The mirror crack’d from side to side.

Автор: vasalen
Бета:Лена Иванова
Рейтинг:R
Пейринг:ССНЖП, НМП
Жанр:Action/ Adventure
Отказ:Как всегда, все не моё, кроме того, что моё.
Аннотация:У Северуса Снейпа появилась хорошая, основательная причина выжить любой ценой, что ему, хотя и с большим трудом, но удаётся. Пейринг весьма условный, скорее потенциальный, чем реальный.
Комментарии:Огромное спасибо Альфреду Тениссону, чей образ Леди Шалот активно используется в фике, Constance Ice за идею взаимоотношений профессора с Зеркалом заклятых, а также авторам и переводчикам фика "Щенок" и создателям фильма "Летучая мышь", кои подтолкнули мою музу к действию.
Использованы стихи
1. Энн Бронте, отрывок из стихотворения "Поздравление себе" Перевод Николая Шошуна
2. Альфред Теннисон. отрывок из поэмы "Владычица Шалот" перевод Д. Катара (кроме собственно, слова "владычица", в оригинале стоит традиционно "волшебница")
3. То же, только чуть дальше по тексту и перевод уже мой.


Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2011-01-25 20:16:26 (последнее обновление: 2015.03.03 10:31:36)


Посвящается авторам некоторых будущих комментов.
прослушать
Это Шекспир, сонет семьдесят шестой. Мне практически нечего к этому добавить, поэтому я не буду ничего добавлять.
Кроме одного. У этой истории всего одно начало, и даты надо отсчитывать именно от него. Все, даже те, которые на десять лет, как иногда говорит главный герой этого опуса, «раньшее».
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Начало истории. Северус

Ни один студент Хогвартса не знал, что у Подземельного Монстра, Сальноволосого Ублюдка, Слизеринского Гада…словом, у Северуса Снейпа бывают минуты, когда ему хочется развлечься. Это никому никогда не приходило в голову. Даже слизеринцам. И уж тем более никому не могло придти в голову, что профессору зельеварения нравится квиддич. Он не играл, упаси Мерлин, ему его жизнь дорога. Но наблюдать за игрой он любил, хотя всеми правдами и неправдами это скрывал, нацепляя на лицо презрительную маску, всякий раз, как приходилось (ну то есть он изображал, что приходится) идти на трибуны. Впрочем, маска надевалась очень даже легко. По большому счёту смотреть в школьных матчах было не на что. Какой-то интерес как игроки представляли только Поттер и Драко. А Поттер был Северусу воистину омерзителен. Да, так! Летает паршивец хорошо, но смотреть на него мерзко. Но в этом году у Снейпа был шанс на поистине великолепные каникулы, он угробил половину отпускных на абонемент на чемпионат мира и палатку. Так, ничего особенного, всего две комнаты: гостиная и спальня. Вообще у него была мысль шокировать магическое сообщество, выудив с чердака старую отцовскую палатку, этакое неподъёмное брезентовое безобразие, в которое едва можно было втащить раскладную походную койку. Но, поразмыслив, Северус решил, что проводить все свободное время в горизонтальном положении вряд ли сможет, так что решил свое эпатирующее весь свет деяние отложить и купил почти самую дешевую палатку, поскольку каждый день аппарировать на чемпионат, а потом таскаться пешком через весь этот палаточный городок к стадиону…увольте! Нет уж, он ещё и явился загодя и палатку поставил с самого края, чтоб поменьше соседей. Это был лучший отпуск за много лет и Северус уже начал надеяться, что он действительно станет вполне безоблачным. Последний день чемпионата показал, что он как всегда рано радовался. Чертовы отморозки. Зашевелились! А его, кстати, на этот флеш-моб не позвали, а значит не так уж много стоит та информация, что он приносил директору за эту дюжину лет затишья. Не так уж ему доверяют, похоже. И что ему теперь делать? Нет, это понятно, что придется снова возвращаться, хотя бы потому что в школе отсидеться…он не Блек, в конце концов! Вот тот пусть отсиживается, худшее для него наказание. Вопрос только, когда возвращаться. Безопаснее вписываться прямо сегодня. Но не сразу. Он никогда не отличался ни показным рвением, ни любовью к зрелищности вообще. Снейп решил присоединиться ко второму акту «развлечений», более личных и разбросанных по всей территории страны. Вписываться придётся в компанию, которую лично он про себя называл «приближёнными недоумками». Их легко надуть, они с уверенностью подтвердят его лояльность и, что гораздо более важно, их развлечения хоть и мерзки, но, по крайней мере, в связи с отсутствием Беллы, Эйвери и МакНейра не кровавы и позволяют как минимум в половине случаев избежать смертельного исхода для жертвы.
Итак, надо было отправляться на поиски «друзей». «Этих бы друзей за *** да в музей!» - злобно подумал Северус. В обычной жизни он давно избавился от привитой детством в нищем фабричном районе лексики, но в такие минуты только она на ум и приходила. Он был зол. Очень зол. Пробираясь по задворкам палаточного городка, спотыкаясь в темноте о натянутые верёвки, Северус костерил на чём свет стоит палатки, верёвки, Упивающихся, Тёмного Лорда и Дамблдора. Всем досталось проклятий до седьмого колена в обе стороны, даже верёвкам, ибо Снейп витиевато проклял аж те семена, из которых выросло то, что переделали позднее в ту пеньку…
Он знал эту кодлу как облупленную, ни плащи, ни маски ничего не скрывали для Северуса Снейпа. Увидев нужную ему четвёрку на развороченном пространстве среди палаток, Снейп остановился, порылся в многочисленных карманах мантии и вытащил небольшой пузырёк. Меньше всего ему хотелось пить это зелье по такому поводу, потому что он знал, каков будет результат. Модифицированное восстанавливающее зелье обладало той милой особенностью, что самостоятельно диагностировало повреждения в организме и эффект распределялся пропорционально тяжести повреждений. В настоящий момент нарушена была только репродуктивная функция, так что весь эффект будет направлен именно туда. И этот эффект должен был стать, мягко говоря, ошеломляющим, что Северуса совершенно не радовало.
В жизни Северуса Снейпа была только одна женщина. Да, она его ни разу даже не поцеловала, да, вышла замуж за его заклятого врага, да, в конце концов, давно погибла, но всё, что он ещё делал, он делал ради неё. Лили Эванс. Он никогда не называл её Поттер. Никогда. И после нескольких развлекательных сеансов в компании «приближённых недоумков», едва он стал учителем, он больше не приближался к женщинам. Долгие годы он пил зелье «мужского покоя». Это было правильно, иначе молодой, здоровый мужчина просто спятил бы в этой долбаной школе. Студентки начинали источать феромоны курса с четвёртого, а для проверки своего влияния, оттачивания навыков и поддразнивания однокурсников вполне годился и «сальноволосый слизеринский гад». Если бы не это зелье он бы давно сбрендил. Уподобился бы этим тупицам, которым сперма так в голову ударяет, что на уроках они ничего не соображают! И предлагал ведь Альбусу, сколько раз предлагал добавлять зелье им в сок. «Ну, как ты можешь, Северус! Позволительно ли лишать юность радости и страданий первой любви?» При чём тут любовь, скажите на милость? Самая обыкновенная гормональная интоксикация. Раз в неделю по одной ложке в сок и в школе резко повысится успеваемость и понизится количество драк. Не говоря про незапланированные беременности, которые последние три года плавно переползли с седьмого курса на шестой. А Альбус все улыбается! Старый *****! Это ему в его сто пятьдесят уже на всё плевать, он не помнит давно, что это такое, когда спишь так, словно тяжело работаешь, а просыпаешься и действительно долго стараешься избавиться от последствий. Особенно учитывая, что героиня снов уже умерла. Дамблдор почешется не раньше, чем забеременеет какая-нибудь идиотка с четвёртого курса. Это точно! Северус прокручивал в голове эти мысли, старательно оттягивая сколько возможно принятие антидота к зелью, которое исправно пил даже на каникулах, просто по привычке. Но долго оттягивать было невозможно. Снейп откупорил пузырёк и с непередаваемой гримасой выпил тягучую, тёмную жидкость. Скоро у него будет ещё один повод презирать себя во имя победы светлых сил. Ощущая нарастающее давление в паху, Снейп вышел на открытое место и неслышно подошёл к обсуждающей что-то четвёрке.
- Доброй ночи, джентльмены – тихо проговорил он, и фигуры в чёрном резко дёрнулись, разворачиваясь и наставляя на него палочки. Северус нехорошо улыбнулся и процедил: - Невежливо как-то! Ни «здравствуй!», ни «Рады тебя видеть, Сев!», а ещё представители чистокровных волшебных семей. Нотт, я к тебе в первую очередь обращаюсь.
- Здравствуй, Сев! – проворчал один из Упивающихся, палочки вся четвёрка опустила ещё раньше.
- Что ж это вы меня не пригласили на представление?
- А ты бы пошёл? – спросил другой.
- Нет, Гойл, я бы отказался. Наш хозяин не снимал меня с поста в Хогвартсе, и мне необходимо быть кристально чистым перед старым маразматиком. Но зато вы поступили бы вежливо.
- А давай с нами сейчас! – простодушно предложил третий. Северус мысленно закатил глаза, это было так предсказуемо. Как и следующая реплика. Ну точно!
- Нет, Кребб, - заговорил четвертый, Мальсибер, – Сев откажется, он магглами брезгует.
- Это с чего это ты взял? – криво усмехнулся Снейп, чувствуя уже почти боль и понимая, что скоро потеряет контроль. Принятое зелье не просто возвратило потенцию, как он и предполагал, оно возвратило её в ударном темпе. Он сможет принять самое деятельное участие в грядущем «развлечении», просто потому что иначе его «разорвёт от неиспользованности». Адекватность закончится минут через шесть. Это максимум, на который хватит его выдержки. – Если я отказывался раньше, то только потому, что должен был быть чист как стёклышко! Неужели в твою тупую башку не приходит, что если бы от меня пахло женщиной, мгновенно поползли бы слухи о том, что я что-нибудь сделал со студенткой?! И что бы сказал наш Господин, если бы меня со скандалом выперли из Хогвартса?
- Видишь, Мальсибер, Северус очень даже хочет с нами. Сейчас ведь каникулы, на каникулах преподаватели делают, что хотят, - примирительно сказал Кребб. – Пошли, пора.
Все пятеро аппарировали.
В каком-то тёмном сквере они догнали и окружили торопливо идущую девушку. Силенсио заставило её молчать. Содрогаясь от ненависти к самому себе, Снейп рывком развернул её к себе спиной. Меньше всего на свете ему хотелось видеть её лицо. Сил терпеть просто не было, он стащил её джинсы вместе с трусиками вниз, едва не одновременно задирая свою мантию. Едва он вошёл, как в голове стало проясняться и, спасаясь от осознания мерзости всего происходящего и своей роли в этой мерзости, Снейп подумал: «Как по-дурацки. На ней брюки, а у меня, у мужика, длинный подол». Он несколько раз двинул бёдрами грубо и резко. Во-первых, для зрителей, во-вторых, чтоб как можно скорее разделаться с этой унизительной для всех ситуацией. Минута времени - и он кончил. Ему не требовалось самоутверждаться, ему было плевать на мнение этих людей о его способностях, он стремился избавить от себя ту, которой сегодня очень повезёт, если ему удастся спасти ей жизнь. Снейп уже собирался выйти из неё и отойти в сторону, как застыл, покрывшись холодным потом. У зелья оказался ещё один побочный эффект, на который Северус никоим образом не рассчитывал, при создании рецепта ему это даже в голову не приходило. В связи с тем, что вся сила зелья была направлена на восстановление репродуктивной функции, вероятность, а главное скорость зачатия повысилась в разы, а маги прекрасно чувствуют, когда зачатие состоялось.
Едва избавившись от непреодолимого, вызванного зельем вожделения, Северус вернул себе способность мыслить с прежней скоростью и пользой. И в миг, когда он осознал, что внутри этой женщины сейчас находится его ребёнок, на него обрушилась лавина мыслей и эмоций. Это была не нежность к девушке, нет! О ней он вообще не думал. Он думал о том, что не в состоянии лишить своего ребёнка жизни, даже сейчас, когда он представляет собой одну единственную клетку. А ещё он думал о Поттере. Точнее об обоих Поттерах. Ему всегда хотелось, чтоб его любили, просто так, такого, какой есть. Северус не обольщался, он понимал, что не красавец и не подарок. Но Поттер был ещё хуже! А у Поттера всегда это было: принятие и признание. Даже сейчас, когда он давным-давно сдох, его сын обожает его. Поттер-младший обожает Джеймса, мечтает стать таким же, как Джеймс, готов собачкой бегать за каждым, кто поёт Джеймсу дифирамбы, подчёркивает их сходство или говорит, что Джеймс гордился бы сопляком. Он не вспоминает при этом Лили. А ведь это Лили загородила маленького мерзавца собой. Это она умерла за него. Но нет – Джеймс, всегда везде Джеймс. И Северус завидовал Джеймсу. Истово завидовал даже сейчас, даже мёртвому. И вот теперь у него тоже есть шанс получить эту безоговорочную любовь. Он не планировал ребёнка, ему не от кого было иметь ребёнка, ему никто не был нужен кроме Лили. Но теперь ребёнок существовал. И Северус решил этим воспользоваться. Он наконец вышел из девушки, одним рывком вернул её брюки на место и ухватил покрепче, вынимая на всякий случай палочку.
- Извините, ребята. Вам придётся поискать себе другую, а это – моё.
- Это с чего бы? – возмутился Гойл.
- С того, что кровь девственницы, забеременевшей от первого соития – очень редкий и ценный ингредиент. Как и плод, образовавшийся в результате, только ему надо дорасти до определённой стадии развития. Так что переводить ингредиенты впустую я не позволю. Вам всё равно, а для меня это большое число экспериментов, полезных нашему Господину, который, я уверен в этом, скоро явится во всём блеске.
Северус сейчас врал. Врал внаглую, и его единственным спасением было актёрское мастерство и то, что это были именно «приближённые недоумки». Будь здесь Белла…об этом лучше было не думать. А вот Лорда можно было обвести вокруг пальца, в вопросах зельеделия он был не очень компетентен и как следствие доверчив. Если после получасового Круцио зельедел оставался вменяем и продолжал настаивать на том, что это зелье готовится так, а не иначе, Лорд признавал, что зельеделу виднее. А Снейп готов был выдержать получасовое Круцио ради того, чтоб однажды на него посмотрели с обожанием чёрные глаза его ребёнка. Он его и за меньшее выдерживал. Недоумки проворчали на несколько голосов недовольное: «Ладно», - и дизаппарировали. Снейп отпустил девушку, наложил заклятье ватных ног, чтоб никуда не рыпалась и, отойдя на шаг, снял Силенсио. Перед этим он посмотрел ей в глаза и безошибочно понял: крика не последует. Девица была в шоке, белые от страха глаза, противно трясущиеся губы. Да он и сам не лучше, Северус стёр рукавом обильно выступивший на лбу, несмотря на прохладный августовский вечер, пот. Волосы как всегда слиплись и висели сосульками. Ему было плевать. Девица его не волновала ни в малейшей степени. Тот комочек, что находился сейчас у неё внутри, воспринимался только как часть его самого, она не имеет к этому отношения, так, что-то вроде колбы или перегонного куба.
- Успокойся, ничего с тобой больше не произойдёт, - хмуро сказал Северус, роясь в карманах мантии в поисках успокоительного. С тех пор, как стало ясно, что возвращение Волдеморта не за горами, Снейп не выходил из дома без походного набора на все случаи жизни. Использованное зелье при первой же возможности замещалось новым. Он откупорил пузырёк и поднёс его к губам девушки. – Пей.
Она попыталась уклониться, но не смогла, Северус умело влил зелье ей в рот и заставил проглотить.
- Это всего лишь успокоительное, - проворчал он, продолжая поиски необходимого. Ему понадобятся ещё два зелья.
Краем глаза он заметил, что зелье подействовало, как всегда быстро и эффективно. Посему Снейп сухо изложил ей, как именно её жизнь поменяется с этого момента.
- Не жди, что я буду извиняться. Не буду. Мне произошедшее так же неприятно, как и тебе. Просто прими к сведению, что я поступил так, как должен был поступить. Да, ты сейчас беременна. И нет, всё, что я говорил про ингредиенты для зелий – дичь, такая же как то, что ты девственница. Мне просто надо было, чтоб они убрались. Да, они найдут и изнасилуют ещё кого-нибудь, но тебе следует просто порадоваться, что не тебя. И всё.
- Кто ты?
- Какая тебе разница? Я – отец ребёнка, который сейчас в тебе. И ты выносишь этого ребёнка. Я вернусь к родам, и тогда ты сможешь выбрать, или я заберу его и изменю тебе память, ты даже не вспомнишь о том, что кого-то родила. Или я могу взять вас обоих. Предупреждаю сразу, я не стану любящим мужем, я вообще тяжёлый человек и…словом ты мне не нужна. Мне нужен ребёнок.
- Зачем? – в голосе девушки по-прежнему звучал ужас и Северус искривил губы в уничтожающей ухмылке:
- Чтоб быть отцом. Достойным отцом! - и, не удержавшись, пробормотал: – В отличие от некоторых.
Он откупорил ещё один пузырёк и снова поднёс его к губам девушки. На сей раз она выпила без возражений.
- Это ты правильно, - кивнул Северус. – Я бы, как ты понимаешь, всё равно настоял. Это зелье позволит тебе перенести беременность без каких-либо неприятных симптомов. Оно повышает способность организма к адаптации. Никакой тошноты, непереносимости запахов и прочего. Роды точно в срок, как по учебнику. У тебя есть родственники? – она кивнула. – Это хорошо. Надо, чтоб кто-то присматривал за тобой.
Он умолк, с трудом откупоривая последний флакон. Это был жидкий аналог Империо. Он не хотел рисковать. После того, как девушка выпила зелье, глаза её потускнели. Северус знал, что у него не больше минуты на приказы, которым волшебник подчинялся от месяца до полугода, в зависимости от его силы и способности к сопротивлению, а маггла должна была подчиняться минимум год. «Особенно эта маггла, - презрительно отметил Северус. – Её пассивность бесит».
- Ты не сделаешь ни малейшей попытки прервать беременность. Ты никому не расскажешь об обстоятельствах зачатия. Ты каждый день будешь говорить ребёнку, что его отца зовут Северус.
Вслед за каждым приказом она тупо кивала. Затем глаза её прояснились, и Снейп снял заклятье ватных ног.
- Пойдём, я провожу тебя до дома, - сказал он сухо. Он не хотел рисковать, аппарируя с беременной пусть и на маленькое расстояние.
У крыльца типового дома Северус коротко кивнул, дождался, когда за ней закроется дверь и аппарировал. Он не спросил её имени, и не слишком хорошо запомнил её лицо. И то и другое было ему абсолютно безразлично.
Очутившись в гостиной в тупике Прядильщиков, он вынул из буфета бутылку Огденского огневиски и принялся пить прямо из горла. То, что произошло сегодня, он скроет даже от Дамблдора. Особенно от Дамблдора.



Глава 2. Шесть лет и пять месяцев спустя. День первый начало

Элен приползла с работы. Хорошо бы мать не звонила. Сколько можно напоминать, что она, Элен, неудачница? Да, она работает за гроши сутки через трое консьержкой в доме для тех, кто существенно богаче. «Тебе уже тридцать, а у тебя нет нормальной работы!» Да, она как всегда одинока. «Ты не понимаешь, что в тридцать лет уже не бывает так, чтобы: Ах! И мне больше никто не нужен. Надо присмотреться к человеку, вырастить чувство». Да, у неё в квартире бардак и чёрт ногу сломит. «Ты лентяйка и распустёха, неудивительно, что у тебя никого нет, к тебе в дом страшно войти». И, наконец, да, она терпеть не может краситься и модно одеваться. «Ты выглядишь как бомжиха, на такую никогда не обратит внимания никакой принц на белой лошади, потому что мужчины любят исключительно глазами, а ты вечно в каком-то старье и не накрашена».
Надоело. Особенно когда она попыталась последний раз втюхать ей, что «настоящий Северус Снейп» пройдет мимо именно потому, что она не одета и не накрашена. И как объяснить ей, что Северус Снейп пройдет мимо в любом случае, просто потому что он Северус Снейп, и заставить его остановиться можно, только захлопнув перед его длинным носом дверь, а обратить внимание на женщину, только заперев его с этой женщиной в тесном помещении минимум на полгода? И тогда, если у женщины будет ангельское терпение и сумасшедшее желание, Северус Снейп месяца через четыре начнет на двадцать ядовитых фраз говорить две нормальных, а через год почти совсем перестанет огрызаться. Может быть. Да, очень не хотелось бы, чтоб она позвонила. Зачем нужна лишняя истерика?
С собакой опять соседский Джон с утра погулял. Как бы объяснить мальчишке, что всё-таки не надо этого делать? Она ему платит за один вечерний выгул раз в три дня, у неё просто нет лишних денег, чтоб платить за ещё один выгул. Сколько раз она Джону это говорила? Три или уже четыре? Глупый мальчишка. Нет, его тоже можно понять, он о собаке мечтает как о манне небесной, а родители ему вряд ли хоть когда её купят, вот он и рад возможности побегать с соседкиной дворнягой. Да ещё на лишнее мороженое при этом заработать. Придётся повторить ему пятый раз, что не надо работать больше договорённого, и угостить чем-нибудь.
Элен включила электрочайник, потом компьютер, проверила почту, просмотрела на сайте отзывы на выложенные ею фанфики (вздохнула, ничего нового, даже Рыцарь Кубков сегодня на форум не заходил), потом пошла на кухню, с тоской размышляя о том, что надо всё-таки вымыть, наконец, посуду, потому что не дело это, когда кастрюля стоит замоченная уже три месяца. От неё периодически начинает пахнуть, но ни на что большее, чем смена протухшей воды на новую, Элен до сих пор не хватило. Готовить она ещё раньше перестала, скучно это – для самой себя готовить.
Девушка достала из рюкзака пакет с жареной куриной ногой, коробочку салата и бутылку йогурта. Где-то ещё в заначке шоколадка есть, до вечера вполне хватит, тем более что сейчас она собирается лечь спать. Минимум до трех часов дня, а то эти сволочи взяли моду всю ночь туда-сюда шастать, и все будто специально ключи позабывали, а она только глаза закроет – звонок. Да ещё норовят спиной к камере встать. Ага, она их обязана в лицо со спины всех выучить три парадных по двадцать пять этажей. Особенно тот мерзкий парень в синей куртке бесит. Шляется туда-сюда из одной парадной в другую, а ты ему дверь открывай. Остолоп. Да ещё ёлку он сегодня вынес! У него, мать его, Рождество закончилось, не прошло и месяца, а весь холл теперь сухими иголками засыпан. И лифт тоже. И почему уборщица из-за него должна вечером снова приходить и выметать всё это безобразие? Сам нагадил – пусть сам и убирает. Элен и так все последние два года жалела об отсутствии Северуса Снейпа в своей жизни, в тот момент она пожалела об этом особенно отчетливо. Уж Мастер зелий-то заставил бы этого ленивого наглого ублюдка убрать все хвоинки до единой! Вручную. Без помощи веника.
Ей показалось, что в комнате что-то упало, а потом раздался истошный лай собаки и детский крик. После секундной шоковой оторопи Элен метнулась в комнату. Собака лаяла на непонятно как появившегося здесь ребёнка. Он был маленьким, тощим, оборванным, грязным, черноволосым и кошмарно избитым. Сквозь прорехи в драной, вылинявшей до какого-то невнятного цвета футболке были видны синяки, а кое-где расплывалась кровь. Судить о внешности ребёнка или хотя бы о том, какого он пола, было невозможно, он сжался в невообразимо маленький комок, тщательно прикрыв голову руками и защитив от возможных ударов живот.
- Табаки, фу! – прикрикнула на собаку Элен, хотя видела, что её псина, защищая территорию, всё-таки не успела укусить неожиданного гостя. Вообще-то с неё бы сталось. Она соседей мимо квартиры не пропускает, когда дверь открыта. Сторожит, даже когда не просят. Вот и сейчас она хозяйские слова фактически проигнорировала. Только лай стал обвиняющим, словно собака возмущалась: «Как это «фу»? Ты что не видишь? Это же чужой! Он же без тебя и без разрешения пришёл!»
Не обращая внимания на собачьи претензии, Элен схватила её за шкирку, выставила в прихожую и захлопнула дверь. Затем девушка подошла к жалкому комочку в центре комнаты. Ребёнка била крупная дрожь. Не зная, что следует делать в подобных случаях, девушка присела на корточки рядом с дрожащим тельцем и осторожно запустила пальцы куда-то внутрь между тоненьких рук, где-то там должно быть лицо. В следующий миг клацнули зубы, и она, вскрикнув, отдёрнула руку, а ребёнок мгновенно перекатился к дивану и спустя секунду сидел, всё так же сжавшись в комок и опираясь спиной о сиденье. Элен испытала глубокий шок. Мало того, что на шее мальчика, а это был именно мальчик, был туго затянут строгий собачий ошейник с чёрным кожаным поводком, его лицо… Оно было занавешено длинными, грязными, чёрными, прямыми волосами, из которых торчали только кончики ушей и нос. Слишком большой для такого маленького ребенка, словно взятый у кого-то существенно старше и кривовато приставленный к лицу малыша, это был не нос даже, а шнобель, иначе не назовешь. Из носа текла кровь. И из разбитой нижней губы. И чёрные глаза затравленно глядели сквозь спутанные волосы. Совершенно сухие глаза. Словом перед Элен сидел на полу не просто ребёнок в совершенно кошмарном состоянии. Перед ней сидел маленький Северус Снейп.

Сегодняшний день был самым скверным в его жизни. За все свои почти шесть лет он ни одного приятного дня не помнил, но этот несомненно был вне конкуренции. Так же плохо было только полгода назад, когда его отправили на «дрессировку» к дяде Родерику. Это были кошмарные пять дней. Кажется, до этого он ни разу не голодал пять дней кряду. Даже если дядя Роджер и тётя Шарлотта ничего не давали, иногда удавалось украсть еду из мусорного бачка или даже, в случае особой удачи, из холодильника. Если это замечали, его били, конечно, но возможность хоть что-то проглотить в любом случае искупала колотушки. Но те пять дней на улице, в собачьей будке, на цепи. Собачий корм - мерзкая похожая на какашки масса. Его выворачивало от одного запаха. Сперва тошнота только подкатывала, но на второй день, когда консервы протухли, его действительно стало рвать. Пустой живот мучительно болел, исторгая только жёлчь, но это никому не было интересно. Строгий ошейник на тощей шее. И хлыст. Проклятый собачий хлыст. Каждый день, по несколько раз. Он потом долго не смел огрызаться. Чуть не все эти полгода был абсолютным паинькой, терпел всё: пинки, голод, побои. Работал как вол. Даже не заикнулся о куртке, когда его отправили на прошлой неделе чистить снег на внутреннем дворе. И кашля его потом никто не слышал, как ему только удалось. Как ему вообще что удается? Вот бы знать. А то все эти странные вещи случаются как хотят, безо всякой системы. Вот с утра волосы, которые Джудит, играя в парикмахера, вчера обкорнала по самый скальп, опять отросли, толку ему с этих волос. Вот если бы как-нибудь исчезнуть отсюда. Куда только? Больше всего ему хотелось к маме. Но мамы нет. Он прекрасно знал, что она умерла. Уж это-то ему давно сообщили. Что она проститутка, что она нагуляла его неизвестно с кем и не смогла вовремя от него избавиться. Что имела наглость умереть и подкинуть его на шею приличной замужней сестре. Как раз из-за этого полгода назад он и сорвался. Спросил тётю Шарлотту, зачем она его взяла, раз он ей так мешает. Так его не колотили ни до, ни после. Сперва тетка едва не сломала об него ручку швабры, потом пришёл дядя и заполировал всё это ремнем, а Джудит с Виктором позабавились потом, когда он лежал на своем половике и пытался придти в себя. А на следующий день явился дядя Родерик со своими паршивыми доберманами, и его передали на «дрессировку». А сегодня с утра он опять огрызнулся на Джудит. Сказал, что парикмахер их неё как из супницы перечница. Даже и не ей, себе под нос проворчал. И всё. Началось. Сперва-то всё было привычно, но потом, когда он сквозь дядины проклятия и свист ремня расслышал, что тётка звонит дяде Родерику, чтоб снова отдать его на дрессировку… Он точно теперь умрёт. Зима же. Пара дней в собачьей будке и ничто его не спасёт. И снова эти мерзкие шипы впились в шею. Как он их ненавидит. Когда дядя Родерик позвонил у крыльца, и Виктор понёсся открывать, он понял, что лучше умрёт прямо здесь, пусть сейчас убьют, а на дрессировку он им не дастся! Он сжался в комок, тщательно затолкав поводок поглубже в середину, чтоб они не могли достать. За ошейник не взять, сами слишком туго затянули, на руки тем более не возьмут, побрезгуют. Ему снова захотелось куда-нибудь подальше. К маме. Хлопнула дверь. Раздался истошный собачий лай. Эти проклятые доберманы тоже здесь? Ну и черт с ними, ему уже плевать. На дрессировку он не дастся. Кто-то из них суёт руку внутрь комка, в который он свернулся, поводок достать хотят. В другой раз он бы поостерёгся, но сейчас ему терять нечего. Значит, говорите, я щенок? Значит на цепь в собачью будку? Ну и ладно. Собаки к вашему сведению кусаются! Ой! Кто это? Этот голос совсем не похож на тётин. И на Джудит тоже не похоже. Да она и боится к нему подходить, когда он не избит. Хотя сейчас он как раз-таки избит. Он перекатился так, чтоб оставить поводок спрятанным и вопреки всем правилам взглянул прямо в лицо той, чью руку только что укусил. Совсем незнакомая молодая тётя. Как тётя Шарлотта, только красивее и моложе наверное. Он ждал, когда она ударит. На сей раз у него даже возражений не было, в конце концов, он ведь первый её укусил, за такое точно полагается порка. Но она не замахивалась. Только смотрела. И он опустил глаза вниз, как ему всегда велели. Мало ли. Дрессировка, кажется, отменяется, а остальное он выдержит.

