Когда чешутся пятки

Автор: jesska
Бета:нет
Рейтинг:PG-13
Пейринг:Пивз, Невилл Лонгботтом, Луна Лавгуд, Миллисент Буллстроуд, Панси Паркинсон и другие
Жанр:Drama, POV
Отказ:Все права на персонажей принадлежат Роулинг. Автору пофиг, он не претендует.
Вызов:Британский флаг - 3
Аннотация:«— Ты будешь творить бесчинства до тех пор, пока кто-нибудь не поблагодарит тебя за проделки.
— Так никто ж не поблагодарит, ежели я ему на голову вазу надену, а?»
Комментарии:
Каталог:Школьные истории, Книги 1-7, Второстепенные персонажи
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2011-06-23 11:38:59 (последнее обновление: 2011.06.23 11:38:21)
  просмотреть/оставить комментарии
***
— Лови его! Лови! — большеротый мальчишка машет друзьям и тычет в меня перемазанным чернилами пальцем. — У него моя сумка, а в ней наше домашнее задание!

Горластая толпа гналась за мной до самого подземелья, где я укрылся среди сырых стен и склянок с заспиртованными тварями и зельями. Здесь неуютно, я не люблю, когда вокруг мерзлая тишина и ни души, предпочитаю веселье унынию, и мне не понять, что человечество находит в раздумчивом одиночестве.

— Где он? Вы видите? — никто не увидит, потому что я мастерски маскируюсь. Наверное, мне стоило стать аврором. Ну или работать в Отделе тайн: вот где можно развернуться, там же сотни комнат, а я жутко любопытный, нет щели, в которую нос не засуну. И не надо мне говорить, что я когда-нибудь лишусь своего слишком длинного, но такого милого носа. — Как сквозь землю провалился!

И не мечтайте, не хочу под землю: там холодно, сыро и промозгло. Там прелый запах почвы кружит голову и заставляет коленки трястись, духота не дает дышать, а хмурые тени скользят вокруг, не находя приюта. Тени беспокойны, завидев гостя, замирают и спешат к нему в поисках тепла. Они не могут согреться, потому что бесплотны, и холод делает их мрачными, несговорчивыми.
Я сбежал оттуда так быстро, что пятки сверкали: куда угодно, мамочки-мамочки, лишь бы подальше. Я улепетывал по кривой дорожке и шарил руками по стенкам Арки: где-то здесь должен быть выход, маленькая дверка или дыра в камне, ну хоть что-то, пожалуйста!

— Глядите, это он! Лови его!


***
Невилл привык быть последним. Если превратить каждое его воспоминание в страницу и склеить их в книгу, заголовками в ней будут лишь окрики бабушки: «Ты должен!» и снисходительные замечания дядюшки: «Подрастет — и все наладится». Что именно наладится, дядюшка Элджи не уточнил, но с течением времени Невилл понял: в глазах своих родственников он навсегда останется позором семьи.
Невилл знает, что его способности средние. На каникулах он нашел у бабушки в столе письмо от Макгонагалл, в котором профессор писала, что «мальчик старательный, но способности у него на невысоком уровне». Читай между строк: «Августа, ваш внук посредственный волшебник, а я просто не хочу вас обижать». Каждый раз, возвратившись из больницы Святого Мунго домой, бабушка закрывается в спальне и, наверное, плачет. Конечно, ей обидно, что талантливый сын теперь немощен, а обычный внук — здоров.
Невилл хранит потрепанную бумажку во внутреннем кармане мантии и ночами, когда Симус с Парвати спят, перечитывает ровные строчки, написанные рукой Августы. Впервые он получил письмо не с упреками и понуканиями, не громовещатель, ославивший его на всю школу, а похвалу.
Помню, лет пять назад Невилл часто дулся на меня, хотя чего на меня злиться, правильно? Разве только недолго, так, пару дней, потому что вредности я творю безобидные, от них плохого не случается. Вот если бы я головы рубил да уши отрезал — тогда другое дело, а так ерунда все это, баловство. Хотите — верьте, хотите — нет, но я люблю хогвартский народ, и летом, когда школа пустеет, чувствую себя брошенным.

— Как думаешь, мы победим? — спрашивает Невилл, потирая рассеченную бровь, и морщится.

