он с силой прижимает меня к себе, а затем чуть отпускает, и его пальцы начинают рисовать линии у меня на спине. Дрожу: эти линии оставляют горячие следы под кожей, и по всему телу растекается жар. Он словно окутывает меня, делает гиперчувствительным: кожа горит везде, где он меня касается. Сердце стучит в ушах, отбивает барабанную дробь по всему телу: быстро. Не хватает воздуха.

Утыкаюсь лицом ему в шею, вдыхаю привычный запах: шампунь, стиральный порошок, этот приятный молочный аромат его кожи. Запах, который я всегда распознаю. Вдыхаю неизбежный андростенол; его феромоны, определенно, усиливают мое (явное, ощутимое, острое) ответное возбуждение.

Обнимаю его за талию. Оттягиваю джемпер; пальцы кажутся такими неловкими и бесполезными. Легкая дрожь сначала в руках, а затем и во всем теле. Его (левая) ладонь блуждает по моей пояснице, пальцы проскальзывают под пояс брюк. Голова сама собой запрокидывается назад, будто он запустил во мне режим автономных реакций. Жадно ловлю воздух ртом. Он ловит губами мой стон, рвущийся из горла; правая рука у меня на затылке, пальцы путаются в волосах. Соприкосновение наших языков - ощущаю вкус Эрл Грея. Он втягивает мой язык так сильно, что даже немного больно. Издает нечленораздельные гортанные звуки, я чувствую их вибрацию щекой через поцелуй; ощущаю, как короткие ногти впиваются в кожу под лопаткой. Горячее дыхание мне в ухо. Губы на мочке. Зубы. Пальцы на пуговице брюк; проворно действуют.

Задыхаюсь; телу нужно больше кислорода. Мир уменьшился до этой комнаты, этого маленького пространства, внутри которого – я (и он). Оно становится еще меньше, когда ладонь Джона пробирается под ткань брюк и обхватывает мой каменный член. Все может закончиться в одно мгновенье; жар его руки на моей (уже влажной) чувствительной плоти; наплыв ощущений такой стремительный, что у меня подгибаются колени. Джон подхватывает меня. Его ноги: такие сильные, такие крепкие. Чувствую, как он улыбается мне в шею, целует. Легкое прикосновение ресниц к коже.

– Кровать, – его голос чуть хриплый.

Берет меня за руку, большим пальцем поглаживая ладонь. Ведет в мою собственную спальню. (Традиционное место для подобных мероприятий. Он играет по правилам.) Сложно представить, что существуют какие-то другие комнаты (или другие места). (Мир – лишь его большой палец на моей ладони. Едва заметное движение, легкое трение. Мириады слов, которых нет ни в одном языке.) Не могу перестать пялиться на него. Губы красные и немного припухшие. На нижней замечаю отметины собственных зубов (не помню, чтобы кусал его).

Моя спальня. Он стягивает с себя джемпер, рубашку. Я часто и глубоко дышу, наблюдаю, как сантиметр за сантиметром обнажается его кожа. Такая знакомая и незнакомая одновременно. (Еще больше противоречий.) Его тело по-военному крепкое и поджарое, сплошь прямые линии. Привычное, но сейчас все же какое-то другое. Я привык видеть его сгорбленным у компьютера, или у раковины (моющим посуду), или чуть ссутулившимся под тяжестью пакетов с продуктами. Обычно его тело укутано и защищено джемперами, плащами и расстоянием. Сейчас же он стоит прямо, решительный перед лицом неминуемой опасности, хаоса (меня). Округлое пулевое ранение. Когда мы только познакомились, это было ярко-красное пятно давностью в несколько месяцев. Свежее, чувствительное, все еще немного припухшее. Сейчас – бледно-розовое нечто, почти гладкое, всего лишь залеченное и затертое напоминание о немыслимом вторжении в его тело (да как они посмели!). Отметка, объясняющая, почему он здесь (со мной, полуголый, и так пристально смотрит). Черное стало белым, а белое – черным; то, что представляет очевидную опасность – благо, а то, что благоприятно – опасно. Все вверх дном.

По пояс обнаженный, он приближается ко мне. Начинает снимать с меня одежду, будто разворачивает подарок. (Мягко касается пальцами стоп, пока стягивает с меня носки, сначала один, потом второй.) Нежно освобождает меня от слоев ткани, и в итоге я стою перед ним полностью обнаженный, дрожащий и возбужденный сильнее, чем когда-либо. Его взгляд блуждает по моему телу. Он дотрагивается до бедра (осторожно, будто я могу сломаться. А я могу.) Наклоняется и целует (левый) сосок, обводит его влажным языком. Кажется, уже второй раз за ночь я чуть не кончил. Сдерживаю рвущиеся наружу невнятные звуки.

Он быстро расстегивает ремень, пуговицу и молнию на джинсах; избавляется от остатков одежды одним плавным движением. (Умело. Долю секунды сожалею, что не видел его неопытным, единственно чтобы получить удовольствие от сравнения.) Теперь мне все видно: я верно вычислил (или же, если быть более точным, верно себе представлял) приблизительную длину и толщину его эрегированного члена, полагаясь на те немногие моменты, когда мне выпадала возможность вступить в физический контакт с его телом, несмотря на барьеры одежды и правила приличия. (Месяцы эротических фантазий оправдались). В крови, должно быть, зашкаливает кортизол, в мозгу – дофамин. Испытываю невероятной силы желание прикоснуться к нему. Замечаю, что неосознанно вожу языком по уголку своих губ.

– Иди сюда, – он тянет меня на кровать, на себя; неуклюже спотыкаюсь.

Его кожа (гладкая, бесконечная) прижимается и соприкасается с моей. Опьяняющее, головокружительное ощущение трения. В итоге я почти распластался на нем: колено между его ног, одна рука упирается в подушки, а другая на его плече. (Рубцовая ткань.) Он целует меня так, как однажды уже целовал – в лоб. Прикрываю глаза – целует и веки. Обхватывает ладонями мое лицо. Открываю глаза и вижу, что он пристально смотрит на меня, будто пытается прочесть мысли. Выражение лица: нежность. Симпатия. Он окидывает взглядом мое лицо, тело: хочет знать, все ли в порядке, согласен ли я. Затем нежно целует, словно мы только начинаем. В качестве ответа раздвигаю языком его губы.

Его ладони плавно спускаются вниз по спине и останавливаются на моих ягодицах; грубая хватка просто не имеет права быть такой приятной. Задушено постанываю.

Впервые я задаюсь вопросом, есть ли у него какой-то план, цель. (Последовательность действий, ведущая к конечному результату: совокуплению.) Ладони сжимают мои ягодицы и заставляют двигаться на нем; в промежности напряженное покалывание от близости его рук; так хочется, чтобы он коснулся меня там. Внезапно хочу почувствовать вторжение (чего?). Я на все согласен. Нет никаких запретов. Мой член, зажатый между его и моим животом выплескивает семя и оставляет мокрое пятно на коже. Трение. Ощущение. Так мало и одновременно так много.

Он зарывается носом мне в волосы и смеется.

– Думаю, это будет недолго.

Целую долю секунды обижен. Критика? Нет. Это он о себе. Может, и обо мне тоже, но о себе точно. Переворачиваюсь на бок, кладу одну руку ему на грудь, а локтем другой упираюсь в матрас. Закидываю ногу ему на бедро. Может, и правда имеет в виду меня.

– Да, – соглашаюсь.

Придвигаюсь ближе и касаюсь губами (правого) соска. Втягиваю. В его груди вибрирует стон. Маленький комочек кожи твердеет под языком. (Чудеса эректильной ткани.) Он поглаживает мою спину правой рукой, проводит костяшками по бедру и ладонь соскальзывает на ягодицу.

Осматриваю каждый сантиметр его тела, пока мои любопытные пальцы скользят по его (уже влажному) животу и обхватывают член. В его груди рождается умоляющий стон, который затем отдает дрожью в животе. Горячая живая плоть, твердая от желания (ко мне). Сжимаю ее. Провожу большим пальцем по головке, ощущаю отверстие, скользкую влагу, тугую уздечку. Его бедра резко подаются вперед. Он стонет мне в шею. Эти манипуляции не слишком отличаются от той единственной разновидности полового акта, которая мне известна на практике; опускаю кулак до основания, а затем снова поднимаю, пробегаю пальцами по крайней плоти, обвожу большим его головку, на которой теперь еще больше влаги. Его (левая) рука присоединяется к моей, пальцы переплетаются в горячем объятии. Он двигает ею быстро, отчаянно и жестко, ускоряя и мою, но потом позволяет мне задержаться на тугой плоти. Исследую его. Такой же, как я, но все же другой. Поразительно.

– Шерлок.

Смотрю на него: глаза прикрыты, рот приоткрыт. Наклоняюсь и целую его, скольжу языком внутрь. Подчиняюсь воле его пальцев – двигаюсь быстро и жестко. Он громко стонет мне в губы. Чувствую тепло семени на ладони. Обессиленный, он замедляет движение пальцев, а затем и вовсе отпускает член, но продолжает слегка посасывать мою нижнюю губу. Выбился из сил. Дышит глубоко и быстро. Тело неподвижно; (правая) рука покоится на моей пояснице, даже не шевелит пальцами. Наблюдаю, как вздымается его грудь, закрываются глаза. Немного сдвигаюсь, подношу ладонь к лицу. Его сперма на моих пальцах. Кладу их в рот: пробую на вкус. Джон. Он хмыкает, и я кожей чувствую эту легкую дрожь. Бросаю на него взгляд (пальцы все еще во рту) и вижу, что он наблюдает за мной.

Он берет меня за запястье. Выпускаю пальцы изо рта, и он подносит их к своим губам. Проворный язык; у него во рту так горячо. Он слегка подталкивает мое бедро и переворачивает меня на спину; я всего на секунду закрываю глаза, а он уже оказывается сразу везде. Раздвигает мои ноги и устраивается между ними; догадываюсь, что он будет делать дальше, и зажмуриваюсь. Предвкушение. Сердце быстро бьется. Вдох.

Но я ошибся. (Как ему каждый раз удается обвести меня вокруг пальца?) Он на мне, чувствую его кожей. Влажный, теплый; мышцы расслаблены. Его волосы на лобке щекочут мне живот. Он целует меня: сначала в губы (нежно), затем шею, грудь, живот. Ложбинку у тазовой кости, а потом и внутреннюю сторону бедра. Пауза. Ощущаю его теплое дыхание на вставшем члене. Открываю глаза и встречаюсь с его пристальным взглядом – секундное раздумье. Рука зависает в воздухе, но через секунду она обхватывает мой член. Джон наклоняется и, прикрыв глаза, касается языком головки.

Пространство и время сжимаются в одну точку. Тело останавливает все второстепенные процессы. Сдается.

Блаженство.

Его язык. (Жесткий. Горячий. Проворный. Ох.)

Рот. (Влажный. Всасывает. Горячий и настойчивый. Намек на зубы. )

Ощущаю его нежное небо. Прикосновение. Давление. Его язык. (Боже.)

Губы обхватывают меня. Я целиком и полностью (мои чувства, мозг, вся моя дедукция, мои победы) сосредоточен в нем. Всего лишь участок пещеристой ткани. Под его губами. У него во рту.

Мои беспомощные руки комкают простыню.

Пальцы ласкают мошонку, сжимают. Слышу непонятные звуки (кажется, это мой собственный голос). Не могу. Наслаждение. Совершенство.

Губы на уздечке. Легкое прикосновение щеки (щетина). Рычу. (Больше.)

Стоны, мольба, какие-то слова вырываются изо рта. Бесконтрольно. (Я и не хочу никакого контроля.)

Влажный и горячий (моя смазка, его слюна – все смешалось) большой палец поглаживает головку, уздечку. Удовольствие: такое сильное, почти невыносимое, как боль. Блаженство. (О, Джон, пожалуйста.)

Пальцы повсюду, поглаживают, ласкают. Грубое трение, холодные руки. Джон что-то говорит (вопрос?), но я не понимаю. Слов не существует. (Еще. Пожалуйста. Еще.)

Я уже не комкаю простыни. Он целует мою (левую) ладонь, кладет себе на затылок; пальцы запутываются в волосах. Его (левая? Нет, правая) рука обвивает мое бедро и сжимает мою (правую) кисть, наши пальцы переплетаются. Пять точек соприкосновения. Стон. (Пожалуйста.) Снова его губы, язык; горячие, влажные, идеальные (я уже соскучился по ним, не останавливайся). Его голос вокруг меня, проходит сквозь мое тело.

Палец проскальзывает вниз, за мошонку. Кружит вокруг ануса, слегка надавливает. (Скользкий.)

Проворный язык. (Боже, да. Не смей останавливаться.)

Палец прижимается к промежности. Обводит по кругу, с силой надавливая. Простата. Резко хватаю его за волосы, тяну на себя, но он берет еще глубже, упругий язык продолжает свой безумный танец. От удовольствия искры из глаз.

Взрыв: начинается внутри и вырывается наружу потоком чистейшего наслаждения. Волна проходит по телу: бедра вздымаются, сладкая дрожь в коленях. Бесстыдно. Безрассудно. Вероятно, кричу. Звуки тонут в блаженной белизне.

Окутан теплом и покоем. С моих губ неосознанно слетают слова. Его имя. Признания. Вспоминаю: посткоитальное изменение химического состава крови. Меня накрывает волна обожания. Я словно парализован, лишен костей. Не могу пошевелиться. Никогда больше не пошевелюсь. Пытаюсь хотя бы привести мысли в порядок.

Вспоминаю: окситоцин и эндогенные опиоидные пептиды. Результат - связь на уровне молекул.

Не важно. Он сплетает наши пальцы в замок. Не могу отпустить (и не отпущу). Его тело рядом, его бедро поверх моего. Он целует меня так легко, что я едва ощущаю это. Слишком слаб, чтобы поцеловать его в ответ.

Он мне это прощает. Утыкается подбородком в лоб (щетина). Идеально.

– Я тоже тебя люблю, – шепчет он мне в макушку.




Глава 16. Ужасно глупое клише

Саммари: Глава, в которой не возникает серьезных проблем и не принимается никаких решений. Вместо этого мы становимся свидетелями немного неловкого утра и неожиданной расстановки акцентов.



Рассвело. Семь утра. Возможно, семь двадцать. Проснулся. (Почему?) Матрас изменил форму, просел с правой стороны. Это меня и разбудило. Никак не приду в себя. Хочу еще поспать.

Тепло, комфортно. Приятно. Кто-то сидит рядом на кровати, положив ладонь мне на грудь.

Джон.

(Вспоминаю: его руки на моем животе, обнаженное бедро – на моем бедре, его язык (о, Боже). Его губы. Пальцы. В особенности большой. Выбившиеся из сил, мы уснули, запутавшись друг в друге, и биение его сердца было музыкой в моих ушах.

В первый раз я просыпаюсь после полуночи, растянувшись у него между ног, еще плохо соображаю со сна, но в руке уже вновь эрегированный член Джона. Провожу губами по головке. Влажная. Он тоже полусонный, но постанывает, подается бедрами вперед: никаких границ, никаких правил. Тело берет желаемое даже во сне. Месяцы эротических фантазий воплотились в одной ночи: крайняя плоть под моими губами, беру его член в рот, сдерживаю рвотный рефлекс. Его рука у меня в волосах, он уже дрожит от напряжения, но еще не проронил ни слова. Это даже лучше, чем я себе представлял. Схожу с ума от желания к нему. Он с криком кончает мне в рот. По его телу проходит судорога, и я притягиваю его к себе, поглаживаю спину. Он яростно целует меня, берется за мой член – три грубых движения, и свет гаснет у меня перед глазами, удовольствие наполняет до самых кончиков пальцев. На его животе влажная дорожка спермы. Какие-то слова. А затем забытье.)

Все еще ночь; ведьмин час маячит на горизонте. Туман. Детали теряются в импрессионистской оргастической дымке. Сладкое распутство. В спальне пахнет сексом.

Матрас снова немного проседает: Джон легко целует меня в губы. Он пахнет свежим мылом и шампунем (моим) – принял душ. Открываю глаза. Все расплывается. Фокусирую взгляд на нем: сидит на кровати, смотрит на меня, волосы влажные. Одет, на нем пальто. Уходит. (Не уходи, Джон.)

Он кладет руку мне на шею, большим пальцем поглаживает скулу. (Не уходи.)

– Доброе утро.

В ответ невнятный хрип. Слишком устал. Замечаю, что немного повернул голову, склонил ее ближе к его ладони. Тело реагирует на него.

– Нужно открывать хирургию. Сегодня утром я один.

Кому нужен доктор на рассвете в воскресенье? Они точно могут подождать. Они точно могут пойти ко всем чертям.

– Хочешь… – пауза. (Почему?) Немного неловкая. При свете дня все кажется сложнее. Задернуть шторы, не впускать его сюда. – Хочешь встретиться в обед? Или… может, поужинаем?

Ужин? Значит, никаких слезливых примирений в Клэптоне, по крайней мере, до позднего вечера.

– Напиши мне, – мой голос – непонятная смесь из недовольства и сна.

– Чем ты сегодня займешься? Есть дело? – он тянет время. Это немного радует, но он все равно собирается уходить. Он должен. Чувство долга. Приоритеты. (Ну, и зарплатный чек). Больные и пожилые. Страждущие. Заталкиваю куда подальше свое раздражение.

– Еще нет, – поворачиваюсь к нему спиной, принимаю позу эмбриона. Не хочу видеть, как он уходит. – Устал.

– Тогда поспи, – он целует меня в лопатку, тыкается носом в шею, отстраняется. Колеблется. Смотрит на меня. Проводит по волосам, пропуская их сквозь пальцы. – Я напишу тебе.

Хмыкаю в ответ. Чувствую, как матрас пружинит и принимает первоначальную форму, когда он встает.

Звук шагов: не хочу видеть, как он уходит, но я не могу не слышать шорох ботинок по ковру. Он останавливается, застегивает пальто. Дверь открывается и закрывается (мягко: еще рано, он не хочет разбудить миссис Хадсон и беспокоить меня). Шаги на лестнице, один за другим, замедляются. (Никакой хромоты, даже намека нет). Он останавливается на полпути, левая нога медленно опускается на шестую ступеньку. Слабый шорох ткани пальто. Пауза. (Что он делает?) Он передумал или только взвешивает варианты? Например, думает о том, чтобы вернуться, сбросить с себя пальто и забраться в постель ко мне, уткнуться щекой в шею, поцеловать меня? А я бы повернулся, поцеловал его в ответ, положил голову ему на грудь, чтобы снова услышать приятное и обнадеживающее биение его сердца. Допамин. Окситоцин. Серотонин. Вазопрессин. Они воздвигают мосты, чтобы эта невероятная связь стала еще прочнее. Делают из меня влюбленного глупца. Биологическая основа человеческой привязанности. Я привязался. (Не уходи, Джон.)

Снова звук шагов на лестнице. Левая нога, правая, но теперь быстрее. Спустился, теперь ступает по ковру, затем по плитке. Он не остается. (Разочарование; будто падаю с обрыва. Желудок ухает вниз.) Слышу, как он открывает входную дверь.

Вибрация: мой телефон. Входная дверь мягко закрывается, слегка дребезжит стекло. Он ушел.

Глубоко вдыхаю, (резко) встаю, чтобы вытащить телефон из кармана брюк. Воздух прохладный. Внутренние мышцы бедер болят. Забираюсь обратно в кровать. (Постельное белье – просто катастрофа.) Смотрю на экран. Джон (конечно же). Улыбаюсь.

Уже безумно скучаю.


Вспышка удовольствия. Облегчение. Нежность. Желание. В груди становится тесно, будто там обосновалось живое существо.

Возвращайся. ШХ

Господи, как бы мне этого хотелось.


Что написать в ответ? Все, что действительно является правдой, звучит, как текст из учебника биологии или с поздравительной открытки (так или иначе). Вожделение, любовь и ожидание - каждое по отдельности или все вместе - ужасно глупое клише. Как прозаично.

Хочу, чтобы ты был рядом.

Ты значительно повышаешь уровень серотонина у меня в крови.

Без тебя я чувствую себя потерянным и несчастным.


Засыпаю, все еще размышляя над ответом.

Звон тарелок. Проснулся. Низкие каблучки стучат по полу кухни. Миссис Хадсон. Почти десять тридцать. Поздно. Протираю глаза. Потягиваюсь (бедра до сих пор болят, напоминают: Джон). Проверяю телефон. Шесть сообщений, все от него. Большим пальцем провожу по экрану.

Не перестаю думать о тебе.

Нам нужно было сделать это давным-давно, когда все было проще.

Думаю, тогда мы еще не были готовы.

По крайней мере, я. Про тебя не знаю. Ты был?

Думал, что смогу улизнуть до обеда и пробраться к тебе, но, кажется, не получится. Горячий сезон.


Господи, я люблю тебя, ты же знаешь, да?

Неприкрытые эмоции Джона, заключенные в цифровое сообщение. Тепло, привязанность, нежность играют новыми красками, переполняют, и у меня сосет под ложечкой. Его сердце на дисплее: такое яркое, будто смотришь на солнце. Нужно отвести взгляд: это слишком. Сохраню их, посмотрю позже, небольшая подпитка, напоминание. Мне нравится, что он шлет эти сообщения так беззастенчиво; убивает то, что я не знаю, как на них ответить.

Ломка от нестерпимого желания. Его отсутствие рядом и моя страсть к нему трансформируются в почти физическую боль. Я влюблен до безумия. Мне бы следовало провести день, валяясь на диване без чувств.

Ты превратил меня в героиню викторианского романа. ШХ

Плохой запах изо рта – нужно почистить зубы. Кофе. Постельное белье: вполне очевидно, чем тут занимались. Воспоминание: поджарое тело Джона, наполовину прикрытое простыней, его голова на подушке. Запах его кожи. Просовываю ноги в тапочки. Надеваю халат. Стягиваю простыни с кровати и бросаю их в корзину для грязного белья.

Телефон снова вибрирует.

Разве? У тебя что, обморок?

Боюсь, он мне необходим. ШХ


– Шерлок? – миссис Хадсон, ее каблучки стучат по плитке; звук становится приглушенным, когда она ступает на ковер в гостиной. Дверь в спальню приоткрыта (она уже заглядывала? Видела меня спящим? Голым, растрепанным и абсолютно изнуренным?) Проверяю, туго ли затянут халат, приглаживаю волосы. Спускаю ноги на пол, бедра напряжены, на животе, ногах, груди (его и моей) доказательства нескольких эякуляций. Нужно в душ. Телефон в руке вибрирует.

Мне нужно встретиться с тобой сегодня. Ужин? У Анжело?

– Доброе утро, миссис Хадсон, – пытаюсь быть приветливым, насколько это возможно. Мне она действительно нравится. В руках у нее две чашки чая: одна для меня, вторая себе. Она намеревается сесть рядом со мной. Какое-то мгновение я в сомнениях: душ сейчас и правда был бы кстати. И кофе.