Элен смотрела на мальчика и быстро соображала. Полиция? Скорая? Что ей с ним, на божескую милость, делать? И Мерлин бы с ним, что никто не поверит, что мальчик возник у неё в комнате из ниоткуда. Главное, что его надо успокоить, посмотреть как его самочувствие и первым делом снять этот мерзкий ошейник. А как, если он не даётся? «Я бы на его месте тоже не давалась», - подумала Элен, присаживаясь на корточки, а потом садясь на пятки, чтоб сравняться с мальчиком в росте. Нависать над ним было никак нельзя, только сильнее пугать. «Надо с ним говорить. Тихо, как с испуганным зверьком. Но твёрдо. Так ведь Берт говорит. Главное в дрессировке, это чтобы зверь считал тебя старшим зверем той же стаи. Это, конечно, не зверь, но довели его почти до этого. Спокойно. Выдохнули и начали».
- Успокойся, малыш. Я не буду делать больно. Не бойся. Я только хочу помочь.
Мальчик сперва опустил глаза, потом настороженно взглянул на Элен сквозь завесу грязных волос и снова отвёл взгляд. Девушка продолжила:
- Я хочу снять с тебя ошейник. Это очень больно? Не бойся меня. Я хочу помочь. Как тебя зовут?
Результат почти на ноле, он только ещё раз зыркнул на неё чёрными глазами, а стоило ей протянуть руку, вжался спиной в сиденье дивана ещё сильнее. Она заметила распухающую на глазах правую лодыжку, это похоже было на вывих, а значит, без врача не обойдёшься, сама она вывих не вправит. Вот сколько раз хотела пойти на курсы оказания первой помощи и всё руки не доходили, ругнула она себя, продолжая медленно убалтывать мальчика.
- Не хочешь говорить, как тебя зовут? Ладно, не надо. Но может, ты чего-нибудь хочешь? Ты голодный?
Он вздрогнул всем телом при этом вопросе. «И чего, дура, спрашиваю, - укорила себя Элен. – Видно же, что голодный. А что я ему дать могу? То, что я купила, он выблюет. Живот не примет. Ему кашу надо. Манную. Или бульон. А молока нет. Я бы за ним сходила, но его тоже так не оставишь. Одного, в ошейнике, избитого. Так. Надо с ним договориться. Хотя бы попробовать. Ой, Мерлин, а может, он вообще разговаривать не умеет? Такой Маугли».
- Давай договоримся, малыш. Я тебе задаю вопрос. Если твой ответ «да», то ты киваешь. Хорошо? Ты меня понял?
Мальчик два раза быстро кивнул. У Элен отлегло от сердца, по крайней мере, ребёнок вменяем.
- Ты знаешь, как ты здесь оказался?
Она не ожидала кивка в ответ на этот вопрос и задала его больше для проверки. После паузы мальчик чуть слышно шепнул:
- Нет, мэм. Простите, мэм.
- Хорошо, - Элен решила пока проигнорировать извинение. – Ты, я вижу, сильно пострадал. Тебя кто-то побил?
Кивок.
- И ты голоден. Сколько ты не ел? День? Два?
Кивок.
- Два? – переспросила она.
Кивок. Опущенные глаза. Худенькие руки обнимают поджатые к подбородку колени. Лодыжка сильно распухла.
- Сейчас я сниму с тебя ошейник, хорошо?
Кивок.
- Не будешь больше кусаться?
- Нет, мэм. Извините, мэм.
- Извиняю. Кто бы на твоём месте поступил иначе? Не бойся, я немного подвинусь, а то мне не дотянуться.
Мальчик наклонил голову ещё сильнее, пряча лицо между острыми коленями. И Элен смогла, наконец, избавить его от мерзкой собачьей атрибутики. «Гадость какая, ребёнку на шею такое надевать! Да я на собаку свою ничего подобного ни в жизнь не одену!» - гневно думала девушка, стараясь расстегнуть тугую застёжку и не удушить мальчика окончательно. Наконец вся конструкция полетела в дальний угол комнаты.
- Теперь вставай, - сказала она, не очень, впрочем, ожидая, что распоряжение будет выполнено. Но мальчик беспрекословно поднялся, всё так же глядя в пол и слегка ссутулившись.
- Молодец, - похвалила она его на всякий случай. – Давай руку, нам надо познакомиться с собакой.
Мальчик вздрогнул, но руку дал.
- Не бойся. Она не злая. Она ведь тебя не укусила?
- Нет, мэм.
- Она просто сторожит дом, а тебя она не знает. Вот и стала лаять. Сейчас мы выйдем вместе, она увидит, что я держу тебя за руку и успокоится. Понял?
- Да, мэм.
При попытке ступить на правую ногу он безмолвно вскрикнул. Элен ожидала громкого крика, плача, но надеялась, что до коридора ребёнок доковыляет. Без этого их с собакой отношения в норму не придут. Если она ребёнка вынесет на руках, собака начнёт подпрыгивать и только пуще испугает мальчика. Да, она ждала плача. Но он не плакал. Он только открыл рот и МОЛЧА закричал. Элен занималась раньше вокалом, она видела, что он кричит, но не слышала ни звука. Тем не менее, до коридора он явно не дойдёт, а значит, надо всё поменять. Это не очень хорошо, собака сильнее лаять будет, но что сделаешь.
- Садись на диван, малыш, - сказала она, и он удивлённо вскинул голову, словно сомневался в услышанном. Впрочем, он тут же снова опустил глаза. И остался стоять.
- Что же ты? – подбодрила Элен мальчика и услышала спокойно произнесённую тихим голосом фразу:
- Таким как я не позволено садиться или пользоваться мебелью.
Девушка оторопела, а потом пообещала себе, что если она выяснит, кто над ребёнком такое сотворил, то изуродует их лично, не беспокоя суды и органы социальной опеки. Пока же она натянуто улыбнулась, порадовавшись, что малыш её не видит, ибо снова уткнулся в пол, и сказала:
- Позволено, позволено. Садись, малыш.
Мальчик нерешительно сел.
- Вот молодец, - улыбнулась она чуть раскованнее. – Сейчас я открою дверь, сиди спокойно, не бойся, Табаки тебя не тронет. Понял?
Кивок.
- Хорошо, - с облегчением вздохнула Элен и, стараясь не делать резких движений, пошла к двери в коридор.
Собаку она успела ухватить за шкирку, когда та ринулась мимо в комнату. Сдерживая её порыв, Элен подвела псину к мальчику. Тот сидел на самом краешке дивана, судорожно сцепив вместе сложенные на коленях руки. Дрожал.
- Это Табаки, - тихо объяснила ребёнку Элен. – Какие бы собаки ни встречались тебе раньше – эту бояться не надо. Сейчас она понюхает тебя, запомнит и никогда не укусит. Ясно?
Кивок.
- Она очень редко кусается. Только если пришёл чужой и плохо себя ведёт. А ты не чужой.
Она подвела собаку поближе, но некоторое время не позволяла ей касаться мальчика. Пару раз собака для порядка гавкнула, потом обстоятельно обнюхала худенькие коленки и, наконец, лизнула сжатые кулачки, словно извиняясь, что напугала. Мальчик снова вздрогнул и испуганно посмотрел сперва на собаку, потом на девушку. И тут же снова опустил глаза и пробормотал:
- Извините, мэм.
Снова эти непонятные извинения. Элен пока не стала забивать себе голову.
- Ну, ты уже познакомился с Табаки. Она тебя признала, так что всё в порядке. Не будешь больше бояться?
- Нет, мэм.
Правда, что-то мешало Элен поверить мальчику. Скорее всего, это было сказано просто чтоб согласиться. Если уж ребёнка пытались превратить в собаку, то возможно отношения с этими животными у него не самые лучшие. Но Табаки больше его не тронет, это точно, а оставлять их наедине надолго пока не требовалось. Надо было двигаться дальше и поскорее, чем быстрее она осмотрит малыша, тем скорее сможет накормить его.
- Ты встать сможешь?
Мальчик немедленно встал.
- Хорошо, теперь раздевайся.
Снова испуганный взгляд. Он боится, что она ударит? Мерлин, бедный ребёнок.
- Не бойся, малыш. Я не причиню тебе вреда. Я только хочу посмотреть, какие у тебя травмы. Только посмотрю и окажу помощь. Я не сделаю больно, обещаю.
«Ага, что ему твои обещания, - мрачно хмыкнула она про себя. – Его уже, поди, столько раз обманывали».
- Поверь мне, пожалуйста. Тебе ничего не грозит. Я только посмотрю, что с тобой сделали.
Мальчик молча принялся раздеваться. Это не заняло много времени. Одежда состояла из драной футболки и заскорузлых от грязи джинсов не по размеру и тоже с несколькими дырами, к тому же они кажется раньше были женскими, внизу сохранились остатки какой-то вышивки. Никакого белья. На ногах ребенка были рваные розовые кроссовки. Они тоже были велики и явно девочкины. Теперь всё это лежало на полу маленькой, грязной, удивительно жалкой кучкой, а ребенок стоял рядом, стыдливо прикрываясь ладошками. Он был маленького роста, невероятно худым и грязным, бледную кожу уродовали тёмные пятна кровоподтёков и багровые, отвратительно вспухшие следы от чего-то вроде ремня. Они были везде: на плечах, ногах, спине и ягодицах, на груди и животе. Кое-где они пересекались, и в этих местах тонкая кожа была рассечена и сочилась кровь. Элен не стала пока прикасаться к ребёнку. Незачем его пугать лишний раз. Девушка внимательно оглядела мальчика, не заметила никаких сильных повреждений кроме распухшей лодыжки и снова присела на корточки, чтоб оказаться с ним одного роста, даже чуть пониже, это хорошо.
- Теперь скажи мне честно, только обязательно скажи, хорошо?
Кивок.
- Где-нибудь ещё болит так же сильно как в ноге? Чтоб не дотронуться или с трудом пошевелить?
Мальчик нерешительно убрал одну ладошку и показал на рёбра справа, там багровел обширный кровоподтёк. Возможно, пара рёбер сломана или треснула.
- Хорошо, молодец, - кивнула Элен, подошла к шкафу и извлекла оттуда свою рубашку. – Одень вот это, малыш, а потом сядь снова на диван и подожди меня.
Пару раз он недоверчиво зыркнул чёрными глазами, но все распоряжения выполнил без возражений и понуканий. И Элен пошла мыть ванну. Дело это было непростое, просто потому что сама она месяцами, если не годами, принимала душ. В результате та половина ванны, где она не бывала, ухитрилась зарасти толстым слоем слежавшейся пыли. Но в конце концов она справилась с задачей, отдраенная и прогретая ванна наполнялась тёплой водой. Девушка тщательно проверила температуру локтем и убедилась, что вода не намного теплее, чем для грудничков, что-то она читала насчёт того, что синяки горячей водой поливать нельзя. Приготовив губку и мыло, Элен вернулась в комнату.
Мальчик послушно сидел на краешке дивана. Одной рукой он придерживал слишком большую для него рубашку, другую протянул собаке. Та тщательно и серьёзно облизывала детскую ладошку. Элен улыбнулась, похоже, мальчик не самый робкий, во всяком случае, страх перед собакой преодолел быстро. Ребёнок увидел её, тут же убрал руку, вскочил и прошептал:
- Извините, мэм.
- Всё в порядке, малыш, - удивилась Элен очередному извинению. – Снимай рубашку, мы идём купаться.
Он снова выполнил распоряжение без возражений, даже не оторвал глаз от пола. Элен подошла к нему и вновь опустилась на корточки.
- Я тебя сейчас подниму, малыш. Не бойся, я постараюсь взять так, чтоб не сделать больно. А то сам ты явно до ванны не доберёшься. Вспомнив только что прочитанный душещипательный северитус, девушка спросила:
- Ты не боишься мыться в ванне?
И снова получила дикий, и кошмарный в своей обыденности ответ:
- Таким как я не позволено мыться в ванне, мэм.
- Малыш, я не знаю, каких гадостей тебе наговорили, - как можно мягче и теплее произнесла Элен, - но всем маленьким мальчикам регулярно следует мыться. И для этого существует ванна. Ты не боишься купаться в ванне?
- Нет, мэм.
- Вот и хорошо. Тогда давай я тебя подниму.
Мальчик снова посмотрел на неё изумлённо, но тут же виновато опустил глаза. Элен включила, наконец, внутреннюю логику и поняла, что ребёнку, похоже, запрещалось смотреть прямо на взрослых. И на руках его явно не носили. Кошмар. Внутри у неё стало невыносимо больно и очень захотелось заорать, адресуясь к этим мерзавцам, что-нибудь невероятно гадкое, но рядом был перепуганный избитый малыш, которого надо было искупать и покормить, это уж во всяком случае. И одеть во что-нибудь приличное. Элен мысленно подсчитала свои финансы. Их было негусто, ну да ладно, перебьются. Девушка осторожно обняла мальчика, стараясь не задеть повреждённые рёбра. Он был напряжён и дрожал, сам, должно быть, не знал, чего ему бояться. Ручки висели вдоль туловища, он не сделал ни малейшей попытки обнять её в ответ, или хотя бы как-то держаться за неё.
Элен донесла его до ванной комнаты и нагнулась, чтоб малыш мог дотянуться до воды.
- Попробуй, тебе нравится температура?
Он только взглянул, определил, что пара нет, а значит, не очень горячо, и кивнул. Девушка осторожно усадила мальчика в ванну, стараясь не задеть больную ногу. Вымыть его надо было поскорее, потому что к ноге лучше было приложить лёд. Намылив губку, девушка принялась осторожно отмывать мальчика. Ребёнок был очень грязный, Элен поставила себе галочку в память, что позже надо будет обязательно проверить, нет ли у него в волосах насекомых. Но сейчас это была не первоочередная задача. Сейчас его надо было просто вымыть, и сделать это очень осторожно, чтоб не потревожить ушибы и раны, а грязь здорово въелась. Мальчик всю процедуру просидел смирно, покорно поворачиваясь нужным боком, поднимая без понуканий руки и послушно зажмуривая глаза, чтобы не попало мыло. Наконец, Элен поставила его на ноги, спустила ставшую тёмно-серой воду и основательно прополоскала ребёнка под струёй тёплого душа. После этого она отнесла завёрнутого в купальное полотенце мальчика на диван. Уложив ребёнка и укутав его мягким пледом, девушка сказала:
- Я сейчас пойду за едой для тебя, малыш. После двух дней без еды тебе не стоит глотать, что попало. Я постараюсь скоро вернуться. Ничего не бойся, лучше всего попробуй поспать. Ладно?
Кивок.
- Вот и славно. Я постараюсь побыстрее, - Элен улыбнулась, накинула в прихожей куртку, заглянула ещё раз в комнату помахать мальчику рукой и выскочила из дому. Она действительно торопилась принести голодному малышу еды. Меньше всего ей хотелось бы, чтоб её нежданный гость исчез так же внезапно, как появился.
Быстрым шагом девушка двинулась к дешёвому супермаркету. Денег у неё было в обрез, а ребёнку надо было купить многое. И по крайней мере бельё она точно будет покупать не в секонд хэнде. Не замедляя шага, девушка извлекла из кармана мобильник и быстро нашла номер. Только этот человек мог ей помочь, только он не потребует заявить в полицию, поверит всему, что она скажет, не станет крутить пальцем у виска, если ребёнок исчезнет так же внезапно, как появился. И к тому же легко вправит мальчику вывих, скажет, что делать со сломанными рёбрами и чем и в каком количестве кормить ребёнка. А что он не доктор, а ветеринар? Да какая к Мерлину разница, она сама предпочитает у него лечиться, он точно не пропишет каких-нибудь убойных антибиотиков, за это можно ручаться.
Мобильник издал пару гудков, и на том конце нажали на кнопочку.
- Дональд, привет. У меня к тебе очень важное и главное срочное дело.
- Правда? Вообще-то я как раз хотел попросить тебя перезвонить через полчасика, я, знаешь ли, на трассе. Сегодня день визита к матушке.
- Дон, прости, но я вынуждена просить тебя развернуться в ближайшем пригодном для этого месте и галопом дуть ко мне.
- Это настолько важно?
- Это не телефонный и не уличный разговор, просто мне очень нужна твоя помощь. Если ты прихватишь с собой средства для оказания первой помощи при травмах, я тебе буду глубоко благодарна.
- Что случилось и с кем? С тобой? – тон мгновенно изменился, исчезла всякая легковесность, как Элен и ожидала от Дона. Хорошо, что у неё есть Дон, он ей как брат.
- Нет, не со мной. Самое серьёзное, кажется, вывих лодыжки и перелом или трещина ребра. Потом объясню. Давай, прихвати аптечку и дуй ко мне. Лёд к ноге я приложу.
- Хорошо, жди.
Она нажала отбой и убрала мобильник в карман. Универмаг был уже рядом.
Когда два часа спустя Элен вошла в квартиру её поразила идеальная чистота. Полы блестели, пыль исчезла, в кухне обнаружилась вымытая посуда, а плита и раковина сверкали первозданной белизной. В прихожей стояли три пакета с мусором. В комнате тоже все было чуть не вылизано, но ребёнка на диване не было. У девушки оборвалось сердце. Ведь в других помещениях его тоже не было, она везде была, даже в туалет заглянула. Стоп, не везде. Вернувшись в прихожую, она открыла дверь в кладовку. Мальчик лежал в уголке на полу, свернувшись калачиком. Голое худенькое тельце дрожало. Его тряпьё, которое Элен выбросила перед уходом в ведро, видимо перекочевало в мешки у входа вместе с прочими отходами, скопившимися в чудовищно запущенной квартире.
- Иди сюда, малыш, - позвала она мальчика. Голос предательски дрогнул.

***
Он быстро сообразил что к чему. Он вообще быстро соображал, когда ты живёшь у Ноблей, этому приходится учиться, а то костей не соберёшь. Ему хотелось куда подальше? Вот он и отправился куда подальше. Ясно, что не к маме, мама давно умерла, но эта тётя производит впечатление вменяемой. И потом, она одна, а один человек никогда не изобьёт так, как четверо. И она не ударила его за то, что он её укусил. И ошейник сняла. И голос у неё красивый. Стоп, вот это явно лишнее. Какое ему дело до её голоса, это ерунда. Главное, она не ударила, сняла ошейник, даже разрешила сесть. Сесть на мебель. Сколько раз он раз на мебели сидел? Один, и то тайком, когда все Нобли праздновали Рождество. Он домыл посуду, взял свою корку от рождественского кекса и целых пять минут сидел на стуле. Праздновал. Это был его себе подарок. Увидели бы тётя Шарлотта или дядя Роджер – вздули бы. Но они не увидели, так что праздник удался.
Незнакомая тётя хочет натравить собаку. Она говорит, что не надо бояться, но он-то знает, что от собак одни неприятности. Доберманы дяди Родерика всегда кусают каждого, кто подойдёт близко, их и науськивать не надо. Но даже укус лучше, чем дрессировка. Надо быть очень послушным, тогда может быть, его оставят здесь. И его обещали покормить. Пустой желудок скрутило в узел. Может, если он позволит себя укусить, ему что-нибудь дадут? Эта собака лизнула его. Это было так приятно. Его никто не облизывал раньше. Это совсем не укус, это доброжелательно. Эта собака не хочет его кусать. Она виляет хвостом, а он знает, что когда собака виляет хвостом, значит, она довольна. Он про это слышал в мультике, который смотрели кузены. А ещё эта тётя спрашивала, как его зовут. Если бы он знал. Он знает, как называли его Нобли. И конечно это была дерзость, что он не ответил на вопрос. Если она снова спросит, придётся ей сказать, и тогда его поколотят в наказание, что не ответил сразу. Но может, несильно поколотят? Она не кажется такой уж злой. А может, она сама по себе станет называть его ублюдком. Или как-то еще, как ей нравится. Пока она называет его «малыш». Это лучше, чем «ублюдок» или «щенок». И лучше, чем его фамилия. Его фамилия ему известна. С ней никакой клички не надо. Нободи. Когда Джудит хочется поиздеваться, она называет его «кузен Нободи». «Ты просто маленький ублюдок, кузен Нободи, поэтому у тебя такое имя, чтоб ты не позорил собой ни нас, ни мамину родню. Твой отец – никто и сам ты никто!» Это так ужасно обидно, но он должен молчать. Если огрызнуться на такое, то точно не соберёшь костей. Мама умерла, а папа неизвестно где. И неизвестно кто. Может, Нобли правы? Чем-то же он наверное это заслужил? Ведь у Джудит и Виктора есть тётя Шарлотта и дядя Роджер. Они покупают им игрушки, гладят их по голове, играют с ними и поют им песни. Ну, дядя Роджер не поёт, а тётя Шарлотта иногда поёт Виктору колыбельную. И когда они болеют, их утешают, и приглашают к ним доктора и покупают что-нибудь вкусное. А ещё Виктор и Джудит ходят в школу, и родители проверяют их уроки. А он не ходит, потому что тётя Шарлотта говорит, что он тупой. А дядя Роджер добавляет, что этого и следовало ожидать от сына шлюхи и наркомана, и он не потерпит, чтоб всякий тупой уродливый ублюдок позорил их дом. Поэтому он умеет только считать. До сорока. Это потому что на сороковом ударе он, как правило, отключается. Интересно, чем он заслужил, что он такой уродливый и у него нет родителей и он, наверное, вправду тупой? Как он ни старался вспомнить, такого серьёзного проступка он за собой вспомнить не мог. Может, конечно, дело в том, что с ним иногда происходят странные вещи, ну вот как отрастание волос или то, как он сюда попал. Но ведь это недавно, а он всегда жил у Ноблей. Тётя ушла и можно спокойно подумать обо всём этом, пока собака лижет ему ладонь. Это так приятно. Обязательно надо постараться остаться здесь. Тётя не побила его, даже когда он разделся. Дядя Роджер приказывал раздеться только пару раз, когда устраивал ему показательную порку. А эта тётя только посмотрела и спросила: где сильно болит. Он знает, что жаловаться нельзя, только хуже будет, но она же сама приказала… А потом было так хорошо. Она его носила на руках и купала, как тётя Шарлотта Виктора. Нет, конечно, это не его мама, но она такая добрая. Надо обязательно заслужить право здесь остаться, показать, что он может быть полезным. Он умеет прибираться. Эта тётя не любит уборку или ей некогда, она, наверное, не откажется от того, чтоб он наводил порядок, он умеет, он хорошо умеет всё мыть. Он всегда делал эту работу у Ноблей, сколько себя помнит. Надо показать, что он много может и при этом мало требует взамен. Собственно, он просит всего лишь немного еды, угол в чулане и поменьше пинков. Только бы не дрессировка.
Он так старался, и у него всё так быстро получалось, как никогда у Ноблей. Только бы успеть как можно больше, пока эта тётя не пришла. Она, правда, выкинула его одежду в мусор, но он даже голым ходить согласен, только бы не к Ноблям. Только вот голышом он не может выйти к помойке, чтобы выбросить мусор. Придётся оставить его в прихожей, но он очень аккуратно завязал пакеты. Может, не накажут. Или хоть несильно. Только бы оставили. Сделав всё, что было на тот момент возможно, он занял своё место в чулане. Он навёл там порядок, и освободилось немного места. Там была вонючая подушка, он задвинул её в другой угол, но вряд ли она очень уж нужна, может, ему позволят взять её? Тогда у него будет почти настоящая постель. Хлопнула дверь. Он задрожал от испуга. Вот сейчас тётя проверит, как он работал, и скажет, оставит она его или отправит назад к Ноблям. Может, попросить её? Но он же давно знает, просить нельзя. Надо только брать, что дают и радоваться, если наказали не очень больно. Даст ли она ему поесть? Или скажет, что он всё сделал плохо и не заслужил еды? Нобли всегда говорили, что он мало работает и много ест. Но она ведь обещала, что даст поесть, и она такая добрая, она ни разу не ударила его, даже когда он её укусил. На глаза навернулись слёзы. Их надо было прогнать, за слёзы только больнее достанется, он это прекрасно усвоил, хоть тётя Шарлотта и говорит, что он тупой. Дверь чулана открылась, и он на всякий случай зажмурился и сжался ещё сильнее. Вот сейчас пнут.
- Иди сюда, малыш, - голос у тёти спокойный. Может, всё-таки не ударит? Ладно, идти всё равно надо.