— Как пить дать! — киваю я и переворачиваюсь на спину. Комната покачивается, и я вместе с ней.

Мне надо было стать дневником, который хранил бы самые сокровенные тайны хозяина и запирал их на замок от посторонних глаз. Если будут говорить, что я обманщик и шутник, не слушайте. Я умею быть другим, просто не всегда хочу.

— …так конча-а-ается рассказ наш про задо-о-орных храбрецов, — Симус выводит последнюю ноту и замолкает, а Лаванда теребит его за рукав и просит спеть еще. Финниган отмахивается и окликает Невилла: — Слух, а Снейп сказал, куда вам на отработку-то идти?

— Сказал, как иначе, — Лонгботтом торжествующе оборачивается к друзьям, перед этим аккуратно сложив письмецо вчетверо и засунув во внутренний карман, — к Хагриду!

— Куда? — Финниган перекатывается на другой бок и, не удержавшись, падает на ковер. — Вот. Во-о-от, я всегда говорил, что Снейп не в своем уме, — он трясет головой и с трудом поднимается с колен.

— А мне кажется, что Снейп просто на нашей стороне, — перебивает Луна, распахнув свои и без того выпуклые глаза.

И парни не возражают, потому что спорить с Лавгуд бесполезно. Парвати как-то сказала, что с сумасшедшим нужно постоянно соглашаться, и тогда помешанный сам прекратит верить в чушь, которую всего неделю назад возводил в разряд аксиом. Но Луна с вежливой настойчивостью знакомит друзей с насекомыми, живущими в ее светлой голове. Нет, это не мозгошмыги, говорит она, помахивая в воздухе палочкой, у этих существ нет названия, потому что давать им одинаковые имена глупо. Что ж получается — как только родилась новая мысль, так сразу надо ей имя подобрать. Нет уж, пусть лучше безликими будут, так справедливее.

— Ну, он, наверное, не знает, что Хагрид за нас горой стоит, — пожимает плечами Невилл, а я стараюсь не попасться на глаза остальным. Честно говоря, не люблю этих визгливых девчонок, мне всегда хочется вылить на них по пузырьку чернил.

— Я думаю, что в голове Снейпа борются светлые и темные насекомые, понимаете? Они копошатся и не дают ему покоя, поэтому директор редко улыбается.

Да! Да, понимаем, козявка, понимаем, что твои мозги пластилиновые — как сомнешь, так и повернутся. С такими мозгами не пропадешь в жизни да еще победителем выйдешь. Не зря говорят, что миром правят идиоты.

— Хм, — Лаванда поднимается с дивана, потягивается, — да директор вообще, — подходит к Луне, наклоняется к ее уху и шипит: — Не улыбается!

Парвати маскирует смех за кашлем, Симус снисходительно улыбается, а Невилл молчит. Невилл, может, последний в квиддиче, но людей чувствует хорошо, и он доверяет Луне. Какую бы чушь та порой ни несла.


***
Луна опять ищет свои ботинки, и я даже знаю, кто их прячет, но сказать не могу, потому что после каждой правды начинают чесаться пятки. Зверски чешутся, как только хорошее дело сделаю, поэтому я постоянно лгу. Ну вот вчера, например, подножку Филчу не поставил и кошку его к ручке двери не привязал — так всю ночь зудом мучился как окаянный!
Грубые коричневые ботинки висят на гвоздике, под самым потолком. Но Луна проходит под каменной аркой и не замечает пропажи: в таких делах даже пластилиновые мозги не помогут, тут глазастым надо быть — как я.
Точно такая же высокая арка встретила меня когда-то хмурым молчанием. Хотя глупо было бы ожидать от нее приветственного взмаха и радушной встречи. Главная Тень обернула ко мне лицо — две пустые глазницы и прямая черта под ними, должно быть, рот.

— Мне бы… — я осекся и беспомощно показал на Арку, как бы говоря: «Пропустите». Но Тень усмехнулась и покачала головой. — Обратно я не пойду, — с неизвестностью шутки плохи, знаю, но я не смогу вернуться туда, где все уныло, я сдохну в этой яме, потому что не терплю тишины. — Там землей пахнет и ни одного — ни одного! — человека, — я готов был схватить Тень за грудки и потрясти, чтобы та посочувствовала или кивнула в знак согласия. Но в ответ получил лишь немое «ты с ума сошел, если ищешь здесь людей».