– Действительно доброе, – она одаривает меня понимающим взглядом. Короткое удивление: как она догадалась? Тут же осознаю свою ошибку: конечно. Она, должно быть, все слышала. Наше звуковое сопровождение. Было не так поздно, когда Джон раздел меня. Она, скорее всего, стояла на лестнице или проходила мимо нашей двери с тарелкой печенья в руках, как обычно. Никто из нас особенно не отличался сдержанностью. А стены тонкие. И, конечно, миссис Хадсон было любопытно. Она все слышала. Очевидно.

Поразительно, как легко я могу забыть про само существование всего остального мира, как только губы Джона касаются моих. Момент солипсического высокомерия, когда кажется, что этот промежуток времени принадлежит только нам двоим.

Я сдаюсь и иду к своему креслу (она садится в кресло Джона). Протягивает чай.

– Я не слышала, когда ушел твой молодой человек, но он ведь ушел, да? – она мне подмигивает. – Я так рада наконец видеть, что ты двигаешься дальше после расставания с последним.

Последним? Джон. Ох.

– Я поверить не могла, когда он взял и женился на этой женщине, – она грустно качает головой, поджав губы. – Это ужасно. Я была о нем лучшего мнения. Он казался таким приятным молодым человеком.

– Ага, – кажется, это несколько несправедливо.

– А он еще и приходит сюда, болтается вокруг тебя все эти месяцы, будто тебе не причиняет боль его присутствие. Пару раз я чуть не высказала ему все, что думаю, – она поцокала языком и сокрушенно покачала головой. – Пей чай, дорогуша.

Чай очень горячий и чуть слаще того, что обычно делает Джон. Обжигает язык.

Да, ужин. У Анжело. Встретимся там. ШХ



Глава 17. Не введи меня во искушение

Саммари: Шерлок испытывает не совсем обычные для других людей искушения, но итог в целом один и тот же.


Восхитительное место преступления. Театральная постановка, вычурная до неприличия. (Каждая улика на своем месте - мог бы днями изучать их. Изящно.) Такое скрупулезное внимание к деталям. Ясно, что все выстраивается в единый рассказ, только не ясно, о чем именно (до сих пор). Я это выясню. Соединяю указательные пальцы. Смотрю перед собой. Думаю. (Думай, думай.)

Бедром ощущаю вибрацию телефона. Игнорирую. Думай.

Два тела. Одно (мужчина, 55-57 лет) усажено на ветхий, обитый тканью стул, на голове (совершенно новый) шлем для рэгби, в руках покрытая лаком отсеченная стопа (руки чистые, посмертный порез (меньше миллиметра) прямо над суставом правого указательного пальца), на безымянных пальцах обручальные кольца, оба определенно принадлежали ему. (На левой руке кольцо минимум на десять, максимум на пятнадцать лет старше того, что на правой). Другое тело (женщина, 36-37 лет) лежит на полу на полотенце, в купальнике с цветочным узором и солнцезащитных очках, головой на пластиковом пакете с человеческой печенью (не ее). На животе у нее раскрытая книга в бумажном переплете, страницами вниз (Орландо). Пальцы обхватывают пластиковый стаканчик с джином и (выдохшимся) тоником. У обоих трупов посмертно острижены ногти. Французский маникюр (у нее). Очень женственно. Волосы уложены по моде 1964-го . Место действия – промышленный холодильник.

Рассказ: о чем он? О родителях убийцы, которых олицетворяют невинные жертвы? Какое-то воспоминание? Эти люди играют свои роли, они актеры? Нет. Улики слишком тесно связаны с их жизнями. Это не игра, не ложь. Что-то другое. Что-то настоящее. Восхитительно.

При более тщательном рассмотрении замечаю, что стопы мужчины (в носках и узорчатых деревянных клогах) подпирают стопку его собственных налоговых деклараций за последние десять лет. (Он голландец? Вернулся из отпуска в Голландии?) Правая нога побрита примерно до середины голени.

Думай. Что это может значить? Что здесь произошло? Настоящая головоломка. Чудесно. Загадочность этой преступной постановки, готовой раскрыть все внимательному зрителю, будоражит меня настолько, что я не знаю, куда смотреть. Опьяняет. Осматриваю все вокруг. Упиваюсь этим. Схожу с ума (в хорошем смысле).

– Можно уже их отсюда убрать? – Лестрейд зябко потирает руки. Холодно? Видимо, да. А чего он ожидал, это же холодильник.

– Нет, – еще и близко не подошел к разгадке. Я уже несколько часов здесь (сколько? Не знаю точно) и до сих пор нахожу новые улики. Упускаю что-то очень важное. Все это – просто декорации, скрывающие что-то еще. Прямо у меня под носом. Внимательно осматриваю ухо женщины. Там что-то есть. Пинцет. Осторожно, осторожно…насекомое в янтаре. Крохотный камешек. Из Латвии. (К чему это?) За купальник между ее грудей заткнута записка, товарный чек, свернутый в восемь раз. Чек на подушку для шеи с гречишным наполнителем. На нем карандашом написано единственное слово: «потроха». Чем больше деталей, тем непонятнее. Фантастика.

– Мы же не можем держать их здесь всю ночь, владелец ресторана нажалуется, и мне оторвут башку, – опять Лейстрейд. Раздражает. Мне плевать на владельцев ресторанов.

– Ну и пусть.

Досье, детали. Истории жизней этих людей. Гарет Джонс, родом из Уэльса (очевидно). Бегло просматриваю страницы. Изучаю тело. Бывший регбист, в юности. Повредил лодыжку, нужна была операция. Дважды женился, дважды развелся. Уклонялся от налогов. Улики рассказывают его историю. Никакой лжи. Только правда в мелочах. Убийца хорошо его знал.

Женщина: Хлоя Тэйлор, из Лондона. Хроническая алкоголичка с билетами на Багамы на следующую неделю; пляжный отпуск. (История платежей по кредитке – спонтанные покупки: вознаграждение своего рода. За что?) Роман «Орландо». Было бы слишком просто, слишком очевидно, если бы она оказалась трансгендером? Скрытым, или почти скрытым. Из женщины в мужчину. (Почти) невозможно сделать иной вывод. Никаких записей, никаких прямых доказательств. Самые потаенные людские желания и стремления далеко не всегда отображаются на их телах. (Ключ – признания, нашептанные уже много позже, но кому?) Возможно, слишком просто. Слишком идеально. Но все остальное в этом преступлении идеально, так почему бы и нет?

Вытаскиваю телефон. Экран мигает: очень мало зарядки. Четырнадцать смс. Игнорирую.

– Шерлок, – и снова Лестрейд. Раздражает. Игнорирую и его. Хотя, он сделал свою работу: стопка документов по этим двоим у моих ног. Уже все изучил. Они никак не связаны между собой. Скорее всего, никогда не встречались. Не проживали в одном районе, не ходили в одну школу и не работали в одной фирме (он продавец, она учитель). Вообще никаких точек соприкосновения, кроме одного общего участка дороги и объезда. Но они не случайные жертвы: убийца точно знал их обоих. Хорошо. Так хорошо, что он (она? В кои-то веки я не уверен, что убийца мужчина) собрал воедино все эти детали их жизней, чтобы приодеть их после смерти. (Как ему (ей?) это удалось?) Таксист? Турагент? Психотерапевт? Водитель автобуса? Владелец магазина? Официантка? Бармен? Кому все рассказывают? (Абсолютно все?)

Стоп. Думай. Снимаю сандалии, клоги, носки. Ногти на ногах: педикюр. Пятки: мягкие. Ороговевшая кожа удалена бритвой. Ногти на руках: идеальные. Волосы: подстрижены посмертно. Парикмахер? А-а. Парикмахер. Безобидный. Ищу. Карта. Парикмахерские в окрестностях его работы и ее дома. Есть три подходящих, относительно рядом. Батарея садится.

– Парикмахер, – произношу громко, чтобы Лейстрейд услышал и занялся делом. – В одном из этих салонов, – передаю ему телефон. – Батарея почти села.

Он смотрит. Кивает.

– Ты, кажется, должен был встретиться с Джоном?

Стоп. Что?

– Опять не читал его сообщения, да?

Хватаю телефон. Сообщения. Джон. О, нет. Который час? Пол-одиннадцатого. Не просто опоздал на ужин – вообще его пропустил. Подвел Джона. Почему я не написал ему? Мог бы его сюда пригласить. Он бы оценил эту довольно причудливую картину. Совсем не подумал об этом. Не подумал. Внезапно ощущаю сильный холод. Желудок делает сальто. Все равно не смог бы поесть, занят делом. (Не важно.)

– Так можно уже их отсюда убрать? – Лестрейд. Жужжит мне в ухо, как муха.

Машу рукой.

– Да, да. Действуйте, – выхожу из холодильника, назад в тепло. Даже не осознавал, насколько в нем было холодно; ног не чувствую. Пальцы еле шевелятся. Скорее всего, немного отморозил уши. Не суть.

– Так почему ты думаешь, что это был парикмахер? – Лестрейд. Дышит на руки, его пальто гораздо тоньше моего.

Игнорирую его. Сообщения. Четырнадцать. Все от Джона? Да. (О, нет.) Не хочу их читать. Но должен. (Что я наделал?) Нужно прочесть их быстро; батарея уже мигает. Но сначала посылаю одно.

Дело. Двойное убийство. Печень в пластиковом пакете. Батарея подыхает. Потерял счет времени. Прости. ШХ

Не знаю даже, что еще сказать. Тут же приходит ответ.

Я так и подумал. В другой раз.

Тупо смотрю на него. Цифровой текст. Не передает ничего. Ни тона голоса, ни намека на упрек, которые можно было бы проанализировать, если бы эти слова прозвучали вслух. Но я все равно их чувствую. Джон: недоволен? Зол? Разочарован? Расстроен? Возможно. Жму на «Сообщения». Все исчезнет через пару минут, совсем не осталось зарядки. Что я должен чувствовать? Облегчение? Джон понимает. Он знает, кто я. Он знает, что я практически женат на своей работе. Я упоминал об этом раньше. Все нормально. Ничего не изменилось. Маленькая оплошность. И все же, нет никакого облегчения; чувствую… Что? Вину? Огорчение? Сожаление, как удар под дых (Значит, вот оно какое?) Боль? Дрожащая капля страха? (Страха чего?) Руки сводит судорогой. Должно быть, от холода. (Что я наделал?)

Глубокий вдох. Читаю.

Не могу дождаться нашей встречи. Только о тебе и думаю.

И почему ты все это время молчал. Мне казалось, я знал, о чем ты думаешь. Очевидно, я ошибался.

И как я мог подумать, что могу угадать ход твоих мыслей. Ошибка #1

Пациент отрезал себе кусок пальца: «Ну…он же отрастет, да?». Такое чувство, что я в шоу Монти Пайтона.

Куда ты пропал?

Все в силе, да?

Выхожу из больницы, ты где? Встретимся там?

Шерлок? Ты опаздываешь или вообще не придешь?

Наверное, мне не стоит принимать это близко к сердцу, но неприятно, когда официанты бросают на тебя сочувствующие взгляды.

Лестрейд дал тебе какое-то интересное дело? Если я когда-либо и нуждался в демонстрации того, что ты женат на своей работе…

Надеюсь, с тобой все в порядке, и твой труп не валяется в какой-нибудь канаве, сволочь.

Ты мог бы просто написать. В любое время.

Ладно, я домой. Ты пропустил прекрасный ужин, но думаю, ты бы все равно не стал есть.

Я просто надеялся…ну, в общем, я надеялся.


Экран темнеет. Это к лучшему. Джон сейчас в Клэптоне, полон огорчения. На первый взгляд здесь всего лишь ошибка коммуникации. Ожидаемая. Ни для кого не сюрприз. Работа, как обычно. Это ведь не в первый раз. Всего лишь ужин. И только.

Он надеялся. На что? Что я не буду вести себя как обычно? Глупо. (Не так ли?) Люди не меняются. Джон это знает, даже лучше, чем кто бы то ни было. Думал, что Мэри прекратит изменять, хотя это уже стало частью ее личности, а я поставлю кого-то (его) превыше работы? Невозможно. Хочу почувствовать возмущение, сделать его виноватым. Он надеялся…На что? Что поцелует меня, и я стану другим? Не смогу. Не стану. Невозможно. Созданная Джоном иллюзия вышла из-под контроля. Попытка совместить со мной вымышленный образ не удалась. Разочарование. (Его. Мое. Я сам хотел в него вписаться.)

Нелегко винить его. Нет доказательств, подтверждающих желаемую версию; я-то знаю. Я виноват. Я не подумал. Слишком увлекся. Поддался искушению, растерялся. Назначил встречу, пообещал. Не оправдал надежд. Не привык думать о других. Отношения требуют перепрошивки мозга. С моим это вряд ли удастся. Не это ли было версией с самого начала? Теперь она обоснована и доказана.

Всего лишь ужин. Будут и другие. (Я что-то испортил? Что-то упустил?) Дело не в ужине. Двойственная природа этих разговоров: спрашивают об одном, но хотят совершенно другого. Что? Мне нужно понять. Чего хотел Джон?

А чего бы я хотел? Доказательств: близости, заботы, преданности. Людям (кроме меня) нужно все услышать по меньшей мере дважды и при разных обстоятельствах. Доказательств того, что все, произошедшее в темноте (со мной, в полночь) имеет значение днем, что оно пустило свои корни в реальности, закрепилось в ней. (Проклятый дневной свет.) Не понимал этого раньше. А должен был. Должен был в первую очередь об этом подумать. (И думал. Думал, пока…самое прекрасное место преступления не возникло передо мной. Не введи меня во искушение.)

Не обязательно было идти на ужин. Можно было просто быть вместе на этом красивом месте преступления, касаться его руки, улыбаться ему, и делить этот драгоценный момент на двоих. Почему я не сделал этого? (Намеренно?) Мне нужен чертов бесполезный терапевт. Не моя область.

Такси до Клэптона. Не знаю, зачем. Хочу. Хочу его увидеть. Но не хочу, чтобы он меня увидел. Не хочу разговаривать. (Нет слов. Нечего сказать.) Направляюсь на другое место преступления, которое я же и совершил. В нем меньше красоты и больше боли. Ни лака, ни печени в пластиковом пакете, ни выдохшегося джина с тоником. Клэптон, мясная лавка, узкие лестничные пролеты и дверь между ним и мной. Не собираюсь заходить.

Такси останавливается, и я выхожу, пересекаю улицу. Смотрю наверх: в квартире Мэри горит свет. Голубоватое свечение телевизора заливает (стандартно бежевые) стены. Мэри смотрит свои шоу, Джон сидит рядом? Держит ее за руку? Приобнимает так, что ее голова покоится у него на плече? Притворяется, что все по-старому. (Может, ничего и не изменилось. Может, из-за моей ошибки вернулся прежний статус-кво. Может, он и не менялся.)

Здание через дорогу не заперто (сломан замок; даже взламывать не нужно). Вверх по лестнице на лестничную площадку (пахнет капустой). Маленькое грязное окно, треснутый мраморный подоконник. (Сойдет.) Бинокль.

Бытовая сцена; Джон (о, Джон) сидит на диване рядом с Мэри. Правая нога напряжена (болит). Мэри сидит там же, развернувшись по диагонали, спиной к окну, и сжимает обеими ладонями (правую) руку Джона. Телевизор включен, но никто его не смотрит. Наверное, убрали звук. Они разговаривают. (О чем?) Джон выглядит расстроенным. Грустным. Трет пальцами глаза. Мэри прижимает его ладонь к своей груди, а затем к лицу (она плачет? Не могу представить Мэри в слезах). Джон мотает головой, он что-то говорит. Не могу отсюда прочитать по губам. Он ей все рассказывает? (Он бы так сделал? Но зачем ему это?) Она пододвигается к нему, (левой) рукой поглаживает его по голове, задерживается на затылке. Он все еще сидит, прикрыв глаза (прячет их от меня).

Она утешает его. Не та реакция, которую следовало бы ждать от жены на такого рода признание. Или нет? Мэри - не обычная жена. Понятия не имею, о чем они разговаривают. Может быть что угодно.

У нас с Джоном никогда не было таких разговоров. Я бы не знал, как его начать, или как себя вести, если бы он все-таки начался. Пробел в знаниях. Неловкие разговоры. Обычно они заканчиваются на «Я женат на своей работе». Мэри, очевидно, эксперт в разговорах. Она хороша в том, в чем я постоянно проигрываю. (Она бы смогла вовремя появиться к ужину, невзирая на все соблазны на своем пути. Теперь я понимаю.)

Джон знал, что делал, когда женился на Мэри. Он прикрывал тылы на тот неминуемый случай, когда я причиню ему боль. Несмотря на все ее изъяны, с ней ему лучше, чем со мной. Она придвигается еще ближе и целует его. Он прячет лицо у нее на плече, и она обнимает его, слегка покачивая. Она – воплощение комфорта, а я – легкомыслия и безразличия. (Это всего лишь ужин.)

Внутри холод и пустота. Телефон сдох. Никаких сообщений, никаких извинений. Пора домой.


Примечание автора: Мне жаль, правда, но мы движемся дальше! Прозрения могут быть болезненными (лучшие из них всегда таковы)! Чем темнее плод, тем слаще сок!


Глава 18. Скрытый вопрос

Джон стоит на коленях у тела (женщина, 62–63 года). С ногой снова проблемы: он неловко подгибает ее под себя, будто не может принять устойчивое положение. (Моя вина.) Наблюдаю: осторожно касается трупа. Передвигает (левую) руку, приподнимает голову. Оттягивает вниз нижние веки, чтобы увидеть глаза. Аккуратно. Со знанием дела. Квадратные ногти скрыты латексом перчаток. На лице сосредоточенность. Сострадание. Сострадание к этой женщине, лежащей на траве в туманный полдень. (Позу явно придали посмертно.) Руки над головой, ноги согнуты под странным углом. Спокойствие на лице совершенно не соответствует неестественному положению тела. (Имитация, созданная человеком, который видел сердечный приступ только по телевизору.) Сильный запах шампуня (клубничный ароматизатор – ужас) и мылом (Sunlight). Волосы, лицо и руки отмывали слишком усердно. Остались ссадины. В волосах и под ногтями почти незаметные следы масла (рапсового). (Почему?)

– Сердечный приступ, – Андерсон. (Идиот.)

– Нет, не думаю, – Джон не поднимает глаз.

Совершенно верно. Не сердечный приступ. Лицо, руки очень старательно очищали уже после смерти: зачем? Чтобы избавиться от следов масла. Утопили в масле? Нет. (Джон подтвердит.)

– Нет? – самоуверенный Андерсон. Скрещивает руки на груди. Терпеть не может, когда на месте преступления присутствует настоящий врач: Джон всегда знает больше, чем он, а потому Андерсон чувствует себя некомпетентным. (Так и есть).

Джон на долю секунды встречается со мной взглядом, потом испепеляюще смотрит на Андерсона. У меня перехватывает дыхание. (О, Джон, я люблю тебя.)

– Асфиксия.

– Что, захлебнулась песком и травой? – он смеется. (Что в этом смешного?)

– Нет, – Джон касается ее щеки. – Петехиальные кровоизлияния, вот здесь, – он указывает на подбородок. – И здесь, – указывает на переносицу. – И еще тут, – он наклоняется ближе к трупу и открывает ее глаза. Красные, покрыты сетью лопнувших капилляров. Смотрит вверх. – Уверен на все сто, у нее расширенное сердце. Асфиксия.

Да, но какая? Отчего? Недостающие кусочки мозаики.

– Ни странгуляционных борозд, ни кровоподтеков, подъязычная кость не повреждена, – Андерсон продолжает гнуть свою линию. Тупица. Отвлекает. – Сердечный приступ мог иметь те же последствия.

– Нет, – Джон качает головой. – Ее не задушили, это точно. Однако она испытывала длительную гипоксию, – он смотрит вниз на тело. В глазах сочувствие. – Думаю, она даже ничего не поняла. Совсем не сопротивлялась, – он мягко касается ее плеча, будто она все еще жива. Успокаивает ее.

Не сопротивлялась. Даже не понимала, что происходит? О, ну конечно. Джон. Я люблю тебя.

Телефон. Поиск. Рапсовое масло.

Победитель лотереи. Муж.

Конечно. Конечно же.

Убийство из-за денег. (Как прозаично.) Она собиралась уйти от него? Они разводились? Возможно. Документы покажут. В любом случае мотив ясен.

Идеально. Теперь все недостающие кусочки на своем месте. Доставлены напрямую из его мозга в мои уши. Как я вообще справлялся без него раньше? (Как бы я вообще без него справился?)

Оборачиваюсь к Лестрейду: стоит, скрестив руки на груди и нахмурив лоб.

– Джордж Саймон, – показываю ему на своем телефоне ленту новостей: мужчина, сияющий от счастья на пресс-конференции, – не покупал лотерейный билет «EuroMillions». (Пятьдесят шесть миллионов фунтов стерлингов.)

Тотальное непонимание на лице Лестрейда. (Обожаю эту часть.)

– Так, продолжай.

Смотрю на Джона. Предвкушение. Легкая улыбка. (Привязанность.)

– Это, – показываю на труп, – миссис Саймон. Муж ее опознает, будет утверждать, что она пропала несколько дней назад. В общем, будет лгать. Он убил ее прошлой ночью. Миссис Саймон приобрела тот самый лотерейный билет вчера.

Опускаюсь на колени рядом с Джоном – бедром касаюсь его бедра. Слегка дрожу. Джон. (Не отвлекайся. Не сейчас.) Пододвигаюсь к телу, вытаскиваю чек. Чек на лотерейный билет. Мятый. (Не мог связать всего этого, пока Джон не подсказал. Прилив тепла в груди.) Разглаживаю его. Протягиваю Лестрейду. Он смотрит на него, ждет. Слушает.

– Ее муж получил выигрыш сегодня днем, – достаю телефон, захожу в ленту новостей, чтобы они могли убедиться. – Мистер Саймон – водитель грузовика в компании, занимающейся производством масла в Тоттенхэме. А знаешь ли ты, Андерсон, – встаю, резко поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, – что из цистерн с маслом для жарки всегда выкачивают кислород и перекрывают его доступ, чтобы защитить содержимое от порчи?

Он гневно таращится. Руки все еще на груди в закрытой позиции. Кривит рот. (Триумф.)

– Мистер Саймон столкнул свою жену в такую цистерну. Она умерла в течение нескольких минут, не подозревая, что воздух, которым она дышит, не содержит кислорода. На дне все еще оставалось немного масла, следы которого, очевидно, мы и наблюдаем. Оно попало на лицо, руки, волосы. Отсюда этот сильный запах шампуня и мыла, – немного приподнимаю ее голову, дотрагиваюсь до маслянистой пряди над левым виском, – которыми так и не удалось полностью смыть рапсовое масло с миссис Саймон.