Глава 3. Продолжение истории девять месяцев спустя. Северус

В конце мая Северус аппарировал на знакомую улицу. Все девять месяцев до этого он не думал и не вспоминал о том, что произошло после финального матча, и о той, что носила его ребёнка. И о самом рёбенке. Он не просто спрятал это за ментальный блок, нет. От Дамблдора следовало подстраховаться более изощренно, поэтому Северус вынул воспоминание о происшедшем из собственной головы. Он не стал пользоваться Омутом памяти, ведь эти воспоминания не должны были видеть посторонние, он просто поместил кусочек памяти в хрустальный флакон, который накрепко запечатал и сделал неуязвимым, а заодно и невидимым. Флакон занял место в книжном шкафу за книгами. После этого Северус снял с шеи кулон. Это была идиотская детская побрякушка, но он не снимал её никогда, правда большую часть времени кулон был невидим. Металлический выкрашенный в нелепый голубой цвет цветочек, висящий на голубой же ленточке подарила Северусу девятилетняя Лили Эванс. Единственное, что у него осталось на память. Непросто было решиться применить к кулону чары, но выбора у Северуса не было. Он сделал портключ, который будет активирован ровно через девять месяцев после зачатия. В тупике Прядильщиков в самых разных местах были разложены кусочки пергамента с загадками. Снейп составлял их так, чтоб после разрешения всех головоломок по очереди извлечь флакон, воспоминание о котором он не просто изъял из головы, а уничтожил, точнее ёмкость с этим воспоминанием была выброшена в ту вонючую пародию на реку, что текла неподалёку от дома. Возводя всю эту систему защиты, Северус усмехался про себя, обзывая сам себя параноиком и повторяя, что бдительность Хмури с его девизом ничто по сравнению с его, Северуса, бдительностью. Да, он перестраховывался, стараясь, чтоб никто не узнал о его ребёнке, но он один раз уже вверил заботу о дорогом ему человеке в чужие руки, с него хватит потерь. Он не будет рассчитывать ни на кого, кроме себя. Только он сможет защитить своего ребёнка. На данном этапе то, что он сделал – самая надёжная защита. В нужный момент портключ сработал, перенося Северуса в его дом в тупике Прядильщиков. Загадки были разгаданы, воспоминание заняло своё место в его голове. Теперь он стоял на улице неподалеку от знакомого дома и пытался как-то обосновать свой приход. Ему требовалось немного времени, чтобы выяснить, где мать его ребёнка, кто родился, как лучше поступить дальше? Северус не хотел применять слишком много магии для достижения этих целей и прах все возьми, он же слизеринец, неужели он не сможет соврать толково? Он не подумал об этом перед тем как аппарировать, но, увидев дом, вдруг понял, что в его системе защиты имеется неслабая брешь. Он не дал себе времени все обдумать, а между тем его метка с каждым днем становилась всё темнее и дурные предчувствия не оставляли Северуса ни на секунду. Лорд возвращается, и ребёнок шпиона станет средством манипулирования для обеих сторон. Его надо будет спрятать так, чтоб никто не знал о его наличии. О наличии теперь уже живого ребёнка. Спрятать, легко сказать. Где? Как? Всё это были вопросы без ответов, отягощенные тем условием, что нужен этот ребёнок только ему и никому больше. Будь Северус на месте его матери, он, не задумываясь, ухватился бы за шанс отдать ребёнка куда угодно и забыть как страшный сон всё, что было с ним связано. Снейп стоял напротив дома метрах в двадцати на противоположной стороне улицы и размышлял.
У интересующего его дома остановилась длинная, низкая, чёрная машина. Она была блестящей и неприятной, Северус почему-то поёжился, несмотря на тёплый майский день. Четыре человека в чёрном вышли из машины и, слаженно двигаясь (ему показалось, что они даже шли в ногу), вошли в дом. У Северуса появилось недоброе предчувствие, и уже спустя несколько минут он понял, что предчувствие его не обмануло. Люди в чёрном вынесли из дверей дома гроб, а следом вышли два человека в трауре: мужчина и женщина. Женщина была хорошо беременна, скорее всего, ей скоро надо было рожать. Снейп вздрогнул, припоминая лицо той, что носила его ребёнка, но нет, это была не она. Эта намного старше и совсем другая. И вообще, та должна была родить дня три назад, Северус все рассчитал как следует, просто три дня у него ушли на разгадывание собственных загадок на пути к своему воспоминанию. Вспомнив об этом он хмыкнул в том смысле, что перестарался, точнее, недооценил собственную паранойю, надо было портключ на пораньше настроить.
Когда машина отъехала, Снейп вышел из-за дерева и перебрался через дорогу. Он хотел поймать такси и последовать за катафалком, но планы были скорректированы появлением в садике перед домом девушки с двумя детьми. Один ребенок – девочка примерно трёх лет принялась играть в мяч, завёрнутого в одеяло младенца девушка держала на руках. Северус пригляделся к девушке, но и она не была матерью его ребёнка, а вот сам ребёнок… Снейп оставил мысль поехать на похороны, он мог выяснить всё у этой девицы.
- Простите, мисс, дома ли хозяева? У меня к ним дело.
- Уехали, сегодня они вряд ли будут заниматься делами, мистер.
- Почему? Что-то произошло?
- В доме похороны.
- О! Мои соболезнования, я не знал. Кто скончался?
- Младшая сестра хозяйки, мисс Милли. Семья думает, лучше бы врачи её спасли, а не ребёнка, - девушка встряхнула конвертом с малышом, - но говорят, это было невозможно.
- Так она скончалась родами? – Снейп был удивлен, его зелье должно было сделать роды легкими и быстрыми.
- Как бы не так, мистер, - с готовностью откликнулась нянька. – Угодила неделю назад под автобус. Говорят, водитель был пьяный. А теперь вот миссис Нобль будет воспитывать ублюдка.
Это была ценная информация. Ему было это полезно. Северус не испытал ни сочувствия, ни сожаления, узнав о судьбе мисс Милли, чьё имя, к слову сказать, тоже стало для него новостью, которая, впрочем, благополучно прошла мимо сознания, она не стоила того, чтоб запоминать.
- А как же отец ребёнка? – задал Северус провокационный вопрос.
- Нет никакого отца. Мисс Милли неизвестно с кем его нагуляла, а потом вовремя не избавилась. Её кавалеры потом чуть не поубивали друг друга, выясняя, кто же отец, но так и не доискались, а сама мисс Милли молчала, - нянька с радостью вывалила на случайного собеседника до сих пор, видимо, довольно свежие сплетни. В маленьком городке такая беременность должна была стать страшным скандалом, и видимо это до сих пор в подробностях обсуждалось.
- Так теперь ребёнка взяла к себе её сестра? - он говорил подчеркнуто безразличным тоном, и могло показаться, что он столь же безразлично скользит взглядом по свёртку с младенцем, но на самом деле Северусу очень хотелось увидеть его. Своего ребёнка. Хотелось сказать, что он его папа, и поцеловать. Он и не предполагал в себе наличия таких желаний, наличия нежности. Северус Снейп и нежность были так же несовместимы, как гений и злодейство. Но сейчас оказалось, что он ошибался. Он хотел коснуться или хотя бы посмотреть. Однако этого он не мог себе сейчас позволить, потому что не хотел стирать память девочке, а она непременно запомнила бы, если бы он прошёл в калитку или подозвал к себе поближе няньку. Он должен был оставаться всего лишь прохожим, о котором малышка не вспомнит.
- Конечно, больше-то родственников не осталось, позор будет, если в приюте оставить. Теперь бедной миссис Нобль троих поднимать, у неё свой сынок через два месяца родится, и дочка красавица.
Девушка мотнула головой в сторону малышки, которая стучала мячом о выложенную камнем дорожку.
- Что ж, спасибо, что просветили, - усмехнулся Северус.
- Да не за что, - сказала девушка. – Как вас зовут? Я передам, что вы заходили.
- Не стоит, мисс. Я зайду позже сам. Обливиэйт.
Отойдя на безопасное расстояние, Снейп аппарировал обратно в тупик Прядильщиков.
Ему нужно было подумать. Крепко подумать.
Несколько часов интенсивных размышлений привели Северуса в тупик. А ведь ему требовалось ещё оправдать свое достаточно длительное отсутствие в школе, а значит, необходимо было совершить визит в Косой переулок и привезти оттуда «необходимые» в работе ингредиенты. С этим у Северуса проблем возникнуть не могло, но время шло, поэтому он заставил себя отвлечься от основной проблемы и аппарировал в Лондон.
Уже совершив необходимую для прикрытия покупку, быстро и целеустремленно пробираясь сквозь сутолоку Косого переулка к площадке аппарации, Северус краем глаза заметил сбоку от себя нечто важное и резко затормозил, так что сзади на него налетел кругленький волшебник средних лет в довольно унылой коричневой мантии. Незнакомец извинился, но Снейп не обратил на весь инцидент ровно никакого внимания, попросту не заметил его, потому что целиком был поглощен витриной одной из лавок. То, что он боковым зрением определил для себя как аляповатые дешёвые сувениры на самом деле таковыми не являлось. А остановиться его заставил текст рекламной растяжки над стеклянными домиками, дельфинчиками, куколками и прочей разноцветно-хрупкой бесполезной дребеденью. «Новейшие модели напоминаров! Дизайн на любой вкус. Настраиваются любые параметры!» У Северуса по-прежнему не было никаких внятных мыслей насчет того, как скрыть от всех своего ребёнка, но обострившийся с годами инстинкт толкнул его в лавку. «Может пригодиться», - тихонько шепнуло какое-то даже не шестое, а сорок шестое чувство на задворках сознания, и он вошёл. Реклама не обманула, напоминары действительно были на любой вкус и спустя четверть часа Снейп покинул лавку унося в кармане маленькую, но очень прочную, практически не отличимую от настоящей пробирку. Непонятно зачем нужный человеку с прекрасно организованным умом напоминар.
Вернувшись в школу, Северус немедленно спустился к себе, передоверил всех заработавших взыскание студентов Филчу и заперся в своем кабинете.
Итак, перед ним стояла сверхзадача. Он должен был обеспечить безопасность своего ребёнка, то есть добиться, чтоб о нем никто ничего не знал ни в одном, ни в другом лагере, а это означало объективную необходимость снова о нём забыть вплоть до окончания боевых действий. Из этого вытекало несколько локальных задач. Северус должен был обеспечить себе железный тыл. Надо чтоб было куда отойти, надо любой ценой выжить, чтоб найти и вырастить своего ребёнка. А это в свою очередь означало, что вспомнить о его наличии он должен в последний момент. Конец войны должен застать Северуса Снейпа помнящим о том, что ему есть зачем жить, потому что иллюзий зельедел не питал, после того, как Волдеморт сдохнет, у него может остаться только одно желание – попросить прощения у Лили лично. Если он не вспомнит о своём ребенке, он не переживёт последнюю битву. Настроить напоминар? Нет, это не то. Напоминар может только напомнить то, что есть в памяти, а ребёнка там не будет. Северуса захлестнуло острое и омерзительное чувство беспомощности. На ум приходили всё новые проблемы, ведь, строго говоря, у него нет никаких гарантий, что его оправдают после войны. В данный момент его единственным гарантом является Дамблдор, а он не вечен. К тому же после того как Дамблдор фактически пустил на самотёк доверенную ему Северусом защиту Лили, зельевар не верил директору ни на грамм. Да ладно, он никогда в жизни ему не верил. И правильно делал. Два раза он испытал доверие. Оба раза это чувство пришло от безысходности. Первый раз всеми отвергнутый, обиженный на весь свет мальчишка испытал доверие к Тёмному Лорду, который обещал ему признание и уважение, не говоря уж о значительных материальных благах, что для нищего юноши было тоже весьма существенно. Он пришёл туда назло Лили (Ах, ты сочла, что я дерьмо последнее и упиванец? Я не собирался туда идти, у меня были другие планы, но раз ты так хочешь? Раз ты считаешь, что это моё – пожалуйста, мне же проще, меня уже звали!), а придя, оказался покорён обаянием человека, который, подняв знамя борьбы за чистую кровь, принял его, Северуса, нищего полукровку, как равного, который если и держался покровительственно, то всего лишь как старший с младшим, а не как высший и низшим. Так это было на посвящении. Хрупкое родившееся доверие было попрано почти сразу после этого и продлилось всего несколько дней, сменившись стремлением получить хоть что-то за то, что оказался вынужденым делать. Второй пароксизм доверия, доверия абсолютного и беспочвенного Северус испытал к Дамблдору, узнав, кого Волдеморт счёл своим основным противником. Дамблдор стал той соломинкой, за которую хватается утопающий, и как положено всякой соломинке не оправдал возложенных на неё надежд. Лили погибла, единственного человека когда-то лояльного Северусу не стало и весьма слабым утешением послужило то, что вместе с Лили погиб самый его заклятый враг, что перед смертью ненавистный Джеймс Поттер на своей шкуре испытал каково это – быть преданным и остаться в одиночестве. Даже то, что от Лили остался сын нисколько не утешало. Это был сын Джеймса, в первую очередь Джеймса. Северус уже сейчас представлял себе, как этого сопляка будут носить на руках просто потому, что ему повезло. Так же как Джеймсу ему будут петь дифирамбы, его будут окружать толпы поклонников и приятелей, а он, Северус, должен будет его защищать. Должен, потому что он жив, а Лили умерла. Умерла из-за него. И какое-то острое болезненное удовлетворение вызывал тот факт, что во искупление своего преступления он должен будет подчиняться тому, кто семь лет кряду равнодушно взирал на устроенную его любимчиками травлю, а потом непонятно ради чего подставил этих любимчиков. Один мёртв, другой без суда и следствия гниёт в тюрьме. Впрочем, Блеку Северус почти завидовал, потому что в его камере дементоры хоть и появлялись часто, но не пребывали всегда, а вот Северус сам себе был палачом, а от самого себя убежать невозможно, как ни старайся.
Снейп тряхнул головой, отбрасывая непрошенные воспоминания перемешанные с абстрактной философией. Он решительно макнул перо в чернильницу и чётким убористым почерком написал на пергаменте список стоящих перед ним проблем и задач, требующих решения. Несколько часов спустя план был составлен. Чёткий крепкий план, он учитывал все мелочи и давал Северусу возможность соединиться со своим ребёнком (он по-прежнему остро сожалел, что не может сказать ни «сын», ни «дочь») сразу по окончании войны независимо от того, кто победит и чем эта победа будет грозить ему лично.
Спустя три дня, во время которых Северус постарался даже за столом в Большом зале не встретиться с Дамблдором, он закончил большую часть приготовлений. Для начала он наведался в Гринготтс и отдал массу распоряжений, касающихся своего счёта. Затем в самой глубине Запретного леса был выстроен небольшой дом, защищённый чарами Фиделиус, хранителем тайны стал сам Снейп. Было опасно делать всё самому, без посторонней помощи, но Северус рискнул, потому что на этом свете не было никого, кому он мог бы доверить своего ребёнка. На данный момент он не мог его доверить даже самому себе. Поэтому в доме на одной из полок с ингредиентами и готовыми зельями появился флакон с воспоминанием. На этот раз Северус поработал над собственным сознанием ещё более тщательно, он спрятал вовне лишь то, что касалось рождения ребёнка и его местопребывания, история его зачатия была подкорректирована для Тёмного Лорда и дополнена воспоминаниями об экспериментах с зельями на крови. Это были подлинные воспоминания, просто никак не связанные с тем, что случилось после финального матча. Воспоминание об Олдворте, как окрестил Северус строение, было оставлено, Дамблдор должен был считать это место всего лишь убежищем на крайний случай, а от Волдеморта это воспоминание было загорожено достаточно надёжно. Здесь он мог переждать первое время, выяснить каково его положение в новом, послевоенном мире, зализать раны, осмотреться, придти в себя. А для дальнейшего времени был другой план, который следовало методично претворять в жизнь всё то время, что осталось до конца войны. Память о том, где хранится сосуд с воспоминанием о младенце, была извлечена из головы и развеяна над лесом. Серебристую дымку быстро поглотили стволы вековых деревьев. Ещё раз перебрав в памяти то, что хранилось в доме, а там было собрано всё необходимое: солидные запасы ингредиентов, не менее солидные запасы пищи, защищённые консервирующими заклятьями, потому что Северус учитывал возможность того, что ему придётся выдержать длительное заключение, книги, необходимое лабораторное оборудование, Северус Снейп вернулся в замок, чтобы продолжать нести свой более чем нелёгкий крест. С собой он нёс тщательно запечатанный и заколдованный конверт. Северус не помнил, что в конверте, он только точно знал, что конверт должен оказаться в столе у Флитвика. Это как-то с чем-то связано и очень важно. Просто жизненно важно.
Это было его завещание, но поскольку всё, что у него было, он завещал своему ребёнку, то о содержании документа он ничего не помнил. И лишь смутное осознание того, что у него есть некая безымянная и безвестная, но от этого не менее важная Причина, осталось Северусу на память о новорожденном.



Глава 4. Четырнадцать лет и полтора месяца назад.

Стоял яркий июльский день. В жарком, исходящем от земли мареве, колыхался насыщенный запах садовых цветов. Цветы пахли одуряюще даже для человека, и уж тем более они заставляли дуреть преклонных лет скотч-терьера, трусившего по садовой дорожке. Собачке не нравились эти запахи. Особенно розы. От них бедного пёсика даже слегка поташнивало, уж очень их было в этом саду много. Скотч-терьер торопился поскорее убраться из воняющего розами сада. Если только собаки умеют мечтать, то мечтал он о прохладных каменных плитах кухонного пола и миске с водой, стоящей под кухонным столиком. А ещё он сердился на хозяина, который вытащил его на жару из тихого дома, где всегда можно найти тенёк. Дом, куда так спешил маленький терьер, назывался просто «Дом на озере», во всяком случае, последние лет шестьдесят так его называли все местные жители. Но нынешний владелец дома сразу как заселился, гордо поименовал его «Торнтон-хаус» и требовал, чтобы домашние и прислуга называли его именно так. Прислуга не протестовала, ей за это платили, а домочадцам, в общем, было все равно. Один из домочадцев, а именно мальчишка лет тринадцати, плотный и белобрысый, в настоящий момент валялся в тени дерева на берегу озера и сердито глядел вверх. Можно было бы, конечно, сказать, что он уставился в небо, но его целиком заслоняла трепещущая масса листьев, сквозь которую лишь изредка на мгновение прорывался солнечный луч, так что он глядел вверх. Сердито. Причиной сердитости стало огромное внутреннее противоречие. Начиная с того самого дня, как ему, шестилетнему, подарили первую книжку по случаю того, что он научился читать, Абель Торнтон неукоснительно прочитывал всю художественную литературу, что ему дарили. Ему дарили книги почти всегда. На день рождения, на Рождество, по случаю перехода в следующий класс и вообще по любому поводу. Абель любил читать. Если говорить об общей годовой процентной массе получаемых им подарков, то на семьдесят пять процентов, то есть на три четверти, это были именно книги. И до сего года его всё в этом вопросе устраивало. Абель любил книги и любил подарки. Он с удовольствием дарил их, и получал, конечно, тоже с удовольствием. У него была масса родни и приятелей, которые принимали его подарки и дарили свои. Единственной ложкой дёгтя в этой бочке мёда была двоюродная тётя Пруденс. Она появилась в жизни Абеля сравнительно недавно, до этого тётя Пруденс жила в Восточной Африке со своим мужем, преподобным Чарльзом Фиц-Виттингтоном, пресвитерианским пастором. Абель её в жизни не встречал и знать о ней не знал до тех пор, пока пять лет назад преподобный не умер в своей саванне или где там ещё от какой-то тропической лихорадки, а его вдова не вернулась на родину. В Африке она портила жизнь туземцам, а здесь взялась за родственников. Доставалось всем, но сейчас Абель думал только о собственных несчастьях. Пять лет назад на его, Абеля, восьмилетие тётя Пруденс презентовала ему волчок. Супер. А на Рождество – плюшего мишку. Розового. В этом году мама, спровоцированная его зубовным скрежетом по поводу грядущей тёти Пруденс, тактично с ней поговорила. И тётя Пруденс подарила книгу. Но какую! Том стихов Теннисона. Абель терпеть не мог стихи. Это было единственное, что он не любил читать и единственное, что портило ему впечатление от выбранного в последнем учебном году школьного курса по литературе. Они с мистером Меридитом бодались целый семестр, пока преподаватель не понял, что Абель все равно не будет знать поэзию как следует. Они сошлись на том, что Абель сдает стихи по минимуму, а прозу подробнее, чем остальные ученики. И вот теперь это! Стишки сопровождались открыткой, в которой дорогому Абелю желалось быть столько же благочестивым и боголюбивым как его библейский тёзка, а также выражалась надежда, что вышеупомянутые стишки «будут способствовать воспитанию чувств и эстетическому развитию» дорогого племянника. Упоминалось так же о страстной любви благочестивой тёти к творчеству лорда Теннисона, что, несомненно, должно было стать для последнего наилучшей в глазах Абеля рекомендацией. Ужас!
Абель решительно не знал, что теперь делать. Разумеется, подаренные книги отнюдь не всегда были суперинтересны, отец, к примеру, чаще всего дарил что-нибудь познавательное. Но, как это ни забавно, даже в чтении хорошего толкового словаря можно найти массу приятного, если перед тем, как читать объяснение значения какого-нибудь редкого, никогда не слышанного слова, попробовать догадаться о нем самому. Особенно смешно вышло со словом «тирамису». Абель выдумал тогда деталь самурайских доспехов, уж очень по-японски звучало слово. А оказалось, что это итальянский десерт с каким-то девчонско-любовным значением. То есть в словаре-то стояло слово «куртуазный», и Абель добросовестно перечитал статью про это слово. Понял одно слово из пяти и сделал для себя общий вывод, что все это девчонская ерунда, «любовь-морковь» одним словом. Эти размышления существенно сгладили его негодование, и он даже перевернулся было на живот и собрался передислоцироваться так, чтоб дерево осталось за спиной, но тут ненавистный томик стихов снова очутился прямо перед носом и Абель, сердито фыркнув и презрительно отпихнув книжку, уселся, обхватив руками подтянутые к подбородку колени.
За всеми этими маневрами наблюдала из-за дерева крупная светловолосая женщина одетая в странное сочетание клетчатой ковбойской рубахи с коротким рукавом, широкой многослойной шифоновой юбки в мелкий цветочек и грязного холщового рабочего фартука, сильно измазанного землей на животе. Голову женщины венчала большая соломенная шляпа, лента которой некогда была украшена букетиком искусственных цветов, в память о них сохранилась одна обтрепанная веточка с обрывком тряпичного листика. Вместо букета за ленту шляпы была теперь заткнута пара чёрных резиновых перчаток, явно только что побывавших в употреблении. Это была леди Сесили Торнтон, мать Абеля, третья дочь графа Мейнуса и супруга хозяина Дома на озере адвоката сэра Арчибальда Торнтона.
Когда Абель обиженно уселся и уставился на воду, она вышла из-за дерева и тихо села рядом. Мальчик не шелохнулся. Сесили также как сын уставилась на воду и ровно сказала:
- Чемберлен обиделся.
Абель промолчал. Сесили выдержала паузу и заметила:
- Это не лучшая политика, ты же знаешь, он уже старенький и жару не любит. Зачем брал с собой, если не хотел с ним играть?
Абель снова не ответил ни слова. Это уже несколько встревожило Сесили. Она внимательно посмотрела на сына.
- Ну, что стряслось?
- Будто ты не знаешь, - буркнул мальчик с обидой в голосе. – Тётя Пруденс стряслась.
- Но я с ней говорила, милый, и она обещала подарить тебе книгу.
- Ага! – Абель сорвался на крик и сунул матери томик. – Ты погляди, что она подарила! Как я это читать буду?!
- А что такое? – осведомилась Сесили и открыла книгу. – О! Да это же Теннисон. Прекрасная книга, что тебе не нравится?
- Это стишки! – обвиняюще ткнул пальцем Абель. - Глупости девчонские. Любовь-морковь, розы - грёзы, и прочая чушь на постном масле.
Нет, не узнать вам ничего:
Закрыта крепко дверца
И спрятан ключ от моего
Израненного сердца;
И тайну, что хранится в нем,
Вовек вам не украсть;
Зачем вам знать, каким огнем
Во мне пылает страсть ?! – продекламировал он издевательски.

- Нет, это…- Сесили на секунду задумалась, а потом тоже продекламировала, - Поводья украшал агат,
Как звёзд кристаллы, что горят
В короне золотых плеяд;
Звенели колокольцы в лад
Дорогой к замку Камелот.
Сверкала перевязь с гербом,
И рог лучился серебром;
Звон лат будил поля, как гром,
Близ острова Шалот.
- Это что, про рыцарей? – недоверчиво спросил Абель. – А кто это написал?
- Тот самый Альфред Теннисон, который тебе так не нравится, - усмехнулась Сесили.
- Ну, может он и ничего, этот Теннисон, хотя по открытке тёти Пруденс это не поймёшь. Согласись, рыцарь и благочестие как-то плохо между собой сочетаются. Во всяком случае, то благочестие, которое подразумевает тётя Пруденс.
- Ну, тут я с тобой, пожалуй, соглашусь, - рассмеялась Сесили Торнтон. – Благочестие тётушки Пруденс вещь действительно с рыцарями несовместимая и вообще невыносимая, а потому практически не существует в природе. Ладно, я пойду обратно в сад, откуда мне пришлось уйти благодаря обиженному Чемберлену. На твоём месте я бы задобрила его парой собачьих галет, иначе он будет дуться на тебя неделю.
- Посмотрим,- буркнул Абель. Он уже перевернулся на живот и раскрыл книгу. Мама успокоилась, сын перестал переживать из-за неуместного подарка, а это было главное. В конце концов, тётя Пруденс не так уж часто их навещала, и попросту не стоила радикально испорченного настроения младшего сына Сесили Торнтон.
Она отошла всего на сотню метров, но к тому моменту, как она вернулась к рыхлению почвы под своими любимыми сортовыми розами, Абель был уже невероятно далеко в старой доброй Англии времен короля Артура, когда водились драконы, доблестные рыцари побеждали великанов, а волшебники зачаровывали прекрасных дев.
За каких-то пару часов мальчик проглотил полкниги и добрался до истории, пленившей на всю жизнь его душу.
- Забыты кросна, челноки,
Шаги сквозь комнату легки,
Взгляд устремился вдоль реки
Там солнце, поле, васильки,
Там славный рыцарь Ланселот.
Ткань колдовская прочь летит,
Сеть трещин зеркало клеймит,
«Беда мне!» - горестно кричит
Владычица Шалот… - прошептал он вслух, захлёбываясь от сознания того, что сейчас случится что-то непоправимое, что неведомое проклятье только что было активировано как таймер на бомбе, что она так и не подойдёт к рыцарю, который пленил её настолько, что она забыла о смерти. И смерть пришла и унесла её всего лишь за то, что она посмотрела на него, живого и настоящего, а не на мёртвое тусклое отражение. В этой истории было что-то, что зацепило Абеля и заставило нечто внутри измениться насовсем, стать совершенно другим, нежели раньше, а может быть просто повзрослеть. И это изменение стало его тайной, он не сказал о том, что ощутил никому, хотя обычно всё, что с ним случалось, он рассказывал матери. Он обсуждал с ней прочитанное всегда, но на сей раз, рассказывая о том, что ему понравилась поэзия Теннисона и первый раз в жизни он испытывает к тёте Пруденс нечто похожее на приязнь, Абель тщательно обошёл молчанием и «Владычицу Шалот» и то, что в отношении тёти Пруденс он теперь испытывал любопытство. Это был интерес сходный с интересом читателя детектива, который азартно стремится разгадать, кто убийца, и сделать это непременно раньше сыщика. Ведь, в самом деле, в некотором роде тётя Пруденс совершила зверскую расправу над самой собой. Разве может такая нудная, назойливая, постно-благочестивая ханжа как тётя Пруденс любить такие стихи? Она любила их раньше, значит раньше была какая-то совсем другая тётя Пруденс, с которой что-то случилось, раз она превратилась в то семейное пугало, каким являлась сейчас. В ней что-то изменилось так же, как сейчас что-то изменилось в нём. Что изменилось? Как изменилось? И, наконец, почему изменилось? Всё это были вопросы без ответов. Так у Абеля Торнтона появился живейший интерес к психологии.



Глава 5. Продолжение истории. Один год шесть месяцев и двадцать три дня спустя. Северус

Северус Снейп сидел в Олдворте за Столом. Это был практически платоновский стол-идея, ибо являл он собой примитивную конструкцию типа «четыре палки и широкая доска сверху». При этом Стол совмещал в себе все имеющиеся у стола функции, то есть одновременно был письменным, обеденным, кухонным, лабораторным, а в настоящий момент ещё и гримёрным.
Перед Северусом на столе были разложены парик, коробка грима, брусок гримёрного пластилина, ватные шарики, кисточки и масса прочей мелочи, которая, согласно заверениям продавца-маггла из магазина театральных товаров, должна была преобразить его в другого человека. Пришла пора выпустить Сержа Санфруа в свет. Этот персонаж являлся плодом долгих раздумий Северуса, он тщательно продумал его биографию, выбрал момент, когда статья нового гения зельеварения (а заодно и его, Северуса, оппонента) выйдет в печать, выдумал и внешность. Не то, чтобы именно так ему и хотелось выглядеть, но Снейп хорошо понимал, что оборотное зелье ему в создании новой личности не подмога, чарами он владел не слишком уверенно, к тому же всегда есть риск напороться на кого-нибудь достаточно любопытного и умелого, кто эти чары сперва обнаружит, а потом раскроет, значит, следует преображаться маггловскими методами. Впрочем, его новая личность будет редко появляться на людях. Пару раз объявится в редакции «Алхимика» и «Вестника Зельевара», чтоб там поверили, что такой есть на самом деле, а больше и не надо.
Собственная внешность Снейпа обусловила некоторые аспекты внешности и биографии Сержа. Так с сожалением пришлось отставить в сторонку возможность изменить цвет глаз. Продавец в магазине сказал, что его чёрную радужку не перекроют ни одни линзы. Чёртов с детства осточертевший шнобель тоже диктовал свои условия, поэтому-то Северусу и пришлось сделать свое alter ego французом. Чёрные птичьи глаза и соответствующей формы нос помноженные на то, что лёгкий французский акцент Снейп сумел бы сымитировать. Для желающих поговорить с ним на языке Вольтера, у Северуса была заготовлена отмазка, что он родился уже здесь и родители-французы говорили дома только по-английски, так что кроме акцента он из языка предков не усвоил ничего. Кроме того, в Хогвартсе его alter ego ни разу не бывало, ибо обучалось по состоянию здоровья дома, а экзамены на СОВУ и ТРИТОН сдавало в министерстве экстерном.
Итак, Северус сидел за Столом и глядел в зеркало. Он часто глядел в зеркало, причём не равнодушно, как смотрится каждое утро любой бреющийся мужчина. Нет, Северус вглядывался в свое отражение страстно, это даже некоторым образом роднило бы его с Локхартом, если бы не абсолютно разный настрой. Снейп ненавидел свою внешность, свою судьбу и своё имя. Ненавидел себя, каким был и каким стал в результате этой ненависти. У него внутри было что-то вроде незаживающей раны.
Время – великий лекарь, что бы с человеком ни произошло, оно сглаживает углы и утишает страдание. Притупляются с годами чувства вины и потери, все реже и реже отдаваясь в душе человека болью. Но над душой Северуса Снейпа время оказалось не властно, она словно была обута в те сапоги из сказки, что оставались новыми целых десять лет и тот, кто носил их, всё должен был служить в работниках, и всё не мог вернуться домой, ведь его уговор гласил: «Работаешь, покуда сапоги целы. Как развалятся – пожалуй за расчётом». Те сапоги хотя бы были по ноге. А Северус вот уже шестнадцать лет носил те, что трут и давят. И не мог с этим ничего поделать. Казалось бы, со временем разнашивается и принимает форму ноги любая обувь, но всякий раз, как нечто подобное случалось, они вдруг дьявольским образом меняли форму, снова натирая и сдавливая снейпову душу, только уже в других местах и со свежими силами. Воистину, хотите избавиться от мелких неприятностей – купите тесную обувь или женитесь. Стоило хоть намёком коснуться больного места, как на месте умного, независимого, храброго и циничного мужчины возникал обозленный на весь мир подросток. Изгой, пария, нищий полукровка, умудрившийся оттолкнуть ту единственную, что приносила в его жизнь немного света. Последние шесть лет пытка стала совсем невыносимой, фактически, Поттер одним своим присутствием расковыривал больное место и Снейп мстил. Он мстил и ему и Лонгботтому за то, что у них были все условия для того, чтоб попасть в такое же как у него положение, но нет! Их любили, с ними дружили, их ценили. Просто так, ни за что, а скорее даже вопреки, как в случае с забитым робким увальнем Лонгботтомом. Пентюхом, забывчивым слюнтяем! Трясётся на каждом его уроке как перед…и сравнения-то не было, разве что из детства, как под дулом автомата. Почему они всё равно получают то, что ему так никто и не дал? Чем он был хуже? Северус с ненавистью всматривался в свое бледное костистое лицо. Тонкие губы, такие бледные, что их практически не видно, сероватый цвет кожи, сальные патлы с секущимися концами вечно падают на физиономию, но как они ни стараются занавесить всё это безобразие, нос не скроешь ничем. Ненавистный папашин шнобель! За одно только это «наследство» папашу стоило возненавидеть вовеки. Вряд ли на свете найдётся хоть один молодой человек, довольный собственным носом, но если бы проводили конкурс на степень недовольства, то Северус совершенно точно очутился бы в числе лауреатов. Он конечно не был таким уж молодым в биологическом понимании этого слова, но в зеркало сейчас гляделся не сильный тридцатисемилетний маг, выдающийся зельевар и шпион с немалым стажем, а шестнадцатилетний юнец, который за все эти годы так и не смирился с тем, что ему предпочли жалкое ничтожество, способное только выпендриваться, нападать на противника с численным перевесом один к четырем и гоняться на метле за мячиком. С мазохистским упорством Северус в очередной раз разглядел в мельчайших подробностях свое несовершенство, присовокупив к этому идиотское имя. За имя его дразнили в детстве даже чаще чем за нос и лохмотья. Именно поэтому он выбрал для псевдонима самое банальное из всех французских имен, лишь бы начиналось на ту же букву, что и Северус. Профессор хорошо знал, как легко засыпаться на мелочах, поэтому новые инициалы совпадали со старыми. Ведь подпись человек ставит частенько автоматически.
Наконец, Северус встряхнулся, мстительно оскалился двойнику в зеркале и занялся его методичным уничтожением. Всё, что можно было изменить, Северус изменил. Сначала надел парик с лысиной обрамленной каштановыми кудряшками. В тот же каштановый цвет были выкрашены брови, тут уж он воспользовался собственным составом, который не требовал от него вытравлять родной чёрный цвет. Нос слегка изменил форму под воздействием пластилина. Лицо стало розовым и на пухлых (благодаря ватным тампонам во рту) щеках появился здоровый румянец. На этом фоне слишком бледными стали губы, это было нелогично, и Северус сделал их ярче. Накладка на зубы сделала их ровными и белыми, Северус про себя чертыхнулся, со всем этим хозяйством во рту надо было ещё привыкнуть говорить не шепелявя. Он приклеил каштановые усики и бородку клинышком, привязал к животу небольшую подушку, потом надел серую, дорогую, но довольно помятую, как того требовал характер, мантию, прожжённую на рукаве и украшенную полудюжиной живописных пятен. Руки были смазаны кремом, изменившим оттенок кожи. Последним штрихом стали круглые очки в толстой роговой оправе. Глаза за ними стали казаться маленькими, словно булавочные головки, Северус почти ослеп, затем вспомнил ещё кое-что и вытащил из кармана баночку с линзами. Сперва он, чертыхаясь, вставил их в глаза, потом нацепил снова очки. Зрение более-менее вернулось к норме, хотя качество оставляло желать лучшего. После этого, Северус снова посмотрел на себя в зеркало. Отсутствие квалификации било в глаза. Нос был кривоват, граница на лбу, где кончался парик и начинался собственно лоб, была видна невооруженным глазом, румянец на разных щеках был разной интенсивности, ус с одной стороны еле держался. Северус возблагодарил в душе собственную предусмотрительность, повелевшую ему попробовать, как всё это будет выглядеть, заранее. Перечитав ещё раз инструкции, он принялся поправлять огрехи. Часа через три Серж Санфруа стал выглядеть приемлемо. Если не приглядываться, так и вовсе неплохо. Северус увеличил зеркало так, чтоб оно отражало его в полный рост, отлевитировал его к стене, и внимательно осмотрел полученный результат. Затем осклабился, потёр руки и часто заморгал.
- Неплохой сумасшедшИй профессОр, - удовлетворенно сказал он зеркалу, грассируя и напирая на ударение в последнем слоге. – А если точнее – то абсолютно чокнутый, - добавил он уже обычным своим перманентно недовольным тоном.
На первое перевоплощение ушёл целый вечер. В последующие несколько вечеров профессор гримировался всё увереннее и быстрее и, наконец, сочтя, что может преобразиться в мсье Санфруа без малейших затруднений, Северус назначил время для своей встречи с редактором «Вестника зельевара», благо редактор этой встречи добивался уже несколько месяцев.



