Неба не существует

Автор: jesska
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:Алекто Кэрроу, Скабиор, Амикус Кэрроу
Жанр:Angst, Drama
Отказ:Все права принадлежат Роулинг.
Вызов:Война Роз
Аннотация:"— И не скучно тебе?
— Зато я всегда знаю, что буду делать послезавтра в три тридцать".
Комментарии:Фик написан на конкурс "Война Роз" для команды Темных.

Примечание: Пат — положение в шахматной партии, при котором сторона, имеющая право хода, не может им воспользоваться, так как все её фигуры и пешки лишены возможности сделать ход по правилам, причём король не находится под шахом.
Каталог:Пре-Хогвартс, Упивающиеся Смертью, Второстепенные персонажи, Полуориджиналы, Психоделика
Предупреждения:смерть персонажа, ненормативная лексика
Статус:Закончен
Выложен:2012-02-04 16:22:30 (последнее обновление: 2012.02.04 16:23:13)


Я в безнадёжном тупике — и чувствую себя в нем уютно и удобно.
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Все люди на земле думают, что Алекто и Амикус — близнецы. Мистер Крокус, приходя в лавку их отца за парой галлонов медовухи, каждый раз добродушно усмехается и спрашивает у Алекто: «Мальчик, а где папа? Мне бы ароматной…»
«Папа в подсобке», — бурчит та, но почему-то не поправляет слеповатого старика. Наверное, потому, что отец строго-настрого запретил, ведь покупатель всегда прав. Эту истину, одну среди немногих, Алекто усвоила еще до того, как научилась говорить. Она поправляет косички, неумело заплетенные отцом, и продолжает расставлять по полкам склянки с вязкими, пахучими, искрящимися напитками. Каждую их этих склянок ощупывает взглядом Мундунгус Флетчер; протиснувшись в узкую дверь, он зачем-то вытирает ноги о коврик и, чуть поклонившись, ступает на чистый пол. Мундунгус шарит в карманах в надежде наскрести хотя бы на стакан выпивки, но, посмотрев на цены, тяжело вздыхает. Отец не любит, когда Флетчер заходит: после него обязательно пропадает пара бутылей сливочного пива — самого дешевого, но… кнат сикль бережет, и раздавать на обе стороны товар мистер Кэрроу не собирается.
Рубеус Хагрид, помощник лесника в Хогвартсе, заполняет собой весь магазин и боится повернуться, чтобы ненароком не разбить что-нибудь. Он топчется на месте и вытряхивает на прилавок пару засохших кексов, фигурку дракона, грязный платок в серых пятнах, обрывок газеты с орущей фотографией и, наконец, мелкие монеты. Их не хватает на медовуху, и Хагрид, поворчав, прячет в карман кротового жилета огневиски второго сорта. Отец не любит, когда заходит Рубеус, но тот честно платит, а значит, с ним следует быть учтивым.
В лавку однажды забрел — вернее, вплыл — и Абраксас Малфой собственной костлявой персоной. Наморщив нос и поджав бледные губы, он бросил на прилавок мешочек галлеонов и, процедив: «Оставьте сдачу себе», потребовал самого лучшего эльфийского вина. Мистер Кэрроу глазом не моргнул, подхватил связку ключей и вскоре принес из дальнего погреба аккуратно завернутую в тряпицу бутыль, запечатанную сургучом. Молча он отсчитал нужную сумму, а остальное вернул вместе с вином Абраксасу, который хмыкнул и смерил Кэрроу нехорошим взглядом. Больше Малфой в лавку не заходил, посылал домового эльфа с нужной суммой — и ни кнатом больше.
Алекто не решалась спросить, почему нельзя оставить сдачу себе. Отец иногда делал вещи, понятные только ему одному: мог разбить сосуд с чуть искривленным горлышком, а порой, смешав сливочное пиво с дрянным огневиски, наполнял получившейся жидкостью старые бутылки из-под эля.

— Неважно, что ты делаешь в темной комнате без окон с занавешенными стенами, — бурчал мистер Кэрроу себе под нос. — Главное — выйти из этой комнаты с улыбкой и поприветствовать покупателей… Алекто, обслужи старика Крокуса.

И Алекто, поправив косички, брела к мистеру Крокусу, чтобы вновь услышать: «Мальчик, а папа где? Мне бы вина…»

— Мальчик, неужто цены повысились? — Крокус теребил бородку и тыкал пальцем в криво приклеенную бумажку.

— Ничего не повысились, я просто ценники перепутал, — Амикус вынырнул из-под прилавка и поправил колпак.

— Только папе не говорите, — испуганно добавила Алекто, но старик уже не слушал:

— Ой, а второй откуда? — мистер Крокус сложил руки на груди и, кажется, забыл про выпивку.

— Она девочка, косички видите? — Амикус встал рядом с Алекто и протянул старику вино.

— Ах да, косички! — Крокус всплеснул руками и засуетился. — Ну я пойду, пожалуй, мое почтение, — откланялся он и направился к двери, а Алекто едва подавила желание воспользоваться новенькой волшебной палочкой, купленной накануне.

— Скоро в Хогвартс, — зачем-то сказал Амикус, словно прочитал мысли сестры.

Все-все люди считают их братьями-близнецами, и Алекто обидно. Правда она не уверена, что все люди на земле знают об их существовании, скорее наоборот — даже не подозревают.

— В Хогвартсе наверняка…

— …нас тоже будут путать, — закончил Амикус. А может, не зря считают?


***
Лютный переулок раскрыл клыкастую пасть и сверкал глазами-фонарями. Двери захлопывались одна за другой, свет в окнах магазинов гас, и шторы задергивались, скрывая нутро домов до утра. Отец низко склонился над бумагами, а Алекто старательно переписывала предложения из учебника по заклинаниям. Писать ровно и без клякс пока не получалось, и она утешала себя тем, что у Амикуса дела обстояли еще хуже. Брат предпочитал проводить время на улице, хотя раззявленная пасть Лютного переулка звалась бездонной дырой: в ней пропадали вещи и люди, целые семьи исчезали в ненасытном горле. Соседские братья Ланчестеры говорили, что это сам переулок жрет жителей, но Алекто не нашла этому ни одного подтверждения в «Истории магии» за первый курс, и потому не верила гадким мальчишкам. Они ведь и обмануть могут, с них станется. А в книге не упоминались похожие случаи, стало быть, неправда все, небылицы.
Мысль, что не все ответы на вопросы можно найти в тонкой книжонке, как-то не приходила ей в голову.
Алекто захлопнула книгу и задула свечу. Фраза: «Иногда заклятие может оказаться бессильным или дать противоположный эффект…» осталась недописанной, потому что настенные часы пробили девять раз. Отец даже не оторвался от бумаг, чтобы посмотреть на дочь, но та уже слышала низкий голос: «Алекто, ты опаздываешь. Опаздывать ни в коем случае нельзя, посмотри на расписание. Лучше потерять лишнюю секунду и свериться с расписанием, чем не заметить листок и опоздать на час». Выдав словно заученный текст, отец возвращался к бумагам, а Алекто плелась в свою комнату. Сегодня, желая оттянуть этот момент, а может, в порыве безумия, она подошла к отцу и громко спросила:

— Пап! А это правда, что Лютный ест людей? Сегодня мелкий Уолтер пропал, наверное, его тоже съели.