– О, – Джон сидит на корточках. – Абсолютное кислородное голодание. Это все объясняет, – он смотрит на меня. У него такое выразительное лицо. Всегда могу прочесть эмоции по его глазам и по тому, как он поджимает губы. (Могу ли? Всегда? Правда? Всегда думал, что могу. Я мог ошибаться намного чаще, чем предполагал. Я всегда что-то упускаю.) Оно выражает благоговение, восхищение, неподдельное удивление. Привязанность. (Желание.)

– Невероятно, – он правда так считает. Всегда так считает. Джон всегда говорит то, что имеет в виду.

Он до сих пор говорит это вслух, такие вот слова, после всего, что было. Невероятно. Восхитительно. Фантастика. Не могу не улыбнуться ему. Он улыбается в ответ. Кусаю нижнюю губу (вспоминаю, как это делал он, его бедро под моей ладонью, его поясницу, его бессловесное одобрение).

– То есть это сделал муж? – Лестрейд. Верчу головой. Почти позабыл, что он тоже здесь. (Меня теперь так легко отвлечь.) Салли стоит рядом с ним, смотрит в телефон.

– Естественно. Простая аутопсия выявит рапсовое масло под ногтями и в волосах, и, как уже установил Джон, симптомы кислородного голодания без следов механического вмешательства или обструкции дыхательных путей, – оглядываюсь вокруг. – Скорее всего, наберется несколько свидетелей того, как некий мужчина ехал, – смотрю вниз на оставшиеся на небольшом участке грязи следы протекторов, – на «Ford Focus» в парк поздним вечером.

– «EuroMillions» все это не понравится, – Салли качает головой.

Лестрейд кладет чек в пластиковый пакет для вещдоков. Дает сигнал своей команде, чтобы та занялась трупом, а сам идет к машине. Иду за ним. Он обязательно упустит что-нибудь еще. (Чек, отпечатки пальцев; у меня есть теория).

Так, стоп. Поворачиваю назад. Джон.

Он все еще на коленях, пытается подняться без помощи трости. (Кто-то отбросил ее слишком далеко. Вероятно, Андерсон.) Он снимает перчатки и кладет их рядом с телом. Лестрейд может подождать. Теперь остались только детали. Он разберется.

– Джон, – подхожу ближе, протягиваю ему руку. Он смотрит вверх, на меня, удивлен. (Я что, обычно настолько невнимателен, чтобы оставить его одного в подобной ситуации? Наверное, да.) Он опирается на мою руку, помогаю ему подняться. Обнимаю его второй рукой за талию (поддерживаю). Рука проскальзывает под куртку. Трусь о его бедро. Его дыхание немного учащается (мое тоже). Интимное прикосновение. При свете дня. (Опасно.)

– Это было великолепно, – его голос нарочито ровный и спокойный. Нога: получше? Сложно сказать. Он опирается на меня. Я просовываю большой палец за ремень его брюк. Чувствую тепло его кожи. – Ты понял все это только по замасленной пряди?

– И твоему диагнозу, – меня переполняет желание поцеловать его, но это неприемлемо. На людях. Средь бела дня. Не уверен. (Он женат.) – Он был…идеальным, – у меня голос не такой ровный, как у него.

Он улыбается.

(Левая) рука так и остается на его горячей пояснице, пока мы едем на Бейкер-стрит. (В такси остался слабый запах парфюма предыдущего пассажира.) Кончики моих пальцев под поясом его джинсов, кожаный ремень врезается в костяшки. С каждым поворотом контакт между нами ощутимей, возбуждение набирает обороты с каждой выбоиной на дороге. Его рука на внутренней стороне моего бедра, пальцы касаются шва брюк, легко поглаживают, и меня пробирает до самых костей. Прошло меньше недели. (А как же Мэри?) Не хочу спрашивать. Нет смысла. Меня это не волнует. (Просто любопытно. Что он сказал ей? Что она сказала ему?) Не имеет значения.

Возбуждение работает как переключатель: от рационального к иррациональному в одно мгновение. Он облизывает губы. Держу язык за зубами. (День, правила приличия, камеры наблюдения, нерешительность – мои враги.)

По лестнице Джон поднимается уже без моей помощи. (Он забыл трость в такси.) Ведет меня за собой, держит за указательный и средний пальцы, нежно зажав их в (левой) ладони. Легкое прикосновение. Заводит меня в квартиру, закрывает за нами дверь. Обнимает за шею и целует. Горячо. Влажно. Легкий привкус кофе. Джон. Знакомое ощущение чужого языка. Слова теряются в его тихом стоне.

Мир погружается во тьму. (Я закрываю глаза. Почему?) Что-то, связанное конкретно с этим сортом удовольствия заставляет меня закрывать глаза. Достижение эволюции? Возможно. Оно помогает блокировать неприятную действительность: обязательства, время на часах, сложности, неудачи. Дневной свет. Вопросы, которыми мой повинующийся логике ум непрестанно задается. Сейчас я – всего лишь нервные окончания, возросший болевой порог, приток эндорфинов и зависимость от Джона.

Он: настойчив. Наши тела разговаривают на своем языке. Постоянно повторяют еще, еще, еще. Не только он, но и я так же настойчиво требую. Отдаюсь во власть неподдельного желания: мое (совершенно очевидное на фоне тремора конечностей, бессловесной мольбы и жадных губ), кажется, подстегивает его (проворный язык, эрегированный член, упирающийся мне в бедро, его руки в моих волосах, притягивающие меня ближе к нему). Его отчаянное желание, в свою очередь, усиливает мое. Восхитительный замкнутый круг.

Стягиваю с него куртку, руки проскальзывают под рубашку. С силой прижимаюсь к нему, ладони на пояснице. Выдавливаю из его костей все воспоминания о Мэри. Все воспоминания о прошлом, о моих ошибках (моем высокомерии, безразличии, невнимательности). О моих нерешительности и легкомыслии.

(Языком ощущаю его зубы.) Хочу. Требую. Беру. Его порывистое дыхание говорит обо всем. Не может молчать.

Слишком много преград.

Расстегиваю его ремень, пуговицу, молнию: одна рука в его волосах, вторая – в джинсах. Беру его член в руку (горячий, твердый, слегка влажный). Он стонет мне в рот, отрывается от моих губ, чтобы глотнуть воздуха. Его тяжелое учащенное дыхание заставляет меня открыть глаза (я хочу это видеть).

Он зажмурился. Дышит ртом. Лицо покраснело. Стонет с каждым движением, поворотом, сжатием моих пальцев. Он шепчет ругательства на выдохе, а я целую его в уголок рта, трусь носом о щеку. Произносит мое имя, повторяет его. Давление его бедра на мой пах: недостаточно, но мне все равно.

Наблюдаю за (выразительным) лицом Джона. Настолько выразительным, что я почти чувствую все, что чувствует он, настолько это очевидно: он хочет, чтобы я действовал твердо и жестко, быстро – облизывает губы и стонет. Я даю ему то, чего он хочет. Еще.

Посасываю мочку уха. Тяну за волосы (он снова шепчет проклятия). Грубо целую, и он напрягается, стонет и кончает на мое бедро, пальцы. Его глаза все еще закрыты, ноги еле держат. Не хочу отпускать его.

Делает вдох, еще один. Ресницы влажные. Он скользит рукой по моей груди, животу, и напряжение в паху становится просто невыносимым. Я на грани, как петарда, которая вот-вот взорвется.

Расстегиваю свои брюки, обхватываю член и с силой провожу по нему (на пальцах его сперма). Подушечкой указательного пальца он обводит мой сосок. Такое незначительное движение. Его палец, моя эректильная ткань. (Левой) рукой он скользит вниз по моей спине, грубо хватает за зад. Сжимает. Прерывистый стон (мой). Он целует меня, и мир снова погружается во тьму, по телу проходят волны удовольствия. Задушенный крик (мой). Откидываю голову назад. Кульминация.

Он обнимает меня, целует в шею, легко касается ее ресницами. Неровное дыхание (у обоих). У меня дрожат колени. Блаженство растекается по всему телу. Он легко целует меня в губы, проводит рукой по шее, проводит по волосам. Каждое движение, каждое прикосновение – идеальны.

– Вообще-то, иногда, – он тихо смеется мне в ухо, берет мой уже вялый член в руку и нежно засовывает обратно в брюки, берется за язычок молнии, – это может длиться дольше, – застегивает; снова целует меня – Хочешь верь, хочешь нет.

Он копается со своей молнией на джинсах, все еще прижавшись ко мне. Моя рука уютно устроилась у него на плече.

– Я подожду доказательств.

Смеется.

Мы заказываем еду на дом (китайская кухня). Он смотрит телевизор, строчит в блоге. Я лежу головой на подушке у него на коленях, читаю «Международную криминалистику» («Судебно-медицинское исследование расположения брызг крови из дыхательных путей», Д. Денисон, А. Портер, М. Миллс.). Он играет с моими волосами, кладет руку то на бедро, то на колено. Солнце садится. Переходные состояния. От одного к другому. От дня к ночи, от напряжения к покою. От приглушенно-красного заката к темноте. Умиротворение. Передышка.

Он пропускает мои волосы через пальцы. Ощущения безумно приятные – мурашки бегут вниз по спине. Закрываю глаза, оставляю на груди раскрытый журнал.

– Ты сбиваешь меня с толку, – он говорит это так мягко и нежно, что я сперва даже не улавливаю смысла слов. (Его пальцы в моих волосах. Отвлекают.)

– Правда? – естественно, я сбиваю с толку. Ничего удивительного, как мне кажется.

– Постоянно.

Улыбаюсь в ответ. Глаза все еще закрыты. Он перемещает ноги, кладет их на кофейный столик. Берет мою руку и просовывает себе под колено.

– Я должен спросить тебя кое о чем.

– Да? – пауза. Поглаживаю у него под коленом указательным пальцем. Джинсовая ткань нагрелась от тепла его тела.

– Можешь сразу не отвечать, подумай сначала, – он ерзает, ему неудобно. (Почему?) Тяжелый вздох. (Что такое?) – Да, не отвечай сейчас. Подумай над этим.

Жду.

Его пальцы все еще у меня в волосах. Отвлекают. Успокаивают меня. Жду. Глаза закрыты.

– Я хочу знать… Мне нужно знать… – еще одно незаконченное предложение. Что тебе нужно знать, Джон? Разве осталось хоть что-то, чего ты еще не знаешь? – Мне нужно знать, чего ты хочешь.

Чего я хочу? Прямо сейчас? Это просто. Чтобы его пальцы оставались в моих волосах. Этого чувства легкости (которое так быстро испаряется). Обещания совместной ночи (он на левой стороне кровати, я на правой, и его тело в моем распоряжении). Чтобы он остался на следующее утро, сидел напротив меня за столом (кофе, тосты, джем). Проще простого.

– От меня. Чего ты хочешь от меня.

Более пространный вопрос. Чего я хочу от Джона? Его времени. Его привязанности (физической и иной). Его (безраздельного) внимания. Но каков же скрытый вопрос? (Все так запутано: слишком много противоречивых улик и формулировок. Смысл одних слов заключается в значении других. Простые вопросы, скрывающие более сложные. Шанс оступиться так велик. Каков правильный ответ? (Чего он хочет от меня? Прямо сейчас? В чем я еще не признался?)

Я сделаю то, о чем он просит. Продемонстрирую свою готовность. Мое понимание эмоциональной лестницы Пенроуза, на которой я сейчас стою.

– Я подумаю над этим, – трусь о его коленку. Он вздыхает. Снова начинает строчить в блоге. Открываю глаза. На его лице напряжение (я ответил неверно?). Он видит, что я смотрю на него. Улыбается. Снова гладит меня по голове. (Абсолютное блаженство.)

Дочитываю статью, от удовольствия чуть прикрыв глаза. Усвоил едва ли восемьдесят процентов информации. Возможно, придется перечитать ее. Позже.

Шоу по ТВ заканчивается. Его рука все еще у меня на голове.

– Мне нужно идти, – прозвучало почему-то подавленно. (Почему?)

(Не уходи, Джон.) Сажусь, смотрю ему в глаза.

– Джон, – выражение его лица нарочито нейтральное, он что-то скрывает от меня. (Зачем? Что я сделал?) – Я подумаю над твоим вопросом, как ты и просил. Но я определенно… – я что, подхватываю его привычку не заканчивать предложения? – Мне бы очень хотелось, чтобы ты остался.

(Не уходи.)

Он улыбается. И остается.



Глава 19. Равновесие

Маленькое незнакомое бистро. Крохотные уличные стулья, крохотные столики; вынужденная близость. Локти неловко согнуты. Вилка и нож из разных наборов. Такое чувство, что меня усадили за детский столик в наказание за какую–то вопиющую выходку. Киш (спаржа и швейцарский сыр: омерзительно) и салат (раскисший). Чудовищно милые и огромные чашки с приторным кофе (с пенкой).

Я должен был принять это приглашение. Слишком любопытно, не мог поступить иначе. (Джон знает об этом маленьком рандеву? Вряд ли.)

Мэри сидит, скрестив ноги; строгая твидовая юбка, шелковая блузка (секонд-хэнд). Нитка жемчуга (подобрана со вкусом: подарок Джона). Одета как типичный библиотекарь, только вырез чуть (намеренно) глубже, чем следует: можно увидеть кромку бюстгальтера (темно-синий, почти идеально подходит к синим туфлям на шпильке), а также ее округлую туго обтянутую тканью грудь каждый раз , когда она немного склоняет голову вперед, чтобы сделать глоток кофе. (Намеренно? Несомненно.) Попытка воззвать к моим основным инстинктам. (Мои основные инстинкты направлены в другую сторону.)

Попытка меня соблазнить? Возможно ли это? Не уверен. Нужно подождать. Собрать еще доказательств.

Она встревожена (или только делает вид?). Постукивает пальцем по чашке, дергает (правым) коленом. Лицо: нечитабельно. Открытое, дружелюбное. Она контролирует даже самые незначительные проявления эмоций. Зачем? (Она знает.) Конечно, знает.

При встрече она поцеловала воздух у моих щек, твердо пожала руку. (Странные социальные обычаи). Спросила о моем «консультирующем деле» и, с испугом, о моем «брате, тот который работает в правительстве, да?».

Никогда не умел вести разговоры ни о чем. Скучно. Утомительно. Бессмысленно. Ответил честно (оживленно), насколько это возможно: уклончивое «дел хватает», и, «понятия не имею, ты не представляешь, насколько мне это неинтересно» относительно Майкрофта (он сунул свой нос в дела Джона глубже, чем я ожидал? Видимо, да).

Я не спрашиваю ее о работе, Джоне Карстейрсе, книжном клубе, волонтерстве, ее ночных сменах. Я не спрашиваю о новом мужчине, клочок бумаги с именем которого мне сунул в руку кое-кто из Сети бездомных. Марк Джонсон. Адвокат, разведен, хронический алкоголик. (Она снимает обручальное кольцо при встрече.)

Она больше не скрещивает ноги, теперь плотно сжимает колени. Выражение лица: сдержанное. Чувствую запах ее (дешевого) лака для волос.

– Ты причиняешь ему боль, ты же знаешь, – она улыбается, будто в ее словах нет ничего ужасного. Я причиняю ему боль? Каким образом? Заставляя дожидаться меня в ресторанах, на местах преступлений? Да. Я так делал. Он прощал меня тысячу раз, хотя я думаю, что это никак не меняет сути. Да. Я причинял ему боль. И причиняю сейчас. (Люди причиняют друг другу боль. Именно это они и делают.)

Но ведь и он заставил меня страдать. (Он бросил меня ради нее. Ради Мэри. Даже не дав мне шанса. До того, как я все узнал. До того, как я смог понять, добыть достаточно доказательств.) Ты причиняешь ему боль, ты же знаешь. Думаю, да. Как бы там ни было.

– Как и ты, – возражаю. Немного по-детски с моей стороны, но это правда. Она заставляет его страдать больше, чем я, определенно. Я видел это по его лицу. Она потакает своей страсти к флирту, соблазнению, контролю и манипулированию другими мужчинами (и, по–видимому, Джоном). И всегда будет это делать. Мэри лжет (скрывает правду).

Она поджимает губы. Очевидно, ответ неправильный. Не впечатлил. (Возможно, смутил?) Аргумент; контраргумент. Никогда не мог точно сказать, о чем думают обычные люди, но мог хотя бы высказать достойные догадки. Мэри разгадать не получается. Нельзя быть до конца уверенным. Не могу распознать что лишь продуманная маска, а что – настоящие эмоции. Ее неизменная и коварная конгениальность.

– Только не так, как это делаешь ты, – она подцепляет вилкой салат и подносит ко рту. – Я знаю, ты не из тех, кто способен быть… – она делает паузу, рассматривает свой салат, – ну, быть чутким, но тебе следует быть осторожнее. Если ты не хочешь, чтобы он умер от разбитого сердца, – отправляет салат в рот. Дает мне время обдумать это утверждение.

Разбитого сердца? (Вспоминаю: стук его сердца у меня в ушах. Не разбитое. Целое и невредимое, перегоняет кровь по его телу, тепло которого согревало меня).

Отчего бы его сердце разбилось? Разве я не ясно выразил свои намерения? Разве у него нет жены (может, и не самой лучшей) и любовника (меня), которые заставляют его сердце биться быстрее? Стыд богача за любое владение. Разве он не окружен со всех сторон преданной любовью? В чем я был хоть сколько-нибудь неосторожен?

– Если ты хочешь и дальше с ним спать, я не против, – говорит с набитым ртом. Она знает. (Знает? Блеф? Нет. Она знает.) Вероятно, угадала. Ни капли не возражает. Как такое возможно? Нельзя прочесть по лицу. Напускное равнодушие. Приятное, легкое, спокойное. Ненастоящее. Она прячется за стеной доброжелательности, не демонстрирует никаких признаков печали. Или хотя бы удивления. (Только легкое, но растущее беспокойство, где-то на периферии ее любезности.)

Странно. Неожиданно.

У Джона и Мэри (очевидно) свои оговоренные правила. Какие именно?

Мэри: вправе иметь свои секреты, увы, известные всем? (Серьезно, Джон?) Тихое принятие того факта, что Мэри не может хранить верность? (А что на счет компульсивной лжи?) Тайна.

Джон: имеет право на исключение - меня. Во всех смыслах. (Возможно ли это?)

Что я точно знаю, так это то, что я привлекателен для Джона (интеллектуально и физически). Джон влюблен в меня. (Он любит меня.) Мэри тянет к мужчинам с внутриличностными конфликтами.

Они думали, что я асексуален. (Допускали с большой долей вероятности.)

Мэри, должно быть, всегда знала, что Джон меня любит. С самой первой встречи. Они вообразили, что я недотрога, безопасный способ удовлетворения (весьма специфичных) потребностей Джона. Они думали, я вряд ли захочу (или приму) его тело, его привязанность, его любовь. (У него были сомнения. Представляю их разговоры с Мэри: она, должно быть, пыталась его убедить не в том, что я на самом деле стеснительный, неопытный или неуверенный, что я выжидаю момент, собираю доказательства и просчитываю варианты, а в том, что я - асексуал. Джону оставалось только доказать или опровергнуть гипотезу Мэри, что он и сделал. Отлично, Джон.)

Она согласилась на это условие, согласилась включить в их соглашение третью сторону (меня), как константу, которую нужно в тайне брать в расчет. Потенциальная (желанная) угроза. Приманка для Джона, мирное русло для его времени, энергии и внимания. Физический компромисс (Джон делит пространство со мной, с ней, а потом опять со мной.) Зачем им это? Потребности ее собственной уникальной психологии (в череде тайных любовников, стремлении бороться за Джона) и его потребность (во мне, только во мне).

Так? Эта теория подкрепляется доказательствами? Все сходится: когда я пишу ему, он отвечает. Когда я прошу его быть рядом, он приходит. Когда я целую его, он целует меня в ответ. Когда он обнажен и прижимается ко мне, он не испытывает ни капли вины. Я – исключение. Я прошу его остаться, и он остается. (Джон: ты уже принадлежишь мне?)

– Не то что бы тебе нужно было мое разрешение, – Мэри. Она смеется. Что в этом смешного? Это шутка (опять?). Она знает, что ее разрешение никому не нужно. Оно уже дано. (Какое странное стечение обстоятельств.) – Но сейчас ты ему откровенно морочишь голову.

– Разве? – словно стою на зыбучих песках. Истина не столь очевидна, как я предполагал. И не так проста. Хотя в чем-то, может, и проще, чем я думал. (Джон, во что ты нас втянул?)

Она опять смеется. Коротко.

– Определенно, – снова склоняется к чашке с кофе. (Темно-синий.)

– Понятия не имею, каким образом, – остается только добывать информацию. Доказательства.

– В душе он такой романтик, ты же знаешь, –произносит Мэри, вздыхая.

– Нет, не знаю.

– Конечно, знаешь. Как ты думаешь, о чем были все его сообщения к тебе?

Она видела его сообщения? Ко мне? Признания, разочарования? (Она и мои ответы видела?)

Мои ответы.

О.

Она думает, что Джон испытывает ко мне чувства, на которые я не отвечаю взаимностью? Внешняя демонстрация моего отношения к нему: что, если взглянуть на нее без учета моей личности? Трость: не такой уж продуманный подарок, каким я его считал? В понимании Мэри, наверное, этакая шутка, насмешка (что больше в ее стиле)? Сообщения: сухость? Смотрю в свой телефон. Пролистываю. Мэри откинулась на спинку стула, выглядит самодовольной. Думает, я просматриваю сообщения Джона. Ну, а я просматриваю свои. Он говорит, что любит меня; я отшучиваюсь. Я подставляю его. Рассматриваю эти сообщения как доказательство: как бы я их интерпретировал, если не учитывать дополнительную информацию? С точки зрения того, кто считает меня безэмоциональным, все выглядит иначе. Да. Теперь я понимаю. Ее аргумент. Ее доказательство. Ее (ошибочные) умозаключения.

Джон: чего ты от меня хочешь?

Возник ли этот вопрос из разговора между ними, когда Джон сам задавался вопросом, влюблен ли я в него (да, о да, Джон, ты прав), а Мэри убеждала его в очевидности обратного? И в доказательство она предъявляла ему эти кусочки цифровых (и не только) улик, выдавая проявления моих недостатков за признаки безразличия?

Недостаток знаний ведет к ошибочным предположениям.

– Понимаешь? – скрещивает руки на груди.

– Теперь да, – я действительно понял, но совсем не то, в чем она пытается меня убедить. – И что ты предлагаешь?