Глава 6. Шесть лет и пять месяцев спустя. День первый продолжение

Элен снова присела на корточки перед маленькой фигуркой. Главное, чтобы мальчик не боялся. Ноги малыш выпачкал, это и неудивительно, в квартире была такая грязь с утра. Как ему только это удалось маленькому, голодному, избитому, с распухшей больной ногой? Девушка не понимала, зачем он это сделал, но была очень благодарна и обещала самой себе и всем богам, которые пожелали бы прислушаться, что впредь будет сама регулярно наводить порядок. Надо было как-то высказать мальчику и благодарность, и упрёк, ведь ему не надо было мучить больную ногу. Но этот ребёнок вряд ли адекватно воспримет упрёк, опять будет шарахаться и ждать удара. Она ещё ничего не сказала, а он уже приготовился. И слёзы в глазах стоят. Вообще, слёзы это, пожалуй, даже к лучшему. Пусть поплачет, детям иногда надо плакать. Да что там, даже взрослым надо плакать, когда плохо, кто не плачет – зарабатывает себе ранний инфаркт, только и всего.
- Давай-ка, я отнесу тебя в ванную, и помоем тебе ножки, - тихонько прошептала она. – А то ты такую чистоту навёл, смотреть больно. Жалко, если снова испачкается. Не надо меня бояться, малыш.
Он безропотно позволил взять себя на руки и отнести в ванную комнату, где Элен посадила его на бортик ванны.
- Держись крепче, не упади. Сейчас вымоем тебе ножки, оденемся и пойдём пить молоко и есть кашу. Хорошо?
Мальчик кивнул. Девушке хотелось бы надеяться, что в этом жесте присутствовала не только покорность, но и энтузиазм. В кухне она поставила его на угловой диванчик, велела подождать и вернулась с трусами и пледом, а также с пакетом молока. Одевать ребёнка полностью, пока его не осмотрел Дон, было бессмысленно. Элен положила вещи рядом с мальчиком и повернулась к нему с только что купленными белыми трусами в руках. Ребёнок смотрел на них, как на чудо.
- Я помогу тебе, маленький, чтоб ты не повредил ещё сильнее ногу.
Мальчик позволил надеть на себя предмет одежды и завернутый в плед тихо сидел, пока девушка ставила стакан молока в микроволновку, а второй стакан выливала в кастрюльку и ставила на плиту. Насыпав в мисочку крупу, Элен принесла из сумки купленные в магазине пластиковые емкости со льдом.
- Ножка болит? – спросила она. – Только честно.
Мальчик нерешительно кивнул.
- Скоро придёт доктор и приведёт твою ногу в порядок. А пока мы приложим к ней лёд, и она будет болеть не так сильно. Понял?
Кивок.
- Вот и молодец, - улыбнулась Элен своему гостю. Примотав лёд к лодыжке мальчика, она вынула из микроволновки стакан тёплого молока и протянула ребенку. Тот нерешительно взял его обеими руками, потом посмотрел на неё.
- Что-то хочешь спросить? – подбодрила она его.
- Да, мэм, - кивнул мальчик и прошептал быстро, словно решаясь на что-то запретное, - это…это всё мне? Целый стакан молока?
- Да, конечно, - кивнула Элен, глядя, как малыш жадно пьёт. Удивляться не приходилось, мальчик два дня не ел ничего, вряд ли его кормили сытно, когда давали хоть что-то. И откуда бы он ни появился в её квартире, он появился из какого-то дома. Если можно назвать этим словом место, где обитает мучившая ребёнка банда изуверов. Он был тёплый, не с улицы. И это его поведение. Стремление извиняться, ограничиваться словами «да, мэм» и «нет, мэм», все указывает на то, что его кто-то на это натаскивал. Воспитывал. В груди Элен клокотала ярость, уж она найдёт этого «песталоцци» и ему мало не будет, и Дон ей в этом поможет.
При мысли о Доне на душе немного потеплело. Это был самый чадолюбивый мужчина, какого она знала. Даже странно было, что ей ни разу в голову не пришло в самом начале их знакомства попытаться побороть свое безразличие к нему как к мужчине. Он был бы прекрасным мужем и отцом, как раз таким спутником, о каком она вроде бы для себя мечтала. И он знакомился с ней совсем не с братско-дружескими целями. Но вышло как вышло. Элен ни за что не смогла бы переспать с Доном. Зато они теперь очень дружны и Хоуп, жена Дона, совсем к ней не ревнует, потому что они тоже подруги. У Дона маленький сын, племянники, дети старшего брата-алкоголика, которые проводят в семье Дона куда больше времени, чем с родителями. Сейчас они с Хоуп готовятся усыновить ещё двоих малышей. Жене Дона не стоит больше рожать, а детей им хочется много, вот и хотят взять из приюта. Так что с этим малышом Дон ей непременно поможет.
На плите в кастрюльке закипело молоко, и она, быстро помешивая, всыпала туда тонкой струйкой крупу, а потом добавила соль и сахар. Спрашивать мальчика, как ему больше нравится, смысла не было, он вряд ли обладает собственными вкусами. Сперва его надо просто покормить. Через пару минут она вылила готовую кашу в тарелку. Остудить и готово. Ребёнок смотрел на кашу с жадностью, но давать ему в его состоянии кипяток было не лучшим выходом. Секунду подумав, Элен добавила немножко сливочного масла и принялась помешивать, чтоб еда быстрее остыла. Видя, что тарелка осталась перед ней, мальчик снова уставился в пол. Видимо сделал вывод, что это еда не для него.
- Скажи мне, малыш, как твой животик? Не болит? Только честно.
Мальчик прижал ладошку к животу и прислушался к ощущениям.
- Нет, мэм. Там тепло и хорошо. Спасибо, мэм.
- Кушать очень хочешь?
Малыш быстро посмотрел на Элен, тут же отводя глаза, и пробормотал:
- Извините, мэм.
Девушка начала от этого уставать. Она была терпелива, но уж очень трудно было с ним поладить. Она не винила мальчика, просто хотела немного ускорить процесс. Ей очень мешало, что он не назвал своего имени и только догадки о том, как именно с ним обращались, не давали ей настаивать. Она не была уверена, что он знает свое имя и вообще имеет его. Пока придётся довольствоваться наименованием «малыш», как говорится, на безрыбье…
- Давай договоримся, маленький, - тихо и мягко произнесла она. – Тебе можно смотреть прямо. Даже нужно, потому что вежливые люди так и смотрят, а мы ведь хотим, чтоб ты был вежливым мальчиком. Не надо бояться, не надо извиняться, хорошо?
Мальчик кивнул и в первый раз задержал взгляд на её лице. Это была маленькая победа, хотя Элен не обольщалась, прежде чем ребенок начнёт смотреть вокруг с нормальным детским любопытством пройдёт немало времени. Теперь надо было решить ещё одну проблему.
- Пойдём дальше, - она старалась говорить так мягко, как только могла. Это не было трудно, девушку переполняла нежность к этому маленькому созданию, к тому же так похожему на её любимого пусть и выдуманного мужчину. Просто ей всё время казалось, что она говорит недостаточно нежно. Недостаточно спокойно и ласково, чтоб успокоить мальчика, помочь ему расслабиться. – Мне необходимо знать, как ты себя чувствуешь. Особенно сейчас важен твой животик. Мне очень трудно тебя понять, когда ты говоришь только «да» и «нет». Ты понимаешь, зачем это надо?
В чёрных глазах малыша вспыхнул испуг, и он с ужасом посмотрел на пустой стакан, а потом помотал головой. Элен про себя чертыхнулась, опять напугала ребёнка. Ладно, сейчас она попробует всё разложить по полочкам. Дай Мерлин, чтобы он понял. Тьфу ты, привязался же этот Мерлин. Фанфиков меньше читать надо. С другой стороны, зато она не удивляется тому, что у неё в квартире находится малолетний волшебник, провернувший с перепугу стихийную аппарацию. Девушка тихонько вздохнула и попробовала кашу, та ещё не остыла до нужного уровня, и Элен принялась помешивать её в другую сторону.
- Видишь ли, малыш, когда человек долго не кушает, а потом получает еду, ему кажется, что он ужасно голодный и может съесть очень-очень много. Вернее голодный-то он голодный, но если съест сразу много, то живот заболит и человека тут же стошнит. Я понимаю, что ты очень голоден, но мы ведь не хотим, чтобы тебя тошнило. Пожалуйста, попробуй рассказать мне, что ты чувствуешь в животике? Хорошо? Попытаешься?
Мальчик испуганно посмотрел на неё и нерешительно кивнул. Потом медленно проговорил, прислушиваясь к ощущениям внутри:
- Там раньше всё бурчало и иногда было больно, как будто всё завязывалось в узел, а теперь тепло и хорошо, - малыш помолчал, потом шепотом сказал. – Я ещё хочу кушать, может мне можно будет что-нибудь ещё съесть, когда я помою окна? Я просто не успел, мэм. Я умею, правда! – и виновато закончил, - извините, мэм.
- Вот что, малыш, - сказала девушка, снова пробуя кашу и с облегчением чувствуя, что она теперь не обжигает, а значит можно не пытать голодного ребенка видом близкой еды. – Никаких окон тебе мыть не надо. Тебе и прибираться не следовало, надо было полежать и отдохнуть, как я сказала. Я тебе очень благодарна за то, что ты сделал, но знаешь, маленькие мальчики не должны столько убираться. Извини, что тут был такой свинарник. Больше такого не будет. А сейчас ты пообещаешь мне одну вещь. Слушаешь меня?
Мальчик кивнул.
- Внимательно слушаешь?
Снова кивок и неудачная попытка оторвать взгляд от тарелки.
- Это твоя каша. Только твоя, я её просто остужала, чтоб ты не пытался глотать кипяток. Пожалуйста, постарайся взять себя в руки и есть медленно. Понял?
Кивок. Чёрные глаза не отрываются от белой с золотистым кантом тарелки.
- После каждой проглоченной ложки каши ты будешь прислушиваться к себе. Как только почувствуешь, что в животике нехорошо, сразу же прекращай есть. Не бойся, никто не отберёт у тебя еду. Через час мы её разогреем, и ты снова поешь, хорошо?
Малыш кивнул, и Элен пододвинула к нему ложку и тарелку. Мальчик зажал ложку в кулачке, и девушка поняла, что вероятно до сих пор ребёнку приходилось есть руками, держать ложку он не умел. Коснувшись пальцем бортика тарелки, мальчик прошептал:
- Красивая.
Поначалу он действительно старался есть медленно, но вскоре начал наращивать темп и ей пришлось его придержать.
- Медленнее, малыш, - улыбнулась Элен. – А не то я буду вынуждена кормить тебя с ложечки.
Мальчик снова стал зачерпывать кашу пусть не очень эстетично, но достаточно медленно. Каша прошла без последствий, но давать что-то ещё Элен не решилась. Пока было достаточно, теперь следовало дождаться Дона. Малыш странно на неё поглядывал, словно не зная, что ему теперь делать. Она забрала у него тарелку и вымыла, чувствуя, как чёрные глаза сквозь занавесь длинных волос напряжённо смотрят ей в спину. Продолжать сидеть на кухне не было никакого смысла, Элен подняла завёрнутого в плед ребёнка и отнесла его в комнату на диван. Малыш продолжал, пользуясь её разрешением, тревожно смотреть на неё.
- Хочешь что-то спросить? – поинтересовалась она, и мальчик кивнул. – Ты можешь задавать любые вопросы.
- Почему вы не приказали мне вымыть посуду, мэм?
- Потому что ты и так очень много сделал, потому что у тебя болит нога, потому что ты – мой гость.
- Я не гость, мэм! Я прислуга! Пожалуйста, оставьте меня себе. Не надо столько еды, не надо позволять пользоваться мебелью и красивой тарелки тоже не надо. И меня можно наказывать, только на цепь, пожалуйста, не сажайте! Я буду всё-всё делать, только не надо обратно к Ноблям, пожалуйста, не надо!
Малыш разревелся и сделал попытку выбраться из пледа и сползти с дивана на пол, но Элен подхватила его на руки и усадила к себе на колени. Обняв рыдающего ребёнка, она начала укачивать его, тихо говоря:
- Ну что ты, маленький. Успокойся. Я никому тебя не отдам. Всё будет хорошо. Конечно, ты останешься здесь. Не надо плакать, не надо бояться. Никто не ударит, никто не обидит. Всё закончилось. Всё будет хорошо. Сейчас придёт доктор, посмотрит нашу ножку и бок. И мальчик наденет пижаму и ляжет спать, потому что очень устал. А когда проснётся, будет смотреть мультики и есть горячее пюре.
Худенькое тельце постепенно перестало сотрясаться от рыданий, мальчик притих. Но девушка всё качала и качала его, раз за разом повторяя, что всё закончилось, и никто не обидит.
Когда Дон позвонил в дверь, Элен осторожно ссадила малыша на диван и пулей понеслась открывать. Ей не хотелось и на минуту оставлять ребёнка одного. Через несколько минут Дон вошёл в комнату. Он успел раздеться, сменить обувь на свои постоянные тапочки и вымыть руки. И аптечка была с ним. У Элен отлегло от сердца. Распухшая нога малыша сильно её беспокоила. Она села к мальчику на диван, снова обняла его, благо он после того, как выплакался, не отстранялся, и опять принялась шептать:
- Это дядя Дональд, он доктор. Он посмотрит тебе ножку и сделает так, чтоб она не болела. Может быть, будет немножко больно сначала, но потом всё будет хорошо, малыш. И, пожалуйста, постарайся отвечать на все вопросы, которые задаёт доктор, хорошо?
Ребёнок снова кивнул, глядя на доктора каким-то непонятным взглядом. Страх сочетался в этом взгляде с восхищением. Дон уселся на диван, размотал плед и осторожно положил ногу малыша себе на колени. Сняв пакет со льдом, он осторожно ощупал распухший сустав и вздохнул:
- Да, душа моя, ты была совершенно права, ребёнок вывихнул лодыжку. Я бы даже сказал, ему её вывихнули. Мне как-то попадалась статистика по типам вывихов различных суставов. Это его кто-то, вероятнее всего, очень удачно пнул. Прицельно, я бы сказал, хотя возможно и случайное попадание. Прежде чем вправлять, я хотел бы увидеть остальное.
Ни слова не говоря, Элен развернула плед, и Дон сдавленно охнул, а потом обернулся к девушке.
- Где ты его нашла?
- Он появился неизвестно откуда посреди комнаты за полчаса до того, как я тебе позвонила.
- Что значит «появился»?
- То и значит, я понятия не имею, откуда он взялся, так что вызывать полицию и скорую не стала, сейчас ему немного лучше, но когда он только появился, это был полный кошмар. Он меня с испугу даже укусил.
Мальчик в ужасе дёрнулся, но Элен немедленно постаралась его успокоить:
- Всё в порядке, малыш, я уже говорила, что не сержусь.
Немного успокоенный ласковым голосом мальчик чуть-чуть расслабился.
- А что это за следы у него на шее? – спросил Дон.
- Это был строгач.
- Что?!!
- Туго затянутый строгий ошейник. С поводком. И ты бы видел, какое на нём было рваньё.
- Где это все? – сдавленным голосом осведомился Дон.
- В мусоре.
- Доставай, я схожу в машину за фотоаппаратом. Я хочу, чтобы та сволочь, что это сделала, села, а ещё лучше - была повешена! И к дьяволу закон от 18 декабря 1969 года.
- Тихо, Дон. Не пугай ребёнка, - сказала Элен, ласково поглаживая мальчика по руке. Мужчина улыбнулся:
- Не бойся, малыш, всё будет хорошо.
Когда Дон вышел, мальчик испуганно посмотрел ей прямо в глаза:
- На меня ведь не оденут снова ошейник, мэм? Пожалуйста.
- Ну, что ты, конечно нет. Он только сфотографирует его и следы на твоей шее, чтоб было доказательство, что с тобой плохо обращались. Не бойся, малыш. Больше ничего не бойся.
Вернувшись, Дон тщательно зафиксировал на пленке всё, что было нужно для доказательства жестокого обращения. А затем взялся за лодыжку мальчика.
- Сейчас будет больно, малыш, потому что я сильно дёрну тебя за ногу, но сразу после этого станет намного легче, чем сейчас. Там у тебя косточка встала не на свое место и всем мешает. Я её вправлю, и все будет в порядке. Готов?
Малыш серьёзно кивнул, и Дон одной рукой ухватил малыша за ногу, а другой – взялся за маленькую стопу и дёрнул. Мальчик снова издал свой странный беззвучный крик, а кость с тихим щелчком встала на место.
- Вот и всё, - сказал Дон, открывая аптечку и извлекая эластичный бинт. – Сейчас мы это забинтуем, и ты сможешь ходить почти не хромая, а через пару дней всё совсем пройдёт.
Покончив с повязкой, он попробовал погладить малыша по щеке, но тот отшатнулся. Элен поняла, что незнакомый человек его всё ещё пугает. Дон не обиделся, улыбнулся мальчику и сказал:
- Ну, а теперь, молодой человек, покажите-ка ваш бок.
Мальчик послушно повернулся, демонстрируя здоровенный густо-фиолетовый синяк на боку. Несмотря на то, что Дон старался осматривать его очень аккуратно, малыш несколько раз не сдержал стон. Он не кричал, а тихонько скулил, и у Элен сжималось сердце, и она гладила ребенка по голове и шептала, что всё скоро закончится.
- И почему ты не пошла в медицину? – подколол её Дон, завершая осмотр. – Диагноз идеально точен. Вывих лодыжки и треснули два ребра. А также ушибы, являющиеся следствием удара обо что-то тупое, или ударов чем-то тупым. Ну и ремень. Чем тебя били, малыш?
- Джудит пиналась, а дядя Роджер порол ремнём, сэр, - тихо сказал мальчик, и снова взмолился: - Не отдавайте меня назад, мэм, пожалуйста.
- Ни за что, - твёрдо пообещала Элен.
- Сколько тебе лет, малыш?
- Примерно шесть, сэр. Точно большее, чем пять.
- А когда у тебя день рождения?
- Не знаю, сэр.
- Ну, а как твое имя?
Мальчик сжался в комочек и едва слышно прошептал:
- Не знаю, сэр. Я знаю только фамилию.
- А фамилия?
- Нободи, сэр, - так же чуть слышно прошептал он.
- Никто? – удивился Дон. – Но почему?
- Так захотел мистер Нобль, сэр.
Элен поняла, что мальчик боится даже упоминать людей, с этой фамилией и решила выяснить всё позже.
- Отстань от мальчика, - велела она Дону. – Лучше послушай его, возможно, мне показалось, но по-моему у него слегка затруднённое дыхание.
Мужчина извлёк из коробки стетоскоп. Привычно прошелся сперва по груди, потом по спине малыша, который послушно дышал и задерживал дыхание, когда он просил. Отложив инструмент, Дон кивнул, подтверждая её предположение.
- Какие-нибудь лекарства ещё нужны? Прямо сейчас, - спросила девушка.
- Я бы дал ему лёгкое успокоительное, чтоб он заснул. Вот это, - он достал из аптечки упаковку таблеток и вынул одну из них.
- Дай мне, - велела другу Элен. – И принеси стакан воды с кухни.
Пока Дон ходил за водой, девушка внимательно поглядела мальчику в глаза и мягко сказала:
- Я тебе обещаю, малыш, я ни за что не отдам тебя обратно. А теперь тебе нужно поспать. Доктор сейчас принесёт воды, и ты выпьешь таблетку. Хорошо? А чтоб тебе было спокойнее, я тоже выпью такую таблетку. Хорошо?
Мальчик кивнул, хотя испуга в глазах не убавилось. Вернувшийся Дон протянул ей стакан с водой. Элен проглотила таблетку и запила её. Потом дала ещё одну таблетку мальчику.
- Не бойся, тебе просто будет немного проще заснуть. Тебе обязательно надо поспать.
Малыш судорожно вытолкнул из себя воздух, потом решился и проглотил таблетку.
- Вот и молодец, - похвалил его Дон, доставая из аптечки мазь. – Сейчас я смажу твои ушибы, чтоб было не так больно и поскорее зажило, а потом - спать.
Элен встала, чтоб сходить за купленной для малыша пижамой, но мальчик так испуганно дёрнулся, боясь остаться с незнакомым человеком наедине, что девушка тут же остановилась.
- Дон, принеси из прихожей сумку с одеждой, и, пожалуйста, ты достанешь без проблем, в шкафу на верхней полке мой призовой слон.
Молодой человек вышел, а девушка принялась осторожно смазывать синяки ребёнка прохладной белой мазью. Через минуту Дон вернулся, держа в одной руке большой пакет, а в другой – большого плюшевого слона.
- Найди пижаму, она зелёная такая, - велела Элен, не прекращая своего занятия, синяков было очень много. Мальчик посмотрел на неё просительными глазами, а потом шёпотом попросил:
- Простите, мэм, не могли бы вы мне дать что-нибудь, куда я мог бы пописать.
- Малыш, ты разве не умеешь пользоваться туалетом?
- Умею, но таким, как я не позволяется пользоваться туалетом, - прошептал мальчик несчастным голосом. Дон смотрел на ребёнка в шоковой оторопи.
- Дон, проводи ребёнка и объясни, если что, - устало попросила Элен. Она только сейчас поняла, как не выспалась, и осознала, что принимать успокоительное сейчас было, по меньшей мере, опрометчиво. С другой стороны, а у неё был выбор? – Не надо бояться, малыш, дядя Дональд ничего тебе не сделает, к тому же я совсем рядом. И, пожалуйста, запомни, что туалетом пользоваться можно в любой момент, без всякого разрешения и говорить спасибо по этому поводу тоже не надо.
Когда мужчины вышли, Элен быстро разложила диван и застелила его свежим бельём, а потом выудила из пакета зелёную фланелевую пижаму с аппликацией в виде плюшевого мишки на курточке. Шарф мишки и воротник пижамы были скроены из желто-черно-зеленой шотландки. Следом за пижамой из пакета были извлечены клетчатые тапочки в похожей цветовой гамме и Элен подумала, что должно быть уже отключается, иначе не дала бы ребёнку шастать по дому босиком. В этот момент указанный ребёнок появился в дверях комнаты. При виде худенького тельца расписанного мерзкими рубцами, у Элен в очередной раз подкатил к горлу ком, но она его муженственно (Терри Пратчетт (с)) проглотила и улыбнулась.
- Иди сюда, - поманила она мальчика. Ребёнок подошёл. Он всё так же недоверчиво смотрел и на всякий случай втягивал голову в плечи. Теперь, когда вывих был вправлен, а щиколотка обмотана плотным бинтом, он почти не хромал. Девушка погладила малыша. Сперва он вздрогнул, но секунду спустя подошел вплотную, недоверчивый как бездомный чёрный котёнок, но так жаждущий ласки.
- Переодевайся в пижаму и ложись под одеяло.
Мальчик зачарованно глядел на разложенную поверх одеяла одежду. Потом он погладил медвежонка ладошкой и посмотрел прямо на Элен.
- За что это всё, мэм? Что я сделал? Или что я должен сделать?
- Ты ничего не должен, милый, - девушка снова его погладила. – Это только то, что есть у всех.
- У меня никогда этого не было.
- Это было неправильно, малыш. Это было очень-очень неправильно. Ты больше не вернёшься к тем злым людям, и у тебя будет всё необходимое, чтобы расти здоровым и хорошим мальчиком. А чтобы выздороветь, тебе обязательно надо поспать. Надевай пижаму и ложись.
Малыш уже почти без страха и стеснения снял с себя прежнюю обновку и быстро натянул пижаму. Когда скрылись синяки и уродливые рубцы, он стал казаться нормальным ребёнком, разве что немного слишком худеньким и хрупким. О том, что с ним обращались хуже, чем с животным, напоминали только следы шипов на тонкой шейке беззащитно торчавшей из клетчатого воротника. Пижама была мальчику немного великовата. Малыш лёг на постель и нерешительно потянул на себя одеяло. Элен укрыла его как следует, потом обернулась и взяла принесённого Доном слона.
- Я сейчас пойду поговорить с доктором, маленький. Он скажет, что нам с тобой делать, чтоб ты как можно скорее поправился, а чтоб тебе было одному не страшно, с тобой будет слон. Он очень добрый и хороший и всегда защищает маленьких мальчиков, когда к ним приходят плохие сны. Поэтому у тебя плохих снов не будет, ведь слон тебя будет защищать.
Малыш вытянул из-под одеяла ручки и крепко обнял игрушку. В чёрных глазах, которые сейчас не были зашторены волосами, горел неприкрытый восторг, вот только, к сожалению, страха там было не меньше. Элен ещё раз поправила одеяло, потом наклонилась и поцеловала малыша в лоб.
- Закрывай глазки и засыпай.
Мальчик послушно закрыл глаза и уткнулся носом в мягкий плюшевый слоновий бок, и Элен, постояв рядом ещё несколько секунд, вышла на кухню.
Там уже закипал поставленный инициативным Доном чайник, и по кружкам уже был насыпан растворимый кофе. Элен тяжело плюхнулась на табурет, потирая рукой глаза.
- Ну, что скажешь?
- Ну, что скажу, - вздохнул друг. – Недокормлен он кошмарно. Он, конечно, так и так вероятнее всего астеник, но он отстаёт в росте, если бы не речь, я бы ему на вид больше четырёх лет не дал. Ему не хватает кальция, так что ему показаны или кальцийсодержащие препараты или кальцинированный творог, а лучше и то, и другое, пока не испортились грядущие зубы. У него авитаминоз, так что нужны не только фрукты, но и витаминный комплекс. Тебе придется внимательно следить за его осанкой, потому что он сутулится и вряд ли сам от этого избавится, не в ближайшее время, по крайней мере. Ещё ему сломали нос, и срасталась кость сама. Это было недавно, я сфотографировал, это может пойти как дополнительное свидетельство жестокого обращения.
- Ой, вряд ли. Моя мать сломала нос в пять лет самостоятельно, без посторонней помощи рухнув с велосипеда.
- Только после этого у неё появилась аккуратная горбинка, а не кривая переносица. Между прочим, это здорово поднимает вероятность того, что ребёнок будет храпеть. Про будущие полипы и гайморит я вообще молчу, это пока под вопросом, но такое обращение с лицевыми костями должно кому-то аукнуться.
- Ладно, учту. Дальше?
- Дальше у него загнанный глубоко внутрь бронхит, грозящий плавно перейти в хронический. Он недавно сильно переохладился и вероятно не получил никакой помощи. Так что ему нужен будет грудной сбор с самым сильным отхаркивающим эффектом и весь комплекс того, что мы делаем при простуде.
- А он потянет? Я имею в виду, что со всем остальным пару дней можно погодить, а с этим нельзя. Он не ел, перед тем как очутиться здесь, полных двое суток. Его, наверное, надо теперь кормить по часам и по чуть-чуть. Вряд ли он потянет много кислого питья.
- Ерунда. Сегодня ты ему что уже давала?
- Стакан молока и тарелку манной каши.
- Что? И он съел?
- Конечно.
- И ничего не случилось?
- Нет, как видишь. А что должно было случиться?
- Пронести его должно было так, что впору к горшку привязывать. Но раз ничего не случилось, то пару дней ограничься в рационе картофелем, крупами, молоком и мясом, все вареное или тушеное. Потом переходи на обычный рацион. Кормить от пуза не рекомендую. Он жил впроголодь, так что если ты ему будешь давать сколько влезет, то он будет жрать как кокер-спаниель, а ты знаешь, чем это для них кончается.
- Ясно, - Элен отхлебнула кофе, но ясности сознанию это не добавило. – Слушай, будущий приёмный отец, у тебя нет ничего по компенсаторной психологии? И заодно какие-нибудь тесты на проверку уровня развития.
- Ради бога, сколько хочешь, но всё-таки не сегодня, подвезу через пару дней, поищи пока что-нибудь у себя, пусть и не очень подходящее по возрасту. Но так вообще могу сказать, что речь у него развита неплохо, он, как я понимаю, боится говорить, но боится не ошибиться и сказать неправильно, а боится быть наказанным за смысл сказанного. Хотя, это, в общем, странно. Чтоб ребёнок говорил его к этому надо поощрять. И слушай, немного не в тему. У тебя такая чистота, как ты только успела, ведь с утра возишься с этим мальцом. Преклоняюсь.
- Это ты перед ним преклонись, - невесело улыбнулась Элен. – Я его раздела, осмотрела, искупала, уложила на диван и пошла в супермаркет за едой и одеждой. С дороги как раз тебе позвонила. Возвращаюсь - едва пара часов прошла, в моем свинарнике натуральный Версаль, а ребёнок в чём мать родила забился в угол в кладовке. Перед твоим приходом он разревелся, умоляя меня оставить его себе. Дескать, он будет послушным, будет все прибирать, спать в чулане, терпеть побои и еду через день, только чтоб я его не сажала на цепь и не возвращала тем людям. Ноблям.
Последнее слово Элен ядовито выплюнула.
- А когда он только появился, у него был вид зверька, которому нечего терять и который приготовился дорого продать свою жизнь. Я тебе говорила, он меня даже укусил.
- Знаешь, я понимаю, что он их боится до судорог, но чем скорее он нам о них всё расскажет, тем больше у нас шансов упечь этих извергов за решётку.
- Я постараюсь, Дон. Хотя знаешь, «за решётку» меня не очень устраивает. Для таких должны оставаться колодки и позорные столбы на рыночных площадях. Чтоб каждый мог швырнуть в них камень или огреть ремнём. Око за око, зуб за зуб. Такие сволочи будят во мне зверя.
- Ладно, озверевшая ты моя. Закрывай-ка ты за мной дверь и иди спать, не стоило тебе пить успокоительное. А я, если как следует потороплюсь, всё-таки успею доехать до мамы, и она не лишит меня наследства.
Молодые люди рассмеялись. Лишение Дона наследства было любимой темой их шуток, последние лет десять. Сперва его собиралась лишить наследства совершенно невменяемая двоюродная бабка. Затем – пьющий отец, которого мать давным-давно вышвырнула за порог. Этот скандал закончился тем, что Дон сменил фамилию на девичью фамилию матери. Двадцать пять лет прожив Дональдом Страттоном, он в одночасье превратился в Дональда МакКинли. Теперь всякий раз, как занятой Дон в очередной раз пропускал поездку к матери, живущей в соседнем графстве, пожилая дама звонила, долго бранилась, кто бы ни снял трубку, и завершала свой гневный монолог угрозой лишить блудного сына наследства. После того, как трубку сняла пришедшая в гости Элен, шутка стала общей. Главный комизм ситуации состоял в том, что разгневанные наследодатели не имели за душой ровно ничего, что могло бы представлять для наследника хоть какой-то интерес.
Отсмеявшись, Дон встал. Элен тоже, и пока мужчина одевался, девушка вымыла чашки. Это было настолько несвойственно той весьма неаккуратной Элен, которую Дон знал вот уже двенадцать лет, и особенно той абсолютной распустёхе в преддепрессивном состоянии, какой она была весь последний год, что он спросил даже, что это с ней случилось.
- У меня теперь ребёнок, - деланно мрачным тоном ответила девушка. – И не просто ребёнок, а с синдромом домового эльфа. Я просто не могу ему позволить раз за разом доказывать свою полезность, у него и так не самое богатырское здоровье. Я правильно тебя понимаю, что мы начнём врать о том, что случилось, только когда будем знать о его прошлом всё, что можно?
Дон кивнул.
- Конечно. Ты всегда меня понимаешь без слов. Всё, пока.
Дон кивнул подруге и вышел. Он знал, что Элен никогда не поощряла лишних телесных контактов вроде поцелуя в щёку на прощание. А девушка переоделась в ванной в ночную рубашку и пошла в комнату.
Мальчик всё так же обнимал слона, но он тяжело дышал и точно не спал. Девушка прикинула то, что она уже знала о его прошлой жизни, помножила на то, что при этом он все-таки вменяем, сопоставила полученный результат с показаниями своей интуиции и без тени сомнения поняла, что он подслушивал, но слышал и понял не всё, и конечно интерпретировал услышанное не в свою пользу. Логика требовала выяснить с мальчиком этот вопрос и всё ему растолковать, но проснувшийся с утра материнский инстинкт говорил, что никакие слова не помогут малышу поверить. Элен предпочитала верить инстинктам, особенно, когда они заявляли о себе столь недвусмысленно. Поэтому она просто легла молча рядом и начала медленно гладить мальчика по волосам. Минуту спустя тяжёлое дыхание сменилось сдавленными всхлипами.
- Ну, что случилось, малыш? – тихо спросила она, продолжая поглаживать его. – Что ты такого услышал, что тебя так расстроило?
Мальчик быстро развернулся, испуганно прижимая к себе игрушку, словно в надежде заслониться от удара.
- Простите, мэм, - чуть слышно прошептал он, и по впалым щекам прокатилась пара слезинок, которые были тут же вытерты кулачком. – Я очень сожалею.
- Ох, маленький мой, - улыбнулась Элен. – Мне стоило догадаться, что ты попробуешь узнать, что тебя ждёт. Кто бы на твоём месте не попробовал? Так что тебя напугало?
- Что такое кокер-спаниель, мэм?
- Всё понятно, - вздохнула девушка, прикидывая как бы ему объяснить. Логично было говорить подольше, просто потому что мягкие слова его успокоят вне зависимости от смысла. – Ты знаешь, что бывают разные породы собак?
- Да, мэм, я знаю доберманов, а ваша собака совсем другая. Она добрая, а доберманы злые.
Элен поставила себе заметку, каких именно собак боится этот ребёнок.
- Моя собака – дворняжка, у неё нет породы. Это помесь. Так вот, она очень любит покушать. Собак кормят всего два раза в день. Утром и вечером. И если Табаки найдёт, что съесть в промежутке, она это с удовольствием съест, ведь с утра до вечера она успевает проголодаться. Но если ей вечером положить в миску слишком много корма, она съест столько, сколько надо, чтоб наполнить животик, а остальное оставит на потом, съест, когда проголодается, понимаешь?
Малыш внимательно слушал, и когда она задала вопрос, кивнул. Тогда Элен продолжила:
- А кокер-спаниель – это такая порода маленьких собак. Они золотисто-коричневого цвета с длинными висячими ушами и умильными глазами. Так вот эти собачки всегда голодные. Если им дать мешок еды, они будут есть до тех пор, пока их не начнёт тошнить, но, едва избавившись от съеденного, они вернутся обратно и продолжат есть. И так раз за разом. Если кокер-спаниеля не контролировать, он может умереть от обжорства. Доктор просто посоветовал, пока ты не привыкнешь к тому, что еда у тебя есть всегда, следить за тем, чтоб ты соблюдал режим питания. Тебя ведь кормили не каждый день, да?
Мальчик снова кивнул.
- И ты привык есть, пока можно, впрок, потому что потом не будет. Еда не должна пропадать, так? – ребёнок быстро закивал, подтверждая её предположения. Девушка вздохнула и сказала: - Пойми, малыш, это прошло. Я никогда не лишу тебя обеда, что бы ты ни натворил.
- Никогда? – черные глаза недоверчиво смотрят из-за серого мягкого слоновьего бока. – Даже если я что-нибудь нечаянно разобью?
- Даже если ты специально перебьёшь всю посуду в доме, - рассмеялась Элен. – Только умоляю, воздержись пока от экспериментов.
Малыш продолжал смотреть на нее, отчаянно желая, но не в силах поверить. Девушка протянула руку и ещё раз погладила.
- Давай сделаем так, ты подвинешься поближе и положишь слона с другой стороны. И не будешь больше бояться, ведь у тебя есть я и добрый слон. А с нами ничего не страшно.
- А разве таким как я столько полагается? Это для нормальных детей, - тихо проговорил ребёнок, всё ещё боясь неизвестно какого подвоха. Элен дико хотелось спать, она с трудом сдерживалась, чтобы не зевнуть в полную силу. Но и этот вопрос был первоочередным, и его нельзя было отложить.
- Давай-ка разберёмся, малыш. Ну, допустим, ты прав, это для нормальных детей. А ты-то кто?
И тем же тихим скучным голосом, который сопровождал каждое его высказывание о том, чего именно нельзя таким, как он, ребёнок сказал:
- Я уродливый, грязный, тупой, ленивый, дефективный, неблагодарный ублюдок. Сын шлюхи и наркомана. Я – никто. Я не заслужил.
Это был бы чистый беспримесный шок, если бы девушка не ожидала заранее услышать нечто подобное. Сейчас она молчала только потому, что не знала, какой надо взять тон, чтоб мальчик понял, что это глупости, и лёг к ней поближе. Наконец, она вдохнула поглубже и сказала:
- Тебе очень не повезло, малыш. Ты попал к злым людям, которые хотели тебя как можно сильнее обидеть. Они солгали тебе. Ты совсем не уродливый. Очень трудолюбивый, уж в этом-то можешь быть уверен. Ты неглупый и чисто вымытый. И никаких дефектов я не вижу. Даже если они сказали тебе правду о родителях, хотя я им не верю, скорее всего, они и в этом солгали, это неважно. Это не твоя вина. Каждый ребенок заслуживает тепла и любви. Каждый, чьим бы сыном он ни был. Иди сюда, малыш.
Она улыбнулась маленькому растрёпанному воронёнку в зеленой пижаме и снова протянула руку. Малышу было страшно, но так хотелось попробовать. И он решился, хотя слона, конечно, подтащил следом за собой поближе. Девушка обняла худенькое лёгкое тельце, поуютнее устраивая черноволосую голову у себя на левом плече. Мальчик уткнулся носом ей в грудь и замер, стараясь дышать пореже. Правой рукой Элен погладила маленькое острое плечико. И сама собой пришла колыбельная. Магистра филологии Элен Картер всегда забавляло, что на родном языке она знает всего одну колыбельную, а на своем профильном русском – аж двенадцать. И сейчас она тоже запела по-русски, потому что колыбельная из мультика «Принц египетский» была прощальной, а зачем расстраивать и без того расстроенного ребенка.