Оголодали все улицы Лондона. Умей газеты говорить, они бы каждый день кричали:

«Вы представляете?! Дома на Даунинг-стрит совершили нападение на почтенное семейство! Разодрав на части родителей и поглотив целиком детей, они вновь превратились в благочестивые строения. Подробности читайте в следующем выпуске, аврорат проводит расследование».

Алекто в эти россказни не верила, но на всякий случай решила уточнить, а то не знаешь, откуда ждать беды: вот так бредешь по Лютному, а он тебя ам! И нет тебя. Страшно, а в желудке Лютного еще и сыро — дожди-то не перестают идти.
Отец, словно раздумывая, отложил в сторону бумаги, отодвинул чернильницу, и Алекто показалось, что за пыльным окном сгущаются тучи. Мистер Кэрроу пару секунд пялился на дочь, будто не узнавал ее, а после спокойно спросил:

— Ты строчки-то написала? — и, дождавшись кивка, продолжил: — Лютный, Алекто, не может есть, потому что у него нет рта. Был бы рот — ел бы, пожалуй, а так нет. Не будь у тебя рук, ты смогла бы писать?

Алекто, поразмыслив, пришла к выводу, что не смогла бы, и помотала головой.

— Вот и Лютный, бедолага, не может.

— Но ведь можно писать, зажав перо в зубах, — Алекто уже развернулась, чтобы выйти из комнаты, но мысль, юркнувшая под низкий стол, поставила подножку.

— Ты еще скажи, что можно жевать задницей! — Амикус как всегда подслушивал. Отца он не боялся, хотя выпорот был не раз.

— Да кто его знает, этот переулок, может, и глотает кости, нам-то что? — мистер Кэрроу будто сам с собой разговаривал. Теребил кисточку на краю скатерти, перо в пальцах крутил да на детей своих поглядывал. — Вот ежели к нам покупатель спешит и, не дойдя пары футов до крыльца, в пропасть проваливается — это же убыль получается. Нехорошо совсем, значит, придется другого ждать. А ежели мимо он шел, так нам до этого дела нет, — отрезал отец, вновь принимаясь за подсчеты. — Людей много, на наш век хватит, — он многозначительно посмотрел на часы и уткнулся в пергамент, бормоча под нос: «Пару кнатов сюда, пять отсюда, итого сикль да кнат».

А кто же съедает жителей Лондона, Алекто так и не поняла.


***
Листок с распорядком дня висел над кроватью. Заколдованные буквы загорались красным, когда приходила их очередь. Сейчас в красный окрасилось «подъем», но Алекто вставать не спешила. Отец наверняка протирал от пыли бутылки в погребах, а Амикус сопел на полу: вчера они опять выждали момент, когда отец уснет, и долго, почти до утра, мечтали, как заживут в Хогвартсе. О том, как мистер Кэрроу будет справляться один с делами в лавке, Алекто и Амикус не думали, а новые мантии, выменянные у старика Малкина на бочку отличной медовухи, уже были уложены в обшарпанные чемоданы.

— Амикус! Амикус, вставай! Отец сейчас придет проверять, проснулись ли мы.

— Сфажи, фто я пфаснуфся, — пробормотал брат и повернулся на другой бок.

— Я-то скажу, но он же увидит! — Алекто отбросила в сторону одеяло и вскочила на ноги, затеребила Амикуса.

— А я с головой накроюсь, вот и не увидит, — недовольно проговорил тот, открывая глаза. — Жалко, что он не пьет, хотя мог бы, — с укором добавил Амикус. — У Джонни отец неделями родных не узнает, вчера назвал жену бабушкой Сьюзен, а сегодня уже валяется у порога, прямо в луже.

Алекто с братом была не согласна, но списала его злость на вчерашнее наказание: Амикус получил за то, что закрыл магазин на пару минут раньше.

— А если бы в это время покупатель пришел? Да с галлеонами? И носом бы в закрытую дверь уперся?

— Да ничего бы не было! — хныкал Амикус, потирая ушибленную задницу. — Все равно у нас денег нет! Что такого, если их будет еще меньше?

От нуля отнять нельзя, размышляла Алекто, и признавала, что в чем-то он прав. Позже, записывая на листок задачу, продиктованную отцом, Алекто кусала губу и поглядывала на календарь: до Хогвартса оставалось четыре дня.

«Задача. За две минуты можно обслужить двух покупателей. Каждый покупатель совершает покупку в среднем на сумму около тринадцати сиклей. Вопрос: сколько шоколадных лягушек достанется другим детям, если в течение месяца магазин будет закрываться за две минуты до положенного срока?»

Отец правда не учел, что народ не толпится у порога, покупатели в последнее время неохотно шли к Кэрроу за вином, и вряд ли за две минуты удалось бы заработать.
Алекто хотела ответить, что лягушки и так достанутся другим, потому что мистер Кэрроу редко покупал детям сладости, но промолчала и принялась за расчеты. Дважды тринадцать… в месяце тридцать или тридцать один день… а в феврале вообще двадцать восемь. Двадцать шесть умножить на тридцать… Полученную сумму умножить на пятнадцать кнатов — цену лягушки…

— Сто восемнадцать лягушек! — громко произнесла Алекто, и рука отца дрогнула. Чернильница покатилась по столу, разливая чернила по белой скатерти. Казалось, что невидимая кисть рисует на полотне свои картины: голову дракона, столб огня, сломанную волшебную палочку, высокую башню и молнию.

Мистер Кэрроу тяжело поднялся со стула и на негнущихся ногах подошел к Алекто. Взял пергамент и вперился взглядом в написанное. Почудилось, что в этот момент окна захлопнули ставни, будто предчувствовали беду. Отец склонялся над листком все ниже, как всегда делал, работая с цифрами, сердце бешено стучало, и если бы оно, а не часы, отсчитывало время, Алекто уже состарилась бы.

— Почему ты умножала на цену лягушки, а не делила? — наконец спросил отец.

Алекто молчала.

— Честному человеку спится лучше, — неожиданно сказал мистер Кэрроу, и Алекто удивленно на него вытаращилась. Впрочем, к странностям она привыкла. — Ни в коем случае нельзя совершать такие ошибки. Ошибешься раз, второй, и пойдет слава по Лютному, ни один покупатель больше не придет, — о том, что в бутылках из-под эля плещется смесь дешевой выпивки с настоем ароматных трав, отец предпочел умолчать. — Все эти… Малфои, что шастают сюда, зажав нос, им ведь главное красивая, дорогая бутылка, содержание их не волнует. И деньги они не считают: такие будут прихлебывать дрянную подделку и нахваливать, потому что у них решетки на глазах. И в душе решетки: душу-то они свою крепко спеленали, в клетку засунули, а всем рассказывают, что она у них есть. И ведь не врут, паршивцы, есть душа, вот же, связанная лежит…

Алекто слушала, раскрыв рот: папа говорил нараспев, и оттого речь его казалась сказкой, только лжи в этой сказки не было, лишь намек.

— А ежели мистер Крокус придет, то ему стыдно даже бутылку с чуть искривленным горлышком продать. Он ведь нечасто заходит, когда сын денег кинет, как собаке. Сын-то у него важная шишка в министерстве сейчас, а мистер Крокус ох как медовуху любит, вот и спешит сюда. Радость это для него, понимаешь?