– Скажи ему, как есть, – она пожимает плечами. – Если хочешь и дальше с ним спать – пожалуйста. Это даже предпочтительней. Но объясни, что ты не хочешь, – пауза (чего я не хочу, Мэри?), – романтических отношений, привязанности. Ты ведь не хочешь, чтобы он приходил каждую ночь к тебе за уютными объятиями? – она закатывает глаза. Будто это самое безумное предположение. Странная слабость Джона, которую я счел бы (какой?) немыслимой.

Джон. Приходит в поисках тепла и уюта ко мне, а не к ней. Хотелось бы мне этого? (Это даже предпочтительней.)

Волна приятного потрясения. Радости. Едва сдерживаюсь. Я избегал даже мыслей об этом, опасаясь неминуемых мучений, которые они бы непременно причинили. Что, если бы Джон ушел от Мэри, вернулся на Бейкер-стрит и был бы только моим?

Мое вознаграждение; кожа Джона (губы, язык, зубы, руки, живот, бедра, промолчу о других частях его тела); сильно отвлекает. Если бы он был моим (полностью), а не Мэри, если бы он пришел за нежностью ко мне, а не к ней, стало бы это проблемой? Возможно. Ведь расследования требуют моего безраздельного внимания. Смог бы я его уделять?

Наверное, я бы привык. Со временем Джон бы стал отвлекать меня меньше. Или я бы научился справляться с этим, не смешивать потоки идей, данных, умозаключений с безумным удовольствием от его прикосновений (и прикосновений к нему). Вызов. Присутствие Джона скорее обогащает мое мировоззрение, нежели ограничивает его. Все указывает на то, что я бы точно по нему сильно скучал. Да. Я смогу концентрировать свое внимание. Он поймет, если я не буду справляться и поможет. Да. (Проблема, с которой я был бы так счастлив разбираться.)

У Мэри язвительный, холодный тон. (Она, должно быть, и правда верила, что я социопат. Столько людей думает также. Но только не Джон.)

– Ты же не хочешь растирать ему плечи каждый вечер и спрашивать, как прошел день?

Разве?

Я никогда не спрашивал Джона, как прошел день. Думал, что он сам расскажет, если захочет. Если произошло что-то действительно интересное. (Выражение заинтересованности в делах других: способ демонстрации привязанности. Больше, чем просто запрос информации. Способ показать заботу. Полезное открытие.)

Она снова смеется. (Нервничает. Допускает, что неправа? Читает ли она по моему лицу, видит ли что-то, что заставляет ее сомневаться? Может быть. Может и нет. Не уверен.)

– Он запутался. Он вообразил, что ты, может быть, захочешь. Это… искушение для него, ты же понимаешь.

– А.

– Нечто вроде его… давней фантазии. Должно быть, ты уже разгадал ее, с твоими-то мозгами. Но не стоит использовать его фантазии против него же, – снисходительная улыбка. (Несмотря на все это, несмотря на все ошибки и компромиссы, она его любит. Хочет, чтобы он был счастлив. Хочет, чтобы он получил то, чего желает. Но думает, что со мной у него ничего не выйдет. Считает, что я только обману, причиню боль, разобью ему сердце. Она пытается защитить его, как и себя.)

Я знал, что это была фантазия. Думал, Джон сам хотел, чтобы она ею и оставалась. Думал, он сделал свой выбор. Я не располагал доказательствами обратного. Достаточными данными. Но (видимо) все еще есть время. Время вернуть все, вернуться на крышу, ответить на его вопрос (я не понимал, что это был вопрос). Тебе бы не понравилось. Тебе бы стало противно. Тогда я еще ничего не знал. Не знал правды: мне не противна его влюбленность в меня. Я жажду ее. Так же, как он жаждет опасности, ощущения дула пистолета, направленного на него. У меня самого без него может развиться психосоматическое расстройство. Его порядок нуждается в хаосе (мне); мой хаос нуждается в порядке (в нем). Симметрия.

– Конечно, фантазии это хорошо. Даже очень хорошо. Мы всегда желаем того, чего не можем получить, такова природа человека, не так ли? – ее всепрощение безмерно; а как же иначе. Он ведь в той же мере должен прощать ее. Она позволяет его фантазии частично претворяться в жизнь (жизнь со мной, влюбленность в меня, моя влюбленность в него, за исключением растираний плеч и прочего домашнего уюта, что он оставляет за ней). Мэри делает Джона счастливым ровно настолько, чтобы он оставался в компромиссных отношениях. Она восполняет мои недостатки. А потому подталкивает меня к определенным ошибкам. Тугой канат, любой порыв ветра может сбросить обоих канатоходцев. (Я – этот порыв ветра.)

– Единственное, в чем я сведущ относительно человека, это определение его состояния: живой или мертвый. Все остальное – один большой знак вопроса.

– Я просто… – под столом ее колено нервно подрагивает, но на лице написано облегчение. Она видит, что я понимаю. Так и есть. – Я хочу вернуть статус-кво, – она потирает висок. – Он запутался, все не так… как должно быть. Нам нужно с этим разобраться.

Романтичные представления Джона (обо мне), его сомнения просочились в их брак. (Бесспорно. А как могло быть иначе?)

О.

Он начертил линию на песке. (Не удивительно, что она пригласила меня на эту тайную встречу; ей необходимо повлиять на мои дальнейшие действия. Ведь она больше не может в достаточной мере влиять на Джона. Ей нужно, чтобы я продолжал ошибаться. Чтобы я отказался от Джона по-своему, так же как она отказывается от него. Равновесие.)

Он не спит с ней. Не станет. Конечно, не станет. Придерживается правил. Он ждет моего ответа. Как и Мэри. Я – чека в колесе их отношений, статичная, пока между ними царит ясность и определенность.

Я в который раз учиняю хаос, яростно привожу все больничные уголки его жизни в полный беспорядок. А он стремится к этому беспорядку, жаждет его. Ищет его. Залезает к нему в постель и занимается с ним любовью (со мной).

Чего ты от меня хочешь?

– Я поговорю с ним, – я сделаю это. Точно сделаю. Пока нет слов. Нужно будет их найти.

Я – твой хаос. Ты – мой порядок. Ты мне нужен. ШХ

Отправляю. Прижимаю телефон экраном к бедру. Жду.

– Отлично! – Мэри выглядит счастливой. Допивает кофе, откидывается на спинку (крошечного) стула. Она меня неправильно поняла (как всегда). Не знаю, как ее поправить. Не здесь. Как ей сказать? – Я знала, что ты все поймешь. Джон был… увлечен в последнее время. C тех пор, как у вас все началось. Я волновалась. Подумала, что нам с тобой нужно поскорее встретиться и поболтать.

– Конечно.

Телефон вибрирует. Укол страха (почему?). Джон. Смотрю на экран.

Где ты? На месте преступления? Нужна моя помощь? Или ты хочешь, чтобы я отнес твое белье в прачечную?

Улыбаюсь, глядя на сообщение. Джон. Поднимаю глаза на Мэри.

– Ты должна знать, – ее брови удивленно вздымаются, – о Марке Джонсоне.

Она бледнеет. Ее ладони (свободно лежащие на столе) напрягаются, кладет их на колени уже сжатыми в кулаки. Она еще не рассказывала Джону о Марке Джонсоне; он новенький. Очень. Мэри нашла его как раз, когда Джон рассказал обо мне, о том, что спит со мной. Марк Джонсон: ее месть, «зуб за зуб». Попытка восстановить равновесие. (Этот брак – уродливая штука, несмотря на все уступки и явную привязанность.) Ее крайне сдержанное лицо кривится. (Страх, стыд, злость, смущение, негодование, сожаление.) Оно разглаживается через пару мгновений. Она делает вдох. Улыбается. Ничего не говорит.

– У него генитальный герпес.

Она моргает, а затем пристально смотрит на меня.

– Я нашел упаковку "Ацикловира" в его мусорном бачке, – прямое доказательство. Несколько упаковок. У него не было опоясывающего лишая в последнее время. Очевидно. Поэтому герпес (генитальный, скорее всего). Сейчас он не в активной стадии, иначе Мэри бы заметила. Вряд ли он бы начал новые отношения в разгар рецидива. Но кто знает.

Она прикрывает рот рукой. Глаза расширяются. (Что?)

– Покажись врачу, проверься, – встаю. – Просто на всякий случай, – надеваю пальто. Прохладный ветер сегодня. Кажется, будто начинается совершенно новый день. Джон. – Спасибо за ланч, – улыбаюсь. – Это было весьма поучительно.



Глава 20. Для поэзии, не для прозы

Она неправа, ты же знаешь. ШХ

Слишком много людей на улице. И все еле шевелятся. Маневрирую между ними. Бегу. Такой прилив энергии, будто я одновременно принял кокаин, наклеил несколько никотиновых пластырей и выпил чашку кофе. Петляю по боковым улочкам. Адреналин (будто преследую серийного убийцу) заставляет мое сердце биться слишком быстро. Эйфория (вызвана выбросом эндорфина? Или всего лишь результат сложившихся обстоятельств? Сложно сказать. И то, и другое. Плевать.) Я на грани чего-то нового (и делаю стремительное сальто). Снова на главную улицу. Ловлю свое отражение в витрине магазина: на лице застыла дикая улыбка. Всматриваюсь. С трудом узнаю самого себя. Краем глаза замечаю движение. Камера наблюдения. Поворачивается, чтобы поймать меня в фокус. Майкрофт. Показываю камере средний палец. Не могу стереть с лица улыбку. Не хочу. Все остальное неважно. Нужно добраться до Джона.

Ловлю такси. Тяжело дышу. Проверяю телефон. Ответа нет. (Странно.)

Ты знаешь, что она неправа, да? Конечно, ты знаешь. Ты знаешь меня. ШХ

Называю адрес клиники Джона. Откидываюсь назад, смотрю в окно. Утренняя пасмурность постепенно исчезает: облака рассеиваются и выглядывает солнце – поразительно яркое. Нервничаю. Кажется, будто уже опоздал. (Больше, чем на год.) Понятия не имею, что собираюсь сказать, когда приеду туда. Телефон вибрирует. Внутри все замирает от предвкушения: оно наполняет грудь, доходит до самых кончиков пальцев. Смотрю на экран. Сообщение. От Майкрофта. (Досада.) Игнорирую. Вместо этого пишу еще одно Джону. (Почему он не отвечает?)

Не был готов. Тогда. Сейчас – да. Думаю, теперь я готов. Хочу, чтобы это было так. ШХ

Под кожей нервные мурашки. Постукиваю пальцем по переносице (жаль, что от этого такси не поедет быстрее). Чертовы пробки. Проверяю сообщения. И еще раз. Джон? (Что же мне сказать?)

Телефон в руке вибрирует. Смотрю на экран. Опять Майкрофт. (Будь он неладен.) Читаю эти (проклятые) сообщения в глубоком разочаровании.

Какой ты живенький сегодня. Славный выдался обед с Мэри? Такая приятная женщина.

Раз у тебя так много лишней энергии, может, поможешь мне с одной разъездной работенкой? Во имя Королевы и страны.


Майкрофт. Скучно.

Ответ: текст, богатый на ругательства. Нажимаю «Отправить». Ответ приходит незамедлительно. (Конечно же, он написал его еще до того, как я отправил свой. Вероятно, надиктовал ассистенту. Знал наверняка, что я скажу.) Сволочь.

Мамуля бы тобой гордилась: такое искусное использование родного языка. Заеду сегодня днем, поведаю детали.

Рычу от досады. Все это не имеет значения. Игнорирую его. В любом случае не собираюсь домой. Нужно увидеть Джона. За окном проплывает Лондон. Сжимаю телефон. (Так хочу, чтобы Джон мне ответил. Агония.) Вибрация. Смотрю на экран. Джон. Центр удовольствия в моем мозгу судорожно посылает импульсы и дымится от перегрузки. Ощущаю это всем своим телом, до самых кончиков пальцев. Джон. (Мамуля, и правда, гордилась бы.)

Где ты? О ком ты говоришь? Ты в порядке?

Должно быть, для него это все какая-то бессмыслица. В мире недостаточно слов. (Что мне сказать?)

Все хорошо! Даже очень. Скоро буду у тебя в клинике. Объясню. ШХ

Останавливаюсь. Взвешиваю. Решаю: да. Конечно. (Нужно сказать.)

(Хочу сказать.)

Я люблю тебя. ШХ

Странный приступ паники при нажатии на «Отправить». Почему? Причин нет. Это ведь не новость. И все же, все же. Неуютно: чрезвычайно уязвим. (Так вот на что это похоже?) Беззащитен, как препарированный грызун на лабораторном столе. Видна сильная сердечная мышца. (Всегда считал, что ассоциировать сердце с любовью банально. Любовь – это психологический и физиологический феномен, основанный на синапсах и гормонах, деятельности эндорфинных и дофаминовых рецепторов, феромонах, общих интересах, взаимном притяжении. Но не на работе сердечной мышцы. Неточная метафора. Придуманная для поэзии, не для прозы.

Тем не менее, я чувствую это сердцем. Лапы, сжимающие внутренности. Будто оно (чувство, всего лишь чувство) уютно устроилось там, и теперь давит на легкое. Упирается в трахею так, что я ощущаю его с каждым вдохом. Будто оно материально, и его можно извлечь и исследовать. Рассмотреть. (Можно ли?)

Размышляю. (Нет.)

Но можно сделать серию анализов крови. Возможно, Джон одолжит мне шприц или же сделает все сам. Я мог бы провести весь день на кухне, пока он не придет со смены, выделяя свою бесконечную любовь к нему из собственной крови. Научное подтверждение. Я мог бы взять полученные результаты и повесить их на стену. И тогда не было бы больше никакого недопонимания. Я бы смог просто указать на них, и все стало бы ясно.

Телефон. Сообщение. От Джона.

Я тоже тебя люблю. Что, черт возьми, произошло? Тебя подстрелили или что?

Такси останавливается. Плачу водителю (немного больше, чем нужно). Выскакиваю из машины. Широкими шагами направляюсь в клинику. К Джону. (Что мне сказать?) Прохожу мимо регистратора, которая вскакивает из-за стола в возмущении. Говорит что-то (несущественное). Дверь кабинета Джона: закрыта. Отворяю ее.

Он сидит за столом, в сиянии полуденного солнечного света, льющегося из окна позади него. Волосы: свет падает на пряди так, что кажется, будто у него нимб над головой. (На висках и в челке немного седых волос; разной текстуры, разные на ощупь. Он реагирует по-разному.) Руки на папке, в этом освещении они кажутся золотыми. Лицо в тени. Мне в глаза светит солнце. Джон.

– Шерлок! – он встает. – Ты в порядке? – поспешно подходит ко мне, заставляет сесть. Проверяет на предмет повреждений. Я ошарашен. Его лицо, глаза, руки (на моей груди, животе, скользящие по моим рукам). Джон. – Я прошу прощения, – говорит он кому-то через плечо. – Одну секунду, и я Вами займусь, – там сидит женщина, за шестьдесят. В руке трость. (Мы потеряли трость Джона. Я ее найду.) Выглядит изможденной. Плохо спит уже несколько месяцев. Оба смотрят на меня, совершенно сбитые с толку.

О. Я их прервал. Забыл, что тут могут быть пациенты.

– Шерлок? – произносит тихо. – Что, черт побери, происходит?

– Он просто взял и ворвался! – возмущенная девушка из регистратуры в дверях.

– Да, я знаю, Дейзи, – говорит Джон убито. – Это… – еще одна пауза. – Это друг. Все нормально.

– Кажется, это не нормально для миссис Кларк, – возмущение. Дейзи очень правдоподобно возмущается. Должно быть, практикуется все свободное время.

– О, все хорошо, – миссис Кларк; надломленный голос пожилой женщины. У нее сильное искривление носовой перегородки. Вероятно, именно это причина приступов ночного апноэ. Она смотрит на меня с любопытством. Возможно, думает, что я его коллега по работе.

– У вас сильное искривление носовой перегородки, – вполне очевидно. По голосу, недостатку сна. Может дышать только через одну ноздрю. Постоянно дотрагивается до второй. Дейзи разочарованно цокает и пыхтит, а потом резко срывается обратно к своей стойке. Джон вздыхает.

Миссис Кларк напугана. Джон осматривает меня с ног до головы. Снова смотрит на миссис Кларк. Опять вздыхает. На лице написано смирение.

– Так ты в порядке? – голос мягкий, озабоченный. Я заставил его волноваться. Он сбит с толку моими эмоциональными излияниями. Видимо, у меня это не совсем получается. – Не ранен?

– Нет, совсем нет. Мне просто нужно было с тобой поговорить.

– У моей двоюродной бабушки было искривление носовой перегородки, – миссис Кларк, на чьем лице облегчение. – Ей сделали одну несложную операцию, и с тех пор она спала, как младенец.

– Это именно то, что Джон собирается вам порекомендовать, – использую свой самый убедительный тон. – С вами все будет в полном порядке, – я уже немного разбираюсь в проявлениях заботы. У меня может даже развиться врачебный такт.

Джон вздыхает.

– До вечера это подождать не может? – он понижает тон голоса. Я поставил его в неловкое положение?

– Конечно, нет, – полагаю, может. Все еще не уверен, что сказать.

– Ты, вероятно, прав на счет искривленной перегородки.

– Конечно, я прав, – улыбаюсь.

– Миссис Кларк, вы не возражаете? Две минуты?

– Нет, нет, конечно нет, не торопитесь, – она откидывается на спинку стула, достает роман («Интимные приключения лондонской девушки по вызову») из сумки. Устраивается поудобнее и открывает его. (Загнутые уголки страниц.)

Он берет меня за руку, заводит за стол, а потом в маленькую подсобку позади него. Полки с образцами лекарств и коробками одноразовых перчаток, наборы для взятия мазков и вакцины. Прикрывает дверь.

– В чем дело? – выглядит озадаченным.

– Я… – делаю паузу, думаю. – Ты однажды мне сказал, что считаешь, будто я бы все это возненавидел. Что мне бы стало противно. Этот…процесс. Вспомни.

Джон поднимает бровь.

– Ты ошибался. Я ошибался. А Мэри уж тем более.

Его лицо становится настороженным.

– Ты разговаривал с Мэри?

– Мы вместе обедали.

– О, Боже, – Джон потирает лоб ладонью.

Наклоняюсь вперед и целую его. Целюсь в губы, но попадаю в них только частично; частично целую в щеку. (Он отпрянул.) Его тело напрягается от неожиданности, а потом снова расслабляется. Он придвигается и целует меня сам, положив руку мне на шею. Тепло. Его язык. (Эрл Грей.) Губы на моих губах. Сердце начинает биться быстрее. Он отстраняется. Смотрит на меня. Снова целует (легко, в губы).

– Кажется, я понимаю, – взгляд очень серьезный. (Правда понимает?)

– Я хочу ответить на твой вопрос.

– Да, – он оборачивается в сторону миссис Кларк, – но не сейчас, – улыбается. Это добрая, широкая улыбка. Он понимает. – Я очень ценю твою настойчивость, правда. Но мне нужно закончить с пациентами до шести.

– Я люблю тебя, – снова пришпилен к лабораторному столу. Рассеченный, с открытыми ранами. Вспоротым животом. Яремная вена готова к разрезу.

Он снова улыбается. В его глазах уверенность.

– Я тоже тебя люблю, – снова целует меня. Легко. Рука у меня на шее скользит вниз, большим пальцем он поглаживает мою ключицу. Компенсирует мою эмоциональную обнаженность, делает ее комфортной. Отлично. (Окситоцин, серотонин, дофамин, эндорфины. Даже боль сейчас показалась бы приятной. Все нервные окончания подрагивают в нетерпении. Химический коктейль. Он возьмет у меня кровь? Возможно, но не сейчас.)

Он берет маленький фонарик и расширитель для носовой полости.

– Мне нужно подтвердить твой диагноз. Мы еще поговорим вечером.

– Да, – не знаю, что сказать. – Да, хорошо.

*

Дверь в гостиную с лестницы: слегка приоткрыта. Так Майкрофт дает мне знать о своем присутствии. Лучше развернуться и уйти. Пусть ждет до темноты, пусть тратит весь день впустую. Не готов прямо сейчас браться за одно из его бессмысленных дел. Занят. Изнурен. Голова забита другим.

– Я принес тебе кое-что, – Майкрофт. Произносит немного нараспев. (Дразнит меня.) Вниз по лестнице разносится эхо. Замираю. Оборачиваюсь. Подарки от Майкрофта никогда не предвещают ничего хорошего. Можно пойти посидеть в этом жалком пабе, пока Джон не вернется с работы. – Ну же, тебе понравится. Я подумал, раз уж ты сломал свой, тебе может понадобиться новый.

А. Он принес мне новый смычок. Заманчиво. (Уже чувствую его дешевизну. Слишком жесткий. Плоское звучание. Разбалансирован.)

(Готов поклясться, он французский. Фернамбук, с золотой гарнитурой. Приблизительно 1870.)

(Черт.)

Снова оборачиваюсь. Неохотно. По ступеньке на шаг.

– Вот так, – его довольный голос. Черт побери. Проклятый манипулятор.

Майкрофт. Сидит в кресле Джона. Держит горизонтально между кончиками указательных пальцев французский фернамбуковый смычок с золотой гарнитурой. Так, будто он позволил бы ему упасть на пол, если бы я тут же не поднялся по лестнице.

– Добрый день, Шерлок, – улыбается. Показывает свои (недавно отбеленные) зубы. (Новый костюм. Немного иного покроя, чтобы скрыть набранный вес. На его животе висит периодически возвращающийся висцеральный жирок, который в сочетании с тощими ногами делает его похожим на страуса. Костюм не может этого скрыть. Ухмыляюсь.)

– Ну раз так, что тебе нужно? – падаю в кресло напротив.

– Да можно сказать, практически ничего, – улыбается. – Мелочь, утечка информации. Хочу, чтобы ты ею занялся. Служебное расследование, тебе понравится.

Скучно.

– Не интересует.

– Нет? – он зажимает смычок между большим и безымянным пальцами, свет играет на (сногсшибательной) черепаховой колодке. Держит его так, будто собрался музицировать. – Ты уверен? – изучает натянутую нить конского волоса. – Конечно, тебе не нужно соглашаться прямо сейчас… – любовно поглаживает смычок. (Сволочь.) – Ты мог бы просто просмотреть улики для начала, правда?

Французский. Золотая гарнитура. Фернамбук. Чайковский Джона зазвучал бы словно бархат. (Черт.)

Нечестно. Абсолютно.

– Думаю, мог бы, – будто бы я вполне согласен. (На самом деле, нет.)

Улыбается. Протягивает мне смычок.

– Вот, он твой, – не двигайся, не доверяй ему. Он вздергивает бровь. – Держи.

И я беру. Он красив. Идеален. Значительно лучше предыдущего.