Спать пора, и не вздумай со мною ты спорить,
И не вздумай глаза открывать до утра.
Всем живущим в долинах, в горах, под землёю и в море
Спать пора. Спать пора!

Сонный взгляд упал на часы, Мерлин мой, было всего два часа дня. Малыш тут всего четыре часа, а она устала как никогда ещё в жизни. Мальчик тихо лежал, закрыв глаза. Подрагивали влажные длинные ресницы. Изредка шмыгал нос. Нет, несмотря на размеры и форму, это все равно носик. Элен точно знала, что не отдаст никому это маленькое чудо.

***
Тётя его не ударила, и не заругала. Правда, он так и не понял, довольна она его работой или нет. Зато она снова взяла его на руки и отнесла в ванную мыть ноги, чтоб он не пачкал пол. А потом она одела ему трусы. Настоящие белые трусы, совсем как у Виктора. И они были совсем новые, он видел, как тётя срезала бирку. Кажется, день из самого плохого превратился в самый хороший. Тётя дала ему целый стакан молока. Тёплого вкусного молока. Целый стакан. И она разрешила смотреть на неё, она красивая. И спрашивала, не болит ли у него живот, совсем как тётя Шарлота спрашивает Виктора и Джудит, когда они объедятся мороженым. Но он-то не объелся мороженым. А потом была целая тарелка вкусной каши. Тёплой и сладкой. И там было масло. Он сам видел, как тётя его туда положила. И он ел ложкой из настоящей, белой, красивой тарелки, сидя за столом, как нормальные дети. Только вот тётя сама стала мыть посуду, значит, ей не понравилось, как вымыл посуду он. Это пугало, это означает, что он плохо работал, и его отправят назад к Ноблям. От этого у него волосы на шее дыбом вставали. Он так волновался, что она заметила. Но не заругала, а позволила задать вопрос. Много вопросов, сколько он захочет. Он, конечно, не будет надоедать. Он давно усвоил, самое правильное – это когда тебя не видно и не слышно. Тогда меньше всего колотушек и больше всего еды. Но сейчас он не мог не спросить, и она всё время такая добрая, она ещё ни разу его не ударила. Ни разу, даже когда он заслужил. И она сказала, что он – гость. Это было так страшно. Он точно знает, гости – это люди, которые приходят ненадолго, а потом уходят. Значит, он тоже должен будет уйти назад, к Ноблям. Он не выдержал. Он давно перестал плакать при других людях. Если заплачешь при Викторе и Джудит, они начинают дразниться и пинаться, а если при дяде и тёте, то тут же получаешь больше колотушек. Он давно плачет только у себя в кладовке после того, как в замке повёрнут ключ. Но сейчас он не выдержал. Пусть колотушки, пусть что угодно, только бы она не отсылала его. Иногда на тётю Шарлотту действовало, если он начинал ползать перед ней по полу и просить поесть. Она пару раз пинала, но потом давала что-нибудь съесть. Он попробовал так сделать, ведь эта тётя добрее тёти Шарлотты, может, удастся её уговорить оставить его. И она посадила его себе на колени и качала, как тётя Шарлотта Виктора, когда у него болел зуб. И она обещала, что он больше никогда не вернется к Ноблям. Никогда.
А потом пришёл настоящий доктор. Только у него не было хрустящего белого халата, как у тех докторов, что приходили к Ноблям. Но он понимает, это потому, что этот доктор – друг этой доброй тёти. Она называла его не «господин доктор», как тётя Шарлотта и дядя Роджер. Она называла его просто Дон. А ему, наверное, потом придётся называть его дядя Дональд, потому что тётя его так несколько раз называла. Доктор вылечил ему ногу и даже сделал настоящую повязку. Сейчас нога почти совсем перестала болеть. И доктор его послушал. Виктор всегда хвастается тёте Шарлотте и Джудит, и даже ему, что доктор его послушал. Раньше он думал, что непонятно, как у доктора хватает терпения слушать столько глупого нытья. А оказывается, доктор слушает не слова, а что-то внутри. Он прикладывает к груди такую круглую холодную штуку с трубочками и слушает через трубочки. Наверное, он слушает дыхание. И его тоже слушали, как Виктора.
И все синяки добрая тётя смазала белой мазью, и стало не так больно. И ему позволили сходить в туалет и сказали, что он может делать это когда только захочет, даже без разрешения. Когда угодно, подумать только. Он умеет, он будет очень аккуратным, он ничего не испортит. А в комнате его ждала настоящая постель с подушкой и одеялом. С постельным бельём в розовые яблоневые цветочки. Он очень любит яблоневые цветочки. На заднем дворе у Ноблей есть яблоня, она так красиво цветёт. Это единственное, что есть у Ноблей красивого. А на постели лежала зелёная пижама. С клетчатым воротником и коричневым медвежонком. Самая красивая на свете пижама. И тётя сказала, что это его пижама. Его собственная зелёная пижама. Новая. И он мог её надеть и лечь в постель. В настоящую постель, как будто он не дефективный, а нормальный ребёнок. Как будто он не обуза, не уродливый тупой лентяй, как всегда говорила тётя Шарлотта. И ведь тётя Шарлотта должна была его взять, потому что она сестра его умершей мамы, а эта тётя совсем не должна для него что-то делать. К тому же он её укусил. Он не понимал, за что ему столько всего дают. Он спросил, ему ведь позволили задавать вопросы. Он не будет делать это часто, но иногда, когда совсем непонятно, можно ведь и задать. Не очень рискуя получить колотушек. И тётя сказала, что Нобли были плохие и относились к нему несправедливо. Что он хороший мальчик. Это, конечно, очень приятно, и хочется верить, но у хороших детей есть мамы и папы, а у него нет. У него даже имени нет, только гадкая фамилия, чтоб не позорил. Нобли злы с ним, но должна же быть причина. Если он сын шлюхи и наркомана, а они должны были его взять, то он и вправду их позорит. Значит, он плохой и всё это заслужил. Только тёте он не скажет, чей он сын. Нет, не сейчас. Вдруг она даже не спросит. Это слишком страшно, сказать, она может послать его к Ноблям, если узнает. Ведь Нобли обязаны его такого держать. А эта тётя совсем даже не обязана. Она просто очень добрая. Она дала ему слона. Это, конечно, не его собственный слон, как пижама, но все равно, это большой мягкий добрый слон. Его можно обнимать. Когда Джудит и Виктор видели, что он во время уборки двигает их игрушки, они кричали, чтоб он не лапал их. Потому что он грязный, вонючий урод. А тётя разрешила обнимать слона. И она подоткнула ему одеяло и поцеловала его в лоб. Совсем так, как мамы целуют нормальных, хороших детей. И пошла поговорить с доктором. А ему стало очень страшно одному. Пока тётя была с ним, ему было не очень страшно, потому что она сама говорила, что не отправит к Ноблям. А теперь в одиночестве стало страшно. Не бывает сразу столько хорошего надолго. Столько хорошего вообще не бывает. И что ей ещё доктор скажет? Может как раз и объяснит, что он дефективный? Что таких нельзя держать дома и позволять им задавать вопросы, потому что они все равно тупые. Нельзя позволять им смотреть прямо, потому что такие как он сразу обнаглеют. И на мебели сидеть таким нельзя, потому что они грязные и уродливые. Он должен узнать, надо хотя бы знать, когда его решат отправить к Ноблям.
Доктор говорил столько трудных непонятных слов: авитаминоз, кальций, бронхит. И много всяких других. Доктор говорил, что он наверняка храпит. Он почти ничего не понял, только понял, что всё это проблемы и причина проблем – он. Всегда от него проблемы. Правы Нобли, что колотят его и заставляют работать. Должна же от такого скопища проблем быть хоть капля пользы. А ещё доктор сказал, что не надо приучать его есть каждый день. Он не знает, кто такие кокер-спаниели, но наверняка ясно, что его не надо приучать, потому что все равно скоро он отправится к Ноблям. А потом он всхлипнул, побоялся, что его поймают, и тихо вернулся в комнату. Он всегда старался подслушать, что говорят дядя Роджер и тётя Шарлотта. Так безопаснее. Когда знаешь, что собираются бить, можно вовремя спрятать голову и прикрыть живот. Если его ловили, то очень сильно наказывали. Он знает, что подслушивать плохо. Он не скажет доброй тёте, что знает, что она хочет вернуть его Ноблям. Он сделает вид, что спит, и она не узнает, что он всё слышал. Но она поняла, что он не спит, потому что когда она его погладила, он не выдержал и стал всхлипывать. И она спросила, что с ним. Она догадалась, что он подслушивал, и опять не побила. И объяснила про кокер-спаниелей. И пообещала, что никогда-никогда не лишит его еды. А потом тётя сказала, что он может подвинуться к ней, и она обнимет, чтобы он не боялся. Он подумал, что это слишком. Это слишком хорошо, она же поймёт, что он неправильный. Ненормальный. И когда она спросила кто же он, он честно сказал, все, что говорили Нобли. Он ведь и не претендует на постель, пижаму и слона. Он понимает, что для таких как он самое место – на полу в чулане. Просто хочется порки чуть-чуть поменьше, а еды чуть-чуть побольше. И всё. Совсем чуть-чуть. А тётя сказала, что Нобли сказали неправду, что он нормальный, и что кто бы ни были его родители, он заслуживает тепла и любви. Это непонятно, но так хочется. И так приятно лежать рядом с доброй тётей, близко-близко, и представлять себе, что это и есть мама. Тёплая и мягкая мама. Ведь она делает всё как мама: гладит, кормит, даже поёт колыбельную. Он не понимает слов, но это наверняка колыбельная. Раньше он был счастлив, когда удавалось получить еду без колотушек. Он думал, что лучше ничего на свете не бывает, чем получить миску с объедками даже без просьбы. А вот сегодня он понял, что бывает намного, намного лучше. Может быть, его все-таки не прогонят.



Глава 7. Продолжение истории. Два года семь месяцев и пять дней спустя. Северус.

Северус Снейп сидел в «Башке Борова» и трясущимися пальцами подносил к губам уже третий стакан огневиски. Правда о том, что он Северус Снейп, знал только он один, остальные думали, что это какой-то незнакомец, и у него, кажется, неприятности. Иными словами за столиком сидел Серж Санфруа. Причина, по которой Северус вполне безуспешно пытался снять напряжение сегодняшнего дня именно здесь, а не в своих комнатах в Хогвартсе и даже не в Олдворте, заключалась в феноменальном северусовом упрямстве и перфекционизме. Он во что бы то ни стало решил довести свой первый выход в свет в облике мсье Санфруа до полного логического конца несмотря на то, что момент для такой траты сил и нервов был совершенно неподходящий. Не далее как неделю назад Поттер-младший сунул нос к нему в Омут памяти и пронаблюдал, как Поттер-старший…об этом даже думать было противно, не говоря о том, что с того момента вся его жизнь не задавшаяся с самого рождения окончательно полетела под откос.
От этого удара не так-то просто было оправиться, и Северус всю неделю с огромным трудом изображал, что у него всё в порядке. К этому следовало добавить распоясавшуюся Амбридж, вконец охамевшего от безнаказанности Малфоя, которому хотелось съездить между глаз, а приходилось попустительствовать, и, наконец, очередной вызов Тёмного Лорда. На всё это ушло столько сил и времени, что он не смог выкроить ни минуты на то, чтоб совершить пробные прогулки в новом облике. В результате это пришлось делать сегодня. Всё и сразу.
Сначала Северус аппарировал в Лондон, вышел в его маггловскую часть и два часа бродил по улицам, внимательно следя за лицами прохожих. Он должен был сойти за обычного человека. Убедившись, что магглы не замечают грима, Северус вернулся в Косой переулок и совершил довольно продолжительный променад там. На сей раз он не только следил за реакцией прохожих и продавцов в многочисленных лавочках, куда Серж Санфруа заходил за покупками или просто поглазеть, но и старался примелькаться. Он пару раз наступил на ноги соседям в лавках и подолгу извинялся за неловкость, толкая при этом других людей и принимаясь за следующие извинения. Обменялся мнением о новостях в «Ежедневном пророке» с волшебником, усевшимся за соседний с ним столик в кафе Флориана Фортескью. Сержа нисколько не смутило, что его мнения не спрашивали. Мсье Санфруа вопреки своей фамилии был довольно эмоциональным и болтливым человеком, в отличие от Северуса Снейпа. Это и неудивительно, ведь из-за слабого здоровья он так редко появлялся на людях. Убедившись, что воспринят окружающими достаточно адекватно, Северус совершил первый из двух предстоящих ему важных визитов. Набраться для этого духу было не так-то просто, ведь человек, к которому шёл Северус, помнил всех, кто когда-либо входил к нему в магазин. Северус там уже был, как практически каждый британский волшебник, а вот Сержа Санфруа там никогда не было, а значит, надо было придумать, почему тридцатидвухлетний мужик (Серж был моложе Северуса) пользуется чужой палочкой. В принципе, объяснений данному положению вещей было предостаточно. Если Олливандер спросит, где Серж был раньше, то Северус ответит, что его одиннадцатилетие пришлось на визит к троюродному деду во Францию, и конечно он ни дня не захотел ждать, а потребовал, чтоб родители купили палочку немедленно. Додумав до этого места, Северус про себя горько хмыкнул. В отличие от него у Сержа были зажиточные любящие родители. Впрочем, объяснения не понадобились. Олливандер ни о чём не спросил своего покупателя, но посмотрел на него долгим внимательным взглядом, когда его выбрала палочка из горной сосны с сердцем дракона внутри. У Северуса ёкнуло в животе. Его собственная палочка тоже была с сердцем дракона, только из терновника. В этом было словно послание, дескать, как ни меняй облик, суть остаётся прежней. И прошло не меньше минуты, прежде чем Олливандер тихо сказал:
- Эта палочка здесь очень давно. Я никогда не давал её юным магам, пришедшим ко мне первый раз. Их она не выбрала бы ни в коем случае. Только зрелый человек мог бы взять её в руки. В ней находится сердце единственного дракона, обретшего разум. Я не знаю, как это с ним случилось. Я встретил его давно, и я тогда был очень молод, а он весьма стар. Он готовился умереть. И он сказал мне, что давно покинул сородичей, сразу, как только понял, что обретённый им разум не даёт ему возможности мириться с обществом хищных тварей, какими являлись другие драконы. Когда он узнал, что я делаю волшебные палочки, то сказал, чтобы, когда он умрёт, я взял его сердце. Только его, потому что от остального проку уже не будет. Палочку с ним сможет взять человек, всей душой жаждущий второго рождения, потому что второе рождение обрёл тот единственный в мире разумный дракон. Странно, что она подчинилась именно вам, вы производите впечатление милого и благополучного человека, мне всегда хотелось попробовать дать её кое-кому другому, но тот человек ни разу не зашёл в мой магазин с тех самых пор, как купил первую палочку, а навязываться не в моих привычках. К тому же, такие вещи должны происходить сами, судьба лучше нас знает, как поступить. Поэтому хоть я и вижу его иногда, когда он проходит мимо моей лавки, я ни разу не пригласил его внутрь.
У Северуса внезапно пересохло во рту. Ему ужасно захотелось спросить Олливандера, кто же этот человек, но он не представлял себе, как сделать так, чтобы вопрос прозвучал уместно. И тут продавец волшебных палочек снова выручил его, как и в начале визита, когда избавил от необходимости лишний раз врать. Олливандер окинул взглядом его мантию со следами различных зелий и заметил:
- Вы кажется зельевар?
Северус молча кивнул.
- Тогда вы, возможно, с ним знакомы. Это ваш коллега, Северус Снейп.
Серж Санфруа осклабился и помотал головой.
- Нет, лично не имел чести, я знаком только с его публикациями и надо сказать, во многом не согласен с уважаемым профессором…- тут он оборвал фразу с видом «ну, да не буду утомлять вас не нужными подробностями» и поклонился. – Спешу откланяться. Вперед, в новую жизнь!
Ещё раз оскалившись всеми тридцатью двумя белыми зубами, Серж Санфруа торопливо вышел из лавки.
Пройдя несколько шагов по улице, Северус Снейп привалился к стене и перевёл дух.
Вторая встреча состоялась часом позже в редакции «Вестника зельевара», как и было намечено ранее. Там было намного проще, после боевого крещения в лавке Олливандера Северусу сам чёрт был не брат, тем более что в настоящем своем облике он появлялся в редакции не чаще, чем будет появляться Серж Санфруа. Слегка чокнутый профессор хихикал, потирал ладони и вежливо, но постоянно поругивал отсутствующего «оппонента». Северус даже не старался запомнить, что несёт, поскольку его вторая ипостась должна была быть рассеянной и имела полное право при следующем визите не вспомнить, что несла сегодня. Да что там, он мог забыть об этом прямо сейчас в процессе разговора. Тем не менее, изображать рассеянного получокнутого француза было непросто и Северус вышел из редакции взмокший как мышь под метлой и с трясущимися от нервов и усталости руками. И вместо того, чтобы спокойно вернуться в Олдворт, смыть «боевую раскраску», вернуться в свои комнаты в школе и завалиться с книгой на диван перед камином, он упёрся довести эксперимент до конца. Проверить свой новый облик в Хогсмите, где его знали как облупленного. Единственная поблажка, которую он себе дал, заключалась именно в том, чтоб идти в «Башку Борова», а не в «Три метлы», так как последняя была сегодня под завязку забита студентами. Северус не мог поклясться, что проигнорирует то, что они там творили, что бы это ни было. Он был слишком усталым и соответственно раздражённым, чтоб не наложить пару-тройку взысканий в качестве компенсации за потраченные сегодня нервы. То, что студенты в сегодняшней растрате нервных клеток ни капли не виноваты, Северуса ни в коей мере не останавливало. Студенты виноваты уже потому что они студенты. Если бы не Дамблдор с Волдемортом, он бы ни дня не преподавал. Только необходимость изображать перед Лордом шпиона и желание Дамблдора держать собственного шпиона под рукой заставляло Северуса из года в год метать бисер перед этим стадом свиней. И хорошего настроения это ему никак не добавляло.
Северус последовательно выпил две порции огневиски, но на скрученный в тугой узел организм это никак не повлияло. Опьянеть он при таком нервном напряжении не мог, мог только расслабиться. Вот только и это все что-то никак не получалось. И тут дверь паба открылась, и в помещение ввалилось не что иное как «золотое трио». Чертыхнувшись про себя, Северус залпом опрокинул в себя третью порцию огневиски, которую как раз поднёс ко рту. В этот момент выпивка подействовала. Подействовала разом и немного не так, как она обычно действовала на Северуса. То ли день такой был сегодня, то ли новая палочка повлияла, а может Северус как следует сжился с ролью Сержа, а тот, разумеется, не мог реагировать на выпивку так же как Северус, ведь в сущности этих людей роднила только профессия … В общем, Северус ощутил прилив совершенно гриффиндорского желания совершить храбрую и абсолютно бесполезную глупость. Он швырнул на стол пару монет, встал и, демонстративно покачиваясь, двинулся к выходу. Трое гриффиндорцев шли ему навстречу, и Северус мог их легко обойти, но вместо этого он, бесцеремонно растолкав молодых людей, протиснулся между Поттером и Уизли. Причем сделал это медленно, дыхнув на каждого перегаром и пьяным голосом с въевшимся за день французским акцентом извинившись. Мисс Гренджер счастливо избежавшая этой участи презрительно наморщила нос и посмотрела покачивающемуся незнакомцу вслед. За Северусом закрылась дверь, и к счастью для мисс Гренджер он не слышал, как девушка, пропустив мимо ушей замечания приятелей, задумчиво протянула:
- Где-то я его видела.