Оставалось только кивнуть, потому что, честно говоря, понимание показало язык и сбежало.

— А почему сын не заберет мистера Крокуса к себе?

— Иди-ка ты спать, Алекто, уже девять, — попытался уйти от ответа отец, но Алекто покачала головой и возразила:

— Еще без двух минут. — Все правильно, у отца даже слов не нашлось, только слабая улыбка скользнула по губам и тут же исчезла.

— Честному человеку, Алекто, хорошо спится. Я думаю, мистер Крокус будет раздражать своим храпом сына, который, похоже, вообще никогда не уснет.

Через несколько дней Алекто первая вышла на улицу, а Амикус вытолкнул наружу два чемодана и захлопнул за собой дверь. Лютный приветствовал их тусклым солнцем и сонными домами, и темная пасть, спрятавшаяся за рыхлыми развалюхами, казалась не такой страшной и ненасытной.

— Это хорошо, что я родился тридцать первого августа, а не первого сентября, — Амикус решительно двинулся вперед, даже не оглянувшись на родной дом.

А мистер Кэрроу, украдкой отодвинув штору, провожал детей взглядом.

— Ага, если б сегодня, не видать бы тебе подарка, — Алекто поправила косички: сегодня она заплела их сама, и получилось неплохо, правда несколько «петухов» на голове осталось. Ну да не беда, в поезде переплетет.

— Ха, так я его и вчера не увидел, я же наказан. Я не про это… — Амикус лукаво улыбнулся. — Да ну тебя! — неожиданно сказал он. — Опять все будут думать, что мы двойняшки.

— Ага, наряжусь в штаны и рубашку, и всем скажу, что я твой брат, — она показала язык и засунула руки в воображаемые карманы.

— Только вот это, — брат выдернул из полураскрытого чемодана цветастый шарф, — снять не забудь.

Подхватив шарф, Алекто обмотала его вокруг шеи и, копируя походку старшего Беккета, прошлась по тротуару:

— Я мистер Кэрроу, — она понизила голос, подражая отцу, и рассмеялась. — И когда у меня будет много денег, я выкуплю у Бьёра его магазин со всеми потрохами.

Отец тяжело вздохнул и задернул штору как раз в тот момент, когда Алекто обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на темную дверь с покосившейся табличкой: «Открыто».

«Даже не вышел проводить», — мелькнула мысль, но она тут же прогнала ее, как паскуду-кота, сожравшего сметану.

Алекто отчаянно верила, что отец все же любит их с братом. Вера эта сначала представлялась пузатым котом-паскудой с круглыми глазами, но постепенно кот худел, кости, обтянутые кожей, таскались за Алекто и махали облезлым хвостом. Глаза кота зарастали бельмами, и вскоре вера стала подслеповатой. Амикус уже давно верил только старшему Беккету: тому накануне стукнуло пятнадцать. Алекто любила слушать рассказы Беккета о Хогвартсе: о том, что столы там трещат от блюд, о добрых и приветливых преподавателях и полной свободе. Чудилось, что горячее и пахучее слово «свобода» будут подавать на пире в честь начала нового учебного года, и Алекто запрыгнула в поезд, думая, каково же оно на вкус.

«В Хогвартсе возможно все. А еще, — Беккет подмигнул, — Хогвартс как большой мешок с неожиданностями: никогда не знаешь, какую из них выкинет в очередной раз».

В Хогвартсе им опять выдали расписание: бумажку, исполосованную словами и цифрами. С утра завтрак, потом занятия, после обеда — снова уроки и библиотека. Шум вокруг смолк, как будто кто-то наложил на Большой зал Силенцио: Алекто пялилась в бумажонку и не обращала внимания на брата, теребившего ее за рукав.

— Алекто, ты глянь, опять все по часам, а как же Стефан говорил…

Старший Беккет хохотал и хватал за коленку какую-то девицу.

— Разве в Хогвартсе волшебники не колдуют когда пожелают?

Прошлой ночью Алекто закрыла глаза и представила огромный замок, похожий на мешок со студентами.
Замок был.
Студенты тоже были, и их перемешивали как бочонки в мешке. Студенты не сопротивлялись.
Еще Алекто представляла, как школьники, одетые в шикарные мантии, расшитые звездами, степенно ходят по коридорам, изредка поднимают палочки и произносят длинные заклятия.
Шикарные мантии были, но не у всех. И коридоры полнились топотом ног, криками и мельтешением. Правда, стоило появиться профессору Макгонагалл — моложавой женщине в неизменной остроконечной шляпе, веселье стихало и превращалось в копошение.
Алекто думала, что золотистые шары, повинуясь воле магов, взлетают под потолок, а уже оттуда рассыпаются искрами.
С потолка лились чернила, выплеснутые гадким полтергейстом — наверное, он приветствовал новичков.
Хогвартс нехорошо улыбался первокурсникам.
«На ближайшие семь лет — это ваш дом!» — с улыбкой произнес директор, похожий на леденец из горелого сахара.
Алекто захотелось проверить, нет ли на главных дверях замка таблички «Открыто».


***
За неделю до двенадцатого дня рождения Амикуса в лавку бесшумно скользнула миссис Гренгам — высохшая, почти полупрозрачная женщина неопределенных лет. Протянув тонкую руку, она положила на прилавок пару галеонов и кивнула на бутылку огневиски. Алекто, гордившаяся тем, что теперь достает до верхних стеллажей без табуретки, сняла сосуд с полки и поставила перед покупательницей.

— Гренгам приходила? — отец отвлекся от бумаг, и пораженная Алекто молча кивнула: вот как он умудряется обо всем узнавать, если ни на секунду от работы не отрывается? — Мужа у нее того… мертвого нашли за магазином Горбина. Еще один.

Кладбище на окраине Лютного, куда сносили всех умерших с соседних улиц, разбухало, как хлебный мякиш в воде. Мистер Кэрроу велел Амикусу заколотить все окна досками, закрыть ставни, и в магазине теперь круглые сутки горели свечи. Копоть черными размывами ложилась на стены, застывая узорами, и Алекто видела очертания одинаковых людей, башню, крошечные домики на чьей-то широкой ладони. Когда Алекто спросила отца, зачем, он сказал: чтобы холодно не было. Врал, как пить дать.

— Пап, в Хогвартсе говорили, что в волшебном мире тревожно. Как думаешь, о чем это люди, а? — Алекто отскребала от стола засохших слизней. — Во вчерашней газете писали, что поводов для беспокойства нет, а Келли сказала, что если так пишут, значит, самое время задуматься…

— Написали, что нет поводов, значит, их нет, — отрезал мистер Кэрроу. — Подумаешь… министр наверняка новый дурацкий указ издал… о том, что нельзя плавать в министерском фонтане, а ты и уши развесила. И все развесили! — он приложил кулаком по столу. — Умеет наш министр рассказывать сказки.

Сказочные намеки стали еще прозрачнее, когда на следующее утро Лютный переулок разбудила голосящая миссис Барнс, пронесшаяся по сопливому тротуару. Сон как рукой сняло, и Алекто спрыгнула с кровати, подбежала к окну, забыв, что оно забито.

— Старуха Барнс сошла с ума! — радостно заключил Амикус, врываясь в спальню к сестре.