Майкрофт улыбается мне, как потакающий всем прихотям внука дед. Лезет в карман и достает оттуда записную книжку. Психотерапевта. Чьего конкретно? (Джон снова посещает своего бесполезного мозгоправа? Как я умудрился не заметить этого?)

– Кажется… – он открывает ее, перелистывает страницы так, будто они разлинованы золотой пылью. – В общем, тебя есть с чем поздравить, не так ли? – проводит костяшками пальцев вниз по странице, чтобы та не переворачивалась. Живая плоть на сухой бумаге. – Ты скрыл от меня кое-что, Шерлок.

– Я скрываю от тебя все, что в моих силах, Майкрофт, – дежурная колкость, я все еще в хорошем настроении. В руках красивый смычок, Джон будет дома через несколько часов. И я смогу сыграть ему.

– О да. И этим вынуждаешь меня по-плебейски рыться в грязном белье, – пальцы перестают листать. Нужная страница. Улыбается мне. Начинает читать.

Запутанные отношения, в основе которых лежит полиамория, – поднимает на меня глаза. Думает, что это смешно. – Ты знал, что являешься частью полиаморных отношений? Думаю, в глубине души ты знал, – перелистывает страницу. – Проявление бывшим сожителем асексуальности вызывает напряженность в браке. Тут, знаешь ли, есть даже доказательства, пронумерованные. Список довольно обширный. Ты стал интересным предметом для изучения.

– Я уверен, тебе все это кажется невероятно увлекательным, – закатываю глаза.

– О, вполне. Последний любовник – идеальное попадание в патологию пациента: интеллектуально и сексуально привлекателен, но не требует эмоционального вклада. Ничего не напоминает?

Будто меня окунули в холодную воду. Действительно, идеальное попадание. Не требует эмоционального вклада? В интерпретации Мэри. Не Джона. Не может такого быть. (Или может?) Может когда-то так и было, но не сейчас.

– Джон не ходит к психотерапевту, расслабься. Улики не настолько личные, – он морщит нос. – Мне бы, честно говоря, не хотелось знать слишком уж много постыдных подробностей.

Мэри нашла себе нового психотерапевта? Нельзя было найти кого-нибудь, кто не предоставляет правительственным организациям доступ к конфиденциальным данным пациентов?

О.

Не Мэри нашла психотерапевта. Психотерапевт нашел ее. Один из агентов Майкрофта. (Знает ли она, что развлечения ради Майкрофт платит кому-то, чтобы тот скрупулезно собирал ее самые темные тайны? Она встречалась с ним, с моим «братом из правительства». При каких обстоятельствах он назначил ей встречу? Какой лжи он наговорил, чтобы усыпить ее бдительность?)

Демонстрирует компульсивную склонность к отдалению от супруга, но хочет, чтобы это отдаление было равным и взаимным, – он смеется. – Восхитительно. Для нее лучше всего, когда собственные измены уравновешены изменами с другой стороны, понимаешь? Непрописные истины. Ну, конечно, мой дорогой братец вляпался в самые сложные и запутанные отношения!

Он снова листает записи.

– А, вот тут начинается самая суть: муж пациентки считает, что его бывший сожитель имеет романтические чувства по отношению к нему. В связи с чем возникают разногласия. Пациентка боится, что это может разрушить их брак, – ухмылка не сходит с его губ. Она явно недобрая. – Ты никогда особо не ценил чужие эмоции, но видишь ли ты ценность своих? Узри плоды моих трудов, Ваше величество, и утрать надежду!

Он разворачивает записную книжку ко мне, тыкает в лицо. Я не хочу смотреть.

– Видишь дату? Это было больше года назад. Они спорили о тебе на протяжении всей совместной жизни. Любит или нет Шерлок Холмс Джона Уотсона, – переворачивает еще пару страниц. – Такое ощущение, что это было их любимой темой для разговоров. Джон никогда не был до конца уверен. Он хоть раз задал тебе этот вопрос? Кажется, это был самый простой выход.

Он смотрит на меня. Ждет ответа. Не хочу его произносить.

– А. Задавал, не так ли? Спрашивал. Но ты избегал прямого ответа. Ну, в таком случае, ты же не можешь винить его во всем? – снова листает страницы.

– А, вот оно. Поправка: бывший сожитель совсем не асексуален. Всего лишь неопытен, неуверен в себе и застенчив. Застенчив! Ты! – он смеется так сильно, что чуть не роняет записи. Даже миссис Хадсон внизу, должно быть, его слышит. Она может подняться сюда с чаем в любую минуту. – Муж пациентки вступил в сексуальные отношения со своим бывшим сожителем, – он сверкает на меня зубами. – Пациентка чувствует облегчение. Это была первая реакция Мэри на то, что Джон провел ночь здесь, с тобой, ты знал об этом? Облегчение! Ты все еще краеугольный камень этого брака. Кажется, ты ей нравишься, но опосредованно! И как запутанно: это еще больше убедило Мэри в том, что у тебя нет романтических чувств к Джону, – закрывает записную книжку, убирает обратно в карман. – Она думает, что ты такой же, как она. Хищник. Используешь других в собственных интересах. Получаешь то, что нужно, а затем выбрасываешь. Думаю, она права, серьезно.

– Нет.

– Нет? – он изучает мое лицо, кажется, вечность. Кивает. – Видимо, и правда нет, – улыбается. – Тогда держись за него. И хорошо к нему относись, – я просто смотрю на него. Он снова кивает. – Мамуля была бы так довольна.



Глава 21. Его (левая) рука

На столе ужин в бумажном пакете (остывает). Его лицо в моих ладонях, язык ласкает мою нижнюю губу. Рука на моей пояснице, пальцы пробираются под ремень брюк. Другая у меня в волосах. Все, что я слышу – бешеный стук сердца (своего) и тяжелое дыхание (свое; его тоже). Будто мы бежим, несемся по следу серийного убийцы – тот же всплеск адреналина. Обхватываю его талию; поглаживаю левое бедро. Подцепляю (правым) большим пальцем ремень и оттягиваю. Бедром ощущаю его твердый член. Он стонет. Улыбается мне в шею, тихо смеется. (Его дыхание на моей коже.)

– Боже, – целует меня в скулу.

Его (левая) рука по-прежнему на моей пояснице, будто для этого и создана. (Поэтические обороты: способ выразить то, что не может быть доказано или проверено, но, тем не менее, является правдой.) Поглаживает копчик. Дрожу; его пальцы вызывают у меня остаточный пиломоторный рефлекс. Покрываюсь гусиной кожей. Признак сексуального возбуждения. (Безошибочно.) Все ощущения обострены; чувствую запах его кожи, слышу, как воздух проходит через его гортань. Пальцами ощущаю сердцебиение. Все внимание сосредоточено исключительно на нем, каждом его движении, каждом напряженном мускуле. (Целую их все.)

– Из-за тебя я чувствую себя каким-то сопливым подростком, – шепчет он мне на ухо. Секрет. Обвинение. В том, что я заставляю его чувствовать. Что? Неловкость? Смущение? Злость? Отчужденность? Слова, которые исчерпывающе описывают мои подростковые годы. (А что чувствуют обычные подростки?) – Ты прикасаешься ко мне, и я уже готов кончить прямо в брюки. Это немыслимо.

А-а. Сильное сексуальное возбуждение, влекущее за собой преждевременную эякуляцию. Комплимент? Возможно. (Скорее всего.) Касаюсь губами его шеи, слышу тихие звуки где-то у задней стенки горла. Провожу ладонями по (горячей) спине, выступающим позвонкам. Целую. (Его настойчивый язык.)

– Шерлок, я… – миссис Хадсон. Дома. О, Боже.

Стремительная ретроспектива: слышал цоканье ее каблуков на лестнице, даже слабый стук в дверь. Но проигнорировал их ради хриплых звуков, издаваемых Джоном, его горячим ртом, ради его пальцев, сжимающих мою правую ягодицу. Мозг регистрирует информацию весьма избирательно.

Вздох удивления.

– О, простите, я… – миссис Хадсон. Джон замирает, затем быстро вытаскивает руку из моих штанов, выпутывается из моих объятий. Смущение на ее лице моментально сменяется негодованием. – Джон Уотсон! – Рот раскрывается от изумления.

– Эээ, я… – он прочищает горло. Короткий смешок. – Здравствуйте, – поправляет джемпер.

– Полагаю, в этом нет ничего удивительного! – упирает руки в бока. В каждой ее линии читается злость. – Он же только пришел в себя после того, как ты разбил ему сердце, – скрещивает руки на груди, притопывает ногой. Никогда не видел миссис Хадсон такой злой. –С тебя не убудет, если ты хоть раз позволишь бедному Шерлоку побыть счастливым!

Джон открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом снова закрывает. Оборачивается ко мне. На лице написан вопрос. И испуг.

– И что ты скажешь своему молодому человеку, Шерлок? – она цокает языком. О, черт. Нужно объяснить.

– Миссис Хад…

– Нельзя получить все и сразу! – она вскидывает руки. – И к тебе, Джон Уотсон, это тоже относится. Сделай выбор и живи с ним! Я сдаюсь! – она поворачивается и уходит, хлопая дверью. Недовольно бормочет по пути вниз.

Молчание. Ладонь Джона возвращается на мою талию. Твердые пальцы.

– «Своему молодому человеку»?

(Он что, ревнует? Может ли Джон ревновать после всего, что было? После его собственной истории с женой?)

(Тем не менее, я польщен.)

Вздох. Объясняю.

– Ты, – он поднимает бровь. Не знает, что и думать. Не воспринимает себя молодым человеком. – Она слышала нас. На прошлой неделе. Приняла тебя за кого-то другого.– Пришел в себя после… – прямо слышу, как он думает, почти ощущаю мысли у него под кожей. Снова обхватываю его бедра. – Она думала, что мы… – Джон и его вечно незаконченные предложения.

– Да, – подтверждаю. – Она думает, ты разбил мне сердце и бросил ради Мэри.

– Понятно, – он фыркает. Трясет головой, улыбается так, будто это смешно, возмутительно и немыслимо. – Тогда ты должен рассказать ей правду, в разумных пределах, конечно, чтобы она перестала меня ненавидеть.

Пауза. Раздумываю. (Стоит ли мне это говорить?)

– Ну, – наверное, стоит, – так и было, – стоит внести ясность. – Бросил меня. Ради Мэри, – больно это произносить (больнее, чем я ожидал). Нож в сердце, вспарывающий дыры в бездонную болезненную пустоту. (Ты бросил меня, Джон.) На ум приходит его огнестрельное ранение: входное отверстие, оставленное инородным предметом в его плоти. Открытая душевная рана. Задерживаю дыхание. Больно.

– Нет, – он смотрит на меня, трясет головой. Настойчив. Расстроен. (Не представляю, что он видит на моем лице.) Закусывает губу. Его ладони на моих руках, притягивает в свои объятия. Кладет голову на плечо. Прижимается еще сильнее. Поглаживает спину. – Нет, нет, совсем нет.

Обхватываю его талию, зарываюсь лицом в шею. Вдыхаю его запах, не отпускаю. (Да, Джон, бросил. Конечно, бросил.)

Отстраняется, снова смотрит на меня.

– Я не думал… – он вздыхает. (Чувствую его дыхание возле подбородка.) – Я пытался поговорить с тобой об этом, но…

– Я знаю, – это так. Но тогда не было вопроса. Было утверждение факта, и оно казалось весьма убедительным. (Откуда мне было знать? Ну откуда мне было знать, что на самом деле это должен был быть вопрос?) Ошибка дедукции. Эти пробелы в моих знаниях, которые Джон все время затрагивает. Мое невежество такое же выдающееся, как и мои познания. Человек крайностей.

– Я считал, что ты… – пауза. Что я «что»? – Не заинтересован в чем-то таком… – в чем-то таком? Нет. Не в этом. А в том, что у них с Мэри. (У нас все не так. Да? Думаю, да. Пока что. Может быть, скоро так будет?) Заинтересован ли я? Конечно. (А тогда? Думаю, нет. Не знаю. Не знал тогда того, что я знаю сейчас. Не знал самого себя.) – Я думал, ты не хочешь романтических отношений. Со мной.
Я не знаю. Может, и хотел. Но точно захотел бы, если бы мне дали шанс. Я мог бы прийти к этому осознанию без всяких сердечных страданий (мог бы?).

– Я знал тогда, – произносит он, глядя мне в глаза, бросая мне вызов: отступлю или нет. Я его принимаю, – что я люблю тебя. Чего я хочу от тебя. Но мне казалось это практически неосуществимым. Я не мог…– закрывает глаза. (Это слишком? Слишком сложно быть таким откровенным? Вслух? Со мной?) – Мне хотелось дать тебе то, что ты хотел от меня, не больше. Понимаешь? Как я мог оставаться здесь с тобой и хотеть тебя как… – открывает глаза, возвращает руки на мою поясницу, копчик, и еще ниже; пальцами сильно сжимает мышцы. Стон (мой). – Хотеть тебя, как чертов подросток без ответной реакции с твоей стороны? Это меня бы просто убило.

– Ты бросил меня.

(Единственный его эгоистичный поступок.) Это правда. Объективный факт. Я был один. Руки скользят по его коже.

Снова вздыхает.

– Наверное, та часть меня, с которой ты, как мне казалось, не хотел иметь дела, ушла. Проблемная часть. Остальная часть меня осталась. Разве нет? – метафизическая чушь. Джона нельзя разделить на кусочки, чтобы часть его уходила, часть оставалась. Часть его женилась на Мэри, а другая оставалась верна мне. – Я никогда бы не бросил тебя окончательно. Не смог бы. Никогда не хотел этого. Ты мне нужен.

Провожу пальцами по скуле. Целую его. Не важно. Не могу винить его. Если бы он задал вопрос, а не просто высказал утверждение, я бы ответил ему прямо противоположное (теперь-то я знаю) истине. И остаток жизни провел бы преисполненным ущербным сожалением (несомненно). Все эти «бы» не имеют значения.

- Я люблю тебя, - шепчу ему прямо в губы.

*

Джон дремлет, наши руки и ноги переплелись, тела обессилены (подпитанные нервным напряжением и разогретой китайской едой). Наблюдаю за ним. Расслабленные плечи, закрытые глаза. Размеренное дыхание. Его (левая) рука покоится на моем животе. Луч света из окна отражается от поверхности его обручального кольца (золотое, тусклое). Оно сползло с пальца до самого сустава. Слишком свободное.

О.

Внезапное озарение: причина, по которой он (левша) спит на левой стороне кровати, правую оставляя для меня. Привычки сексуально активного индивида. Или же на что-то надеющегося. Если он спит на левой стороне и поворачивается к партнеру справа (ко мне, в этот раз, сейчас, в реальности и в его фантазиях), его доминирующая рука свободна. Как и моя. Чтобы можно было прикоснуться к нему, погладить. Всегда левая сторона, чтобы справа было свободно. Приглашение. Просьба. Голодное воображение. Джон.

Вспоминаю: я все еще не ответил на его вопрос. (Чего ты от меня хочешь?) Обещал ответить. Хотел ответить. Должен ответить. Больше никаких догадок. Кладу свою (правую) руку поверх его (левой). Пальцами ощущаю металл обручального кольца. Подцепляю его; стягиваю. Оно немного застревает на суставе, но потом все же снимается. Держу его на ладони пару мгновений: легкое. Нелогично. (Может ли супружество быть таким легким, такой безделушкой? Маленькое украшение, которое так легко соскальзывает. Кладу его на прикроватный столик. Оно звякает о дерево. (Маленькое; сувенир. Ничто.) Снова беру его руку, обхватываю своим мизинцем его безымянный палец, кулак остается под его ладонью. Кольцо из кости и плоти, из меня, там, где раньше было (тусклое) золото. Замена. (Джон, ты понимаешь?) Просьба. Предложение. Другой вопрос.

Вот чего я от тебя хочу, Джон. Яснее быть не может. (Да?)

Он сжимает мой кулак (слегка). Подносит свою руку (и мою) ко рту и целует мизинец. Он понял. (Согласие?) Своим большим пальцем поглаживает мой. Кладет мою расслабленную кисть себе на грудь. Чувствую, как бьется его сердце. Придвигаюсь ближе, целую губы, лоб. Слушаю его дыхание, пока он засыпает.

Джон (мой).



Глава 22. Преимущество: Джон

Проснулся. (Почему?) Темно.

(За полночь: где-то между двумя и тремя часами.)

В постели жарко. (Рядом кто-то еще. Джон. От него и исходит жар.) Почти сполз с кровати: держится руками за матрас, ногой упирается в пол. Он кричал? Скорее всего. Дыхание: будто он тонет.

(Бассейн. Взрыв. Джон, не умирай.)

С трудом соображаю, не до конца проснулся: он не тонет. Это был кошмар.

Осторожно приподнимаюсь (голова тяжелая). Собираюсь с духом. (Дурные сны могут быть крайне реалистичными.) Кажется, его реакция на кошмары – приступ паники. Джон Уотсон, бывший солдат, у которого (никогда) рука не дрогнет спустить курок, мой непоколебимый защитник: не особенно склонен к паническим атакам при свете дня. (Воспринимает обычные сны как смертельную опасность, а смертельную опасность как обычный сон. Мой парадоксальный мужчина.)

– Джон, – шепчу. Он поворачивается ко мне. Обнимаю его (так естественно, так просто). Кладет голову мне на грудь, пытается восстановить дыхание.. Дрожит, весь горит. Дышит через нос. (Учился справляться с этим. Его учили. Механизмы преодоления страха* – не решение проблемы.)

Не знаю, что делать. Нужно утешить. (Что обычно делает Мэри?) Поглаживаю его по голове, спине. Слышу, как дыхание постепенно переходит из панического заглатывания воздуха в размеренный вдох-выдох. Целую его в висок. (Демонстрация близости.) Это помогает? Или нужны еще какие-то действия? Утыкаюсь носом ему в шею.

– Ты хочешь поговорить об этом?

(Ведь так обычно говорят?)

– Нет, – с трудом выдыхает через нос. (Слава Богу.) Голос грубый и хриплый. Дрожит. Будто бы и не его голос. Выдает его боль. – Извини, но…

– Все в порядке, – глажу по плечу. Укладываю его обратно в постель и ложусь рядом. Его голова касается подушки. Лежим лицом к лицу. От окна исходит слабый свет, и на глаза Джона ложатся тени, прячут их от меня. (Открытые или нет? Не могу точно сказать.) Прислушиваюсь к дыханию, ощущаю его щекой. Почти выровнялось (но еще не до конца). Чувствую его сердцебиение (учащенное).

Провожу пальцами по коже. Его дрожь не должна меня заводить (но так и есть). Продолжительная дрожь – признак сильного сексуального возбуждения (но сейчас его нет). Горячая кожа, его обнаженное тело. Моя (правая) рука у него на шее, поглаживаю большим пальцем скулу. Спускаюсь ниже: слегка сжимаю плечо. (Обвожу по кругу шрам от пули. Наклоняюсь и целую его. Не он причина кошмаров Джона, наоборот – он привел его ко мне. Я благодарен за это.) Он поднимает руку, кладет мне на плечо. Пальцами зарывается в волосы. (Обожаю, когда он перебирает мои волосы.) Медленно провожу рукой по его ребрам, выпирающей тазовой кости. Ощущаю нервную влажность кожи на животе, жесткость лобковых волос. Пальцы обхватывают его неэрегированный член.

Ни разу еще не дотрагивался до него вот так. Я/он все время настолько возбуждены, что невозможно представить нас обоих в такой обычной обстановке, как сейчас (обнаженные в присутствии друг друга). До этого были только краткие мгновения, украденные. Месяцы фантазий уместились в такой маленький (временной) промежуток. Это был взрыв желания. Сейчас: кошмары, почти закончившийся приступ паники – совсем не то, о чем я фантазировал. Вожделение – последнее, что может быть у него на уме. Он лениво поглаживает меня по голове (блаженство). Безучастно. Доверчиво. Пальцами медленно ласкаю член. Чувствительная кожа: шелковистая, эластичная, податливая, нежная. Баюкаю его в ладони (безобидного, совершенно безвредного).

Несомненно, это самое интимное переживание, что мне когда-либо приходилось испытывать. Незначительное действие: частица уязвимой плоти в моей ладони. Чувствую, как раскрывается неизвестная грань моей психики. (Джон, я люблю тебя.)

Поглаживаю большим пальцем, осторожно сжимаю (хвала уникальным свойствам эректильной ткани).

Он целует меня в уголок рта и вздыхает. Его дыхание: пришло в норму. (Полностью восстановилось. Мое нетрадиционное лечение приступов паники сработало. Запомнить на будущее.)

Он отпускает мои волосы и кладет руку мне на плечо. Проводит ладонью вниз до талии и обратно. (Ненавязчивое поощрение.) Я начинаю действовать более целенаправленно. Его плоть в моей руке начинает изменяться. Ощущаю: нежная, восприимчивая, она становится немного тверже; и еще тверже. Кровь приливает к пещеристым телам. Он больше не лежит уютно у меня в ладони: его размер увеличился, эластичная кожа натянулась. Продолжаю ласкать его – ощущаю все эти трансформации собственной ладонью. Его дыхание вновь учащается. Адаптационные механизмы.

Со стороны этот биологический процесс ощущается иначе: метаморфоза. Шелковистая мягкость превращается в настойчивое требование, которое никак нельзя проигнорировать. Знакомое, предсказуемое, но все же иное. Он стонет, скользит пальцами по моей спине, стискивает плечо, целует. Его язык на моих губах. Лицо влажное (приступы паники часто сопровождаются слезами, а слезы у меня никак не вяжутся с Джоном. Надо это обдумать.)

Подушечкой большого пальца обвожу по кругу его уязвимую уздечку; он стонет мне в скулу. Скользит ладонью вниз по моей спине на бедро. Сжимает его (сильно). Просьба. (Сильнее. Быстрее.) Знаю, чего он хочет. Желание такое сильное, что оно затмевает все остальное. (Мне это хорошо знакомо.) Завершенность. Удовольствие. Облегчение. (Оно так близко.) Не поддаюсь ему; наоборот, замедляюсь, наслаждаюсь изменившейся текстурой его кожи, его стонами. (Не так быстро, Джон.) Чувствую, как он смеется мне в губы.

– Ты дразнишь, – улыбка в его голосе. Дышит тяжело. (Одобряет.)

Перекатываюсь на живот, хватаю маленькую баночку, оставленную на прикроватном столике как раз для такого случая. (Не обращаю внимания на кольцо Джона там же.) Поворачиваюсь обратно, вижу его, лежащего наполовину в тусклом свете, наполовину в тени; руками он прикрывает глаза, борется с желанием закончить все самостоятельно. Он прекрасен. Подтянутое, поджарое тело; и возбуждение его так очевидно. Целую губы, шею. Он слабо хватается за меня руками. (Джон обессилен, а я непреклонен. И он, кажется, не возражает.) Спускаюсь вниз, немного раздвигаю его колени, чтобы можно было разместиться между ними.