Я шарил в карманах, но не мог найти палочку. Она меня, конечно, не спасла бы, но ведь попытаться стоило, правда?

— Пропусти, я сказал, а не то… — чем можно пригрозить бесплотной Тени? Я тебя поколочу? Я тебя уничтожу? Смех один.

А Тень удивилась такому безрассудству, и, будь у нее брови, они наверняка взметнулись бы вверх. Ее широкий рукав поднялся (руки в нем не было) и одним движением отнял мое оружие. Взметнув мантией, Тень развернулась и заскользила прочь, оставила меня наедине с неприступной Аркой.

— Эй, стой! — я бежал следом, но Тень оказалась проворнее, скользнула через канаву и исчезла за поворотом.

Легкие раздирало болью, горло сдавило, и я со злостью пнул лежащий на дороге камень. Обломок взлетел под непроницаемым потолком и закружился вокруг своей оси, похожий на шутиху. Злился, наверное, на меня, шипел, целился в голову. Прячься, беги к Арке, кричал я себе, другого выхода нет. Преграда приближалась, я посекундно оглядывался, а камень жаждал мести и не отставал. Нужно зажмуриться, да? Представлю, что Арка — это барьер между платформами девять и десять на вокзале Кингс-Кросс — вот и все. Это я хорошо придумал, осталось выполнить, но где наша не пропадала! Столкновения не произошло, и я задыхался от счастья — до тех пор, пока меня не выбросило на холодный мозаичный пол. Я приподнялся на локтях, секунд пять тупо пялился в черно-белый узор на поверхности и только потом встал на ноги. Пол казался удивительно близким, я провел ладонями по своему лицу, как будто проверяя, на месте ли оно, по животу, по бедрам, оказавшимся непривычно полными. Джона нигде не было видно — смылся, падла, подумал, что я пропал. Каблуки ботинок стучали по полу, эхо отдавалось где-то под потолком, я толкнул высоченную дверь — мои ладони маленькие, как у ребенка, или мне чудится? — и оказался в круглой комнате с двенадцатью дверями. Мне нужно было попасть в Хогвартс, пока профессора не хватились.


***
Миллисент не любит дружить. Она прогоняет меня, посылая следом жалящее заклятие, а разве ж я заслужил? Ведь как лучше хотел, но Миллисент предпочитает сидеть одна и листать журналы, представляя, что купила бы себе вот эту мантию. А к мантии нужно подобрать заколку и туфли — те самые, на высоком каблуке, не похожие на уродливые школьные ботинки. Правда, вряд ли у мадам Малкин найдется подходящий размер красивой одежды, но ведь помечтать-то можно? Пофантазировать, как она, Миллисент, заходит в магазин, полный шикарных тряпок и одинаковых черных вешалок, и примеряет наряд за нарядом.

— Милли, — Буллстроуд резко захлопывает журнал, когда рядом плюхается Панси, которую, к слову, она не прогоняет, а чем Паркинсон лучше меня, а? — Хочешь, я тебе свежий «Ведьмополитен» дам почитать? Мне мама утром прислала, а еще есть «Шалости колдуньи».

— Надо-то чего? — она хмурится и рассматривает улыбающееся лицо Паркинсон.

— Да я просто так подошла, по доброте душевной, смотрю, ты одна сидишь: скучно же.

— Мне не бывает скучно. Говори скорее, что хотела, и отваливай, — отрубает Миллисент и прижимает глянец к груди.

— Ой, да ерунда! Можешь меня заплести сегодня красиво? Я слышала, ты умеешь, а у меня руки не из того места растут, — Паркинсон молитвенно складывает ладони.

Обычно Панси просит списать или пересказать, что было на пропущенном уроке, и потому Миллисент по-дурацки открывает рот от неожиданности и соглашается:

— Ну да, только я не знаю, какая прическа тебе пойдет…

— Фигня. Главное, чтобы не торчало и аккуратно смотрелось. Ты чудо, Милли, знала, что выручишь!

Она легко поднимается с дивана и вприпрыжку бежит к Дафне, а Миллисент слышит только: «Он будет в восторге».