Старуха Барнс, проснувшись утром, не обнаружила рядом мужа. Зато обнаружила его руку, сжимающую записку с нарисованным черепом. Рисунок, наспех сделанный неумелым художником, отсвечивал зеленым, а Барнс неслась по улицам и голосила, колотилась во все запертые двери и выла, как ветер вьюжной зимой.
Авроры в Лютный переулок заглядывали лишь по собственной надобности, по вызовам старались не ходить, да и совы, отправленные в министерство встревоженными колдунами, возвращались с пустыми лапами. Но в тот день авроры аппарировали незамедлительно, выставили ограждение, замахали палочками и велели жителям не казать носа на улицу. Алекто до этого никогда не видела, как рябит от заклятий воздух.

— Пап, там авроры, они, наверное, пришли ловить преступника.

— Не знаю, — нарочито громко произнес тот, не заметив, что Амикус юркнул через дверь на улицу. — Не наше это дело, кто кого порешил, да кто с кем воюет. — Тогда он впервые произнес слово «война». Слово было невкусным, горьковатым, похожим на лекарство. — Наше дело — продавать вино, а война… да пусть идет, она идет, а мы стоим на месте. Глядишь, пройдет и не заметит. Заканчивай с уборкой, не теряй времени.

Война прибежала в их дом, шмыгая сопливым носом. В дверь стучали отчаянно, будто желая вынести ее с косяками, колотили и пинали.

— Откройте, а? — хныкал детский голос, но отец настороженно сжал палочку и не спешил впускать ребенка в дом.

— Кто?

— Я! — уверенно ответил тот. — Откройте, а? Страшно-о, — протянул мальчишка и заскребся в дверь, как потерявшийся щенок.

— Алекто, принеси-ка мне из погреба… колбочка маленькая такая, с водой, — отец сверлил дверь взглядом, будто силился увидеть сквозь дерево. — И наклейка на ней…

Мальчишка оказался лохматым, оборванным и безымянным, лет примерно таких же, как Алекто, может, чуть младше. Он уплетал хлеб, смоченный в тыквенном соке, и постепенно движения его замедлялись, лицо разгладилось, пальцы ослабли — мистер Кэрроу подхватил мальчишку под мышки и усадил на стуле ровно.

— Ну-ка рассказывай, кто такой? Чей будешь? И в Лютном какого лиха забыл?

И оборванец рассказал.

— Они пришли, когда я спал, и вытащили из постели. За ноги, ага, а я голый сплю, и мне так холодно сразу, и сквозняк по ногам, и будто бы букашки по рукам побежали. А папка у стены стоял, я его даже не узнал сначала, а мамка на полу лежала, чо она там делала, я не знаю, — мальчишка вытер нос кулаком и монотонно продолжил: — Люди эти меня не заметили сначала, а потом… потом на папку палочки направили разом и как крикнут… слово какое-то непонятное… «куцио» или как-то так. А папка как завизжит. Он так никогда не визжал, даже когда на мамку злился. Он так визжал, только когда два грамма золота у него пропало, вот тогда он орал как пикси… А так — не.

Запах гари ударил в нос, почти сбил с ног и закружил голову, когда Алекто выглянула на улицу. Черный дым, поднимавшийся в небо, наполнял пустые улицы и заворачивался клубами. Горел дом ювелира Бьёра, живущего на окраине Лютного, а мальчишка, верно, был его сыном. Амикус все удивлялся, почему богач-ювелир жил в такой дыре: «Будь у меня сотни галеонов, я бы построил себе дом в Косом переулке, купил метлу и забил кладовку леденцами Берти-Боттс, а ты, Алекто?» Алекто дергала себя за косички и соглашалась с братом, но добавляла, что неплохо бы еще красивую мантию заказать. «Ну да, ну да», — снисходительно кивал Амикус. Что, мол, поделаешь — девчонка!

— Дом ювелира горит! — Но ее не слышал ни отец, ни мелкий Бьёр, словно они позабыли обо всем вокруг и видели лишь друг друга. Мальчишка раскачивался на стуле, а мистер Кэрроу вцепился в него, как нюхлер в серебряный браслет. — Пап, там дом горит, — повторила Алекто и распахнула дверь, чтобы запах донесся и до отца. Но тот не обратил внимания.

— Люди пришли, и я думал, что они из-за золота... Папка все время говорил, что нас могут ограбить, и поэтому прятал самое ценное. А эти люди сказали, что им не надо золота… Я удивился: ну как это не надо? А они — не надо, и все тут. Зато папке руки связали да с меня одеяло стащили, у стенки поставили. Мамка кричала что-то, громко кричала, а потом смолкла. Я не понял, почему. Людей было много — дюжина, не меньше, и все одинаковые, в черных плащах… Красивые!

Алекто так и не узнала, что мальчишка находил красивым. Он вздрогнул и начал заваливаться на бок, словно вспомнил, что спят лежа, а не сидя. Похожий на чучело из соломы, он бесшумно опустился на пол и затих — уснул. Как будто умер.

— …он умер, как будто уснул. — Алекто с мелким Бьёром лежали на траве и смотрели на облака. А облака смотрели на них.

— Но папка обещал, что проводит меня в Хогвартс… — задумчиво произнес Бьёр, глядя в туманные глаза облаков. — Хотя у него постоянно что-то менялось, то одно случится, то другое. Иногда даже тапочки забывал снимать, когда на улицу выходил… А когда с крошкой золотой работал, тогда над каждой пылинкой трясся. Так он не придет? — уточнил Бьёр, как будто его отец вышел на секунду и потерялся.

— Он будет смотреть оттуда, — неуверенно ответила та и кивнула на небо. — А ты сможешь ему помахать.

Алекто ведь уже взрослая была и понимала, что никакого неба не существует, но рассказать об этом оборванцу не могла.

— Это какой-то небесный Бьёр получается, — выговорил он, нахмурившись, и Алекто испугалась, что он ей не поверит. — Хотя папка много раз всякие странности выкидывал. Мамка аж на стенку лезла от его выходок. Совсем головой не думал, — повторил мелкий явно чужую фразу.

— Ну вот! Ты будешь Скай-Бьёром! — она пихнула его локтем и подмигнула.

— Мне больше нравится «Скабиор», — мальчишка засунул в рот травинку и закрыл глаза.




Глава 2.

Скабиор в свои пятнадцать уже перерос Амикуса на добрые два фута: в детстве Алекто думала, что он тянется к небу, ведь там его отец, но со временем поняла — глупости все это.

— Мистер Бьёр! Вы опять одеты не по форме, — пищал Флитвик, пробегая мимо к расшалившимся первокурсникам. — Минус пять баллов Рейвенкло.

Скабиор обнажал зубы в улыбке и закатывал рукава рубашки по локоть: как будто в поте лица собирался исправлять собственную оплошность. Под тупое хихиканье однокурсниц, он изображал нелепую походку Флитвика, раскланивался и отправлялся на уроки. На очередном из них Скабиор выкидывал что-то, от чего Макгонагалл приходила в ярость, а директор округлял глаза и тянул: «Одна-а-ако».
В жизни семьи Кэрроу он появлялся, как вспышка — неожиданно и ненадолго. Как ни странно, мистер Кэрроу мальчишку не прогонял и даже пускал пожить в коридоре. Скабиор был рад и тому, ведь коридор лучше, чем ничего. Коридор — это же почти комната, только меньше. Первый курс Скабиор окончил с отличием: еще никому не удавалось потерять столько баллов за один год. Отличился, да. Профессор Флитвик, краснея, показывал Макгонагалл годовые табели и растерянно тыкал палочкой в цифры: «Да как же это? Он же лучше всех учится на курсе… Имейте снисхождение!» Макгонагалл снисхождения не имела, зато вытащила из кармана длинный свиток пергамента со списком провинностей мистера Бьёра.