– Мы ведь никуда не спешим?

Он хмыкает, что, я точно знаю, означает: «Конечно, никакой спешки. Только не с тобой». Он уже близок, он в отчаянии. Но, помимо этого, ему любопытно, хочется понять, что я собираюсь делать.

Совершаю два действия одновременно: обхватываю губами головку его члена, слышу, как он стонет, а бедра приподнимаются мне навстречу; откручиваю крышечку банки и обильно смазываю пальцы ее содержимым. (Наверное, даже немного чересчур, но лучше больше, чем меньше. Излишки стекают по руке.) Заранее подстриг ногти. (На случай, если бы вдруг представилась такая возможность.) Пальцы скользят меж его ног. (Он коротко вздрагивает.) Мой язык на уздечке, легко целую ствол. Скользким пальцем обвожу по кругу ануса. Секунду жду протеста. (Его нет.) Хочу удостовериться. Спрашиваю.

– Да?

– Да, – быстро, напряженным голосом. Он задерживает дыхание? Обхватываю его член своей (левой) рукой. Язык на головке, она уже покрыта смазкой. Он дрожит, издает полный жажды стон. Подобные звуки сами по себе уже вызывают зависимость. (Теперь я пристрастился к Джону и его жидкостям взамен тем, что в моем футляре: нельзя полностью побороть зависимость, она только может (должна) принять социально-приемлемую форму. В данном случае, форму моногамии. Не подозревал, что все так просто.)

Ввожу палец. Сначала свободно, но потом сфинктер сокращается. (Ожидаемо. Непроизвольно. Ранее проведенное исследование это показало.) Чрезвычайно тесно и жарко. Вынимаю палец и жду (тридцать секунд, считаю), затем вновь ввожу. Нежность его плоти в этом месте просто удивительна: такой контраст с сильными мышцами, сопротивляющимися моему вторжению. В ходе исследований я не заметил такой мягкости, однако в книгах про это пишут. (Легко поранить. Двигаюсь осторожно.) Мертвая плоть не так восприимчива, как живая плоть Джона. И, определенно, не такая горячая, гибкая и отзывчивая. Мертвых не сводит судорогой удовольствия, они не издают этих задыхающихся стонов, не повторяют чье-то имя хриплым, приглушенным голосом. (Преимущество: Джон.) Сама идея этого акта (не говоря уже о самом акте) – части меня внутри него – ошеломляюще приятна. Мне нравится, как он играет с моими волосами, нравится, как от этого мурашки пробегают по телу. Проникаю в него третий раз и рассчитываю: приблизительно два дюйма внутрь, так, потом вверх и…вот оно.

Поток замысловато сконструированных ругательств Джона. Подтверждение: простата найдена. Убираю палец, а затем ввожу снова, присоединяя второй. Во второй раз найти даже легче. Еще один поток ругательств (тематически схож с первым, но не идентичен). Едва заметные круговые движения пальцев внутри. Постоянное давление. Губы на его (правом) яичке, рука на пенисе, подушечки двух пальцев на занимательной железе. Ощущаю напряженность его тела (внутри и снаружи). Дыхание – непрекращающаяся череда звуков (без слов). Бедра дрожат. Одно маленькое (напряженное) мгновение, и его тело становится почти несгибаемым. Он кончает со всхлипом. (Оргастические судороги сотрясают его дольше, чем обычно - результат стимуляции простаты. Об этом я тоже читал.) Не убираю рук, пока он не падает обессилено на кровать.

– Боже, – его голос дрожит. Медленно вытаскиваю пальцы, он издает жалостливый стон. (Боль? Нет. Сверхчувствительность.) Меняю положение: поднимаюсь вверх, чтобы положить голову ему на грудь. Чувствую легкую дрожь его тела, его дыхание, сердцебиение. Глубокий вдох, восстановление. (Два восстановления: от приступа паники и от испытанного удовольствия. Один – один.)

Он обнимает меня. Слабо, свободно. Выдыхает.

– Господи, – помянутый не один раз этой ночью. – Это было… – пытается найти слова. – Где, черт побери, ты этому научился?!

Молчание.

– О, Боже.

Ну что опять?

– Скажи мне, что ты не запихивал пальцы в прямую кишку мертвеца, чтобы научиться это делать.

Конечно, запихивал. Как еще я смог бы найти маленькую железу в месте, где ее нельзя увидеть, не имея опыта? Как бы еще я смог спокойно и быстро обнаружить нужную точку в человеческом теле мужского пола в такой весьма напряженной ситуации? Практически не существует замены первого личного опыта. (Нельзя смастерить кирпичи без глины.)

– Что-то мне подсказывает, что ответ на этот вопрос может оказаться совсем не тем, какой ты хочешь услышать.

Он смеется. Так сильно, что моя голова подскакивает у него на груди, истерически (сложно не присоединиться). Переворачиваюсь на бок, подпираю рукой щеку, смотрю на него. Хихикаю. (Думаю, это и правда немного забавно. Для людей, у которых нет постоянного доступа к трупам и гложущего любопытства.)

Он смеется и смеется, гладит меня по плечу.

– Господи, ты сумасшедший, – пытается поцеловать меня, но не может перестать смеяться, и оттого просто часто дышит мне в лицо, как в приступе паники. (Разнообразие человеческих эмоций: они намного сложнее, чем их физические проявления. От агонии к экстазу, от отчаяния к радости – все выглядит и переживается аналогично.)

– Ты окончательно и бесповоротно спятил, и я люблю тебя, – он смеется, пока слезы не начинают течь из глаз (второй раз за ночь). Утирает лицо ладонью. – О, боже мой, – смех немного утихает, а потом вновь возвращается. – Я надеюсь, ты потом руки помыл.

– Конечно! И это было несколько дней назад! – молчание. – На мне были перчатки, – очевидно же. (Да разве об этом вообще нужно говорить?)

Он начинает смеяться сильнее. Держится за живот, будто он у него болит. (Должно быть, разбудил миссис Хадсон, которая уж точно не была бы так этому всему удивлена.) Три утра, наполненные смехом: добавить в список подозрительной активности, которая имеет место быть в 221б. В конце концов, его смех стихает достаточно, чтобы он смог поцеловать меня (легко). Зарывается своим влажным от слез лицом мне в шею, но все еще ухмыляется.

– Ты знаешь, – знаю ли? (Вероятно), – если тебе захочется поэкспериментировать, – звучит немного абсурдно (как будто бы мне когда-то не хотелось), – ты можешь делать это со мной, – обнимает меня за талию.

Эксперимент над живым (любимым) телом: интригующе. Накрывает эйфория. Расширенные рамки экспериментирования. (Его тело в агонии - привлекательно.) Он поворачивается и упирается спиной мне в грудь, вытянувшись всем телом вдоль моего. Кладет голову на (мою) подушку. Моя рука у него на бедре. (Удобно. Клонит в сон.)

– Хорошо, – дышу ему в затылок. – Так и сделаю.

– Отлично, – пауза. Чувствую, как в его груди снова рождается смех. – Ревновать к трупу было бы совсем странно, – смеется в подушку.


*http://goup32441.narod.ru/files/ogp/001_oporn_konspekt/2006/2006-04-1.html


Глава 23. Сокровенный человек

Отпечатки пальцев. Водяные знаки. Цепочка IP адресов. Аналитические данные. Логи запросов базы данных. Повторяющаяся ошибка в написании.

Мотивы (слишком очевидные, грубые; ведут по ложному следу). Длительная переписка по электронной почте. (Запах кофе.) Расшифровка телефонных разговоров. Фотографии. Свидетельства скандала на сексуальной почве (прозаично; крайне глупо) Чеки. (И тостов.)

Запутанный след, разветвляясь и снова соединяясь, замыкается сам на себе. Сводит с ума. Не хватает ключевой улики; центр пазла упорно не хочет складываться. (Необходимо личное участие. Нужно навести справки. Возможно, потребуется маскировка.) Не так уж и скучно.

Ради смычка, все ради него. Интересно, откажись я, он бы его забрал? (Не то чтобы возможно – весьма вероятно.) Типичный Майкрофт: ждет, когда я привыкну к вещи, полюблю ее, и уже станет невозможно жить без нее, а потом нагло выхватит из рук, как его драгоценный (проклятый) набор шахмат (1981). Сволочь. С пяти лет играет на моих тайных желаниях, словно на своем (чертовом) альте. Умышленно зажимает нужные струны, из одной своей прихоти заставляя его (меня) издавать звуки (особенные и желанные ноты). Внутри все кипит. Но нужно смириться. (Нет выбора.)

Журнал транзакций. Свидетельство мошенничества. Газета: четыре эпизода, якобы никак не связанные, соотносятся с этим делом. Несмотря на то, откуда у него ноги растут, интригует.

Письмо от Майкрофта (действует на нервы. Игнорирую его.) Три сообщения от Лестрейда (занудные).

Передо мной чашка кофе (горячая, дымится). Тарелка: тост (с джемом).

Джон.

Проснулся (очевидно). Ходит по кухне, готовит (мне) завтрак, разговаривает (со мной). Влажные волосы. В рубашке, оставленной им наверху еще год назад и выстиранной миссис Хадсон, и джинсах (поднятых с пола в спальне).

– … глядя на него, так сразу и не скажешь, – тихо посмеивается.

Он рассказал какую-то забавную историю? Смешной анекдот? Я упустил весь разговор? И то, что мы разговаривали. И то, что он вообще был рядом. (Как?)

Давно он со мной разговаривает? (И давно ли он встал?) Должно быть, встал, сказал «Доброе утро», принял душ, оделся, спустился вниз и сделал кофе, тост, намазал его джемом. Сунул мне под нос чашку и тарелку. Почему я стал таким рассеянным? (Он зол? Обижен? Разочарован?)

Он смотрит на меня. Наверное, у меня на лице написано полнейшее непонимание. Он улыбается.

– Ты ни слова не слышал, да?

Верный ответ; неверный ответ. Какой из них какой? (Все зависит от моего ответа?)

Он смеется.

– Все нормально, я все равно болтал всякую чушь, – ставит чашку и тарелку в раковину.

Я так привык к Джону, что органы чувств перестали регистрировать его присутствие и бить тревогу. (Странно.)

– Дело?

– От Майкрофта, – киваю.

– Берешь его? На тебя не похоже.

– Сказал, что просмотрю улики.

На ногах с раннего утра. Хочу пить. Этого тоже не замечал. Мозг приравнял Джона к различным слабостям и потребностям организма, которые игнорируются в пользу умственной деятельности. (Священный союз. Плоть от плоти. Так? Уже? Тихие церемонии в ночи весьма действенны.) Беру чашку с кофе (горячо). Пью. (Идеально.) Ситуация обнадеживающая (полагаю): способность концентрироваться полностью и без остатка не утрачена из-за его присутствия, хождений по квартире и праздных бесед. (Сокровенный сердца человек*).

– Не оставляет тебя без дела, – улыбается мне, нежно.

Улыбаюсь в ответ. (Только потому что я люблю тебя, Джон, я могу не обращать на тебя внимания. Прими это скромное предложение.)

– У Лестрейда нет ничего поинтересней.

(Пока.) Убийство было бы в самый раз. (Например, серийный убийца: давно уже не появлялись.) Уж точно интереснее дела об исчезновении парочки (откровенно идиотских) документов. (Майкрофт: жизнь, погребенная в бессмысленной бумажной работе.) Мог бы швырнуть ему обратно папку с уликами, взять с собой Джона под натянутую желтую ленту, насладиться срочными поисками серийного убийцы, незначительными говорящими деталями.

Смотрю, как Джон моет руки в раковине. (Без кольца.) Вытирает их кухонным полотенцем (почти чистым).

– Ничего опасного, да? – Джон упирается руками в край раковины.

– Нет, не смертельно, – ну, в идеале. Все потенциально опасно. Покидать квартиру уже потенциально опасно. (И оставаться внутри.) Кусаю тост. Еще кофе. Копаюсь в стопке налоговых деклараций.

Наблюдаю краем глаза: Джон сует руку в карман и что-то достает. Вижу, как он уставился на свою ладонь. Кольцо (золотая вспышка в бледном свете кухонного окна). Смотрит на него, задумался. Шуршу бумагами. Отвлекаю его. (Чувствую себя неловко. Неуютно. Почти смущенно.)

Снять его: не его решение – мое. Предложение, а не требование. Даже больше – объяснение. Ответ. На его вопрос. Чувствую, как вспыхивает лицо. Пью еще кофе.)

Не надевай его, Джон. Не надо. Ничего не говорю. Всего лишь символ. Побрякушка. Не важно.

Он кладет его обратно в карман. Прочищает горло.

– Мне нужно сходить по делам.

Поднимаю глаза. Улыбаюсь. Он выглядит уставшим. Поздно заснул (необычно для него).

– Надеюсь, ты не вляпаешься в неприятности с этим делом. (Забота.)

– Конечно, нет. Придется лишь немного побегать.

*

Ноги, руки – все тело оказывает сопротивление и проигрывает. Цепкие пальцы у меня на горле. Подозреваемый почти (но не совсем) перекрыл дыхание. Паника. Потребность в кислороде сильнее любой другой.

Немного недооценил. (Райт. Госслужащий. Не думал, что он будет здесь, торговать государственными тайнами средь бела дня, доказывая, что я был прав – он и есть канал утечки информации Майкрофта.) Ничем не примечательный менеджер среднего звена (большие пальцы сдавливают кадык). Никакого насилия в прошлом. И, определенно, никаких убийств. Застал меня врасплох. (Не думал, что найду его здесь. Не думал, что он настолько дерзок. Не думал.) Он застал меня в отсутствие внимательного защитника и его надежного ствола.

Территориальная армия** (никогда не воевал). Он сильнее, чем показывали мои изыскания. Горло будто в стальных тисках. И они сжимаются.

(Черт.)

Он выкрикивает ругательства, лицо красное, будто это его, а не меня душат. (Удушье: потерял контроль над моторикой.) Пинаю его коленями, бью кулаками, извиваюсь, но никак не могу сбросить его с себя. Тем не менее, не оставляю попыток: недостаток кислорода пробуждает во мне жажду насилия. Он рычит ругательства, его слюна брызгает мне на лицо. Хватка усиливается. Дыхательные пути: перекрыты.
Потребность в кислороде и впрямь сильнее остальных. С трудом могу думать о чем-то еще.

Телефон: вибрирует в кармане. Джон. Ответ на мое последнее (лаконичное) сообщение «Опасно. Он здесь».

Джон, найди меня. Спаси. Достань свой пистолет и застрели этого человека, сделай так, чтобы он отпустил мою глотку. Залей меня его кровью. Убей его без зазрения совести (в любом случае, он нехороший человек). Убей его и притворись, что ничего не было. Я унесу твои секреты в могилу.

Телефон вибрирует снова. И еще раз. Джон.

Где ты?

Поздно, уже слишком поздно. Меньше, чем через две минуты я отключусь. (Умру, не приходя в сознание, как и полагается викторианской героине. Какая ирония.) Борюсь из последних сил: чуть сдвигаю его руки. Делаю маленький глоток воздуха. (Отсрочка неизбежного.) Больно. В груди все горит. Изголодавшиеся по воздуху легкие перекрывают все прочие ощущения (даже боль). Пальцы немеют. Грудь разрывает, хочу закричать, не хватает воздуха. Тишина.

Шаги на лестнице. Джон. (Здесь.) Бежит. Ничуть не хромает. (Опасность. Меня в который раз нужно спасать.) Бежит. Все в замедленном действии: ощущаю каждый шаг, слышу стук подошв на лестнице из грубой древесины; кажется, у него уйдет целая вечность, чтобы добежать сюда, выбить дверь, оказаться на пороге с оружием наготове, заметить меня, мои (несомненно) синеющие губы, слабо сопротивляющиеся руки, оценить ситуацию (враг, я на волоске от смерти), прицелиться и спустить курок. Мы близко (так близко), лицо Райта почти касается моего, но Джон не заденет меня точным выстрелом. (Джон слишком хороший стрелок, он не совершит такой ошибки.) Хотя я бы ему это простил: лежал бы тогда на полу в луже собственной крови и всматривался в родное лицо, взволнованное, извиняющееся лицо, схватил бы его за руку (без кольца) и позволил бы стать последним, кого увижу. Покоряюсь судьбе. Больше нечего сказать. Джон, убей меня, дай увидеть твое лицо.

Дверь с грохотом распахивается. Перед глазами все плывет; тело сводит судорогой. Джон что-то кричит (не разберу, что именно), бежит ко мне. (Застрели его, Джон! Застрели нас обоих, если нужно!) Слышу, как металл соприкасается с кожей: пистолет Джона у виска Райта. Внезапно: хватка на горле исчезает. Задыхаюсь, жадно глотаю воздух, дышу. Дышу. По всему телу растекается боль. В горле пульсирует. Сердце бешено стучит, гонит кровь к рукам, ногам (ледяным ступням). Больно.

Дышу. (Слишком быстро, слишком.)

Откашливаюсь. Хриплю. Меня рвет на грязный пол. Левый хук Джона - и Райт тоже оказывается на полу. У него изо рта течет кровь. (Дышу. Стараюсь не доводить до гипервентиляции. Не удается.)

Ствол лежит передо мной. (Такой знакомый: будто само продолжение Джона. Чувствую прилив нежности к нему.) Снят с предохранителя (был готов выстрелить и отправить еще одного преступника на тот свет.) Отполированный метал. (Немного крови на рукоятке; Джон бьет больно, когда хочет.) Райт на заднем фоне (без сознания).

Лежу на полу, во всем теле слабость. На уровне глаз: ботинки Джона, затем его колени.

– Идиот, – в голосе беспокойство и облегчение.

Поднимаю глаза. На лице написана тревога. Страх. (Не хочет меня терять. Свой хаос, хаос в своей жизни.) Моргаю. Его ладони у меня на груди: проверяют, не сломаны ли кости. Пальцы осторожно ощупывают подъязычную кость (сломана? Надеюсь, нет.), перстневидный хрящ, спускаются к яремной вырезке. Нежные пальцы. Осторожные прикосновения. (Руки Джона такие универсальные: словно голос в четыре октавы.)

– Будет жуткий кровоподтек.

Снаружи воют сирены. Лестрейд. Не так оперативен, как Джон. Ощущаю его прикосновения, быстрое дыхание: адреналин. Пытаюсь сглотнуть (больно). Кашляю. Он переворачивает меня на бок в безопасное положение***.

– О чем ты вообще думал? – гладит по волосам. – Даже не пытайся отвечать. Боже, Шерлок,– наклоняется, поднимает пистолет, ставит на предохранитель, убирает за пояс джинсов, в районе копчика. – Не то чтобы я сам не догадывался…

Улыбаюсь. Конечно, он сам может ответить. Он понимает. Компульсивное побуждение. Любопытство.

(Дышу. Дышу.) Упираюсь ладонями в пол (пальцы кажутся тонкими и слабыми). Сажусь.

– Осторожно, – Джон поддерживает меня.

Спиной упираюсь ему в колени. Рука у меня на затылке. Слышу, как внизу открылась дверь; Лестрейд и судмедэксперты. Шаги по ковру, на лестнице. Лестрейд зовет меня. Джон наклоняется и целует в висок. (Нежно.)

– Ты напугал меня, – шепчет он, будто эксперты (на лестнице или на лестничной площадке) могут его услышать. Прижимаюсь к нему, упираюсь лбом в грудь.

– Так и знал, что ты придешь, – хриплю я.

Он тихо смеется, пока Лестрейд, появившись в дверях, окидывает взглядом всю картину: окровавленное тело посреди комнаты, ослабший и задыхающийся я, поддерживающий меня и осторожно прикрывающий (правой) ладонью мою ключицу Джон.

– Что ты, черт возьми, опять натворил?


* Первое послание Святого Апостола Петра 3:4
**Территориальная армия (формируется из гражданских лиц, получающих военную подготовку на добровольных началах; создана в 1920 г. как резерв первой очереди сухопутных войск, с 1967 г. реорганизована в территориальный армейский добровольческий резерв)
***http://www.bashmed.ru/rean/recovery_position.html


Глава 24. Социопат

Он берется за стул, отодвигает, и она садится. (Новое платье, фиолетовое; облегающий лиф, глубокий вырез.) Одергивает его край: слишком короткое. Поглядывает на него (кокетливая улыбка, глаза чуть прикрыты). Провожает его взглядом, пока он идет к своему месту, выдвигает стул из-за (дешевого) столика уличного кафе, садится. Нервно покачивает коленом: он волнуется, испытывает неудобство, поправляет свой (невероятно скучный) галстук. Теребит под столом обручальное кольцо на пальце и болтает без умолку. Она кивает, улыбается, смеется. (Неискренне: выходит слишком натянуто. Пытается угодить ему.) Он взъерошивает волосы (недавно подстриженные). Выглядит обеспокоенным. (Виноватым.) Не перестает оглядываться через плечо, боится, что кто-то их увидит. (Я вижу.)

Итак, у Мэри новый любовник. (Не так уж неожиданно. Хотя, как-то слишком скоро.) Кто он?

Пришел сюда пешком с работы. (Финансы.) Работа новая. (Электронный пропуск, прикреплен к ремню, еще блестит, не поцарапан.) Скорее всего, дела идут неважно. (Стертые туфли, чернила на пальцах, папки с бумагами кое-как засунуты в сумку. Под глазами мешки. Выглядит обеспокоенным и утомленным. И это не обед (еще не время обеденного перерыва), а ранний утренний кофе. Для него эта интрижка – способ отвлечься.)

Она чуть наклоняется вперед, гладит его по руке. Он вспыхивает, закусывает губу (на мгновение всплывает образ Джона), моргает. Мэри бесстыдно флиртует, абсолютно уверена в себе. (На ней серебряные туфли, тоже новые.) Невероятно счастлива и довольна. (Почему?) Перед ней еще одна победа, испарившаяся вина? Рада, что Джон проводит больше времени со мной, и не нужно без конца придумывать оправдания? Не нужно сидеть ночами перед дурацким телевизором? Больше времени для ее (излюбленных) интрижек? Ее извращенный статус-кво: у Джона своя, у нее свои. Ее больше не беспокоит, что кто-то может их увидеть. (Правда, она не видит меня.) Обручальное кольцо как ни в чем не бывало поблескивает на пальце, пока она поглаживает носком по ноге другого мужчину. (Не важно; равновесие. Она знает, где Джон был прошлой ночью).

Ее не волнует, кто их увидит и что могут подумать. Мужчина и женщина с обручальными кольцами на пальцах – могут быть супругами. Любой женатый мужчина в Англии может быть женат на ней. (На одну-две ночи, по меньшей мере.) Ее поза означает победу: желанный результат достигнут. В ближайшем будущем – череда любовников и один преданный муж, сидящий дома, влюбленный в бесчувственное, асексуальное чудовище (меня). Воплощение ее мечты: Джон (добровольно) принимает все муки ада.