Глава 8. Около одиннадцати лет назад.

Погода была скверной. Начинало смеркаться, косые струи дождя заставляли мир мутнеть и смазываться, как холст, с которого расстроенный художник начал счищать шпателем неудавшуюся картину. Ветер порывами набрасывался на деревья в саду, срывая с них пока ещё довольно многочисленные, но уже безнадёжно увядшие листья, и швыряя их в окна Дома на озере. Абелю, впрочем, нравилась такая погода, при условии, что он сидит дома в тепле и не надо тащиться пешком в школу. Вообще говоря, никто не отменял школьного автобуса, который стабильно собирал детей, живущих в их сельской местности с разбросанными по холмам одинокими фермами, но Абель дал ему отставку ещё шесть лет назад, когда прочёл биографии знаменитых полководцев и принялся по опыту многих из них закалять дух, тренируя тело. Мальчик не впадал в фанатизм, пытаясь спать на морозе или есть спартанскую кровяную похлёбку, но решительно принялся делать обязательную утреннюю гимнастику, обливаться холодной водой и ходить в школу пешком за пять километров. Сперва ходил, через год начал бегать, наличие в школе душевой при физкультурном зале делало эту авантюру вполне осуществимой.
Сэр Арчибальд некоторое время беспокоился, но жена убедила его в том, что мальчик должен пользоваться в разумных пределах самостоятельностью, причём разумные пределы ограничиваются как раз разумом того, кому эта самостоятельность предоставлена. Абель проявлял крайнюю разумность, поэтому и пределы были очень широки. В хорошую погоду прогулка до школы была для Абеля удовольствием, да ещё и поводом лишний раз повторить уроки, чего были лишены мирно досыпающие в тёплом автобусе одноклассники. Но когда погода была вроде сегодняшней, жутко хотелось плюнуть на всё и попросить отца подбросить до города, впрочем, упрямый сын сэра Арчибальда ни разу себе этого не позволил. В такую погоду его тянуло сидеть дома, желательно перед камином, и читать стихи. За два прошедших года Абель успел основательно пересмотреть своё отношение к поэзии и стал относиться к ней так же, как и к прозе. То есть делить на хорошую и плохую, а также любимую и нелюбимую. В связи с тем, что сегодня было воскресенье, Абель сидел в своей комнате вдумчиво листал альбом иллюстраций к поэзии второй половины 19-го века, попутно перечитывая стихотворения, которые иллюстрировали художники. Исключение составляла «Владычица Шалот», с которой начался его роман с поэзией, её он знал наизусть, поэтому в перечитывании не нуждался.
Когда Абель окончательно пришёл к выводу, что надо бы заменить висящую на стене репродукцию с картины Уотерхауса, на репродукцию Ханта, потому что раз уж ни та, ни другая Владычица Шалот не кажутся ему подходящими, то за неимением идеальной надо их хотя бы менять, в комнату постучала мать и из-за двери сообщила, что его к телефону.
Звонил его самый близкий приятель, Томми Партингтон-Уоттс, сын инспектора полиции и один из немногих мальчиков, с которыми Абелю, по мнению отца, незазорно было дружить. При всём своём уме, прекрасном образовании и прочих достоинствах сэр Арчибальд имел маленькую вполне простительную слабость, к которой его домочадцы относились с юмором. Выходец из самых низов социальной лестницы, получивший за заслуги в области юриспруденции рыцарское звание, адвокат благоговел перед титулованными особами. Сесили Торнтон периодически заявляла, что при их знакомстве её главным козырем было происхождение, которое заставляло напрочь исчезнуть все огрехи её фигуры, а недостатки характера автоматически превращало в «пикантную экстравагантность». И хотя говорилось это с улыбкой, и на самом деле супруги Торнтон искренне любили друг друга, Сесили знала, что изначально внимание к ней со стороны молодого блестящего талантливого красавца адвоката было обусловлено именно её родословной, всё остальное было следствием. Самой страстной мечтой сэра Арчибальда было получение собственного титула. Инспектор полиции, Джеральд Партингтон-Уоттс был баронетом, поэтому сэр Арчибальд всячески поощрял дружбу своего младшего сына с Томми.
- Привет, надо поговорить, но не по телефону, - тихой скороговоркой выдал Томми.
- Когда?
- Сейчас.
- Что, вот прямо сейчас?
- Да, я приеду к тебе. Можем поговорить в антиманьячьном штабе?
- Хорошо, - кивнул Абель, ощущая нарастающее беспокойство смешанное с облегчением по поводу того, что Томми не выразил желания нанести визит в его комнату.
Абель не любил приводить приятелей к себе. Его полностью устраивала нынешняя комната, но поскольку она была совершенно лишена приличествующих парню фишек вроде постеров с рок-группами или мотоциклами на стенах, то производила впечатление девчоночьей, и пару раз он слышал, что за глаза об этом говорят. Особенно обсуждали обои с букетами розовых бутонов. Придурки. Они остались с начала прошлого века, а он должен был их машинками или ещё чем заклеить?
Он прихватил с собой провизию, натянул дополнительный свитер и дождевик и вышел в сумрачный сад. Антиманьячный штаб являлся деревянным домиком, построенным в ветвях здоровенного дуба на окраине просторного фамильного сада. Для пятнадцатилетнего парня домик был уже чересчур детским развлечением, да и тесноват был, но для секретного разговора лучшего нельзя было и желать. Сначала домик был секретным шалашом индейцев, потом убежищем Робин Гуда, ещё годом позже стал резиденцией Трандуила, короля эльфов Сумеречья. Последние три года, с тех пор, как в их местности появился сезонный маньяк, которого пока всё ещё не изловили, домик превратился в антиманьячный штаб, где Абель, как счастливый обладатель целого шкафа детективов, Томми, как имеющий допуск к полицейским документам, и ещё парочка их одноклассников пытались методом дедукции и слежки вычислить преступника. Преступник не вычислялся, каждое сезонное обострение появлялись в округе 1-2 трупа, полиция работала вхолостую, а Абель увлёкся чтением стихов и психологией и постепенно охладел к проведению регулярных собраний на дереве. Домик опустел и терпеливо ждал, когда подрастёт младшая сестрёнка Абеля двухлетняя Рози. Однако запасы в домике оставались в неприкосновенности, да и для конфиденциальных разговоров антиманьячный штаб подходил как нельзя лучше. Абель забрался на дерево, зажёг свечные огарки в двух стеклянных колпаках и раскочегарил примус, надо было приготовить чай, потому что Томми в такую погоду промокнет до нитки, добираясь на велосипеде до Дома на озере. Дребезжание разболтанного звонка Абель услышал как раз в тот момент, когда вода закипела.
Вскоре в домик, скрючившись, чтобы пролезть в низенькую дверь, вошёл Томми, и Абель протянул приятелю кружку с горячим чаем и толстый сандвич с ветчиной. Томми уселся на один из чурбачков, заменяющих в штабе стулья, и отхлебнул обжигающий напиток.
- Аб, у тебя деньги есть? – в лоб поинтересовался он, проглотив чай.
- Зачем тебе? Да ещё так срочно, - поинтересовался Абель тоном, который давал понять, что абы во что он свои кровные сбережения вкладывать не будет.
- Не вздумай рассказать предкам, - предупредил Томми. – Дашь, не дашь – дело твоё, но чтоб о нашем разговоре никому ни слова.
- Могила, - кивнул Абель.
- Я ухожу, - буркнул Томми.
- Чего? – не понял Абель.
- Что слышал! – огрызнулся в ответ приятель. – Предки вконец достали, я от них сваливаю.
Томми давненько стал жаловаться на то, что в доме не стало лада. Родители принялись ссориться порядка двух лет назад, и это прогрессировало с каждым днём, временами, кажется, усиливаясь, как активность того неуловимого маньяка. Абель, живущий в очень гармоничном окружении, считал до сей поры, что Томми просто бесится с жиру. Ему в голову не приходило, что у кого-то может не быть доверительных отношений с родителями и эти родители могут регулярно ссориться. Супруги Торнтон всегда разрешали противоречия дипломатично и бесконфликтно, а по отношению к детям использовали только метод мягкого убеждения, который, надо сказать, действовал безотказно. Однако, начав читать в домашней, а потом и школьной библиотеке книги по психологии, Абель убедился, что у людей, оказывается, есть море проблем. Проблем, которые ему были практически непонятны, но он доверял книгам и принимал как данность их наличие. Мальчик не мог понять, зачем кричать на ребёнка или тем более бить его, если можно всё объяснить словами. Также он не понимал, почему бы со своими проблемами не пойти к родителям, которые явно имеют больше опыта. Его родители понимали его, всегда выслушивали и приходили на помощь. И Абелю приходилось принимать на веру, что в других семьях всё иначе. Однако, обладая острым умом и наблюдательностью, мальчик быстро стал замечать, что так оно и есть, понимания ему это не добавило, но он решил сам для себя, что так бывает, и ему было интересно наблюдать вокруг себя живые иллюстрации того, о чём он читал в книгах. Это напоминало Абелю его любимые детективы, просто в поступках людей не было состава преступления. И вот сейчас перед ним была очередная иллюстрация, причём иллюстрировала она развязку. Проблем стало слишком много, больше быть не может, большее количество проблем Томми не хочет терпеть. Абель снова сравнил ситуацию с детективным романом и решил, что, образно говоря, преступление свершилось и теперь надо искать убийцу. Ещё он понял, что ему выпал уникальный шанс реально попробовать себя в роли сыщика. А ещё он представил себя на месте Томми, и ему стало здорово не по себе при мысли, что он бы вот так ушёл из дома, загубил собственное будущее, потому что до окончания школы ещё почти три года, а без этого никакой приличной работы не будет…
- Выкладывай, что стряслось? – потребовал он от приятеля.
- Какая разница, - махнул рукой Томми.
- Большая! – гаркнул Абель. – Тоже мне, конструктивное решение, свалить чёрт-те куда и ночевать под мостом.
- Да достало всё, - упавшим голосом заявил Томми. – Предки доцапались до того, что у матери истерика, а отец…отец совсем с катушек съехал.
- А конкретнее?
- Куда уж конкретнее.
Абель вгляделся в приятеля и его осенила догадка:
- Он тебя что, ударил?
Томми кивнул.
- И ты решил свалить.
- А что мне? Оставаться? Они того и гляди разведутся, а так, может, пока меня будут искать, помирятся.
- Ага, - язвительно поддел Абель. – Помирятся. А потом разбегутся и ещё раз помирятся, - он вспомнил, что нечаянно услышал, сидя вчера в библиотеке. – К твоему сведению, твоя мать позавчера приходила к моему отцу. Угадай, зачем?
- Она что, хочет…
- Вот именно. И скажи спасибо, что у моего отца представление о титулованной аристократии как в позапрошлом веке. Он до сих пор считает развод едва ли не худшим скандалом для любого благородного семейства. Так что у тебя есть некоторый таймаут, он её пока отговорил.
- А что я могу сделать?
- Да уж всяко из дому уходить не самое конструктивное решение.
- И что ты предлагаешь?
- Пошевелить мозгами, Томми. Не быть придурком и не пускать дело на самотёк. Надо самому поработать над решением проблемы, если ты устранишься, проблема только усугубится.
- И что ты предлагаешь? - повторил Томми. - Конкретно что?
- Для начала предлагаю чистосердечно ответить на мои вопросы. Обычно в таком режиме вспоминается лучше.
- Да что тут вспоминать-то? Как предки собачатся? Как все. И придираются на пустом месте, а если и не на пустом, то всё равно не по делу. Взять хоть мать. Ну да, я давненько не прибирался в своей комнате. Конечно там пылища кругом. Но она две недели заходила, недовольно говорила, что надо бы мне прибраться, и всё. А сегодня провела пальцем по комоду и закатила форменную истерику. Как будто раньше не видела, что там пыль! С отцом они из-за крошек ругаются на пустом месте. Подумаешь, она крошки со стола не стёрла. Или я, тоже бывает. А он так из себя выходит, будто это не пара хлебных крошек, а расчленённое тело.
- А ещё что его не устраивает?
- Да всё!!!
- А конкретнее?
- Бесился всю дорогу, что мать пока беременная была дальше калитки от дома отходила. Даже если на машине ездила. Но это дела давно минувших дней. Просто скандалы закатывал дикие, грешно не вспомнить. Сейчас хоть это пройденный этап.
- Ну, ты даёшь! Сам же притаскивал копии отчётов о вскрытии. Все сезонные жертвы кроме одной были беременны. А у той единственной была опухоль в пузе.
- Это ты даёшь! Что ж теперь, всем беременным запереться в подвале и не выходить до полной поимки?
- Все равно причины понятны.
- Причины, может, и понятны, а вот следствия, извини, не очень. Он так орал, что чуть выкидыш не спровоцировал. А сейчас просто цепляется по пустякам, но с той же силой. Децибелы во всяком случае, те же.
- А что тебе в этих скандалах больше всего не нравится?
- Всё.
- Это не ответ. Подумай и отдай себе отчёт. Выражения, поводы или именно децибелы?
Томми задумался, не забывая прихлёбывать чай из заново наполненной приятелем кружки.
- Знаешь, не то, чтобы децибелы. Ты ж знаешь, я громкую музыку очень даже уважаю, и сам её, некоторым образом, играю. Но вот тембр, ритмы, сочетание этого всего… Звучит отвратительно. От пяти минут этого счастья у меня настроение ни к чёрту на сутки и чердак раскалывается.
В голове Абеля забрезжила смутная догадка. Он поверить не мог своему счастью, чтоб всё было так просто… так попросту не бывает. Он задал следующий вопрос:
- А отец тебе устраивал скандалы по поводу беспорядка?
- А то! Как зайдёт, по сторонам посмотрит, так и начинается. И поди ему объясни, что барахло, которое ему кажется раскиданным, на самом деле очень нужно и в кучке лежать не может.
- То есть ему достаточно посмотреть по сторонам, а матери пришлось провести пальцем по комоду, - задумчиво констатировал Абель. - А что ещё её выводит из себя?
- Да всё подряд, - раздражённо пожал плечами Томми. Особенно меня бесит, что она вечно сваливает то на меня, то на отца вынос мусора, а когда может, то ещё и замену подгузников. Причём «когда может» означает, «когда кто-нибудь из нас дома». А прикинь, как Рик визжит, когда ему эти подгузники меняют…
Рассказ был долгий. Абель чуть ли не клещами тянул из приятеля все подробности, всю подноготную взаимоотношений в его семье. Он поступал, прямо скажем, совсем не как психотерапевт. Скорее как полицейский, который допрашивает пока ещё свидетеля, но на самом деле главного кандидата в подозреваемые. Собственно так он себя и чувствовал. Как сыщик. Хуже того, как начинающий сыщик. И всё-таки кое-что он приятелю предложить смог. Томми решился попробовать действовать по плану, предложенному Абелем, хоть это и требовало от него изрядного самопожертвования. Из предоставленной ему информации Абель, на основании ранее прочитанного, сделал смелый, хотя и логичный вывод, что семья Томми состоит из людей, которые совершенно по-разному воспринимают действительность. Мама Томми кинестетик, папа – визуал, а сам Томми – аудиал. В результате маме плевать как выглядит комната сына, но ощущение пыли на пальцах доводит её до истерики, отца передёргивает от одного вида крошек, а Томми звереет от дисгармоничных и неритмичных звуков, коими являются вопли младшего брата и скандалы, которые устраивает отец. Отец, в свою очередь, является катализатором домашних катаклизмов, которые действительно сезонно обостряются, поскольку именно сезонами у отца неприятности на службе. Полицейское управление от дома в четверти часа ходьбы, да и идти-то надо через городской сквер, красивое тихое место, но по иронии судьбы инспектор полиции предпочитал доезжать до дома на патрульной машине. Он хотел поскорее оказаться в родных пенатах, но при этом не успевал спустить пар и цепным псом набрасывался на окружающих, стоило ему переступить порог. В результате Абель и Томми разработали долгоиграющий план нейтрализации семейных сцен. Скрепя сердце Томми поклялся следить за крошками, безропотно менять подгузники, даже если для этого придётся вставить затычки в уши, а Абель взял на себя обязательство уговорить патрульных под разными предлогами не ждать инспектора. Сам же он принялся регулярно, не каждый день, но хотя бы пару раз в неделю приходить к мистеру Партингтон-Уоттсу на службу и задавать ему пару-тройку вопросов по криминальной психологии. В дни визитов Абеля инспектору приходилось идти домой пешком, не прошло и месяца, как он понял, что в эти дни не скандалит по возвращении домой. Ему самому не нравилось, во что превратилась его семейная жизнь, но он ничегошеньки не мог с собой поделать, а тут такой подарок. Когда он нечаянно упомянул об этом при Абеле, тот высказал «предположение», что спокойствие обусловлено именно прогулкой до дома, возможностью подышать свежим воздухом и успокоиться, и инспектор окончательно отказался от поездок на патрульной машине. Дома Томми, найдя удачный момент, ввернул при матери фразу, что отцу вид крошек так же неприятен, как ей самой эти крошки в постели на простыни. Мать передёрнуло, и с тех пор кухонные горизонтальные поверхности источали неземной блеск, а Томми избавился хотя бы от этой обязанности. Атмосфера в доме плавно приходила к нормальной комнатной температуре, развод более не упоминался, Томми раздумал бежать куда глаза глядят. Абель пожинал заслуженные лавры семейного психотерапевта, хотя разумеется, болтать об этом на всех углах никто не собирался.



Глава 9. Продолжение истории. Северус (спойлер 7й книги)

Было пять минут двенадцатого. Северус молча сидел в кабинете и ждал, когда же ему хоть что-то объяснят. Дамблдор ходил по кабинету и тоже молчал, словно собираясь с мыслями. Северуса уже начинало мутить от этого хождения взад-вперед. Наконец, директор заговорил.
- Я должен рассказать тебе кое-что, Северус. Гарри не должен это знать до последнего момента, до того момента, когда ему это понадобится, иначе как у него хватит сил сделать то, что ему придётся сделать?
«Это то самое кое-что?» – саркастически подумал Северус.
- А что ему придётся сделать?
- Это только между мной и Гарри.
«Замечательно! Просто бездна доверия!»
- А теперь, слушай внимательно, Северус. Придёт время – уже после моей смерти – не перечь мне и не перебивай! Придёт время, когда Лорд Волдеморт будет волноваться за жизнь своей змеи.
- За жизнь Нагайны? – Северус удивился, эту зверюгу мало что могло бы прикончить. Впору опасаться не за неё, а за любого идиота, подошедшего слишком близко.
- Совершенно верно. Если наступит время, когда Лорд Волдеморт не будет поручать ей выполнять свои приказы, а будет держать её подле себя, под магической защитой, в таком случае, я думаю, будет вернее сказать Гарри.
Старик опять смолк, а Северус вскипел, правда постарался это скрыть.
- Что сказать Гарри?
Дамблдор сделал глубокий вздох и закрыл глаза. Северус прищурился, это был недобрый знак. Последнее время под действием проклятья Дамблдор стал слабеть. И пару раз Северус сумел проникнуть в его память, а потом на основе увиденного провести кое-какие изыскания. То, что директор закрыл глаза, означало, что он опасается Северуса. И очень не хочет, чтоб его намерения стали ему ясны.
- Сказать ему, что в ту ночь, когда Лорд Волдеморт пытался убить его, когда Лили поставила свою жизнь, как щит между ними, Смертельное проклятье отскочило от Лорда Волдеморта, и часть души Волдеморта отделилась от целого, и вселилось в единственное живое существо, оставшееся в здании. Часть души Лорда Волдеморта живёт в Гарри, поэтому он может говорить со змеями, и это даёт ему связь с разумом Лорда Волдеморта, которую никто не мог объяснить. И пока эта часть души, упущенная Волдемортом, находится в Гарри, Волдеморт не может умереть.
Северус окаменел. Он не желал верить тому, что слышит. Он не доверял Дамблдору, он ненавидел Дамблдора, но то, что было только что произнесено, было слишком невероятно, чтобы быть правдой.
- Мальчик… должен умереть? – спросил Северус довольно спокойным тоном, в голове сказанное все ещё не улеглось.
- Волдеморт сам должен сделать это, Северус. Это – самое главное.
- Я думал…что все эти годы… мы защищаем его ради неё. Ради Лили.
- Мы защищаем его, потому что было важно обучить его, воспитать, дать ощутить свою силу, - сказал Дамблдор, все ещё держа глаза плотно закрытыми. - Всё это время связь между ними становилась всё сильнее, и сильнее. Иногда мне казалось, что он догадывается об этом.
Дамблдор открыл глаза. Северус был в ужасе. Он очень не любил директора, даже ненавидел, но то, что сидело перед ним сейчас, было во сто крат хуже, чем Темный Лорд. Этого не могло быть. Просто не могло, и Северус глупо переспросил:
- Вы сохранили ему жизнь, что бы он мог умереть в подходящий момент?
Ответ только подтвердил его худшие предчувствия:
- Не удивляйся, Северус. Сколько мужчин и женщин умерли у тебя на глазах?
- В последнее время – только те, кого мне не удалось спасти, - сказал Северус. Он поднялся и в ярости выкрикнул. – Вы меня использовали.
- В смысле?
- Я шпионил для вас, лгал ради вас, подверг себя смертельной опасности ради вас. Сделал всё, чтобы защитить сына Лили Поттер. - «Нет, Эванс», добавил он про себя. - А теперь вы говорите, что выращивали его, как свинью на убой…
Северус пристально взглянул в льдисто-голубые глаза Дамблдора. В них была пустота. Этот человек, когда-то пожертвовавший своей любовью «ради большего блага», просто не был в состоянии поступить по-другому. Он больше не видел людей. Все его разговоры о любви, о выборе, о свете… все это было ложью. Эта ложь была во сто крат хуже любого слизеринского вранья, ибо говорилась она «Ради большего блага». А что такое большее благо решал он, самый сильный светлый маг столетия. Он один знал, что есть благо для всех, в особенности для грядущих поколений и ему плевать было на тех людей, которые жили сейчас. Плевать на их чувства, на их желания, на их жизни и души. Гроссмейстер, для которого все были не более чем шахматными фигурами. Хуже Лорда, в своем фанатизме Дамблдор искренне считал, что имеет на это право, ибо сам тоже был на доске и готовился к очередному гамбиту. Черный офицер должен «съесть» белого ферзя, а потом должен сделать так, чтоб никто не заметил, что белый король, которого до сей минуты усердно прятали и защищали, превратился в белую королевскую пешку и стремительно движется к противоположному краю доски, чтоб стать там новым ферзем и сделать шах черному королю. Шах, но не мат. А кто поставит мат? Черный рыцарь, внезапно оказавшийся белым? Или этого рыцаря в определенный, чётко выверенный момент «съедят», чтоб чёрный король встал именно на нужную для победы и роковую для него самого клетку?
Северус вдруг понял, что ему все стало ясно. Все, что было непонятно раньше. Все, что казалось ошибками, накладками, стечением обстоятельств. С того самого момента, как пророчество было произнесено, Дамблдор сделал все, чтоб оно сбылось.
Он не защитил Поттеров не потому, что они отказались от защиты. Он им её просто не предложил, а что они знали о его возможностях? И было удобно спихнуть после этого Блека в Азкабан, перевалив на него вину за случившееся. Кроме того, в противном случае Блек взялся бы за Поттера сам, и мальчишка был бы признателен за все хорошее в жизни не директору, а крестному, и куда больше знал бы о волшебном мире. Он не был бы послушной марионеткой.
Было удобно регулярно растравлять рану в его, Северуса, душе. Чтоб чувство вины, не дай Мерлин, не ослабло за те десять лет, что Лорда не было рядом. Перед мысленным взором Северуса проносились обрывки разговоров здесь, в этом кабинете, и на верхушке Астрономической башни, и на берегу озера. Дамблдор ронял мелкие замечания, просто ремарки, но они будили его собственную память. Заставляли вспоминать во всей полноте ту юную рыжую девочку, которая хотя бы дружила с ним, и которая погибла по его вине, которую он оттолкнул от себя. Боль всякий раз охватывала душу и затуманивала разум Северуса. Он долго мучался виной столь же острой, как и в тот вечер, когда он приполз к Дамблдору умолять о помощи и защите для неё. Да, ему было плевать и на Джеймса, и на сына Джеймса, но Дамблдору было плевать на всех троих. Ради большего блага он лишил ребёнка родителей, чтоб ребёнок перестал быть просто ребёнком, а стал оружием. И он ещё смел сказать Северусу, что тот ему противен. И сейчас Дамблдор спокойно смотрит на него пустыми глазами человека, для которого Любовь на самом деле не более чем некое умозрительное понятие. И он свято уверен, что раз Северус по собственной вине утратил свою любовь, то они в одной лодке. Что он, Северус, такой же, способный заботиться лишь о «большем благе». Ему захотелось убить директора прямо сейчас. И убивать долго!
- Очень трогательно, Северус, - серьёзно сказал Дамблдор. – Ты уже привык заботиться о мальчике?
- О нём? – закричал Снейп. – Экспекто Патронум!
Из кончика его палочки вырвалась серебряная важенка. Она приземлилась на пол кабинета, один раз пробежалась по нему и выпрыгнула в окно. Дамблдор смотрел, как она улетела, а когда её серебристое сияние исчезло, он повернулся к Северусу, глаза которого были полны слёз.
- Даже после всего, что случилось?
- Всегда, - сказал Северус.



Глава 10. Шесть лет и пять месяцев спустя. День первый. Окончание.