Вечером Панси морщится: волосы у нее густые и непослушные, и она верещит как сверчок.

— Терпи, — с нажимом говорит Буллстроуд и давит ей на плечи, чтобы не дергалась.

— Может, лучше так пойти, без прически?

Но и этого Панси себе позволить не может: вечеринка у Слагхорна — отличный повод помириться с Драко, а если не получится, то подкатиться к Нотту. С тех пор, как Поттер с дружками сбежали из школы, зельевару некого звать на праздники, и приглашения достаются слизеринцам.

— Сиди давай, раз уж начали. Сейчас здесь начес сделаем и заклятием закрепим — залюбуешься.

— Ой, Дафна, как сзади? — Панси подпрыгивает на стуле и оборачивается к Гринграсс, показавшейся в дверях.

— Пока никак, — смеется та, — но надо, наверное, косичку…

— Милли, а косичку можно?

На вечеринку Панси приходит с опозданием, чтобы все-все успели рассмотреть ее новую мантию и мудреное хитросплетение прядей на голове. Взглядом она ищет Драко и, на всякий случай, Нотта. А Миллисент в это время заворачивается в одеяло и листает полюбившийся журнал. Ее Слагхорн никогда не зовет, ну и ладно: зачем ей эти сборища, где надо постоянно улыбаться до сведенных скул и отвешивать комплименты подобно благовоспитанной дуре? Буллстроуд читает выдуманные рассказы на последних страницах «Ведьмополитена» и не верит ни единому слову. Ведь будь они правдой, Панси пришла бы с вечеринки, уселась на кровать и, захлебываясь от нетерпения, пересказала Миллисент еще одну замечательную историю про учтивых рыцарей и прекрасных дам.
Но Панси пинком распахивает дверь, медленно подходит к зеркалу и начинает с остервенением стирать косметику с лица. Красновато-черные разводы на щеках делают ее похожей на разукрашенное пугало, и сейчас Миллисент до боли жалко вредную и капризную Панси.
Та размазывает тушь и молчит, и Буллстроуд чувствует себя лишней, жутко неуместной в этой спальне, как будто она ненужный предмет мебели или грязный носок под кроватью.

— Ну что уставилась? — не выдерживает Панси. — Интересно, да?

Прическа растрепалась, некоторые пряди торчат неаккуратными перьями, мантия чуть измята, и Милли прячет глаза, словно и правда хочет провалиться сквозь землю. Панси закусывает губу, чтобы не разреветься, и сдирает с себя одежду, вынимает шпильки из волос и кидает их на пол.

— Случилось что? — аккуратно спрашивает Миллисент, стараясь казаться равнодушной.

— Еще посочувствуй мне, тварь! — выплевывает Паркинсон и с силой дергает полог так, что несколько петель рвутся. — Я, может быть, счастлива, но тебе этого не понять! Только и умеешь, что романчики свои читать, а в жизни все по-другому. Да иди ты в жопу!

— Замолкни, — рычит Милли, не терпящая оскорблений, хватает Панси за растрепанные волосы и швыряет на постель. — Пей давай, — подносит к ее рту пузырек с мутной жидкостью и заставляет выпить. Темные струйки текут по лицу, проливаясь на подушку, но Миллисент успокаивается только после того, как Паркинсон делает пару глотков.

Взмахом палочки она задергивает полог и с размаха садится на свою кровать. Еще с полчаса листает журнал, не понимая ни слова, и отворачивается к стене, хотя отлично знает, что не уснет.
А еще Миллисент слышит, как Панси тихо плачет в подушку.


***
До Хогвартса я добрался нескоро: удивительно короткие ноги, так непохожие на мои, мелькали слишком часто, я не успевал за ними уследить, и в какой-то момент запнулся о корягу. Но вместо того чтобы растянуться на земле, подпрыгнул как мячик и, на мгновение зависнув в воздухе, плавно опустился на плоский камень у дороги. Тогда я впервые понял, почему люди хотят летать: никакой опоры, и ты чувствуешь себя пузырем, парящим выше деревьев.

— Явился, — похлеще двери пробасил голос. — Мы уже заждались.