— Опоздал на уроки сто сорок три раза, поджег дверь кабинета директора, перевел все часы в замке, в результате чего, получилась путаница с расписанием… — выговаривала Макгонагалл Флитвику, и тот, казалось, больше всего хотел провалиться под землю и остаться там жить.

Будь время деньгами, Скабиор никогда не расплатился бы с Хогвартсом.
Жить в доме, где время ценится на весь золота, Скабиор не мог. Завидев листок с расписанием, он останавливался, долго чесал в затылке, а потом обходил расписание стороной, словно боялся нападения. А ну как кинется пергамент на него, свяжет, посадит на стул и поставит перед пленником будильник. Скабиор ненавидел часы, на каждое Рождество он загадывал одно желание: чтобы все часы, от маленьких ходиков до огромных курантов, собрались вместе и вспыхнули ярким пламенем.
Алекто, отчаянно боявшаяся опоздать хоть на минуту, постоянно поглядывала на стрелки: и они всегда, каждую секунду, спешили, словно назло ей. Желание разорвать расписание и разбить часы хватало за горло, но отец грозил пальцем из-за угла, показываясь в форточке, появляясь посреди коридора, и Алекто загоняла жажду на задворки сознания — туда, где никто не найдет. Странно, конечно, отец ведь в Лютном, над бумагами корпит. Отец вообще очень странный, и отца как-то много. Повсюду.

— Ты все еще веришь сказкам, которые мы сочиняли в детстве? Про то, что убитый ювелир Бьёр смотрит на меня с небес? Про то, что он нас слышит, — Скабиор возник на пороге магазина мистера Кэрроу рано утром, будто выходил на пару минут. Он говорил-говорил, словно продолжал прерванный разговор. Сыпал словами, наступая на Алекто и нависая над ней. — Нихуя он не слышит, я вообще не уверен, что там, наверху, кто-то есть. Иногда чудится, что наверху только пустые серые полки, на которые нечего складывать.

Алекто нашла бы что сложить: у нее в комнате накопилась куча хлама, ненужного и бесполезного, а выкинуть жалко.

— У меня даже нужного и полезного нет, — позавидовал Скабиор и опять собрался исчезнуть из жизни семьи Кэрроу, но на этот раз не вышло.

Мир тряхнуло, и магазин зазвенел: запели бутылки, касаясь друг друга, закряхтели полки и заскрипели половицы. Ставни распахнулись и тут же захлопнулись, повинуясь порыву ветра, и Скабиор, зыркнув по сторонам, потянул Алекто за рукав в узкий коридор, в котором когда-то спал. Он приложил палец к губам и на всякий случай закрыл ей рот ладонью.
Амикус ворвался в дом и бросился к отцу:

— Там… — наверное, колотье в боку не давало говорить. — Там… какие-то люди идут, они дома… поджигают, — а в голосе то ли ужас, то ли веселье, и не поймешь толком.

Казалось, в этот момент Амикус вскочил на стол и, размахивая самодельным флагом, проорал: «Эти люди заполнили кладбище до отказа, дальнейших им успехов в нелегком труде!» А может, он кричал: «Они убьют моего отца и сестру. Гады, конечно, но полезные, как навозные жуки. Пойти им руки пожать, что ли».
Алекто не хотела в это верить, да и Амикус, выдохнув: «Они ищут», замолк.
Скабиор вздрогнул и ослабил хватку. Все знали, что это за люди, но привычка не называть вещи своими именами въелась в кожу, как пыль и как грязь.

— Что там у вас по расписанию? — оскалился Скабиор. — Что-то я не вижу строки «вечеринка в масках».

Ну да, а у самого руки трясутся, и голос дрожит — мальчишкой он сбежал от огня, а теперь языки пламени лижут лодыжки, и прошлое наступает на пятки.

— Помните, Малфой говорил… что им надоело скрываться, вот и полезли, как черви после дождя. И мне нравится, — неожиданно заявил он. — Красиво же.

Куски событий вырезали из памяти Алекто, словно портняжными ножницами и клеили в аппликацию: Алекто снова видела мальчишку с грязным от копоти носом.
Мальчишка неожиданно заговорил низким голосом: «Завтра в Хогсмиде можно будет встретиться с ними», в «Кабаньей голове».

— Мы обязаны доказать волшебникам, что магглы — лишняя часть нашей жизни, что их нужно искоренять, вырывать, как больные зубы, и чем раньше, тем лучше.

Скабиора правда больше интересовало, выдадут ли ему бархатную мантию, как у Люциуса, а брата и сестру Кэрроу — сколько платят. Остальные слова ползли мимо, одинаковые и скучные, и оседали на липких столах жирной пленкой. Скабиор поманил Люциуса, сидевшего рядом с говорившим, и зашептал ему на ухо:

— Слух, а что это все дает-то? Ну освободим мы мир от магглов, ну загоним их в тюрьмы, а нам-то какая выгода?

Малфой покосился на подозрительного господина с кружкой тыквенного сока за соседним столиком и проговорил, тщательно подбирая слова:

— Свобода, Бьёр. Ты знаешь, что это такое?

— У меня свободы хоть ложкой ешь, — он даже грудь выпятил, но тут же сдулся. — Если бы ее можно было продавать, свободу эту… Тебе не продам, Амикус, какая тебе свобода? У тебя же расписание, — и прихлебнул пива из бутылки.


— Надо составить план! — они бежали по узкому, еле освещенному проулку, уводящему от Лютного влево. Здесь ни один из них еще не был, и каждый следующий шаг означал риск.

— Некогда. — Расширенные зрачки Скабиора смахивали на две пуговицы. — Они жгут все на своем пути.

— Зачем? — размеренная, однообразная жизнь в секунду рассыпалась обрывками, и Алекто силилась их собрать воедино.

— Потому что им это нравится, а наше дело…

«Продавать вино», — зазвучал в голове отцовский голос.

— …наше дело — бежать! — и Скабиор припустил по боковой улице, не оглядываясь назад.

— Амикус! Алекто! — отец хромал сзади, так быстро, как только мог, но все равно отставал. Скабиора он будто не замечал. — Не ждите меня, бегите!

— Он прав, — закивал Скабиор, оборачиваясь и тут же снова устремляясь вперед. — Если задержимся, несдобровать всем.

— Но это же отец! — грудь, наполненная песком, болела, в горле застряли глухие звуки, и Алекто поперхнулась ими.