Вытаскиваю телефон: никаких сообщений. Посылаю одно сам.

Ты постоянно кусаешь губы. За это я люблю тебя еще сильнее. ШХ

Подходит официант, они делают заказ. Она смеется больше, чем нужно, с удовольствием трещит, не переставая. Парадоксально: чем больше брачных клятв нарушено, тем она счастливее. Традиционные, очевидные клятвы подразумевают негласные. За мной остается право на них, за тобой – на него. Кривое зеркало. Из-за этого сложнее вычислить мотивы.

Никогда еще не было так легко прочесть эмоции и мысли Мэри: жесткий контроль над ними снят. Она даже не пытается спрятаться за маской, и выглядит уверенной и в своих интрижках, и в браке, потому что она на самом деле уверена. Как и в том, что со мной тоже все удачно получилось (почему?). По ее мнению, я не представляю никакой угрозы, ведь никогда не смогу дать то, что может дать она (уют, любовь, просто близость, будничные разговоры, что еще? Несомненно, есть что-то еще). Что внушило ей такую уверенность? (Джон? Нет, он сам никогда не был настолько уверен во всем.)

Телефон вибрирует. Делаю два шага назад, прячусь за деревом. (Я видел достаточно.) Сообщение от Джона. Радость растет в груди (ощущение этого нового странного органа: теоретического, гормонального, химического, метафорического).

Правда? :) Ты так пытаешься сказать, что думаешь обо мне?

С недавних пор я вижу тебя везде и во всем. Почти невозможно перестать думать о тебе. Какие романтичные мысли.

Великолепная дедукция. ШХ

*

Заведение, которое Джон выбирает для ланча с Мэри, немного странное. Такое открытое, почти нет места, куда можно сесть и подслушать. (Неслучайно? Скорее всего.) Приходится расположиться на расстоянии от них и всего лишь наблюдать. Джон приходит первым. (До боли хочется его коснуться.) Он выглядит даже более взволнованным, чем ее новый финансист. (Он так и не надел кольцо.) Пишет сообщение. (Ей? Мне?)

Телефон вибрирует. (Значит, мне.)

Есть дело? Или снова стреляешь в стену?

Дело, своего рода. ШХ

Замечаю, как Мэри в своем фиолетовом платье легкой походкой направляется к месту встречи.

Размышляю: они не такие уж и разные. Она также, как и он, подсознательно жаждет риска, ищет единомышленников. Джон разгуливает по Лондону с пистолетом за поясом, рискует своей жизнью при малейшей возможности, даже если можно избежать этого. Он скорее побежит на шум сражения, чем от него. А она (всего лишь) просит его рискнуть своим сердцем (в метафорическом смысле). Маленькая поправка: риск эмоциональный, а не физический. Крохотный компромисс. Тоже ради прилива адреналина. (Зависимые, все мы.) Но ее риски не из тех, что лечат хромоту, позволяют ему чувствовать себя живым. (Мы это уже точно выяснили.) Ему по вкусу риск совершенно иного рода (моего). Менее утонченный, скорее мужской, брутальный, жестокий. Тот, что вероятнее приведет к смерти. (То, что предлагает она, вредит ему больше: это больнее пули в плече, хромой ноги. Но эта боль никогда не бывает смертельной. Эти раны никогда не увидеть.)

То есть весь день занят? Не увидимся вечером?

Она подходит к кафе, Джон приподнимается на стуле. Они улыбаются друг другу. (Не смотря на это, Джон все равно выглядит печальным.) Они встречаются у столика и обнимаются. Целуются (коротко). Его рука у нее меж лопаток. (Ревность – бесполезное чувство.) Она гладит его по волосам, улыбается, смеется. Они садятся. Ему жутко неуютно, но она этого не замечает – все еще в эйфории после сегодняшнего утра. Скрещивает ноги (и не одергивает край своего слишком-короткого-платья.) Они делают заказ.

После того, как приносят еду, Мэри замечает, что он не надел кольцо. Обращает на это внимание. Вижу, как переменилась ее поза, когда она это заметила: легкая озабоченность. Берет его за руку, спрашивает. («Где твое кольцо? Ты потерял его?» Не слышу ее, но могу представить; почти читаю эти слова по губам.) Он прикрывает глаза, затем вновь смотрит на нее, становится еще печальнее, и вытаскивает его из кармана, раскрывает ладонь, показывает ей. Объясняет. (Не могу разобрать слов: он рассказывает тихо, губы почти не двигаются.) Его лицо, тело говорят о стыде, печали, неловкости, о его желании не причинять ей боль. (Невозможно.) Он откидывается на спинку стула, губы сжаты. Он высказался. Ждет. Кладет руки на колени. Теребит кольцо. (Нервничает.)

На мгновение Мэри замирает. Ее тщательно выстроенная защита снова возвращается. Период открытости закончился. Становится привычно нечитабельной, смеется.

Смеется. (Даже я этого не ожидал.) Джон выглядит сбитым с толку (даже, пожалуй, обиженным). Удивленным, смущенным. Она начинает говорить. Энергично. Слишком быстро – получается уловить только часть ее слов. К тому же я слишком далеко – трудно читать по губам. Улавливаю только «ты что, правда думаешь», и «должно быть, шутишь», и «ты знаешь, что он из себя представляет». Глаза Джона безотрывно смотрят на кольцо в его руках (сложенных на коленях). Она продолжает. Аргумент, который она тщательно продумала, который давно был у нее в голове, в который она верит (безоговорочно). Детали и доказательства. Сомнения, вопросы. Непоколебимая вера в истинность ее знаний обо мне. Твердая убежденность в том, что я никогда не оправдаю надежд Джона. (И своих тоже.) Ее аргументы, должно быть, ошеломляющи и неопровержимы. (Легко представить, что это может быть. Не сказать, чтобы они были совсем безосновательны.) Что звучит убедительнее всего? Моя биография, поведение? Ошибочность моих суждений время от времени? Она все говорит, жестикулирует. Смотрю на нее, на него. На его лицо.

Боль. Сомнение? Страх? Он в смятении, ему неприятно. Она тыкает его лицом в то, что он предпочел бы не видеть. Поднимаю взгляд на солнце. (И он все не сводит взгляда с кольца, рук.) Пишу ему.

Приглашаю тебя на ужин. Персидская кухня. Я однажды доказал, что владелец имел лишь косвенное отношение к организации террористического акта. ШХ

Наблюдаю за ним. Отвлеченный от ее стремительной атаки, он достает телефон из кармана. Держит его в той же руке, что и кольцо. (Она, я. Удерживает нас одновременно.) Читает и улыбается.

Мэри видит его улыбку, узнает ее. Спина напрягается. (Сомнение?) В языке тела улавливается борьба. Она снова смеется, заправляет волосы за ухо, скрещивает руки на груди, голову наклоняет в безмолвном неверии. Не вижу ее губ. Она говорит – Джон ее не замечает. (Я вмешался без спроса.) Все еще улыбается.

Если ты согласен, конечно. ШХ

Смотрю на него, пока он пишет ответ: на лице все еще играет улыбка. Мэри напрягается еще больше.

Я согласен.

*

Одной ногой на деревянном ящике из-под бутылок, пытаюсь дотянуться до самой верхней полки: слой пыли. Провожу пальцем по корешку (ни в коем случае нельзя порвать). Ощущаю ее плотные страницы, тяну (осторожно). Секунду она сопротивляется, а потом поддается и отделяется от своих соседей. Скользит по грубому дереву. Мои пальцы на обложке, Продром о мохообразных Центральной Европы, Алекса фон Хьюбшмана (1986). Везде ее искал. Пахнет плесенью (знакомо, приятно).

Телефон вибрирует. (Джон?) Достаю, смотрю. Нет, не он. Мэри. (С чего это?)

Нужно поговорить. Приходи в библиотеку, и как можно скорее, пожалуйста.

Возвращаю (аккуратно) книгу на полку, удостоверяюсь, что она не упадет. Отвечаю.

Зачем? ШХ

Жду, стираю пыль с драгоценной находки, восхищаюсь инкрустированной обложкой, тем как художник передал обыкновенных мохообразных. Не сомневаюсь, она ответит немедленно. Так и есть.

Ты прекрасно знаешь зачем.

Беру книгу под мышку и иду к выходу из магазина. Растрепанный студент пробивает чек. (Он не имеет ни малейшего представления о ее настоящей ценности.) Смотрю через дорогу на библиотеку Мэри.

Ужасно неудобно, я в разгаре расследования. Зайду, когда смогу. ШХ

*

Нас постоянно прерывают студенты. (Помочь с печатью, с форматированием сносок, с застрявшей в принтере бумагой. А один вообще искал уборную.) Мэри им раздраженно дает советы и направляет. Она сидит на высоком стуле, будто парит над круглым справочным столом. Немного отклонилась назад, смотрит на меня. В руках у меня клочок бумаги, я его складываю, складываю еще раз и рву на кусочки.

– Он теперь еще больше запутался, – она отшивает очередного студента. – Что, черт возьми, ты наделал?

Ничего не отвечаю. А что тут скажешь?

– Ты не мог ему просто сказать правду?

– Я сказал.

– Очевидно, он не понял, попробуй еще раз.

– Тебе не приходило в голову, что все-таки понял? – бросаю маленькую кучку измельченной бумаги на стол. Она сметает ее в мусорную корзину и, искоса глядя, смеряет ледяным взором проходящего мимо студента.

– Ты с ума сошел? – теперь одаривает им меня. (Я не шевелюсь.) – Безусловно, так и есть. Он снял кольцо, Шерлок. Он явно ничего не понял.

– Почему ты так уверена, что сама все поняла? – все, пора кончать этот разговор.

– У меня авторитетный источник, – ее глаза сужаются, – из которого ясно, что ты, скорее всего, не способен на то, о чем думает Джон. Я видела диагноз.

А.

Ну конечно.

(Мир переворачивается.)

Майкрофт (сволочь). И его доступ к медицинским записям. (Даже к моей? Особенно к моей. Не может держать свои толстые пальцы при себе.) Записи о моем детском бесстрашии, трудностях контроля. Угрозы наказания не срабатывали. Вероятно, он достал записи моих многочисленных психиатров за все время, сложил их в одну папку, несмотря на мамулин гнев и несогласие с диагнозом, не смотря на ее опровержения, ее мнение, что я не вписываюсь в медицинскую классификацию и на меня нельзя навесить ярлык, ее отказ принимать все это. Помню ее ярость, обрушившуюся на психиатра и школу за то, что заклеймили меня (в таком нежном возрасте).

(Психопат.) Было неэтично говорить обо мне такое. Мне было всего семь.

Я рассказал психиатру, что расчленял кошек. (Я был горд собой.) Он подумал, что я имел в виду живых, но они были уже мертвы. (Соседская собака не была фанатом кошек: хватала их за хребет своей большой слюнявой пастью и трясла из стороны в сторону. Идеальные образчики, но все с переломленными шейными позвонками.) Я не понимал важности упоминания того, что я их не убивал. (Сейчас бы уже не допустил такой ошибки.)

Второй скандал случился по поводу нового диагноза, поставленного, когда я был подростком. (Социопат: антисоциальное расстройство личности*.) Мамуля сожгла эту папку в камине гостиной в присутствии одного свидетеля (меня).

(Рассказал второму психиатру в точности то, что он ожидал услышать. Мне тогда было пятнадцать. То, что было написано в учебниках, казалось непреложной истиной. Все еще продолжает расчленять мертвых существ, по-прежнему бесстрашен, по-прежнему интересуется трупами и преступным умыслом, что влечет за собой определенные риски. И все также эмоционально отстранен, избегает связей с другими людьми. Рассказал ему то, что он ожидал услышать. То, что я сам считал правдой. В итоге, предсказуемый результат.)

Майкрофт. Отдал эти записи Мэри так же, как отдал мне ее диагнозы. (Как я раньше этого не понял? Даже в голову не пришло. Плохая работа воображения.) Двойная игра: развлечение для Майкрофта. Я бы чувствовал себя преданным, если бы был хоть немного удивлен. (Естественно, были копии тех записей , хоть Мамуля и клялась, что уничтожила все. Конечно, они до сих пор существуют, и, конечно, они все есть у Майкрофта. Казалось, если они горят за каминной решеткой, то исчезают навсегда. Я был так наивен в пятнадцать. До сих пор такой же в тридцать четыре.)

– Тогда, должно быть, ты права, – стараюсь казаться отстраненным (что идеально вписывается в рамки диагностированной социопатии). Выходит более зло и обиженно, чем я ожидал. Укол страха. Расскажет ли она Джону? (Или уже рассказала?) Поверит ли он? (А почему бы ему и не поверить?)

– Просто скажи ему правду, – ее лицо выражает легкий намек на жалость. Бросает взгляд на часы. – Всю правду. Мне пора идти, встреча.

*

Мэри встречается с Майкрофтом. Подумать только! В библиотечном кафе. Встречаются в открытую, любой может их увидеть. (Их вижу я. Стеклянные стены; все на виду. Подсветка сверху: ничего не скрыть.) Так не похоже на Майкрофта. Обычно он не появляется на публике для этих своих маленьких бесед (манипуляций), предпочитает держаться подальше от камер наблюдения, любопытных глаз (моих) и всеобщего обозрения. Замечаю, что все камеры повернуты в другую сторону, как оркестр по велению дирижера. (Как будто во всем, что делает Майкрофт, он не выступает дирижером.)

Снабжает ее информацией, другими малозначительными деталями моей жизни? (Зачем?) Он только укрепляет ее уверенность в том, что я – не представляющее угрозы чудовище, едва ли человек вообще, легкий способ для Джона удовлетворить жажду риска. Безопасное и асексуальное существо, готовое принять его ничем необъяснимую привязанность. Опора, на которой держится (счастливое) замужество Мэри. Я – искорёженный человек с бракованным мозгом, неспособный на более глубокие эмоции. (Зачем он это делает?)

Стою на улице, на тротуаре, скрытый от их глаз транспортным потоком, почтовым ящиком, столбиком ограждения, целым рядом газетных автоматов. Стою в тени, через дорогу. В лучшем случае он мог увидеть мое пальто, ботинки, но не лицо. Вне поля зрения. Они сидят со стаканчиками кофе в руках, бедро Мэри так близко к стеклу, что я замечаю шрам (старый). Не одергивает край платья, смотрит на Майкрофта, пристально.

Я так зол. Ужасно хочется разбить стекло в дребезги, чтобы осколки посыпались на стол, царапали их лица. А потом взять один осколок и рассечь Майкрофту яремную вену. (Совсем как психопат, которым я и являюсь по его мнению.) Наблюдать, как он истекает кровью. Приятная фантазия. Меня трясет от гнева. Напоминаю себе, что нужно дышать. Руки сжаты в кулаки.

Майкрофт: сложил руки в замок на шахматном столике. Его губы двигаются. Слишком зол, чтобы сконцентрироваться. Понятия не имею, о чем он говорит: лицо спокойное. Мэри слушает. Потом еще внимательнее. Округляет глаза, ничего не произносит, через мгновение закрывает лицо ладонями. Майкрофт не двигается. Она точно плачет. Он продолжает говорить. Даже бровью не повел. (Ни жалости, ни сожаления, ни сострадания. А они еще говорят, что это я у нас в семье социопат.) Что он ей говорит? Как ему удалось так быстро развеять ее уверенность и самодовольство? (Джон?)

Пишу Джону: Ты в порядке? ШХ

Майкрофт не меняет позы до тех пор, пока не поворачивается и не смотрит прямо на меня. (Он точно не видит меня, определенно. Просто не может, я отлично скрываюсь.) Он сверлит меня взглядом, проделывает дыры в ограждении, почтовых ящиках, машинах; узнает меня по ботинку и ткани пальто, которые мелькают между проносящимися мимо автомобилями. (Он в этом лучше меня. Лучше во всем.)
Передо мной останавливается машина, черная. Открываются двери. Майкрофт дергает бровью, поднимает руку, указывает пальцем на меня. (Он знает. Откуда?) Его помощница выходит из машины, огибает ряд газетных автоматов, берет меня за руку.

Вибрирует телефон: сообщение.

Я в порядке. Что происходит?

– Тебе пора домой, Шерлок, – говорит она устало (раздраженно), не переставая смотреть в экран телефона. Майкрофт переводит взгляд на Мэри: она по-прежнему прячет лицо в ладонях, дрожит. Он снова оборачивается и смотрит на меня. На секунду на его лице появляется непривычное выражение – сожаление. (О том, что он сделал с ней, или о том, что сделал со мной?) Его помощница подталкивает меня к машине. – На сегодня хватит.

*

Вельветовый пиджак, галстук, отглаженная рубашка и брюки, начищенные туфли. Джон причесался. (К тому же, от него приятно пахнет парфюмом.) И он не против свечи на столе. Не против, что Мазъяр (бесконечно благодарный) выделил нам укромный уголок в глубине ресторана. Мы (несомненно) на свидании. Чувствую себя слегка неподготовленным.

Спрашиваю, как у него прошел день. (Не так уж и трудно. И даже ответ услышать интересно.) Он упоминает об обеде с Мэри (почему-то не думал, что он об этом расскажет). Неловко.

– Я пытался ей объяснить, – вздыхает. – Кажется, не получилось. У нее в голове засела идея, что… – он осекается. Я знаю, что у нее засело в голове, и мне не нужно, чтобы он произносил это вслух. У нее в голове укрепилась мысль о том, что я не способен испытывать искренние чувства, и мне неведомы угрызения совести, эмпатия или чувство вины. Что я лжец - манипулятор. Что на меня нельзя положиться и нельзя доверять. Что я никогда не буду таким, каким меня представляет Джон. (Каким он хочет, чтобы я был.) Всегда был и буду только получеловеком, лишенным какой-то части, бракованным, испорченным – хорошо это или плохо. (Не могу винить ее, я и сам в это верил.)

Долгая пауза. Нужно прояснить, на тот случай, если он еще сомневается.

– Я не социопат, – вполне уверен, что я таковым не являюсь.

– Я знаю, – он быстро отвечает, у него огорченный вид. (Представить себе не могу, что сейчас читается на моем лице.)

Она сказала ему, показала записи. Уже очень давно (должно быть.) Наверное, он все это время знал: с того самого момента, как Майкрофт отдал их ей (когда – в момент их первой встречи? После первого свидания? Вечер помолвки? На утро после свадьбы? Когда, Майкрофт?) Мои самые древние тайны, вещи, о которых никто не должен был узнать. Моя характеристика, которую никто не должен был прочесть вновь. Похороненные воспоминания, старые ошибки наряду с новыми, мои провалы, негативные самоописания. Растерян: укол стыда, злость (на Майкрофта, на Мэри. На самого себя). Чувствую, как кровь приливает к лицу.

Он тянется через стол и берет меня за руку.

– Я знаю, – серьезный взгляд, в глазах играет пламя свечи. Он знает, он не верит Мэри. Ему виднее. Джон знает меня. Он провел почти два года, опровергая диагноз, поставленный двадцать семь лет назад. Придвигается, едва не задев локтем свечу, касается скулы, целует. (Кебаб, рис, легкий привкус тана: Джон.) Плевать, что кто-то может увидеть. Целует меня в (правую) щеку. Пропускает пальцы сквозь волосы, немного отстраняется и снова смотрит на меня.

– Я это знаю.


*http://www.psyq.ru/rasstroystva-lichnosti/antisotsialnoe-rasstroystvo-lichnosti.html


Глава 25. Его последний подарок

Сообщение. Лестрейд. Дело. Второе убийство (идентичное первому). Великолепно. (Обожаю серийных убийц.) Пишу, что уже в пути. (Каковы надрезы? Идеальны? Точно такие же, как в первый раз? А руки, пальцы? В том же положении, с рыболовной леской?) Дрожу в предвкушении. Пиджак, ключи, телефон в кармане. (А где Джон?) Открываю дверь и выхо…

– О!

Миссис Хадсон с тарелкой в руках (бисквитное ассорти). На мгновение кажется, что тарелка (бледный цветочный узор, не из ее обычного сервиза, склеенная посередине) вот-вот опрокинется, но миссис Хадсон ловит ее и прижимает к груди, восстанавливает равновесие.

Стояла слишком близко к двери (подслушивала?). Проверяла, здесь ли мой молодой человек? Или, может, я неважно себя чувствую? Или занят чем-то другим? Странно. Тарталетки куплены в кондитерской вниз по улице, печенье домашнее. Несколько шоколадных пирожных, покрытых глазурью, две клубники. Она потратила на все это много времени. (Зачем?)

– Боже! – она возится с печеньем, пытается снова все красиво разложить через пищевую пленку. Нервничает. Это не обычный визит, она хочет о чем-то поговорить. (Тарелка: наверное, из благотворительного магазина? Старая, дважды битая – с ней не жалко расстаться. Она для подарков холостякам. Мне?) – Прости, Шерлок, дорогой! Не знала, что ты дома.

– Уже ухожу, – она немного принарядилась; лучшие туфли (черные), новая юбка (фиолетовая), отглаженная блузка (темно-лиловая). (К чему все эти усилия?) Делюсь своими новостями. – Серийный убийца, – заговорщицки улыбаюсь.

Она улыбается в ответ и краснеет, опускает глаза, будто я сказал что-то неприличное. Отмахивается от меня.

– Ты и твои серийные убийцы… – пауза. – А Джон идет с тобой?

– Только хотел ему написать, – это правда. Как только за мной закроется дверь, и я ступлю на тротуар, так и сделаю. Вспоминаю его лицо, его самого, и внутри разливается тепло. Я напишу ему, скажу, где меня найти, скажу, что это серийный убийца.

– Я просто хотела… – миссис Хадсон рассматривает свою тарелку, а затем поднимает на меня глаза. – Мне очень жаль, что я тогда накричала на тебя и Джона. Мне не следовало вмешиваться, это не мое дело.

А. Извинение. (Мог бы догадаться. Сожалеет о том, что вышла из себя. Я почти забыл.)

– Все в порядке, – слабо улыбаюсь для большей убедительности. (Все нормально. Конечно, все нормально, это же миссис Хадсон.)

– Нет-нет. Ничего не в порядке, – она вздыхает. Вычисляю, что я пропущу, если сейчас задержусь и поговорю с ней. Раздумываю над этим. (Ничего не пропущу.) Они не станут двигать тело – у Андерсона кишка тонка. Лестрейд будет настаивать. Разговор не займет много времени, всего несколько минут. Как такси подождать. (Ужасно люблю миссис Хадсон.) Изучаю страдальческое выражение ее лица. Ей нужно выговориться, получить прощение. Все уладить. Быть понятой. (У самого недавно был точно такой взгляд. И не раз.) Поворачиваю направо, открываю дверь на кухню. Жестом приглашаю внутрь. Она принимает это приглашение.