Звон цепей в тишине был похож на скрежет шестеренок внутри огромного часового механизма. Привидение, опутанное серебристыми струйками невысохшей крови, нависло надо мной и угрожающе оскалилось.

— Рассказывай, — прохрипело оно, а мои руки затряслись как последний листок на ветке холодным осенним днем.

— Чего рассказывать-то? — я скреб в затылке, пытаясь унять дрожь, и отодвигался подальше, вжимался в стену.

— Ты не спрячешься от меня за стеной, — спокойно сказал Кровавый Барон. Вот чудак! Я при всем желании там не спрятался бы, ведь не умел, в отличие от него, проникать сквозь предметы. — Рассказывай, как оказался в Отделе Тайн.

— А вы откуда знаете, что я там был? — правду я говорить не любил, но в тот момент не мог врать. Как-то даже в голову такая мысль не приходила, и почему-то зудели пятки.

— Потому что только там происходят метаморфозы, подобные той, что случилась с тобой.

Какие мы все загадочные, ну слушай, если интересно.

— Мой брат не интересуется ничем, кроме своей навязчивой идеи. У него нет друзей, и вечера он предпочитает проводить в комнате, чертить схемы, записывать ряды цифр на замызганный клочок пергамента. Четыре года назад умер наш отец, я не сразу понял, что случилось, а потом уже поздно было, даже не попрощался с ним толком. Джон еще тогда затеял его вернуть. Я уж ему объяснял, просил остановиться, говорил, что худо будет, а он не слушал, формулы изобретал, и вот вчера…

— Ты хотел возродить отца?

— Джон хотел… ну и я.

— А ты разве не знал, что мертвым нет места в подлунном мире?

— То есть это наказание? — почему-то эта простая мысль не приходила раньше мне в голову. — А можно… можно вернуться обратно? Ведь я же не умер, я всего лишь…

— Ты будешь творить бесчинства до тех пор, пока кто-нибудь не поблагодарит тебя за проделки, — ровным тоном произнес Барон, разминая суставы пальцев. Ему-то что, он сидит себе в подземельях да сидит. — Я слышал, ты ведь любишь делать «вредности»? — его выпученные глаза уставились прямо на меня.

— Так никто ж не поблагодарит, ежели я ему на голову вазу надену, а?

Кровавый Барон пожал полупрозрачными плечами и медленно прошел сквозь стену, даже не взглянув на меня. Я уселся на пол, скрестив ноги по-турецки, и слушал удаляющийся звон цепей.


***
— Плохи наши дела, ох как плохи, — вздыхает Энтони, перевязывая Майклу окровавленную ногу. Тряпки в бурых пятнах мокнут, и даже заклятие не помогает: не желают следы крови убираться с материи, как незваные гости рассыпались по всей полосе и нагло ухмыляются.

— Кто тебя так? — запыхавшийся Симус подбегает к камину и с разбегу падает рядом. Лаванда, закусив костяшки пальцев, наблюдает за друзьями и тихонько подвывает, как потерявшийся волчонок.

— Херня, — Корнер стиснул зубы и терпит, чтобы не пугать девчонок: они все сплошь ранимые и чувствительные, нечего сопли распускать при них.

Я почти не чувствую запахов, но кровавый смрад уловил. Должно быть, так пахнет ржавое железо, опущенное в гной бубонтюбера. Энтони шепотом пересказывает Ханне, что Майкл пытался освободить первокурсников, запертых в подвале. Та дергает себя за куцые косички и с открытым ртом слушает Голдстейна, время от времени вздрагивая.
Невилл качает головой, давая мне понять, что сегодня поговорить не получится. Небольшая комната, в которую я прихожу вечерами, разрослась: из крохотного закутка превратилась в огромный дом с несколькими ванными и десятками кроватей. Народу прибавилось, и все смотрят волками, правда, им нравится, когда я рассказываю о слизеринцах: смеются чего-то, ехидные замечания отпускают. И не понимают, дурни несмышленые, что в одной лодке с ними находятся, маленькие они еще, хотя возомнили о себе много.

— …до мадам Помфри еще добраться надо, — слышится встревоженный голос Парвати, — рискованно опять же, кругом прихвостни Кэрроу. Мы же в опале.

— Ага, еще бы быть полностью уверенными в том, что среди присутствующих нет предателей, — громко произносит Браун, швыряя в мой огород огромный булыжник.