— Где твоя бумажка с цифрами? — Скабиор резко остановился, схватил Алекто за мантию и встряхнул. — Давай сюда, живее, ты же всюду носишь ее с собой, — шипел он с перекошенным от злости лицом. — Смотри! — разгладил листок и сунул Алекто под нос. — «Подъем, завтрак, работа в магазине, обед, работа, ужин, учение…» Где здесь написано «семейный вечер»? Или «разговор с отцом?» Помнишь ювелира Бьёра? Странный был человек, — пальцы Скабиора впились в ее запястья, кадык ходил ходуном, — мог в ночном колпаке в министерство заявиться, опаздывал всюду, а за домом разводил пупырчатых визжалок — знаешь, такие твари, которых запихивают в будильники? Так вот, этот странный человек сказал мне однажды, когда пришел проведать на ночь: «Меня сейчас убьют, и мы с тобой видимся в последний раз». Мой отец на три четверти состоял из неожиданностей, и я почти не удивился. «Я буду смотреть на тебя сверху», — сказал он тогда, а я так и знал, что он не сдержит обещания, потому что неоткуда смотреть. А может, просто все лавки на небе заняты.

Лютный, Алекто, не может есть, потому что у него нет рта. Будь у Лютного рот — ел бы. — Голос, неуместный и тихий, зазвучал в голове.

— Скорее всего, он просто передумал — как и всегда, — задумчиво произнес Скабиор. Алекто с трудом понимала, о чем он. — Твой отец никогда не передумает, обязательно помашет тебе сверху. Здорово, правда? А еще ты сможешь делать все, что захочется, поди надоело жить с разрешения мистера Кэрроу, а? — он поиграл бровями и припустил по склону, ведущему к Гнилой Лощине — месту, в котором один за другим пропадали люди.

Кажется, Алекто начинала понимать, почему отсюда не возвращаются. Весь волшебный мир, состоящий из ям, прорех и щелей, подкидывал своим жителям странности и неожиданности — чтобы те помнили, для чего нужна волшебная палочка. Странности раскрывали объятия и ждали магов, попискивая от нетерпения. Пока не знаешь об этих дырах и ямах — ходишь мимо и улыбаешься, потому что не видишь ничего, на глазах сетка. А когда замечаешь, уже поздно, и нужно принимать решение. Алекто таких решений принимать не умела.

— Прыгай! — зато Скабиор умел. — С разбега прыгай!

— Быстрее! — Амикус промчался мимо, высоко задирая ноги. Густая толпа «черных мантий» приближалась и подминала под себя все, что попадалось на пути.

— Это же Лощина! Туда нельзя!

— Видишь ли, Алекто, — Скабиор остановился на краю обрыва. — Там Лощина, и туда нельзя, а позади толпа людей, которые гонятся за нами явно не для того, чтобы раздать конфеты, — он задумчиво поглядел в пустоту

— Алекто, давай за мной! — Амикус казался бесформенным комком грязи, тяжело взлетевшим над пустотой.

Еще чуть-чуть — и комок присоединился бы к сотням таких же, что покоились на дне Лощины. Амикус уцепился за корни массивного дерева, торчащие из берега, и с трудом вскарабкался на твердую землю. Дубы вокруг укоризненно смотрели, как он скребет ногтями вязкую жижу, как сучит ногами и ругается сквозь зубы, призывая Мерлина помочь ему. Можно подумать, что Мерлин испугается сквернословия и поможет. Алекто не была уверена, что он вообще существует.

«Когда-нибудь мы станем такими же, вольемся в ряды, и у нас будут такие же мантии…» — Скабиор шептал эти слова ей на ухо, а Пожирателей словно кто-то за воротники держал и не давал догнать нерешительных беглецов.

— Красивые-е-е! — передразнила Алекто и отвернулась. Ущелье — как рваная рана в земле, и Алекто до жжения в пальцах хотелось сшить рану, стянуть два края и спокойно переступить через трещину в почве.

— И от нас так же будут убегать. Ну здорово же! — Скабиор взял ее за руку и отвел подальше от обрыва.

Интересно, подумала Алекто, есть ли хоть что-то в жизни, чему Скабиор не радуется?

— Надо разбежаться, — посоветовал он, а Амикус махал издалека, весь грязный, но живой.

И Алекто разбежалась. Пока она мчалась к краю земли, небо кренилось, угрожая упасть, линия горизонта ломалась, а солнце становилось треугольным. Алекто бежала быстро, нелепо поддергивая мантию, закрыла глаза и прыгнула. Тело было тяжелым, как гиря, а под ногами — пусто настолько, что начало тошнить. Земля под ладонями превращалась в камень, а Скабиор хихикал где-то наверху.

— Что смешного? — слова, как пережеванная каша, смятые и пресные.

— Из-за твоего прыжка чуть небо не рухнуло, — бурчал Амикус, подойдя ближе.

— От смеха, — добавил Скабиор, и Алекто приподнялась на локтях. Никакой раны в земле нет, лишь небольшая щель, которую можно перешагнуть. Кажется, мечта сбылась, и ее стоило снести на помойку — ненужную и использованную.

Небо — это место, где наши мечты раскладывают по большим ящикам. Руки — без тела — вешают на ящики ярлыки: «Исполнить через три года», «Исполнить по мере возможности», «Нежелательно исполнять». Алекто уверена, что на ящик с ее мечтами повесили ярлык «не исполнять, а лучше — сделать наоборот». Сейчас проворные пальцы шарят в ящиках, чтобы найти исполненную мечту и выбросить ее за ненадобностью.

— Мы в Гнилой Лощине, — как экскурсовод возвестил Скабиор и указал на череду одинаковых домишек, похожих на выросшие из земли пеньки. Амикус и Алекто верили, что Лощина гнилая, и дома здесь тоже гнилые.

«И люди», — скромно добавил отцовский голос.

Стены вырастают вокруг и рвутся ввысь, как густые ветви деревьев. Дверь со свистом захлопывается, запирая в деревянном коробе. Комната маленькая, и втроем в ней явно тесно: Алекто чувствует, как дрожит рука Амикуса, как вздрагивает Скабиор, и знает, что четвертый человек разнесет дом в щепки. Хорошо, что их всего трое. В помещении жарко, и все трое жмутся к стенам.
Непроглядная темнота облепляет их второй кожей — остатки света каплями остаются на неровных досках и впитываются в них. Темнота почти осязаема.
Алекто будто слышит пульс брата, да и слышать не нужно, они ведь близнецы, а значит, одинаковые. Во всяком случае, так думают все люди на земле.

— Откройте! — в дверь скребутся, и, не услышав ответа, бьют кулаками. — Пожалуйста, откройте!

— Не смей, Алекто, — шипит Амикус и хватает ее за руку. Алекто кажется, что за дверью вновь оборванный мальчишка, но на самом деле, Скабиор стоит рядом.

Замок щелкает, и узкая полоска света делит комнату на две половины. Тяжелое дыхание заполняет пустоты и щели. Ну конечно, Скабиор не мог не впустить четвертого.

— Зачем ты это сделала? — Амикус ворчит. — Мы не можем никому доверять.

— Это не я, — огрызается Алекто и неожиданно вспоминает отца: он, наверное, лежит на дороге и не подозревает, что все планы брата и сестры Кэрроу летят в пропасть.

— А кто? Неужто Кровавый Барон из Хогвартса пришлепал специально, чтобы дверку-то отворить?

— Да тише тебе, — шикает Алекто, потому что уже не слышит тяжелого дыхания. Огонек на конце палочки вспыхивает, как только ей удается выпростать руку.

— Кхм, — вежливо кашляет Скабиор и глазами указывает на пол. Зря мальчишка, конечно, зашел, малой ведь совсем был. Все-таки Авада убивает аккуратно, даже крови нет.