На кухне царит хаос. Она по привычке недовольно цокает, ставит тарелку на стол, садится и снова вздыхает.

Прекрасная возможность реабилитировать Джона. (Склонить его к обратному переезду? Это могло бы помочь. Стоит попробовать.) Насколько мне быть откровенным? Какие использовать слова?

– Джон хотел, чтобы я рассказал Вам, – невольно осекаюсь. Миссис Хадсон смотрит выжидательно (с надеждой). Джон хочет, чтобы я объяснил ей, что он не такой монстр, каким его видит Миссис Хадсон; что он не знал, какую боль мне причиняет, уходя к Мэри; что он пытался дать мне то, чего я, по его мнению, хотел. Прочищаю горло. – Тогда я не… – не был честен, смел? Не знал правду? – Я не был полностью откровенен с ним. Мы не были… – на ум приходят разные формулировки. Не могу выбрать. Предоставляю миссис Хадсон возможность самой домыслить это слово. (Мы не были любовниками? Не были близки?) Пауза затянулась. – Ничего не было. До его брака.

– Ну, – она раздраженно вздыхает, скрещивает руки на груди, – это не оправдание. Он должен был знать.

Не ожидал. Что?

– Это же было так очевидно, Шерлок! Ясно, как белый день! – мое эмоциональное состояние, мои желания, моя затаившаяся глубоко внутри привязанность к бывшему сожителю. Очевидно? Видимо, только для миссис Хадсон. – Прости, дорогой, мне просто было обидно за тебя, – печальный взгляд. – Я знаю, как ты был счастлив рядом с ним. Мне было больно смотреть, как ты страдаешь, как тебя покидает человек, которого ты так любишь.

(Как она узнала? Дедуктивные способности миссис Хадсон определенно превосходят среднестатистический уровень.)

– Это неправильно, – она выгибает бровь и сокрушенно качает головой. – Ужасно, когда такое большое сердце, как у тебя, разбито.

Видимо, в отличие от всего Лондона, ей никогда не приходило в голову, что кто-то может диагностировать меня как социопата, неспособного на искренние чувства. Очевидно, с ней Майкрофт не делился моей историей болезни за чашечкой чая. (По крайней мере, один человек в городе точно не в курсе моих самых темных секретов.) Миссис Хадсон. Гений.

– Теперь, как я понимаю, все очень сложно, но… – она закусывает губу, – он любит тебя? Он тебе это говорит?

Неловко. Моргаю. (Стоит ли отвечать? Или все эти дела слишком личные?)

– Да.

Она улыбается.

– Ну и славно, – встает, поправляет пленку на тарелке, бережет свои тарталетки. – Хорошо. Значит, все будет хорошо. Если есть любовь, Шерлок, то все будет хорошо.

Целую ее в щеку. Она сжимает мои пальцы.

– Скажи ему, что он прощен, – проводит теплой ладонью по моему лицу, поглаживает локоть. Забота. Слушаю, как ее маленькие каблучки стучат по ступенькам. – Пока он с тобой, – она улыбается и уходит к себе.

Странно.

Достаю телефон, пишу Джону.

Миссис Хадсон тебя простила. Она, наверное, гений. Определенно, все, что нужно – это любовь. ШХ

Спускаюсь вниз, закрываю за собой дверь и ловлю такси. Лестрейд ждет; серийный убийца! Давно они не появлялись. Телефон: Джон тут же отвечает. Должно быть, мается от скуки. Провожу пальцем по его имени на экране. Джон.

Отлично! Теперь весь день в голове будет крутиться эта песня*.

Песня? Не важно.

Серийный убийца. Ньюхэм. Можешь подъехать? ШХ

*

Тело уложено точно в той же позе, что и предыдущее. Обе жертвы – мужчины, в возрасте между двадцатью тремя и двадцатью четырьмя годами. Пальцы растопырены с помощью искусственных (латексных) перепонок, приклеенных между ними, а на шее присутствуют посмертные разрезы (похожи на жабры). Найден в воде. Ноги связаны пищевой пленкой. Веки срезаны. Гениталии помещены в брюшную полость через (посмертный) разрез (склеенный, не зашитый). Причина смерти неизвестна.

Лестрейд задумчив. Салли возмущена. Андресон рассеян (глаза блуждают по обнаженным икрам Салли). Впрочем, на ее коленях теперь нет компрометирующих следов. Для Салли он уже пройденный этап. Поднимаю глаза: она следит за мной (недоверчиво). Вызывающая поза. Ждет, что я отпущу какой-то комментарий. Я ничего не говорю. (Нет смысла.)

– Ну и? – Лестрейд потирает большим пальцем верхнюю губу. В другой руке он держит желто-коричневый конверт (фотографии предыдущего места преступления). Мне они не нужны.
Сравниваю кожу на лице и руках с кожей на всем теле, поддерживаю голову. Кожа на лице темнее – много бывал на солнце; грубее – часто попадал под дождь. Склоняюсь еще ниже. Стеклянные глаза без век смотрят вверх. На голове след от повязки, которую носили продолжительное время - скорее всего, жесткий головной убор. Приоткрываю его рот – выбито три зуба, как я и ожидал. Жертва была склонна к насилию. Возможно, дрался в барах. Встаю, поправляю пиджак. Следы на лодыжках и мозоли на ступнях, распухших, бледных, слегка косолапых – в зрелом возрасте большую часть времени носил ботинки, возможно, со стальным носком. Строительный рабочий. Очевидно. Телефон, открываю браузер. Поиск: пропавшие в этом районе рабочие. Статья в газете: Джек Бейли. Фото. Совпадение. Показываю Лестрейду.

– Вот ваша жертва.

В такие моменты ощущаю острую нехватку ритуальной похвалы Джона. Лестрейд изучает экран телефона. Выхватываю его, пишу Джону.

Где ты? Нужно определить причину смерти. ШХ

С нетерпением жду ответа. Лестрейд совещается с Салли. Андерсон по-прежнему пялится на ее икры. Еще раз осматриваю тело, пытаюсь восстановить цепь событий. Никаких следов борьбы: ни ран, ни переломов. Ничего. Анализ крови? Слишком долго. Что же произошло?

Телефон вибрирует – сообщение от Джона.

Буду максимум через 20 минут. Только поймал такси.

Досадно. Двадцать минут? Слишком долго.

Раны отсутствуют. Как бы ты убил 23-летнего парня, не оставив видимых повреждений? ШХ

Возможно, Джон сможет помочь на расстоянии.

Вариантов уйма, я же так много об этом размышлял!

А может, и нет. Нужно внести изменение в будничные разговоры за ужином и добавить обсуждение вероятных способов убийства, чтобы держать мозги в тонусе.

Поразмысли об этом сейчас! ШХ

Обращаю внимание на цвет кожи: красноватая, даже румяная. (На что это указывает?) Новое сообщение: Джон подумал и нашел решение (быстро). Меня переполняет гордость. (Я знал, что он сможет.)

Есть признаки обструкции дыхательных путей?

Наклоняю голову жертвы, проверяю. Чисто. (Вычищено.) Улика.

Дыхательные пути выскоблены дочиста. Пахнет рвотой. ШХ

Определенно, причину смерти легче определить, когда Джон рядом. Лестрейд, Андерсон стоят над душой и раздражают. В ладони снова вибрирует. (Радость.) Сообщение.

Возможно, это и есть причина. Захлебнулся собственной рвотой. Тогда не убийство, а может, отравление алкоголем?

Точно убийство. Но кожа не синюшная, а румяная. ШХ

Ищу на теле следы от уколов. Где-то должен быть один. Внутренняя сторона рук, кисти, ноги, где? Один точно должен быть. Он не мог просто дожидаться, пока отъявленный алкоголик упьется вусмерть. Слишком неорганизованно, бессистемно. Обнадеживающий сигнал нового сообщения.

Скорее всего, алкогольное отравление. Обезвоживание. Возьми мочу на анализ. Не похоже на убийство.

Нашел! Затылок. Ему сделали укол из-за спины. Замедленные рефлексы. Ввели смертельную дозу алкоголя алкоголику - идеально.

Давай быстрее! ШХ

– Мне нужен шприц, – даже не утруждаюсь поднять взгляд.

– Нет, – Лестрейд. – Никакого забора образцов, сделаем все в морге.

– Вряд ли тебе нужен шприц, Шерлок, чтобы доказать свою гипотезу.

Замираю. Майкрофт. (Почему? Что он здесь забыл?) Телефон вибрирует, бросаю взгляд на экран.

Пробки, Шерлок! Я уже еду.

Почти слышу постукивание зонтика по тротуару. Безжалостный ритм оперы Вагнера.

*

Не желаю на него смотреть. Сижу в его нелепой машине с нелепыми тонированными пуленепробиваемыми окнами, за рулем которой нелепый молчаливый водитель. На этот раз обошелся без ассистентки. Автомобиль на случай покушения. (Он собрался вероломно убить меня или готовится к тому, что я, так или иначе, попытаюсь убить его?) Куда-то едем. Слишком ослеплен яростью, чтобы понять куда. (Где Джон?) Достаю телефон. Пристально смотрю на него, потом посылаю сообщение. Когда Джон приедет на (потрясающее) место преступления, меня уже не будет.

Меня похитили. ШХ

– Шерлок.

Нет. Мне абсолютно не интересен этот разговор. Нечего ему сказать.

Он вздыхает. Будто мне снова семь, а ему четырнадцать, он умнее, взрослее меня, и знает больше меня. Он раздражен, а я все не сдаюсь. Я знаю этот вздох. И я от него устал. Почти ощущаю, как кора моей орбитофронтальной зоны мозга надрывается от активной нервной деятельности. Злость. Неконтролируемая пылающая ярость. Долгожданная вибрация телефона.

Я так понимаю, твой брат? Ты в порядке?

Сжимаю телефон. Джон. Единственное, что позволяет мне сохранять рассудок. (Он должен быть здесь; он бы взял меня за руку и стал рисовать круги на ладони, а потом прикоснулся бы к подбородку, успокаивающе посмотрел в глаза. Джон. Моя константа.) Выхватил бы пистолет и выстрелил Майкрофту между глаз ради меня. (Я люблю тебя, Джон.) Тереблю большим пальцем ключи. Губы кривятся в ухмылке.

Я ненавижу его. Я даже могу убить его. Будь готов внести залог. ШХ

– У тебя есть все права злиться на меня, – неожиданно, но, по крайней мере, правда. – Должен признать… – не характерная для него пауза. Он сомневается, пытается что-то сказать. Что? – Я ошибался.

Ни разу не слышал, чтобы он признавал свою неправоту.

Ни разу до этого момента он не был неправ.

– Ошибался? – с губ слетает мое крайнее удивление. С чего начать? – Было ошибкой хранить мою личную историю болезни десятилетиями при том, что она должна была быть уничтожена? При том, что наша мать приказала ее уничтожить?! Или было ошибкой кому-то ее показывать? – наконец, поднимаю на него глаза. С трудом сдерживаю ярость. Телефон в руке скрипит – сжимаю так крепко, он может и треснуть. – Показывать ее моей сопернице?

– Она никогда не была твоей соперницей, – он говорит так, будто устал уже от этого. То, что он неправ, ничего для него не значит; похоже, он набрал килограмм шесть с нашей последней встречи. (Итак, получается, вина весит (грубо говоря) шесть кило?)

– Ты и Джону показал эти записи, чтобы он всегда меня боялся, да, Майкрофт? Чтобы он держался на расстоянии? Или ты надеялся, что он просто уйдет от меня навсегда?

– Конечно, нет, – закрывает глаза, делает глубокий вход. – Я пытался помочь тебе, Шерлок.

Маловероятность данного факта почти смешит меня.

– Помочь мне?

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но так и есть. Я пытался помочь тебе. Я пытался сделать так, чтобы они поняли, на что ты способен. И не ожидали больше, чем ты можешь дать. Я пытался убедиться, – он осекается, кривит губы. Отвращение. – Я пытался сделать так, чтобы ты не только не вычеркнул из своей жизни того, кто тебя любит, Шерлок, но и не замучил потом этого человека до смерти. Вот, чего я хотел.

Не замучил его до смерти? В чем конкретно выражалась опасность для Джона быть замученным?

– Почему?

Еще один вздох.

– Потому что ты мой брат, Шерлок. Хоть ты и отказываешься это принимать, я забочусь о тебе и хочу, чтобы ты получил желаемое. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Счастлив. Убеждение Мэри (и попытки убедить Джона) в том, что я психопат: в каком нелепом контексте это могло бы осчастливить меня?

– Твоя ложь обо мне должна была сделать меня счастливым?

– Как я уже сказал, – голос Майкрофта стал каким-то безжизненным, – я ошибался.

Дважды. В одном разговоре Майкрофт уже дважды признал свою неправоту (дважды за всю жизнь казалось величайшей щедростью, просто немыслимой до настоящего момента). Определенно, он был неправ; странная и невероятная последовательность действий по мотивам, которые ни при каких условиях не могут объяснить ожидаемый им результат. Рассказать Мэри (Джону), что я не человек, а скорее, монстр: сомнения Джона (а также его вера, мужество, тяга к огромному риску), растущая близость между нами, и, наконец, его сердце (любовь вскружила мне голову метафорами), добровольно вложенное им самим в мои чудовищные руки, и мои (ошибочные) диагнозы, дулом приставленные к его затылку – очевидно, не то, на что рассчитывал Майкрофт (или то?).

Он теребит свой зонтик. Машина поворачивает за угол. Он снова вздыхает, не смотрит на меня.

– Моя ошибка была в том, что я поверил во все это.

Майкрофт. Вечно недовольный старший брат, бросающий на меня презрительные взгляды, хлопающий дверьми перед моим носом, насмехающийся надо мной, вытаскивающий меня из клубов с сомнительной репутацией, уничтожающий мою коллекцию смесей и с трудом добытых веществ, запирающий меня в спальне. Мамуля (любившая вопреки всему) не верила в это (не поверила бы, не смогла бы), но Майкрофт на самом деле не такой, как все (всегда таким был). Настороженные взгляды, сомнения, ожидания худшего. (Не удивительно.) Я так наивно полагал все время, что братская любовь могла бы его оправдать, а слово Мамули в этом вопросе было законом (кроме гложущих сомнений и страха по поводу меня.) Я уже давно ненавижу его, уже давно сожалею о нашем родстве; вот уж не думал, что он все еще может причинить мне боль.

Я даже не подозревал, что на самом деле все еще хотел, чтобы он видел во мне хоть что-то хорошее, чтобы он просто закрыл глаза на все и допустил вероятность невероятного. Полагаю, у меня действительно было такое желание. (Еще одно предательство: больше, чем первое.) У него были те же сомнения на этот счет, что и у меня. (Думаю, я не должен его винить, хотя все равно буду.) Он верил в то, что я неспособен, и я тоже верил.

Как сделать психопата счастливым? (Умерить ожидания окружающих, чтобы он потом не разорвал их на части, потирая руки от удовольствия?)

– Прости, – всматриваюсь в его лицо. Ему и правда жаль. Сожаления больше всего остального; горькое извинение от брата, от всей семьи. После смерти Мамули в моей жизни не было ничего безусловного, кроме безусловного раздражителя – Майкрофта. Все ожидали худшего. (И я.)

– Ты меня удивил, Шерлок. Ты всех удивил, – и чем же? Тем, что полюбил и стал любим в ответ? Такая простая штука. Это может каждый. Майкрофт убежден, что я могу распутать самое сложное преступление, но неспособен испытать самые простые чувства? (Думаю, я тоже удивился.)

Он улыбается.

– Это выдающееся достижение – удивить меня, превзойти мои ожидания. Ты это понимаешь. Я… – он делает паузу: сомневается или больше для усиления эффекта. – Я горжусь тобой, – закатываю глаза, а он тем временем вытаскивает из-под сидения чехол. – Поэтому я принес тебе кое-что. Подарок. Трубку мира, – пытается задобрить меня? Смазать наши ржавые братские шестеренки? Что бы это ни было, каким бы дорогим оно ни было, я как (обиженный) младший брат просто обязан немедленно это сломать. Он кладет чехол себе на колени, открывает и разворачивает ко мне.

Скрипка. Немного потрепанная: лак кое-где слез, есть трещинки и потертости. О ней заботились не так хорошо, как она того засуживает. Небольшие повреждения от воды. Стоп: нет, это не простая скрипка. (О боже.) Итальянская. Амати*. Семнадцатый век. (Не может быть.) Шедевр. (У меня рука не поднимется причинить ей вред.) Николо Амати, великолепный образец. Великий Амати. Крайне редкий. Потрясающий. (Бесценный.)

– Надеюсь, ты простишь мне неуклюжую метафору, – слабая улыбка. – Прекрасный инструмент, который не получал столько любви, сколько заслуживал. Но он остается прекрасным инструментом, – он протягивает мне открытый футляр (доверяет).

Первым своим не-психопатическим действием (в глазах моего дорогого братца) я не буду ломать эту (потрясающую) скрипку. (Нужно найти другую жертву разрушения. Пожалуй, его машина подойдет.) Пробегаю пальцами по корпусу. Невероятно. Обвожу идеальные резонаторные отверстия, колки, завиток. Вытаскиваю ее из (ничем не примечательного) футляра. Ласкаю верхний дискантовый угол, где остался след от капли воды. Поглаживаю гриф. Обхватываю ее посередине и ощущаю вес. Такая красивая.

Майкрофт ничего не говорит, просто наблюдает за мной. Я должен что-то сказать (спасибо), но у меня просто нет слов. Слишком много всего (грусть, разочарование, горечь, надежда).

Понятия не имею, сколько прошло времени, прежде чем я заметил, что машина остановилась. Выглядываю в окно. Бейкер-стрит. (Дом.)

– Ты должен знать, – Майкрофт. Значит, это еще не конец ? (Ну, конечно.) – Примерно двадцать минут назад Мэри узнала, что что снова открыта вакансия, на которую она присылала резюме семь лет назад, и ее кандидатуру утвердили. В Бодлианской библиотеке, – Бодлианская библиотека? Майкрофт посылает Мэри в Оксфорд? – Такой шанс выпадает раз в жизни, это работа ее мечты. Разумеется, она согласится.

– Разумеется.

– Я верю в счастливый конец, – он сцепляет пальцы.

*

Стою у окна и наблюдаю за дождем. Играю. Ощущение дождя, эта музыка (Мендельсон) проходят сквозь меня. Смычок (гибкий, совершенный), инструмент (самый потрясающий тон, который я когда-либо слышал). Любая другая скрипка, любой другой смычок – Платонова пещера, тени этого смычка и этой скрипки. Никогда еще звучание не было таким реальным, таким завершенным. Мне слышен голос дерева (моих пальцев, особые звуки каждого их наклона, движения, даже вибрации моих мышц, моих костей.) Закрываю глаза.

Играю.

Не знаю, сколько прошло времени.

Слышу, как открывается дверь (снаружи шумит дождь). Такси трогается. Слышу, как она снова закрывается (дребезжание стекла), как что-то тяжелое положили на кафельную плитку, как встряхнули и повесили на вешалку пальто. Пауза. (Он прислушивается. Я играю. По-прежнему Мендельсон.) Шаги на лестнице. (Шаги Джона, конечно. Я бы узнал их где угодно. Его уверенную поступь. Без хромоты. Теперь навсегда.) Он открывает дверь в гостиную.

Я стою лицом к окну. Слушаю, как стучит дождь по крыше, и ветер рвется в дом. Играю, закрыв глаза. Он не хочет меня прерывать и садится в свое кресло. Раздается короткий стук чего-то металлического о стол, а потом пластмассового и плоского. (Его пистолет; ноутбук.) Он откидывается назад. Не могу сказать, закрыл ли он глаза или нет. Он сидит неподвижно, слушает.

Осознание чуть не прерывает мою игру (Adagio non troppo). От удивления я почти открываю глаза, но в последний момент останавливаю себя, и вместо этого просто наслаждаюсь мыслью. Его пистолет, компьютер, тяжелая сумка внизу. В животе рождается тепло и поднимается выше, к груди (проходит через этот новый невероятный орган там), а затем струится по пальцам прямо в музыку. Ни Клэптона, ни Мэри больше не будет. Джон вернулся.

Через несколько минут (максимум три), я закончу играть и открою глаза, а потом повернусь и посмотрю на Джона в кресле. Он (если его глаза закрыты) тоже откроет их, и наши взгляды встретятся. Он скажет, какая красивая была мелодия (это так), но не заметит новой скрипки (вряд ли он может отличить одну от другой). Я сниму мостик и положу ее (заботливо) в (самый обычный) футляр. Он захочет рассказать, как прошел его день, так и не узнав, что я уже все вычислил. (А может он и знает. Он хорошо знает меня. Но все равно захочет рассказать. Произнесет все вслух, чтобы не было недопонимания.) Я вернулся. Я больше тебя не брошу. Улыбаюсь, будто уже слышу это. (Две с половиной минуты.) Как я отвечу? Улыбкой. Не знаю, какие слова здесь подойдут. Может быть, узнаю через две минуты, но если все-таки нет, он и так поймет.

Затем он поднимется. Что потом? Пойдет на кухню, спросит, не желаю ли я чашечку чая. Переехать из Клэптона – та еще работенка, захочется пить. (В холодильнике нет пива.) Он заметит тарелку с печеньем и тарталетками, спросит про них, а я объясню: "Подарок от миссис Хадсон". Знак ее благословения. Он пошутит про радостную новость или сплетни. Мы оба посмеемся. Он возьмет одну тарталетку, предложит мне, но я откажусь.

А может быть, вместо этого он забудет про кухню, свою жажду и чай, и подойдет ко мне? Возьмет меня за руку? Нет. Обнимет меня? Поцелует меня в губы, в шею и скажет, что любит. (А я отвечу ему тем же.) Он улыбнется. А потом обхватит мои пальцы (два, легонько) и поведет в спальню? Или спросит, не голоден ли я, хочу ли поесть, или я весь в работе?

Так или иначе. Чай, тарталетки, признания - ближайшее будущее. Все случится в той последовательности, которую изберет Джон. Но (в конце концов) все точно случится. А пока я играю, а Джон слушает (и любит и меня, и музыку). Осталась всего одна минута (или около того). А затем все начнется.

*http://orgs.usd.edu/nmm/Violins/Amati3364/HAmatiViolinIndex.html#frontcorners
*знаменитая песня The Beatles


Друзья, на этом все! Нам и грустно, и радостно. Спасибо за то, что были с нами, читали, переживали, комментировали, и покорно ждали. Без вас мы бы не смогли дойти до конца. И, конечно же, наша огромная благодарность ivyblossom за это чудное творение. Мы старались сделать все, чтобы вы получили максимум удовольствия от этой истории.

Dreiser, elskeren, Ar@lle

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"