Лаванда мне не нравится, и я обычно с удовольствием разливаю клей у нее на пути, но ведь это безобидное баловство.

— Не обращай внимания, — тихо оправдывается Невилл и ладонью похлопывает рядом с собой, приглашая сесть. Браун верещит и призывает все Мерлиновы кары на мою несчастную пучеглазую физиономию.

— Угу, — я ковыряю носком пол и даже не замечаю, что на кровать опускается еще и Луна.

— Лаванда просто подхватила пару визжащих мокриц, — заявляет она, — или волнуется за Майкла. Лаванда немного глупая, но все равно добрая.

— Да ладно, — я поправляю жилетку и болтаю ногами, — привыкший я, и не такое от Филча выслушивал. И паразит я поганый, и тварь сволочная, и дракону бы меня скормить… Я вот чего спросить хотел: какие планы-то?

— Планы? Надо письмо бабушке написать, отправить незаметно, до мадам Помфри добраться не мешало бы… да еще вылазка сегодня ночью.

— Да нет! — я поправляю удавку на шее. — На будущее планы!

Невилл долго молчит и оглядывается на друзей: Ханна гладит Корнера по голове и наверняка рассказывает, как будет славно жить после победы, и какие Кэрроу негодяи, Парвати откупоривает пузырек с настойкой бадьяна, а Лаванда суетливо роется в тряпках и приговаривает: «Надо перевязать».

— Выжить, наверное.


***
— Пит, глянь сюда, — брат показал мне старинный фолиант, добытый из Запретной секции библиотеки в прошлом году.

Пару месяцев назад мы закончили Хогвартс, и Джон не собирался отказываться от своих планов. Несколько лет после смерти нашего отца его преследовала навязчивая идея: добыть эликсир бессмертия, философский камень или другой-мощный-артефакт, Моргана его побери, который вернет отца с того света. Уговоры мои он не слушал и продолжал с раздражающей педантичностью пролистывать книги в поисках ответа.
Я подобрался поближе и уселся на колени рядом с ним; картинка ожила и, подобно цветку, раскрылась передо мной. Сотни тонких линий сплелись в мудреный рисунок, когда Джон коснулся страницы палочкой.

— Что это? — сам не заметил, как мой голос превратился в благоговейный шепот. Яркие вещи притягивали меня как Манящими чарами, и я готов был наблюдать за метаморфозами часами. Линии, словно живые существа, ползали по листку и складывались в буквы, но стоило дочитать последнюю строку, они вновь приходили в движение и перестраивались в новые символы. — Я ни слова не понимаю.

— Естественно, — надулся брат, — ты же никогда не интересовался нумерологией и рунами. Здесь на полях отметка: речь идет об Отделе Тайн в министерстве.

— Нет, Джон, это гиблое дело, давай оставим все как есть, — я поднялся с колен и отряхнул мантию.

— Только не говори, что ты отказываешься! А как же отец? — Джон пристукнул кулаком по полу.

— Мы не сможем вернуть его, даже если обнаружим сотни философских камней и приготовим галлоны эликсира Вечной молодости! Подумай сам: ну проникнем мы в Отдел Тайн, а дальше-то что?

— Я узнал! Нам необходимо всего лишь пройти под Аркой вместе с этой книгой, и тогда на ее страницах появится нужный рецепт.

— А ты всегда веришь написанному? — скептически усмехнулся я и не узнал свой голос. Брату я никогда не грубил, но ведь он просто сходил с ума.

— Ты только подумай! Мы сможем вернуть отца, не зря же я все эти годы разыскивал нужные книги.

— Нельзя воскресить мертвеца! — проорал я Джону в лицо. — Ты мозгами подумай, а не задницей! В этом мире есть невозможные вещи, пойми ты наконец! Мы слишком много на себя берем!

— Я положил на это четыре года жизни и не собираюсь отступать. А если ты трусишь, сделаю это один, — он швырнул книгу мне под ноги и ушел в свою комнату, хлопнув дверью.

— Да погоди ты, — я поднял том и увидел, как разноцветные линии быстро убегали со страниц, как будто боялись посторонних. — Я с тобой.