Деревянная коробка шатается и грозит опрокинуться, голова кружится, и в висках тупой пульсирующей болью стучит: «Кто-то из нас». У мальчишки простое, незапоминающееся лицо, каких тысячи, и его не жалко. Совсем не жалко, ведь Алекто его даже не знала.
Три палочки взлетают одновременно, дом расползается жидким тестом, и становится чуть посвободнее, но все равно каждый жмется к своей стене, как можно дальше от остальных. Алекто держит под прицелом брата, а тот — Скабиора. Скабиор ухмыляется и лениво направляет палочку на Алекто, потому что в мире должно быть равновесие. Так они и стоят, дрожа от страха, неизвестности и… слепого любопытства?
Алекто точно знает, что к мальчишке не прикасалась, то есть либо брат, либо Скабиор.

— Не, ну какого хрена?.. — начинает Скабиор, но захлебывается словами и замолкает. Огонек гаснет, хотя «нокс» никто не произносил.

— Что за… Люмос! — Амикус цепляется за палочку, как утопающий за бревно.

Алекто боится открыть глаза и наощупь двигается к двери, дергает ручку. Заперто, само собой.

— Куда это ты торопишься? — каркает брат, и дом подпрыгивает от страха.

Она и пальцем Скабиора не трогала.
Амикус никогда не любил мелкого Бьёра. За наглость, за неожиданности и глупость, за то, что появлялся и исчезал из жизни семьи Кэрроу когда хотел и никого не слушал. А еще за то, что Скабиор перерос его на два фута.
Скабиор вроде бы мертв, а значит, его кто-то убил.
В комнате их всего трое. Мозг отказывается работать, Алекто чувствует, что мысль крадется мимо, хочет сбежать, и отчаянно хватает ее за скользкий хвост.
Если в комнате три человека, и один из них умирает, следовательно, один из двух оставшихся…
Голова болит.
Секунда никогда не закончится, сердце устало растягивать удар. У сердца ударов не так много, нужно беречь и расходовать аккуратно.
Как же сильно ломит виски.
Рука свинцовая, неподъемная, но Алекто понимает, что она к Скабиору не прикасалась.
Она видела, как брат тренировал Аваду на жуках.
Голова, кажется, сейчас разлетится на куски.
На нее смотрит кончик палочки Амикуса.
Зачем он это делает? Чтобы не вызвать подозрений?
Тошнит.
Воображение рисует пером на чистом пергаменте мертвого Амикуса, грустного отца и беспечного Скабиора.
Комок в горле горький.
Или ты, или тебя. Выбирай.
Мистер Крокус придет в магазин, а там закрыто. Какая досада.
Алекто с Амикусом похожи, особенно со спины. Немудрено, что сейчас они не могут разобраться, кто же убил мелкого Бьёра. Хотя какой же он мелкий…
Щеки горят.

— Этих двоих можно смело ставить в пару, — голоса врываются в мир Кэрроу, как Ступефай, вновь оглушая. Ощущение, будто звук на секунду включили и тут же выключили. — Соперники из них никакие.

Алекто чудится, что уже никогда не сможет опустить руку — настолько она затекла.

— Вы приняты, — высокий человек в капюшоне стоит в дверях и внимательно смотрит на них. — Первую проверку вы прошли.

— Что? — вместо слова — хрип.

— Посмотрим, как вы послужите Темному Лорду. Ему нужны преданные и ответственные слуги.

Хм, а почему их никто не предупредил о проверке? Если Темный Лорд любит неожиданности, им не по пути. Впрочем, смерть всегда внезапна, к ней нельзя подготовиться.
Экскуро торопливо стирает выдуманные за несколько секунд картины: Амикуса с вывернутой шеей, отца, замершего в нелепой позе на пыльной земле, и Скабиора… А где он, кстати?

— Эй ты, поднимайся! — безликий человек пинает распластавшегося на полу Скабиора. — Даже дураку ясно, что ты не сдох.

— А я не хочу, — Скабиор нехотя поднимается и усаживается на единственный шаткий стул, вытянув ноги.

— Чего? — Пожиратель даже маску стянул от неожиданности и оказался бледным мальчишкой с лицом, усыпанным веснушками. Что-то все эти мальчишки одинаковые.

— Не хочу, говорю, к вам, я передумал.

Алекто представила, как отец проворно забирается в наскоро сколоченный гроб, укладывается там, будто на ночь, но слышит слова Скабиора — и в ужасе переворачивается на другой бок.

— Ну что вы уставились? — Скабиор закидывает ногу на ногу и пожимает плечами. — Неинтересно на этих ваших собраниях, не пойду я к вам.

— Ты уверен, что хочешь сказать то же самое Те… Темному повелителю? — брови веснушчатого поползли вверх.

— Не-а, да мне и не придется, потому что он не будет меня искать. Кому я нужен, — и Скабиор, помахав на прощание, вновь исчезает из жизни Кэрроу. Даже на похороны отца не остался, засранец.

Поразительная самоуверенность, качает головой Алекто, совсем не думает о завтрашнем дне. Впрочем, это его дело, а они с братом наконец-то оставят проклятый магазин и будут жить так, как захо…

— Значит так, — мальчишка достает из кармана листок. — Вы должны продолжать жить своей обычной жизнью, ни в коем случае не меняйте привычек: это вызовет недоумение ваших знакомых…

— У нас нет знакомых, — обрывает Амикус. — Они нам нафиг не нужны.

Алекто смотрит на часы. Часы остановились — наверное, от разочарования.



***
Амикус часто шутит, что пары медовухи и виски, пропитавшие их с сестрой насквозь еще в детстве, ударили в голову. Поэтому они оба пьяные, даже когда трезвы, и одежда их воняет хересом.
За окном краски брызжут с огромной кисти, и капли оседают на небе. Вспышки заклятий кляксами украшают облака. Замок трясет, как в лихорадке, люди, как муравьи, сбегают по лестницам, мчатся через лужайку, встречаются с толпой и растворяются в ней. Алекто связана, и про нее забыли, в голове туман, как после стакана крепкой выпивки, а Амикус еще не пришел в себя. Все-таки должность преподавателя Защиты проклята, как ни крути.

— Сидишь? — было бы странно, появись Скабиор, предварительно написав. Он стоит в дверном проеме, сама дверь валяется в коридоре. — Ну сиди-сиди.

— Может, развяжешь? — завидев старого друга, почти брата, она лишь кивнула и подумала, что это шанс освободиться.

Долгие месяцы служения Темному Лорду и годы, проведенные в Азкабане, сделали память бесплодной: ни одного живого воспоминания не рождалось, только желчь, разлившаяся внутри, выжигала радость и привязанность. Алекто знала, что должна делать, чтобы заслужить похвалу хозяина, и Скабиор в этот план не вписывался. Ненужный он.

— Стоит сделать шаг из комнаты, и ты уже не сможешь просчитать свои шаги наперед. Тебе оно нужно? Ты ведь так не умеешь. И прыгать через пропасть боишься.

— У меня по расписанию война, — упрямо мотает головой Алекто. Космы болтаются из стороны в сторону, но ведь не заплетешь же косички как в детстве.

— Что?

— Ну сам гляди, — тычет грязноватым пальцем с неровным ногтем в пергамент.

Скабиор смотрит, да, а там написано: с двух до четырех утра — война. И восклицательный знак жирно обведен.

— Хозяин нас обучает, — тихо признается Алекто. Она будто чувствует, что время Темного Лорда вышло.