Элен позволила себе заснуть, только убедившись, что малыш сопит в две дырочки. И ничего он не храпел, пусть Дон не метёт пургу. А даже если бы и храпел, какая разница. Какой он хороший. Маленький, ласковый. Заснув, он непроизвольно обнял её, прижался всем своим худеньким телом. Бедный малыш, за что ему такое?
Когда девушка проснулась, ребёнка рядом не было. Малыш обнаружился сидящим на полу в углу комнаты. Из пижамы он переоделся обратно в трусы. Девушка сочувственно покачала головой. Детская логика ясна. Пижама и постель - для сна. Раз проснулся – должен снять первое и покинуть второе. «Сидеть на мебели» постоянно она ему не разрешала. Всё правильно. И упрекать его бессмысленно, он просто пытается быть максимально послушным в меру своего понимания. Послушным и полезным. Себя упрекать тоже было бессмысленно, она спала ночью от силы три часа, так что отрубилась, словно её выключили.
Надо его покормить. Что она ему обещала? Пюре и мультики. Чашку бульона он, пожалуй, тоже вполне осилит.
Она встала, и в который уже раз присела перед малышом на корточки. В одних трусиках ему конечно было холодно, и он дрожал.
- Давай одеваться, маленький, - улыбнулась она. – Доктор сказал, что ты простужен. Тебе не стоит сидеть на полу в таком виде.
Мальчик всё так же недоверчиво глядел сквозь снова упавшие на лицо волосы. «Хоть невидимками их закалывай», - усмехнулась про себя Элен, вспоминая о своем бесценном и при необходимой аккуратности бесконечном запасе великолепного наследия танкового производства давно развалившегося СССР, привезённом с языковой практики. Она поднялась, протягивая малышу руку. Он робко ухватился за неё и тоже поднялся с пола. Она усадила его на постель, а потом достала из пакета майку, носки, рубашку и мягкие штаны из тёплой плотной ткани. Майка и носки были новыми, а остальное она купила в хорошем, проверенном секонд хенде, так что одежда была крепкой и чистой. Почти неношеной. На сей раз ребёнок не стал возражать или сомневаться, он просто, не дожидаясь просьбы, оделся.
- Спасибо, мэм, - тихо сказал малыш. – Вы такая добрая.
- Всё в порядке. Теперь давай немножко поговорим, а потом я пойду на кухню и приготовлю тебе покушать.
При слове «покушать» мальчик встрепенулся и посмотрел на неё с ещё большим обожанием. Девушка усмехнулась.
- Итак. Ты теперь будешь жить со мной, малыш. Меня можно называть тётя Элен, - Элен поколебалась, не сказать ли ему, что он может называть её мамой, но решила, что так сразу это слишком, к тому же сперва надо выяснить, кто его законные опекуны и проследить, чтобы с этими опекунами поступили по всей строгости закона. – Здесь будут совсем новые правила. Думаю, ты легко их запомнишь. Давай подумаем, какие правила ты уже знаешь?
Малыш немного подумал, потом сказал:
- Я не знаю точно, мэм, тётя Элен. Может быть то, что мне можно ходить в туалет, когда хочу и не спрашиваться?
- Правильно. А что я говорила, про то, куда смотрят вежливые люди, когда с ними разговаривают?
- Они смотрят на того, кто с ними говорит, тётя Элен.
- Молодец. Теперь дальше. Если тебе плохо, больно, страшно, если чего-то не хватает, надо обязательно сказать мне. Я сразу постараюсь тебе помочь. Когда тебя что-то волнует или просто интересует, ты можешь спросить об этом, и я постараюсь тебе ответить. Ясно?
- Да. Тётя Элен?..
- Что?
- А разве мне может чего-то не хватать? Вы мне столько всего дали. Так много… Спасибо.
- Не за что. И, разумеется, тебе может чего-то не хватать. Это просто дело будущего. Пойдём дальше?
Мальчик кивнул.
- Ты должен запомнить раз и навсегда, что я не буду бить тебя, запирать в кладовке, лишать еды. Никогда. И ты не будешь здесь прислугой. Чтоб ты не чувствовал себя бесполезным, давай договоримся. Ты поддерживаешь порядок в своих ящиках, я тебе их выделю, и убираешь за собой игрушки. И ты моешь посуду после завтрака. Хорошо?
Малыш снова энергично закивал. - Пока достаточно. Дальше сориентируемся. А теперь вот что. Раз уж у тебя есть фамилия, то, наверное, есть и имя. Но фамилия ведь тебе не нравится, правда?
- Правда.
- К тому же, она, скорее всего, не настоящая. Тебе нужно имя, я пойду сейчас на кухню готовить тебе еду, а ты пока подумай, какое имя тебе нравится.
Ребенок снова покивал, и Элен с облегчением пошла на кухню чистить картошку.
Когда она ставила кастрюльку на плиту, ребенок показался в дверях. Он нерешительно остановился, словно не зная, имел ли право вставать с места без разрешения. Девушка приветливо кивнула ему и мотнула головой в сторону диванчика, приглашая сесть.
- Ещё одно правило, малыш. Ты совершенно свободно можешь передвигаться по квартире, и использовать по прямому назначению любую мебель. Договорились?
Снова получив легкий кивок, она продолжила:
- Не надо спрашивать разрешения сесть, встать или куда-то пойти. Ты придумал себе имя?
- Я не знаю, мэм. Я знаю только четыре имени для мальчиков. Три мне не нравятся совсем, а четвертое это имя дяди Дональда. Но вы можете меня назвать как хотите, мэм.
- Ну, ты уже большой мальчик, надо, чтоб тебе самому нравилось твое имя. Давай, я буду называть тебе имена, а ты скажешь, какое тебе понравится.
- Хорошо, мэм.
- Только ты сначала скажи мне, какие имена тебе точно не нравятся.
- Родерик, Роджер и Виктор, мэм.
Элен хотела спросить почему, но не решилась. Пусть мальчик расслабится. Она начала называть имена. Разумеется, она не называла все подряд, ей не нравились Стив, Дейв и Рон, равно как не впечатлял Бартоломью. Зато прозвучали имена её любимых книжных героев, актёров, писателей и композиторов: Тимоти, Альберт, Эрик, Арнольд, Джо, Джеральд и Руперт, Эдвард, Ричард, Брендон и даже Хитклиф… От Шерлока и Эркюля она отказалась, как от чересчур одиозных. Потом предложила с замиранием сердца Северуса. Мальчик встрепенулся и удивленно посмотрел на неё, Элен показалось, что он решится на это имя, но тут малыш спросил:
- А такое имя бывает?
- Да, бывает. А что?
- Нет, ничего, - он помотал головой и закусил нижнюю губу. Его слова и реакция на это имя была странной, он точно слышал это имя не впервые, и он был так похож на Северуса Снейпа… Элен не решилась прокомментировать сказанное и продолжила называть имена. Вслед за Северусом на память ей пришёл, разумеется, мистер Рикман. Просто чтобы не быть совсем уж банальной, она начала называть имена актёра в обратном порядке. Патрика малыш проигнорировал. Сидни она пропустила сама, ибо терпеть не могла Сида Сойера, зато вспомнила Томаса, Гекльберри и Сайруса. Негра Джима она тоже любила, но Джим – это же Джеймс, а предложить этому ребенку стать Джеймсом казалось ей кощунством и оскорблением Северуса. Перебрав всех приемлемых героев Марк Твена, Элен вернулась наконец к Рикману и произнесла имя Алан. Малыш встрепенулся:
- Алан, - тихонько произнес он. – Алан, Алан, Алан. Да, мэм, мне нравится Алан.
- Вот и договорились, - улыбнулась Элен. – А почему ты его выбрал, мне просто интересно?
Мальчик потупился, потом прошептал:
- Оно похоже на ваше, тётя Элен.
- Спасибо, малыш, - девушка была растрогана. Чтобы скрыть данное чувство, она отвернулась к плите, и потыкала вилкой картошку и куриную ногу, из которой она варила мальчику бульон. И то, и другое вскоре должно было дойти до кондиции, можно было даже ставить разогреваться молоко для пюре. Чтобы не тратить зря время, Элен решила выяснить, что мальчик знает. Если ему около шести лет, он должен был в этом сентябре пойти в школу. А может и раньше, если ему «около шести лет» в большую сторону. Откровенно говоря, Элен сильно сомневалась, что он ходил в школу, и не знала, как спросить об этом, чтобы не спровоцировать очередной приступ самоуничижения. Через минуту размышления, поняв, что без этого все равно не обойдётся, девушка спросила:
- Алан, а ты когда-нибудь ходил в школу?
- Нет, мэм.
- А почему? Тебе это как-нибудь объяснили?
- Дядя Роджер сказал, что не позволит мне позорить его на весь свет. Что дети шлюх и наркоманов всегда тупые. И мне нечего там делать, я все равно необучаемый. А тётя Шарлотта сказала, что умение чистить выгребные ямы – это предел моих возможностей и всё, что понадобится мне в жизни. Я вправду тупой, я не умею читать буквы как Виктор и писать или складывать цифры, как Джудит. Она приказывала мне играть с ней в школу и всегда больно наказывала за то, что я не мог сделать то, что она говорила. Она говорила, что я лодырь и не выучил урок, и хлестала меня прутом.
- А кто такие Виктор и Джудит?
- Дети дяди Роджера и тёти Шарлотты. Тётя Шарлотта – сестра моей мамы.
- Твоя мама умерла? – осторожно спросила Элен.
- Да, тётя Шарлотта говорила, что она должна была от меня избавиться сразу, а не вешать ей на шею.
- Это неправильно. Она не должна была так говорить.
- Она ещё добавила, что я всё равно тупой и не пойму.
- Знаешь что, если тебя ничему не учили, это не значит, что ты тупой. То, что ты не умеешь читать не твоя вина, а вина тех людей, которые не позволили тебе пойти в школу. И ты должен знать, что это противозаконно. Каждый ребенок в пять лет должен начать ходить в школу.
Элен отвернулась и сердито ткнула вилкой курицу. Бульон был готов. Картошка тоже, так что через пять минут перед малышом стояла тарелка пюре и чашка тёплого бульона. Мальчик сжал в кулачке вилку и собирался уже начать есть, но девушка его остановила.
- Погоди, Алан. Ты ведь хочешь быть воспитанным мальчиком. Правда?
Малыш кивнул.
- Тогда посмотри, как надо правильно держать вилку.
Она продемонстрировала, и малыш повторил её жест, взял вилку правильно.
- Вот так, молодец. Дальше. Ты помнишь, кушать надо не торопясь. И обязательно слушать свой животик. И последнее. Нельзя запивать еду пока не проглотил, иначе можно подавиться. Ясно? Тогда вперёд.
Мальчик принялся за еду, поглядывая на девушку и стараясь копировать её движения. Элен, которая обычно ела довольно быстро, сейчас старалась пережёвывать пюре так, словно оно было каменным. Когда они доели, малыш счастливо вздохнул. Девушка улыбнулась.
- Сложи посуду в раковину, я помою, и пойдём смотреть мультик.
- Можно я помою, мэм. Я же должен отработать еду, правда?
- Ничего ты не должен отрабатывать, Алан. А мыть что-нибудь будешь не раньше, чем через пару дней, когда поправишься. Вот разрешит дядя Дональд повязку с ноги снять, тогда - пожалуйста. А сейчас тебе лучше стоять поменьше.
Мальчик с тихим вздохом подчинился. Мытьё заняло от силы две минуты, после чего Элен отвела мальчика в комнату и усадила перед компьютером. И тут встал вопрос, какой мультик ему показать. Сама она очень любила мультфильмы и у неё была большая коллекция. Но этот ребенок вряд ли мог бы спокойно воспринимать большинство современных мультфильмов. Там везде было хоть какое-то насилие. А «Золушка» и «Белоснежка» отпадали из-за темы сиротства и злых опекунов. Даже «Все псы попадают в рай» были как-то сомнительны. Ведь в конце концов пес погибает. Самыми добрыми мультиками в коллекции Элен были скачанные из интернета довольно старые русские мультики, но они были без дубляжа, в котором она не нуждалась. И тут у Элен появилась идея. Ей ведь ещё надо как-то проверять способности мальчика. С его самооценкой он завалит любой тест, если будет знать, что это тест. Значит, надо было превратить тест во что-нибудь другое.
- Давай с тобой поиграем, Алан. Я тебе поставлю мультик, на другом языке, а ты мне расскажешь, о чём этот мультик.
- Но я же не пойму, раз он на чужом языке.
- Но ты же будешь видеть, что делают герои, правда? И там есть слово, которое ты обязательно поймешь.
- А если я ошибусь? – мальчик испуганно смотрел на Элен, и вопрос прозвучал так, словно он хотел знать, как его накажут за ошибку.
- Это же игра. Если ошибешься, посмотрим ещё раз вместе, и я тебе переведу, что они говорят.
- А прута не будет?
- Я же говорила, что никогда не ударю тебя, малыш. Ну? Попробуешь угадать?
Он немного помолчал, потом кивнул, и Элен вставила нужный диск. Пока он смотрел мультфильм девушка пять раз пожалела, что затеяла эту проверку, он отнёсся к ней как к изуверской пародии на игру «в школу», о которой рассказывал недавно на кухне. На лице малыша не было удовольствия, он напряженно всматривался в экран, стараясь запомнить все подробности. Иногда он замечал, что девушка на него смотрит, и кидал в ответ короткие испуганные взгляды, словно опасаясь увидеть в её руках розгу. Но, раз начав, надо было закончить, Элен дождалась конца мультфильма и остановила диск. Усевшись рядом с мальчиком, она спросила:
- Ну, о чем же был мультик?
- Я не знаю, я не уверен, мэм, тётя Элен. Я тупой.
- Мальчик, во-первых, мы просто играем. А во-вторых, я уверена, что ты очень много понял.
- Но я даже не знаю почти всех зверей, которые там были.
- Это нормально, Алан. Уверена, что даже те, кто ходил в школу целый год, не знают всех зверей, которые там были. Давай ты расскажешь мне, что ты видел и как ты это понял, а когда попадётся незнакомый зверь, просто опишешь, как он выглядел. Хорошо?
- Я попробую, - кивнул немного успокоенный малыш. – Там сначала было холодно, было много снега и льда. И там появился слонёнок, только мохнатый. У него не было мамы, он искал маму, а нашёл белого медвежонка. Они вместе пришли к такому коричневому зверю с длинными зубами, и он им что-то рассказал, наверное, он сказал, где искать маму слонёнка, потому что он посадил его на льдину и пустил в море. Слонёнок плыл и звал маму. И приплыл туда, где жарко. Там он тоже стал искать маму, но нашёл только обезьяну. Она сказала, что мамы здесь нет, так я понял, - он стушевался и умолк.
- Алан, ты до сих пор рассказывал все совершенно правильно, - похвалила его Элен. – А почему ты решил, что обезьяна так сказала?
- Ну, слонёнок сказал, что ищет маму, а она стала мотать головой. Она была не согласна.
- Молодец, а что потом было?
- Потом она отвела слоненка к толстому зверю с очень большим рОтом.
- Ртом, Алан. Надо говорить «ртом».
- Большим ртом, - согласился мальчик. – Зверь удивился и куда-то убежал, и вернулся с мамой для слонёнка. Она немножко удивилась, но потом согласилась, чтоб он остался с ней. И у слоненка появилась мама.
- А как ты думаешь, чему она удивилась?
-Не знаю, наверно, что слонёнок такой мохнатый. Или что он откуда-то взялся.
- Алан, ты молодец. Ты всё правильно понял и очень хорошо рассказал. Те люди говорили, что ты не пойдёшь в школу, чтоб их не позорить?
- Да, мэм, - малыш снова насторожился.
- Знаешь, что я думаю? Я думаю, что если бы они отпустили тебя в школу, то ты учился бы намного лучше Виктора. И им было бы очень стыдно, что у них такой глупый сын.
Наверное, это было непедагогично, сомневаться в умственных способностях неведомого Виктора, но Элен все равно так сказала, хотя бы потому, что мальчик действительно был очень умным. Она посмотрела на ребёнка внимательнее. У девушки было очень странное ощущение, потому что мальчик действительно был некрасивый, но…такой свой. И приходилось специально напоминать себе, что глаза у него обыкновенного среднего размера, и как ни хочется назвать их про себя «глазищами» это не так. «Это наверное из-за обилия фанарта, - подумала Элен. – Понасмотришься на миниснейпа в стиле анимэ, когда на лице вообще ничего кроме глаз не нарисовано, а потом такой вот результат. Или ребёнок и вправду так таращится?» Сейчас он явно набирался духу что-то спросить. Наконец, малыш решился:
- Я правда всё-всё сказал правильно?
- Честное слово, - кивнула Элен и поцеловала малыша в щёку. – А теперь дай-ка я сниму с тебя мерки, и ты поиграешь, пока я буду вязать тебе шапку. И сейчас я тебе принесу питьё, оно не очень вкусное, но его надо выпить.
Она обмерила черноволосую голову и принесла травяной отвар от бронхита с кухни и нитки и сумку с игрушками из кладовки. Это были её любимые старые игрушки. Те, что были ей в детстве безразличны, давно были выброшены или раздарены, а эти она хранила и почти никогда не давала в них играть приходящим в гости детям. Для них существовали две сохранившиеся куклы и надувной мяч. Но Алан – это совсем другое дело. Алан её ребёнок. Элен не задумывалась сейчас ни о законности своих притязаний, ни обо всей сложности вставшей перед ней в полный рост задачи. Она просто стала матерью, так же как до этого становилась внутренне женой каждому мужчине, в которого влюблялась. Они ни разу не ответили ей взаимностью, но никогда у неё не получалось познакомиться сразу с двумя-тремя парнями и флиртовать со всеми разом, выбирая наиболее приличный вариант. Нет, всегда был только один, всегда это было серьёзно и как правило запас её лояльности отнюдь не исчерпывался к тому моменту, как она понимала, что она и её чувства в очередной раз остались невостребованы. На сей раз невостребованность ей явно не грозила, и Элен была по-настоящему счастлива, что может радовать этого малыша, что нужна ему. Она дала ему чашку с отваром трав от кашля. Мальчик взял её двумя руками как совсем маленький ребенок и некоторое время любовался нарисованной на боку чашки коровой, а потом выпил тёплый настой маленькими глоточками. Затем она вручила мальчику сумку с игрушками, а сама принялась набирать петли. Они оба сидели на разложенном, но застеленном покрывалом диване, потому что мальчику с бронхитом не стоило играть на полу. Алан доставал игрушки из сумки по одной и рассматривал так, словно это были королевские регалии или шедевры мировой живописи и скульптуры. Он гладил их, иногда даже нюхал или тёрся щекой, если попадалось что-нибудь мягкое. Наконец он извлёк лошадь. Это была старая пластмассовая цирковая лошадь. Вся она была тускло-оранжевого цвета с въевшейся в левое заднее копыто копотью и для стороннего человека не представляла ровно никакого интереса. Просто старая дешёвая игрушка. Элен питала к лошади неизбывную нежность. Когда она была чуть ли не младше Алана, она спасла эту лошадь из горящей помойки и с тех пор очень её любила. Она никогда не выдумывала про неё истории, не сажала на неё кукол или солдатиков. Она просто позволяла ей скакать по полу, держа её за спину. И ей всегда было приятно гладить лошадь. Эта лошадь, несмотря на свой достаточно неестественный цвет, всегда казалась ей восхитительно настоящей, до сих пор.
Малыш вдруг потерял интерес к тому, что ещё находилось в сумке. Он погладил лошадь, поставил её рядом, аккуратно сложил все, что достал раньше, обратно в сумку и принялся «скакать» лошадью по покрывалу, ползая на четвереньках. Сперва Элен наблюдала за ним, потом с головой ушла в убавки петель, а потом поняла, что стало слишком тихо. То есть Алан вообще был тихим, но до этого он ползал по дивану, шуршал сумкой, а теперь все это стихло. Подняв глаза от вязания, Элен увидела, что малыш подобрался к ней поближе, уселся, подтянув колени к подбородку и обняв их руками, из-за коленок выглядывала оранжевая лошадь. Чёрные глаза не отрываясь смотрели на неё, словно малыш боялся, что она того и гляди исчезнет. Боже, он появился здесь только сегодня утром. Девушка вспомнила очередной из прочитанных недавно северитусов (они основательно перемешались в голове, и она затруднялась вспомнить, какой именно пришёл на ум) и порадовалась, что она не Снейп, регулярно про себя сокрушавшийся о своем неумении утешать и прижимать к себе маленьких детей. У неё с этим проблем не было. Элен отложила вязание и придвинулась к малышу. Непривычный к ласке он сначала вздрогнул, но тут же расслабился, когда девушка обняла его и принялась гладить по спине.
Если бы у неё было время подумать и необходимость как-то объяснять свои действия, то она сказала бы, что маленький ребёнок должен помнить мамину мягкую грудь полную тёплого, вкусного молока, тёплые губы, ласковые руки, защищающие его от всего мира, дарящие покой и ласку. Малыша надо ласкать: гладить, целовать, качать, держать на ручках. Ему это необходимо, в первую очередь именно ему. А что помнил этот малыш? Холодную соску, жёсткую подстилку, ремень, пинки, оплеухи и розги. Она стремилась дать ему то, что он недополучил.
- Садись ко мне на коленки, - прошептала она тихонько, не решаясь сажать его сама. Как бы она ни была осторожна, в этом случае пострадали бы его треснувшие ребра. Ни слова не говоря, Алан забрался к ней на колени и крепко прижался к её груди. И она долго гладила его, шептала ласковые слова, называла по имени, целовала лоб и черноволосую макушку, покачивала, осторожно прижимая к себе. Малыш молча сидел с закрытыми глазами, крепко обнимая её за шею, в одной руке была зажата оранжевая лошадь. Чёрные ресницы подрагивали, почти бескровные губы иногда беззвучно что-то шептали.
Дело кончилось тем, что гулять Алан пошел без шапки, Элен ограничилась тем, что как можно сильнее затянула завязки капюшона и притянула его к телу одним из своих шарфов. В кроссовках, джинсах и тёплой зелёной куртке малыш стал выглядеть обыкновенным, разве что несколько излишне робким ребенком. Он держался за руку девушки и не отходил от неё ни на шаг, словно боялся, что она исчезнет. Свою одежду купленную всё в том же секонд хенде, но на вид практически не ношеную он оглядывал так, словно его нарядили не то в царскую мантию, не то в костюм Супермена.
А после прогулки они ужинали. Алан всё ещё недоверчиво наблюдал за тем, как Элен кладёт ему на тарелку пюре и половинку куриной ноги. Девушка рассудила, что раз уж он должен был, по словам Дона, воспринять молоко резко отрицательно, но благополучно всё переварил без последствий, то желудок у него воистину луженый, так что особо экспериментировать, пожалуй, всё-таки не стоит, но вареная курица ему вряд ли повредит. Мальчик съел всё предложенное, потом выпил чашку травяного настоя и стакан горячего питья из раздавленной свежей клюквы с сахаром. Клюкву Элен любила с тех пор, как её угостила русская практикантка Нина, ещё когда Элен училась на последнем курсе Кембриджа. С тех пор её русские знакомые и приятели вечно привозили ей эту ягоду или пересылали с оказией, так что у девушки в морозилке всегда был запас. Чашка с клюквенным напитком была украшена цветком. Элен не считала это подходящим для ребёнка, во всяком случае, не для мальчика, но если корову он разглядывал хоть и с симпатией, но просто разглядывал, то эту чашку погладил. Девушка сделала вывод, что эта чашка ему больше понравилась. Мальчик сделал попытку от избытка чувств хлюпать вкусным напитком. Элен это немного позабавило, но обязанности никуда не денешь. Одно спокойное замечание о том, что воспитанные мальчики всегда едят тихо, заставило малыша немедленно прекратить хлюпанье. Он испуганно извинился, и только когда она ласково погладила его по голове, мальчик немного успокоился.
После ужина Алан учился пользоваться зубной щёткой. Стоя рядом с ним возле раковины и тщательнейшим образом чистя зубы, Элен подумала, что во всем на свете можно найти огромное количество разных преимуществ. Деньги, конечно, теперь придется считать ещё скрупулезнее, и устала она зверски, хотя прошел всего один день. Зато ей поневоле придется теперь есть медленно, прибираться каждый день, мыть посуду сразу после еды и чистить зубы по полному курсу. Потому что пример родителей – святое дело. Она должна демонстрировать ребенку как НАДО! Хотя от одной из дурных привычек она всё-таки избавиться не сможет, как только Алан перестанет представлять угрозу самому себе за столом, она наверняка вернётся к привычке читать за едой. Придётся объяснить ребенку, что есть вещи сильнее её, и не всегда надо следовать её примеру. А потом мальчик в зелёной пижаме отправился со слоном в обнимку в постель – спать. Элен подоткнула малышу одеяло, поцеловала в лоб и уселась к компьютеру. Ей хотелось хоть немного поработать над своей основной карьерной мечтой. Магистр филологии Элен Картер мечтала переводить книги. И не замшелую заунывную классику, от которой зевота нападала ещё в колледже. В нынешней России была и другая литература. Элен очаровали книги Андрея Белянина. Может, он и не претендовал на то, чтоб при помощи идеально прекрасного языка учить весь мир Добру и Красоте. Но, читая его книги, человек смеялся, а отсмеявшись, начинал думать о жизни и смерти, о войне и мире, о дружбе и любви…о добре и красоте, в конце концов. Несмотря на ужасную усталость, этим вечером Элен работалось очень плодотворно. Нужные слова находились сами собой, и добрый юмор и романтика истории о рыжем рыцаре оказывались переданными достаточно верно. Элен отвлекли звуки, раздавшиеся за спиной. Она обернулась. Алан сбросил одеяло и сейчас лежал, сжавшись в маленький беззащитный комочек, и тихо на одной ноте скулил. Это был не страшный, но несомненно тяжелый сон. Элен выключила компьютер, сбросила накинутый на ночную рубашку халат и легла в постель. Натянув на себя и мальчика одеяло, она начала легонько поглаживать Алана, стараясь не разбудить. Постепенно ребёнок успокоился, расслабился, потом вдруг с облегчением выдохнул и снова заснул крепко и спокойно, в её объятиях ему некого было бояться.

***
Это точно самый хороший день. Он когда проснулся, то сразу решил, что надо все делать правильно. Надо, чтоб добрая тётя была им довольна. Пижама – это чтобы спать. А на прочее время она ему трусы одела. Даже если ей так удобнее его наказывать, у неё все равно лучше, чем у Ноблей. Так что надо сесть в угол и ждать распоряжений.
Холодно немного, но он потерпит. Это точно лучше, чем у Ноблей, тётя ведь обещала его кормить. Ой, она проснулась. И оказывается, он будет одет как хорошие дети. Тётя говорит, что он хороший и нормальный. Непонятно, как к этому относиться, ведь у нормальных детей есть родители, а у него нет. Значит что-то не так. Тётя сказала, что он будет жить с ней. Её зовут тётя Элен, и она очень добрая. Она не только разрешила ему ходить в туалет, когда угодно, он ещё может выбрать себе имя и сидеть на мебели и ходить по квартире где хочет. Жалко только, что он совсем имена для мальчиков не знает. При нем ведь даже телевизор не смотрят, его запирают сразу, чтоб не наглел. И тётя Элен тогда стала говорить имена, и он выбрал себе имя. Он теперь Алан. А ещё имя Северус бывает, так что тётя Шарлотта сказала ему неправду тогда. Он не стал говорить тёте Элен, пусть лучше никто не знает про это. Он уже научился просыпаться до того, как закричит. Так что все в порядке.
И его снова покормили, и начали учить кушать правильно, потому что он теперь ест за столом из настоящей красивой посуды. А потом он смотрел мультик на другом языке и всё правильно понял, и тётя Элен сказала, что он очень умный и хорошо может учиться в школе. А после мультика ему дали игрушки. И тётя Элен сказала, что сделает ему шапочку. Она путала нитки двумя длинными железными палочками, и получались полоски. И она взяла его потом на коленки и гладила. И целовала, и называла ласковыми словами, как настоящая мама. А ещё они ходили гулять на улицу, и он выглядел совсем как другие дети, ему было тепло, и он держал тётю Элен за руку. И наверное люди на улице думали, что она его мама. Это было здорово. Он начал кашлять, но тётя Элен говорит, что это правильно, что у него внутри много таких соплей, и их надо быстренько выкашлять все наружу. Это из-за того, что он неделю назад снег без куртки убирал. Потом он кашлял, сильно кашлял, но Нобли не слышали, он очень боялся, что они услышат и побьют, потому что они не любят шума. А теперь тётя Элен говорит, что он немножко покашляет, и всё будет хорошо. А ещё он получил настоящую вареную курицу. Не кости и шкурку, а целый кусок курицы. И у него есть своя зубная щетка и паста, которая пахнет бананом. Тётя Элен не велела её есть и обещала, что скоро купит ему настоящий банан. Сразу, как поймёт, что у него всё хорошо с животиком. Он, Алан думает, что у него и так с животом всё более чем прекрасно. Когда такое было, чтоб он ел три раза за день?! Это же великолепно. Животик у него просто счастлив. И ему опять дали слона в постель. И тётя Элен подоткнула одеяло и поцеловала. Это так хорошо…А потом он проснулся и с ужасом понял, что это был просто сон, он проснулся в своей кладовке, на жестком половике. Не было ни пижамы, ни слона, ни теплого одеяла, болело избитое тело, из-под двери чулана тянуло сквозняком. Но самое главное, не было доброй тёти Элен. Его больше не будут целовать, гладить, называть по имени. Никто, никогда. Тётя Элен ему просто приснилась. Малыш сжался в комочек и тоненько заскулил от страха и тоски. Он вспомнил, как его гладят по голове и обещают, что больше он не будет у Ноблей. Мальчика вдруг охватила решимость. Он убежит. При первом же удобном случае убежит. Найдёт такое место, где его будут называть Алан и гладить по голове. А сейчас надо поспать, чтоб суметь всё провернуть понадобятся силы. Он не останется у Ноблей.




Глава 11. Продолжение истории. Почти три года спустя. Северус.