***
В гостиной Слизерина царит хмуро-торжественная атмосфера. Каждый из учеников знает, что ему ничего не грозит. Администрация как никогда лояльна к выходкам слизеринцев и прощает им все или почти все: от мелких гадостей на занятиях Макгонагалл до крупных подлянок в коридорах замка.

— Ага! Всем учиться, нечего прохлаждаться! — мои слова всерьез уже никто не воспринимает, надо бы новое приветствие придумать. Кое-кто не обращает внимания, кто-то вяло машет, а некоторые — хмуро смотрят исподлобья.

— Чего сидим? — я опускаюсь на диван рядом с Буллстроуд и складываю ногу на ногу. Широкие штанины задираются, обнажая лодыжки.

— Пшел отсюда, — Миллисент швыряет в меня пеналом, но промахивается. — Чего привязался? Хочу — и сижу. И вообще, взял же привычку над душой висеть, иди вон к Панси, она тебе на уши присядет.

— Здравствуйте, добрый вечер, — я снимаю шляпу и раскланиваюсь перед студентами. Малявки хлопают в ладоши — они еще не видели представления, — те, кто постарше, снисходительно улыбаются и кидают монеты в шляпу. Да не нужны мне деньги, — Вашему вниманию предлагается номер в исполнении неподражаемого, прелестного, талантливого… меня! Трюк называется «Бег с препятствиями»! — с этими словами я подскакиваю к Паркинсон и отнимаю у нее дневник, который дурища ведет уже третий год. Она с визгом носится за мной по комнате, а я уношу ноги, петляя как заяц. Громовые аплодисменты нам гарантированы.

— Я убью тебя, — мы сидим рядышком на диване, и Панси судорожно прижимает к себе тетрадку, — убью когда-нибудь.

— Не-а, не убьешь, — я достаю две ложки, стянутые во время завтрака из Большого зала, и отбиваю ими ритм по поверхности стола. — Сыграем? Или у тебя другие планы на вечер? — кавалер должен быть галантным, учила мама в детстве. — Ну, кроме моего убийства.

— Планы? Хочу выспаться и надеть на голову Малфою ведро с помоями, — мечтательно произносит она и подмигивает мне: — Поможешь?


***
Минерву Макгонагалл я всегда считал занозой. И, как только ее высокая фигура появлялась поблизости, старался смыться в Северную башню и отсидеться там, пока буря не утихнет. Чопорная старушка лишь однажды удивила меня до крайности — пару лет назад. Помню, я трудился над чрезвычайно важной задачей: откручивал кованую люстру от штыря.

— Ы-ы-ы, — хотелось завыть от нетерпения. Крепко закрученная гайка не желала двигаться с места. Я поплевал на ладони и вновь взялся за железку. — Поднажмем, — подбодрил я себя, но тщетно.

Ну и вредина же эта гайка: крепко пристыла, ржавчиной покрылась, сидела на резьбе и даже, кажется, лыбилась, а я мучайся!

— Не в ту сторону крутишь, — послышался сдавленный голос совсем рядом. Профессор Макгонагалл уже спешила к расшалившимся первокурсникам, а я от неожиданности чуть на пол не свалился: я, когда зазеваюсь, забываю в воздухе держаться. А старушка-то не такая уж и противная на самом деле. Я подлетел к гайке с другой стороны, взялся за нее обеими руками, и только тогда догадался захлопнуть приоткрытый рот. Мне рыжий Фред как-то сказал: «У тебя рот как у лягушки, и квакаешь так же». Но я на него не обиделся, потому нравился мне этот малый — нашего племени парень. К тому же правду он сказал: смотрю я на себя в зеркало и вижу большеротого мальчишку, у которого когда-то стащил сумку.

— Ой, да мы же не похожи! — восклицает он и показывает язык, а женский голос за спиной сдержанно добавляет:

— Ну разве что совсем чуть-чуть.

Такие дела. Минерва Макгонагалл всегда появляется не вовремя, и, умей я краснеть, наверняка залился бы краской. Перекувыркнувшись в воздухе, я предпочел исчезнуть с громким хлопком, чем выслушивать очередные язвительные выпады. На самом деле, у меня ранимая душа, и я ненавижу комментарии, которые ученички отпускают в мой адрес. Да, у меня короткие ноги и нелепый наряд, но ведь не это главное, правда?
Это не мешает мне палить в темные, быстро двигающиеся фигуры навозными бомбами.