— И не скучно тебе? — спрашивает Скабиор, который ищет, где бы переночевать. Даже сейчас ищет, когда вокруг рушатся башни Хогвартса.

— Зато я всегда знаю, что буду делать послезавтра в три тридцать.

— Ну да, — он отступает назад и пристально смотрит на Алекто. Скабиор ни капли не изменился с их последней встречи: высокий, смуглый, худой и нелепо одетый. Только тонкая морщина на лбу появилась.

Когда заговорили стены, Алекто просто поморщилась. Ну стены, ну говорят, ничего необычного. «Я приказываю своим войскам отступить»… А развязать свои войска вы не прикажете, Темный Лорд? Гадкая старуха Макгонагалл наложила хитрое заклятие.

— Война откладывается, — заключает Алекто, пытаясь пошевелить онемевшими пальцами рук. — К чему бы это?

— К миру, наверное, — Скабиор чокается со своим отражением и залпом выпивает огневиски. Бутылка не разбилась, и Алекто уже не удивляется.

— Слушай, Бьёр!..

— Меня так никто не называет, — лицо его искажает гримаса.

— Уж передо мной-то не выделывайся. Разве ты не хочешь быть в рядах победителей?

— Чево? — Скабиор резко разворачивается: — Не-а, не хочу! Это пустой разговор, Алекто, никто из нас никогда не переубедит другого, так и будем спорить, пока не сдохнем. Или пока не прибьем друг друга. К тому же, — он разворачивается к ней лицом. — Вам уже не победить, а значит, и мне ждать нечего.

— Причем здесь ты?

— Как думаешь, почему Амикус меня никогда не замечал?

— Потому что он слепой, — ворчит Алекто и, состроив гримасу, пинает бесчувственного брата.

— Помнишь, как мы познакомились?

— Ты прибежал к нам в дом… мне было одиннадцать, нет, двенадцать. После пожара, в котором погиб твой отец! Ты долбил в дверь так, будто хотел выбить голыми руками…

— Алекто, сын местного ювелира погиб вместе с ним при пожаре. Ты видишь то, что хочешь видеть.

Скабиор не улыбается, впервые в жизни, пожалуй. Молчание тянется подобно жвачке, путается, завязывается узлом.

— Ты сама меня создала. Помнишь?

Комната расплавилась и одним тягучим сгустком сползла в дыру между плинтусом и стеной. Вместе со шкафами, стульями и людьми.

«Я надену штаны и рубашку и буду всем говорить, что я твой брат». Да, она помнила.

Она видит сквозь Скабиора и закрывает глаза. Когда открывает, все на своих местах.
Алекто считала, что ей следовало родиться мальчишкой, и тогда мистер Крокус уходил бы из их магазина не удивленным, а довольным. Мальчишка с косичками мистеру Крокусу был не по душе.
Очертания Скабиора размыты, будто стерты ластиком.
Глаза болят.
В желудке — кипяток.

— Тебя вправду нет, или опять шутишь? — трудно поверить в то, что Скабиор выдумка. Ее собственная выдумка.

— Алекто, этот сука Поттер… — кряхтит Амикус, очнувшись, и дергается, чтобы освободиться от веревок.

— Правда, — Скабиор подходит к Амикусу, машет перед его лицом ладонью, поворачивается задницей и даже стягивает штаны, выставляя голый зад, но Амикус не реагирует. Не видит.

Голос доносится издалека, как эхо.

— Алекто, ты меня слышишь? — брат как назойливая муха, жужжит над ухом, раздражает, вот бы прихлопнуть. За десятки лет из наивных детей они превратились в ненавидящих стариков. А вот это как раз ожидаемо, так бывает, когда дети перестают быть детьми.

— Так может быть, и небо существует? Я хочу его увидеть, правда, — она хрипло смеется, раздумывая, как же можно быть такой дурой.

— Нет, посмотри в окно. Это не небо, это всего лишь потолок Большого зала с нарисованными звездами. Там никого нет, наши отцы нас обманули.

Получается, желания выбросить расписание, сжечь распланированные дни в камине и совершить безрассудство собрались вместе, назвались Скабиором и пришли за ней.

— Алекто! — Амикус сучит ногами.

— И куда ты теперь? — хватит, наигрались.

— Теперь? Не знаю, — Скабиор широко улыбается. Кажется, его радует неизвестность. — Я бы сказал, что я к отцу, на небо, — он хохотнул, — но ведь неба не существует, сама понимаешь.


***
Исследователи Отдела тайн подтвердили, что возникновение образов, замещающих личность мага, явление редкое, но имеющее место в волшебном сообществе. Подобные псевдолюди являются результатом темного заклятия, собирающего все пороки и желания человека в едином образе. Отличить такой образ от живого человека практически невозможно.

— Ерунда какая, — Алекто скривила губы и поплотнее завернулась в мантию.

Мороз ударил неожиданно, в ноябре такого мороза быть не должно, но раз уж есть, пусть будет.
Свежий номер «Ежедневного пророка» пестрел ненужными заголовками и кричащими картинками, которые главный редактор понапихал, чтобы не отвлекать внимания от главной новости. Первые шесть страниц занимала статья под названием «Мальчик, который выжил»: магический мир праздновал падение Темного Лорда, и Амикус, зайдя с улицы и отряхивая ноги от снега, крикнул на весь магазин:

— Алекто! Алекто!

— Заткнись, я читаю!

— Да брось ты эту газету! Делать-то теперь чего? Как же мы теперь, это же проверки сейчас начнутся, шерстить всех будут… прятаться нам надо, вот что! Собирайся давай!

— Успокойся, — Алекто стукнула ладонью по столу, и брат чуть не сел мимо стула. — Какие проверки? О чем ты, идиот? Мы честные продавцы вина и медовухи, кто нас заподозрит?..

— А молву людскую ты в печь засунешь? — огрызнулся Амикус.

— Который дом? — аврор козырьком приложил ладонь к глазам, осматривая одинаковые дома Лютного переулка.

— А вон, третий слева, — Скабиор указал на магазин.


— Не бзди, главное, молчи, я говорить буду, если придут. — Стук в дверь оповестил, что авроры уже на месте.

— Быстро работают, — нервно одобрил Амикус и принялся ожесточенно протирать прилавок.

— Позвольте! А как же… — мистер Крокус пытался прорваться внутрь, но был решительно остановлен. — А где же я теперь медовуху покупать буду?

Уже похоронил, стало быть, продавцов Кэрроу.

— Успокойся, старик, лет через пятнадцать приходи, — Скабиор похлопал Крокуса по плечу и подмигнул Алекто, распахнувшей дверь.

Та моргнула, но Скабиор — высокий, худой, смуглый и нелепо одетый — никуда не делся, так и стоял, ухмыляясь.

— Через пятнадцать — рано, — нехорошо улыбнулся аврор и, схватив Алекто за руку, дернул на себя, обнажил предплечье.

Скабиор чуть поклонился, бесшумно исчез за углом, и Алекто его больше никогда не видела.
Спустя годы, когда шайки егерей рыскали по лесам в поисках сбежавших школьников, Алекто услышала знакомое имя, но прогнала непрошеную мысль. Младший Бьёр сгинул в огне вместе с отцом, и теперь они счастливо живут на небе, которого не существует.


Fin

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"