— Но ведь Поттер здесь! Хватайте его!

Миллисент дергала Панси за руку и что-то шептала.

— Поттер здесь, — Паркинсон пальцем указывала на Поттера-обормоттера и оглядывалась на однокашников.

— Да сядь ты, — прошипела Миллисент и заставила-таки Панси опуститься обратно на лавку.

Суета мне нравилась, честно. Тишина — худшее, что может случиться с миром. Если он навсегда застынет, кто-то умрет от отсутствия пищи, кто-то — от тоски, а я — от тишины. В пыльном безумии битвы помощи от меня, конечно, ждать не приходилось: много ли поможешь с горящими пятками и без палочки? Эх, мне бы палочку, а то только доспехами и могу бросаться, хотя железные болваны и сами прекрасно справляются, ишь как Пожирателей по земле размазывают. А я тоже к одному подкрался и за мантию его держал, пока Невилл не подоспел.

— Эй, Пивз! — я уж было собрался следующего ловить, да пинками его, пинками, но Лонгботтом меня окликнул.

— Ну чего? — я вытер нос ладонью и подтянул сползающие штаны.

— Спасибо! — и он вновь исчез в круговороте боя, оставив меня одного. Вернее, наедине с высокими фигурами, похожими на Тех-Самых-Теней.

Забился я, значит, в угол, загордился даже немножко, а пятки в отместку за правое дело так чеса-а-ались! Я аж зажмурился от удовольствия, пока скреб их ногтями. И звуки все исчезли, и дышать стало легче, как будто мощное «Тергео» высосало пыль из воздуха. Открыв глаза, я не увидел ни хогвартских стен, ни студентов, ни Теней, только белый дым и редкие всполохи яркого огня.
Злобное подвывание, доносящееся из-под ближайшей лавки, пугает. Я нагибаюсь, тычу в стонущее существо ногтем и отскакиваю: оно ощеривается, открыв беззубый рот и обхватив голову руками. Пальцы его, покрытые желтоватой слизью, скребут грубую кожу, похожие на корневище чахлого растения. Уродец, словно флоббер-червь, ползет за мной, а я бреду в дыму по нескончаемой дороге и, наконец, слышу посторонние звуки.
Похоже, я на вокзале. Вокруг ни души, а на рельсах поезд распахнул двери, пар плотными клубами заволакивает помещение, и я вскакиваю в последний вагон, уцепившись за поручень. Да-да, это же Хогвартс-экспресс, как я мог его не узнать? Надо же, успел забыть, каково это, снова ехать в школу. Вот только однокурсников рядом нет.
Взобравшись на ледяной подоконник, я смотрю на немую радость людей. Нет-нет, уверен, что победители кричат от восторга и воют от тоски по погибшим, но я не слышу. Они обнимаются и плачут, а я стою на коленях, вцепившись в оконную ручку, и подпрыгиваю от нетерпения — вдруг мне помашут? Я гляжу в чуть запотевшее стекло и вижу низенького человека в ярко-красной «бабочке», синем жилете и слишком коротких штанах. Уголки широкого — от уха до уха — рта опущены, взгляд потухший, но человек (или я?) все равно улыбается, пусть через силу. Медленно, будто нехотя, поезд начинает движение, унося меня туда, где нет хмурых Теней и мерзкой тишины. Кровавый Барон будет счастлив, что избавился от надоедливого Пивза.
А через пару десятков лет выйдет новая редакция «Истории Хогвартса», в которой неизвестный автор напишет:
«Полтергейст Пивз, больше полусотни лет мешавший своими проказами населению замка, бесследно исчез в ночь на второе мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Поиски организованы не были, а мистер Аргус Филч прокомментировал произошедшее радостным возгласом: «Ну наконец-то!» Полтергейст напоминал о себе беспорядочным перемещением предметов, звуками из пустоты и даже разрушительными действиями в помещениях. Специалисты министерского отдела по контролю за волшебными существами не смогли объяснить странное исчезновение».

А я поправлю «бабочку», подмигну своему большеротому отражению и никому не скажу, даже по секрету, что пятки у меня больше не чешутся.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"