Северус присутствовал на очередном собрании Пожирателей. В связи с убийством Дамблдора и тем, что он был прав, и Поттера перевозили, не дожидаясь его семнадцатилетия, его статус в глазах Лорда поднялся на небывалую прежде высоту, и он уже который раз сидел справа от хозяина. Впрочем, радости в этом естественно никакой не было. Северус вообще чувствовал, что кошмарно устал. Все ещё поддерживая имидж Сержа Санфруа, он пару раз последнее время от своего имени отказался от выгодных заказов, мотивируя это нехваткой времени, заказы пошли Сержу, чего и требовалось достичь. Поломавшись для приличия, мсье Санфруа за них взялся и в очередной раз подтвердил свою репутацию, постепенно alter ego Северуса выходило на один с ним уровень.
Северус слушал речь Лорда вполуха, сегодня было обычное плановое промывание мозгов, главное было сохранять собранный вид и подобострастно выдыхать на особо важных местах. Важных с точки зрения риторики, ибо смысла в речи не было никакого и полезной информации она не содержала. Северуса раздражала эта необходимость тратить время на выслушивание бреда кровавого маньяка, он бы лучше сварил что-нибудь полезное. Честно говоря, даже какое-нибудь адское зелье для претворения в жизнь очередного магглоубийственного плана было предпочтительнее бесцельного внимания бессмысленным лозунгам. Но приходилось сидеть.
Северусу безумно хотелось спать. Последние несколько дней он работал за двоих в буквальном смысле этого слова, и мечта о постели начинала уже постепенно превалировать над здравым смыслом. Северус с трудом удерживал глаза раскрытыми, он старался даже не моргать, потому что моргание грозило перейти в сон, зельедел попросту вырубался и слегка даже жалел о своем высоком статусе. Кто попроще, те стояли, а заснуть стоя несколько труднее. Приближалась полночь, речь длилась уже минут сорок и, казалось, только набирала обороты. Северус медленно, но верно сдавался на милость дремоты, хотя и отдавал себе отчёт в том, что если это будет замечено, а он сидит слишком близко, чтоб это можно было не заметить, то смерть будет долгой и мучительной. И никакие заслуги не помогут.
Впрочем, душевно Северус устал до такой степени, что смерть казалась ему уже желанной, все равно какая. Дамблдор свалил на него слишком много, и только воспоминание о чистых зелёных глазах той, что принесла когда-то немного света в его жизнь, заставляло Северуса шевелиться, пытаться хоть что-то сделать, найти выход для чёртова ненавистного Джеймсова сынка. На какой-то мизерный процент это всё-таки сын Лили, и она дорого заплатила за то, чтоб мальчишка остался на этом свете, а значит он, Северус, тоже должен об этом всемерно позаботиться.
Всё это вяло копошилось в сонном мозгу зельевара, когда бедро неожиданно пронзила боль от ожога. Северус дёрнулся, стискивая зубы, чтоб не вскрикнуть. Встряска заставила Северуса проснуться и сообразить, что это сработал напоминар. Всё правильно. Сегодня ночь с тридцатого на тридцать первое июля, сопляку семнадцать. Именно на это время напоминар был настроен.
- Северус? – Волдеморт прервался, и Северус с трудом подавил в себе желание поёжиться.
- Прошу прощения, мой Лорд, - хрипло произнёс он, тихо сползая с кресла и опускаясь на колени. – Это всего лишь напоминар, он обжёг меня.
- Ты стал забывчивым? – усмехнулся Темный Лорд. Северус тихо перевёл дыхание, похоже, Волдеморту самому надоело вещать о превосходстве чистокровных магов, и повод прерваться был кстати.
- Последнее время очень много работы, а некоторые зелья готовятся долго и требуют больших перерывов между стадиями, - почтительно объяснил Северус.
- И о чём же тебе следует вспомнить? – Лорд жестом показал, чтоб стоящий на коленях Снейп достал напоминар. Северус подчинился. Красный дым в пробирке складывался в слова: «Наступает первая триада восьмого месяца. Следует незамедлительно продолжить приготовление экспериментального сердечного зелья. Последние записи находятся в рабочем журнале номер 14 на 236-й странице».
- Сними маску, Северус, - велел Лорд.
Внутренне подобравшись и выставив ментальный блок, Северус подчинился. Однако сегодня Волдеморт собирался не карать, а играть в заботливого хозяина. Он осмотрел осунувшееся бледное лицо и покрасневшие от недосыпания глаза зельевара и милостиво заявил, что он может удалиться, и должен как следует выспаться, ибо вскоре Лорду потребуется вся его преданность и, соответственно, все силы.
Северус поцеловал край мантии, поднялся и, пятясь, как было предписано этикетом, покинул зал в поместье Малфоев. Однако аппарировал он не в тупик Прядильщиков, как ему было вроде бы положено, а в Олдворт. Ибо в отличие от остальных, прочитавших дымное послание напоминара, Северус прочёл, а точнее вспомнил, следующее: «Следует немедленно прочесть записи на 14-й и 236-й страницах восьмой слева книги, стоящей на третьей полке в первом шкафу». Первый шкаф в Олдворте был книжным. Во втором находились ингредиенты, готовые зелья и лабораторное оборудование. Третий содержал еду и одежду.
Войдя, Северус немедленно потянулся к книге. Это были «Высшие зелья счастья», книга практически бесполезная, потому что, как и приворотные зелья, большая часть зелий счастья обладала одним побочным эффектом, за их применение надо было слишком дорого платить.
Для начала Северус просто бегло перелистал её. На полях там и тут пестрели заметки, не имеющие к зельям вообще и зельям счастья в частности ни малейшего отношения. Это были цитаты. Самые разные цитаты, но все из маггловской литературы. «Настоящая любовь похожа на привидение, все о ней говорят, но мало кто её видел». «Если у тебя есть фонтан, заткни его, дай отдохнуть фонтану». «Человек есть мера всех вещей. Существующих, что они существуют, несуществующих, что они не существуют». И так далее, и так далее. Северус прочёл несколько штук, убедился, что они написаны тем изменяющим почерк пером, которым он пользовался, когда выпускал в свет Сержа, после чего открыл, наконец, четырнадцатую страницу. На полях было написано: «Любимое в любимом сокрыто меж любимым». Абсолютно рефлекторно Северус бросил взгляд на шкаф с ингредиентами и зельями, взгляд упёрся в третью полку, на которой прямо перед глазами стоял тёмный круглый пузырёк, в магических аптеках в такие пузырьки разливали перечное зелье.
Каждый человек в детстве умел чувствовать восторг от самых незначительных вещей и явлений. Те, кто не расстался со своей памятью и сохранил хоть сколько-то фантазии, помнят, что именно в детстве вызывало у них этот восторг. Повзрослев, они никому об этом не рассказывают и нечасто об этом вспоминают, но иногда, когда представляется такой случай, касаются этих глупых штучек пальцами, увеличившимися с тех давних пор в размерах минимум вдвое, и в сердце втыкается игла ностальгии по детству. Сперва это больно, но вскоре от места укола начинает распространяться тепло, заставляя губы расползаться в счастливой улыбке, а на глаза наворачиваются слёзы. Взрослые солидные люди и того, и другого стыдятся, а потому нечасто и обычно только наедине с собой берут в руки, к примеру, «зелёненькую штучку», похожую на ту, которой когда-то воспитательница утешала разревевшегося трёхлетнего малыша, первый раз оставшегося в садике. Для Северуса такой «зелёненькой штучкой» являлся именно пузырёк от перечного зелья, вызывающий иррациональный восторг своей круглой формой и тёплым пурпурным цветом стекла. Это была одна из немногих игрушек не вылезавшего из простуд четырёхлетнего ребёнка. Став взрослым Северус, разумеется, перестал пользоваться аптечным зельем, хотя бы просто потому, что свежесваренное приносило в три раза больше пользы. Но один пустой пузырек всегда лежал в шкатулке, где мрачный взрослый мужчина хранил немногие вещи, напоминавшие о том, что он всё-таки человек, или хотя бы был им когда-то. Худые пальцы нежно обняли пурпурный стеклянный шарик с узким горлышком, бережно снимая его с полки. Разглядеть его содержимое было невозможно, стекло было слишком тёмным, но Северус ни минуты не сомневался, что там что-то важное. Он положил книгу на стол, чтоб перевернуть страницы, не выпуская при этом из рук своё детское сокровище.
На верхних полях страницы двести тридцать шестой аккуратным почерком Сержа Санфруа было выведено: «Чем чернее ночь, тем ярче будет он освещать твой путь. Ему гореть там, где погаснут все другие огни». Над зачеркнутыми словами столь же аккуратно было выведено: «тогда, когда». Северус помнил источник и с недоверчивой усмешкой взглянул на тёмный пузырёк в своей руке. Звёздный фиал? Что-то непохоже. Пожав плечами, он вытянул пробку, крепко затыкавшую узкое горлышко. Из пузырька потянулась серебристая дымка. Северус направил было на неё палочку, Мерлин знает, что это за воспоминание, его следовало для начала отправить в Омут памяти. Но оно почти мгновенно нашло путь в его голову, Северус едва успел осознать, что это его собственное воспоминание, как оно будто взорвалось у него в мозгу, вызывая в памяти сначала разгадывание загадок в родительском доме, потом чёрную длинную машину, и гроб, и двоих людей в трауре. И наконец младенца в одеяльце на руках у няньки. Ещё через минуту Северус беззвучно плакал, уронив голову на стол и продолжая сжимать теперь уже обеими ладонями своё детское сокровище, круглый пурпурный пузырёк от перечного зелья.



Глава 12. Восемь лет и два месяца назад.

Под старым дубом на берегу озера разложен был плед, на котором стояла корзина для пикника. Она стояла ближе к дубу, а в самом центре на блюде возлежала великолепная пирамида фруктов. Сесили Торнтон и её младший сын в позе римских патрициев лежали по обе её стороны, глядели на блестящую, покрытую рябью воду озера и молчали, медленно отщипывая виноградинки, каждый со своей стороны блюда.
Молчание было напряжённым, хотя и не тягостным. Мать и сын прекрасно понимали, что им надо поговорить, им было, что обсудить, но начинать разговор никому не хотелось, поэтому оба тянули время, делая вид, что этот пикник – не более чем прогулка для развлечения.
- Ну? – высказалась наконец Сесили. Ответом ей был лишь тяжкий вздох и кивок сына.
- И? - поинтересовалась она. Абель помотал головой.
- В смысле? – обманчиво лениво протянула Сесили. Юноша сдался.
- Я сказал ему, что пока не могу выбрать между юриспруденцией и медициной.
- И ведь не соврал нисколько, - фыркнула неожиданно Сесили.
- Но ведь и правды не сказал, - пригорюнился Абель. - Так и не решился.
- Наконец-то ты на собственной шкуре узнал, что такое проблемы отцов и детей. А то такой благополучный мальчик – смотреть больно, - подначила мать.
- Мама! – возмущённо вскинулся Абель, но тут же понял, что его разыгрывают, вздохнул и улёгся обратно. – Сказать-то надо.
- Надо, - кивнула Сесили. – Рано или поздно, но надо.
- Но ведь он же не понимает, что врач – это не обязательно знаменитый хирург с Харли-стрит. А юриспруденция не означает карьеру адвоката по уголовным делам.
- Он понимает, - мягко проговорила Сесили, - но ему трудно будет с этим смириться. Он хочет как лучше.
- Ага, - вздохнул Абель. – Это-то и страшно. А если ещё вспомнить бал по случаю моего восемнадцатилетия …
- Вспоминать будешь, когда он пройдёт. Сперва как страшный сон, потом как анекдот, а внукам будешь рассказывать с ностальгией.
- Ну чего он из меня делает какую-то принцессу на выданье!
- Успокойся. Не принцессу, а принца. Воспринимай это как повод как следует надраться например. Один раз в жизни надо и это попробовать, чтоб потом не тянуло.
- Меня и сейчас не тянет. И потом это будет по отношению к нему не слишком порядочно. Он так старается.
- Да нет. Это он как раз поймёт. Главное сказать потом, что ты так волновался, что сам не заметил, как выпитое для успокоения шампанское ударило тебе в голову. И вообще, имей в виду, что на двадцать один год, если вы оба доживёте, в чём я почему-то не сомневаюсь, до этого знаменательного часа, будет ещё один бал. Так что этот – просто разминка. Артподготовка перед боем, или разведка. Ты уже выучил вальс?
Абель застонал. Отец очень редко давал волю своей «великосветской фанаберии», но такой повод, как совершеннолетие младшего сына грех было упускать. А самым кошмаром было то, что ещё до бала Абель должен был обязательно выбрать себе «жизненную стезю», как высокопарно выразился папа. О выборе Абеля будет объявлено в торжественной части. И вот сейчас виновник торжества никак не мог сознаться отцу, что при полнейшем попустительстве матери, а точнее при её полном содействии он уже втихую подал документы не в Оксфорд или Кембридж, а … в Полицейскую академию. И специализацию Абель уже выбрал. Он хотел работать с несовершеннолетними. Уже сейчас, хотя ему самому до совершеннолетия было ещё аж целых две недели.
- Ну вот как ему объяснить. Не могу же я рассказывать, что у меня даже опыт работы есть, грешно разбрасываться. Помнишь, как хорошо вышло с Томми?
- Да уж. Это твой первый триумф, - с улыбкой заметила Сесили. – Да и Крис Блекуэлл тоже.
При упоминании Крис Абель поёжился. Год назад эта меланхоличная девица с комплексом неполноценности по поводу своей фигуры и внешности едва не покончила с собой в школьном туалете. Убалтывать её и отбирать лезвие пришлось Абелю, просто потому что никто кроме него не поверил, что она всерьёз собралась перерезать себе вены мало того, что по пустяковому поводу, так ещё и чуть ли не на глазах у всей школы. А когда дошло, было уже поздно, школьному психологу было сказано, чтоб проваливал на все четыре стороны, она с ним разговаривать не будет. Крис потеряла год, лечилась от депрессии в каком-то санатории на побережье, Абель прославился не только на всю школу, но и на весь городишко и на месяц превратился в какое-то подобие огромного уха. Всякий окружающий считал своим долгом рассказать ему о своих проблемах, чем доводил Абеля почти до белого каления. К счастью, страсти довольно быстро улеглись.
- Знаешь, - сказала мать. – Я, пожалуй, тебя отвлеку от бала. По идее рано тебе это говорить, но…
- Да? А поговорку помнишь? Сказала «Мяу», будь любезна показать когти.
- Да скажу я тебе. Скажу, - рассмеялась леди Сесили, видя, что сын улыбнулся и отвлёкся. – Просто через две недели, с наступлением восемнадцатилетия ты вступаешь в права наследства.
- Наследства? – удивился Абель.
- Представь себе. Покойная тётушка Пруденс завещала тебе всё, что имела. И знаешь что?
- Что?
- Она имела совсем немало. Просто удивительно. Короче говоря, даже если папа будет метать громы и молнии по поводу твоего выбора, ты вполне сможешь оплатить учёбу сам. Впрочем, в громы и молнии я особенно не верю. Иными словами расслабься, перестань нервничать и съешь грушу. Ты же их любишь.
Абель как послушный сын потянулся за грушей. Она оказалась такой мягкой, что сок немедленно потёк у него по подбородку. Он рассмеялся и, вытирая платком рот, огляделся вокруг. Погода, пейзаж и слова матери сделали своё дело, Абель успокоился. Ну что бал, подумаешь. А с сюрпризом в виде полицейской академии может ещё и весело будет. Кроме того, у него была ещё одна надежда связанная с наследством. Теперь можно было жить эти две недели не в тревожном ожидании, а в предвкушении раскрытия тайны.



Глава 13. Продолжение истории. Три года и восемь месяцев спустя. Северус.

Северус ужасно устал. Его жизнь в принципе была адом. Но если в раннем детстве это было преддверие, можно сказать лимб, то с годами он погружался всё глубже и глубже. Весь этот год он провёл в своём персональном девятом круге. То, что сам он всё чаще ссылался на занятость, приводило только к тому, что все эти же самые заказы с парой комплиментов в адрес Сержа: «Только такой замечательный специалист, как вы…» и парой шпилек в его собственный: «Похоже, Северус Снейп стал сдавать позиции в мире зельеварения…» он принимал от имени домоседа-француза. Работа зельеваром за себя и за Сержа отнимала всё время, остававшееся от выполнения обязанностей директора. А это было безумно сложно, защищать детей от новых преподавателей так, чтоб и те и другие думали, что он не защищает учеников, а мучает. Северус никогда не сомневался в тупости студентов, но сейчас постоянно боялся, что его раскроют. Потому что только самые тупые олухи не поймут, что он, ссылаясь на занятость, попустительствует учителям, которые практически перестали накладывать взыскания, чтоб не отправлять детей к Кэрроу. И только полные олигофрены не поймут, что отправка к Хагриду на чаёк, даже с последующим походом в Запретный лес – наказание неадекватное ничему. И уж всяко это значительно мягче чем даже приснопамятные экзекуции Амбридж, тем более за попытку кражи из кабинета директора. Северус орал тогда так, что стены башни дрожали, а потом назначил это вот «наказание». С тех пор уже несколько месяцев прошло, а он всё никак не мог поверить, что это прокатило, и он остался по-прежнему извергом в глазах студентов и своим в доску в глазах дебилов Кэрроу. Только вот голос он едва не потерял, и неделю потом пил зелье для укрепления надорванных связок, а изъяснялся недовольным шипением. И это тоже прокатило. Как тут не разочароваться в умственных способностях окружающих, если они вообще не обращают внимания на происходящее и оценивают его поведение на основании одних только голосовых модуляций?
А слежение за главными идиотами этого шоу недоумков чего ему стоило? Это ж слава Мерлину, Моргане и всем остальным, кого утомлённый мозг припомнит, что несколько жалких пар действующих нейронов заставили Грейнджер прихватить с собой для связи портрет Нигеллуса Блека. И слава тому же составу древних магов и небожителей, что мощности этих нейронов не хватило, чтобы сообразить, что его портрет есть не только на площади Гриммо, но и в кабинете директора Хогвартса. А своему коллеге, слизеринцу и, в отличие от Грейнджер, хотя бы полукровке портрет будет с бОльшим удовольствием помогать, просто из слизеринского и директорского чувства локтя.
Слава богу, что хоть преподавать ему не надо было и обязанности декана легли на Слагхорна, иначе Северус просто загнулся бы. Он и так даже когда время было не всегда мог заснуть. От перенапряжения мозг отказывался выключаться, переходя в режим скоростного показа слайдов. Стоило закрыть глаза и расслабиться, как перед глазами мелькали произвольно подобранные кадры событий, происшедших за последний день, а то и не за один. Мельтешили они с такой скоростью, что невозможно было ни заснуть, ни хотя бы сообразить, что показывают, так что проку от мельтешения не было никакого, и директор Хогвартса вынужден был открывать глаза, обливаться холодной водой, одеваться, принимать очередную дозу тонизирующего и идти в кабинет заниматься делами, всё больше пользы. Там же он периодически вырубался прямо в кресле за столом. Иногда приходилось после этого смывать со щеки отпечатавшиеся строки какого-нибудь «важного» документа.
Сегодня, вечером 30-го апреля он тоже отключился за работой, слава Мерлину, это была всего лишь подготовка документов к близящемуся концу учебного года. Война войной, но бюрократы из министерского отдела образования своего не упустят и поблажки не дадут. Северус как только стал директором и впервые попал под бумажную лавину таких масштабов тут же заподозрил, что там, похоже, давным-давно засели его бывшие коллеги-упиванцы. Такой изощрённый бескровный садизм затмевал в каком-то смысле даже кровожадность Беллы и Эйвери. И сопротивляться было бессмысленно и бесполезно, любой протест следовало выражать в письменном виде, иначе он не принимался к рассмотрению, а каждая такая бумажка была снежком, спускавшим на бросившего его новую лавину справок, декретов и циркуляров. Не стоило и пытаться.
Северуса разбудила сильная боль в левой руке. Метка горела огнём, а в мозг сверлом вгрызался безмолвный вопль Алекто: «Я поймала Поттера! Поттер в башне Равенкло, мой Лорд!» Секунды хватило Северусу для того, чтоб вспомнить всё, что ему известно и понять, что теперь счёт будет вестись на часы. Мальчишка весь этот год занимался хоркруксами, что периодически приводило Волдеморта в жуткое бешенство. Но за пытками, мучительством и гневом Северус видел беспокойство хозяина, глубокий, тщательно скрытый страх. И желание поймать мальчишку было теперь основано не только на пресловутом пророчестве, но и на этом страхе. Его следовало поймать как можно раньше и любой ценой.
Информации было явно недостаточно, но анализируя имеющиеся у него элементы головоломки, Северус пришёл к выводу, что спасает Поттера только безумие Лорда. Он оказался не способен сконцентрироваться на чём-то одном. Реальная опасность того, что делал мальчишка, что бы это ни было, диктовала одно решение – убить! Отдай Волдеморт такой приказ – и часы мальчишки были бы сочтены, убить намного легче, чем поймать живьём. Но вера в пророчество, дальновидно вскормленная Дамблдором, вера, выросшая из того зерна безумия, что сидело в Риддле с рождения, заставляла Лорда беречь «избранного». Сейчас, когда по расчетам Северуса хоркруксов почти не осталось, когда стало ясно, что счёт идёт на часы, а вскоре пойдёт на минуты, он, наконец, почувствовал к юноше нечто кроме вечной неприязни. Да, Поттер был и навсегда останется живым свидетельством его поражения, его одиночества и ущербности. И Северус помогал ему только ради Лили, но вот сейчас, он остро почувствовал, что они в одной лодке. Он не пожалел Поттера, Северус никогда никого не жалел, в первую очередь он не жалел себя, и это давало ему право, как ему казалось, а на самом деле не давало ему способности жалеть никого. Но он почувствовал в Поттере такого же прикованного к веслу раба на римской галере, каким был он сам. Разница была только в местах: он сидит на носу, а Поттер на корме. И ещё в знании правды. Оба они сидят сейчас в трюме, рулевого давным-давно нет, а галера полным ходом и заданным курсом несётся по реке к водопаду. И Поттеру, пусть он наглый и противный щенок, но всё-таки такой же раб, сейчас предстоит узнать правду. Правду о том, что его свобода измеряется лишь длиной цепи, что ему никуда не деться с этой галеры и что его сделали рабом в младенчестве и растили на цепи только для того, чтоб он в нужный момент дотянулся до руля и сам направил корабль в водопад. И шансов на спасение у него нет. Как нет их и у Северуса. Хуже того, у каждого из них есть свой, отдельный друг от друга гипотетический шанс один к миллиону.
Тем не менее весь этот год, покорно выполняя свою работу гребца и зная, что маршрут ему проложен в смерть, Северус методично и упорно тёр свои кандалы о какую-то торчащую из скамьи железяку и миллиметр за миллиметром железо подавалось. Сейчас он ощущал усталость металла, ещё чуть-чуть, и его цепь лопнет. Ему оставалось лишь сказать правду кормовому и прыгать за борт в тот момент, когда галера будет у самого края, авось сможет удержаться наверху и выплывет к берегу. Северус слышал рёв падающей в бездну воды, ещё немного и на лице можно будет ощутить её брызги.
Он взглянул на часы, они показывали десять двадцать четыре. Северус собирался сейчас покинуть этот кабинет навсегда, возвращение в его планы не входило. Он в упор посмотрел на портрет Дамблдора, тот немедленно скроил сочувственную мину, но сейчас, в последние минуты перед окончательным расставанием Северус не стал сдерживаться и презрительно фыркнул. Ему безумно захотелось высказаться напоследок, и несколько минут у него было, а только что пришедшая метафора показалась чудо как хороша и прямо рвалась наружу.
- Прощай, Альбус Персиваль Ульфрик Брайан Дамблдор. Последнее задание и я стану свободным, не так ли? Возможно даже свободным от жизни, и ты наверняка считаешь, что я это заслужил. Я же тебе противен.
Портрет открыл было рот, чтоб возразить, но Северус прервал его протестующим движением руки.
- Молчи, я знаю всё, что ты хочешь сказать, проблема в том, что я не желаю тебя слушать. Ты лишился надо мной власти, Альбус. Давно, в тот самый момент, когда сказал, что Поттер должен умереть. Я делал то, что ты мне велел не потому что это ты мне велел, а потому что иначе уже было нельзя. К тому времени все рукава у реки кончились, путь один, к водопаду. Ты озаботился покинуть борт безболезненно и вовремя, но всяко не раньше того момента, когда у других не останется выбора. Так вот ты потерял надо мной власть, как только я понял, что ты лжец, Альбус. И ложь твоя не во спасение, и не во имя всеобщего блага. А во имя замаливания своих грехов и сокрытия от самого себя собственного властолюбия. Знаешь, в чём высшее благо, Альбус? Оно в равенстве изначальных возможностей и в праве на защиту от произвола. Для каждого, Альбус, а не для избранных любимчиков. Я мог бы говорить долго, но на то, чтоб сказать тебе всё, что я о тебе думаю, и подкрепить своё мнение фактами у меня нет времени. Я скажу сколько успею. Ты не знаешь, что такое любовь. Ты никогда никого не любил. Ни сестру свою, ни брата, ни друга Геллерта, никого, кроме, разве, себя, и то вряд ли. А декларация любви к человечеству это лишь подтверждает. Нельзя любить всех, это всё равно, что не любить никого, - Северус говорил быстро, тихо и чётко, краем глаза поглядывая на часы, стоящие на каминной полке.
- Ты сказал, что я тебе противен, когда я хотел любой ценой спасти Лили, наплевав на её мужа и сына. Да, я плевал. Я ненавидел Джеймса и знать не знал его выродка. А её я любил, люблю сейчас и ради неё делаю то, что делаю. А ты плевал на всех троих и сейчас я это понимаю. Ты лишил ребёнка родителей и детства ради того, чтоб вырастить оружие. И против кого! Против результата своей же педагогики. Ведь это ты, видя перед собой трудного ребёнка не испытал к нему ни жалости, ни сочувствия.
Это ты, вместо того, чтобы показать ему красоту магии, возможность созидать, продемонстрировал лишь силу и власть, которую она даёт над каждым, кто слабее. Я всё время думал, если ты единственный, кто сильнее его, кого он боится, почему ты ничего не делаешь, чтоб победить самому? И я понял. На самом деле ты слабее, вот поэтому тебе нужно было оружие, нужно было пророчество и Поттер. А боится тебя Риддл с одиннадцати лет на пустом, в общем-то месте. Это часто так бывает. Я папашу своего боялся долго ещё после того как оказался способным без всякого труда постругать его на ингредиенты. Такие страхи иной раз всю жизнь не проходят.
Это ты, вместо того, чтоб дать ему пресловутую любовь, о которой талдычишь всю жизнь всякому, кто готов тебе внимать, внушил ему страх к себе, вместо доверия, а потом лишь следил за ним. Это ты, Альбус, пустил его воспитание на самотёк. Ты видел, что надо что-то делать. Ты был единственным, кто это видел, значит именно ты обязан был предпринять что-то кроме недоверчивого наблюдения. Ты удивлён? Ты хочешь знать, откуда я это знаю? – Северус зло рассмеялся, подошёл к стеллажу и открыл тайник, где стояли флаконы с воспоминаниями и думосброс.
– Я не только отыскал этот тайник, а ты и не знал. Я постарался, чтоб ты не узнал. Я ещё между делом нашёл заклинание, которое может из следа на думосбросе восстановить содержание того, что там хранилось. Не всё, конечно, а только память самого сильного волшебника, да и бледновато получается, но рассмотреть можно, - и Северус, фыркнув, вновь запечатал тайник заклинанием.
- Ты охотно себе прощаешь любые ошибки и слабости, Альбус. И ты взял на себя при этом право распоряжаться чужими жизнями, не спрашивая на то согласия владельцев. Так, словно ты Бог. Так вот на прощание я говорю тебе Альбус Персиваль Ульфрик Брайан Дамблдор, то, что ты заслужил куда больше чем я, и чего тебе явно до сих пор не говорили ни разу, а стоило бы. Ты мне противен.
И Северус стремительно покинул кабинет, оставляя за собой ошеломлённый портрет. Сбегая вниз по лестнице, он почти ликовал За ним осталось наконец последнее слово. Часы за его спиной пробили половину одиннадцатого.
Очутившись в коридоре, Северус перевёл дыхание и огляделся. Затем вынул из кармана маленький пузырёк, с сияющим золотом зельем. Сегодня ему понадобится вся удача, какую только можно получить. Его ждал его ребёнок, ему нужна была жизнь, а кандалы пока не лопнули. Вокруг никого не было, даже портрет Дамблдора не будет знать о том, что сегодня Северусу Снейпу будет везти. Прежде он ни разу не пил это зелье. Смесь чувства вины и гордыни всегда побуждала его обходиться своими силами. Но сейчас он стоял на краю и собственной удачи однозначно было мало. Вновь убедившись, что даже портреты мирно дремлют в своих рамах, Северус осушил пузырёк. Теперь двенадцать часов подряд ему будет сопутствовать удача, в чём бы это ни выражалось. Директор Хогвартса выдохнул, на миг сощурил глаза, словно говоря: « Ну, была - не была», - и быстрым шагом направился к башне Равенкло. Сперва он хотел идти кратчайшей дорогой, но почему-то испытал сильную потребность свернуть и пойти кружным путём. «Это действует зелье, надо слушаться своих желаний», - подумал Северус, с огромным сомнением сворачивая в боковой коридор. Потакать своим желаниям он не привык, да за последние годы он отвык от желаний вовсе, и теперь подчиняться им было очень трудно, но Северус справился.
Услышав шум шагов, он столь же инстинктивно спрятался за подвернувшийся рыцарский доспех и прислушался. Навстречу ему шло несколько человек, и в их числе Минерва МакГонагалл. Его удача набирала обороты. Северус подумал, что Поттер, должно быть, схвачен, и Минерва идёт с ним в качестве группы поддержки. Забрать мальчишку с собой, отвести в свои комнаты и всё. Один разговор, одно воспоминание и он будет свободен, его миссия будет выполнена и долг останется всего один, перед своим ребёнком. Такой желанный долг быть отцом. На всякий случай Северус вынул палочку и вышел из-за доспехов навстречу идущим. Увидев их, он слегка опешил, но виду, разумеется, не подал.
- Где Кэрроу? – поинтересовался он тихо.
- Я полагаю, там, где ты велел им быть, Северус, - ответила МакГонагалл.
Северус подошел ближе, и оглядел пространство вокруг, ища Поттера. Он был уверен, что тот здесь, как обычно невидимый и наверняка готовый напасть.
- У меня сложилось впечатление, - сказал он, - что Алекто задержала нарушителя.
- Правда? И что послужило причиной такого впечатления? – Минерва говорила с издевательской растяжкой, как будто желая показать, что знает нечто важное, а ему не скажет. Это даже не раздражало, поэтому Северус просто дёрнул левой рукой, на которой была выжжена Тёмная Метка.
- О, конечно, - сказала МакГонагалл, - Вы, Пожиратели Смерти, располагаете своими собственными способами общения, я забыла.
Снейп сделал вид, что пропустил насмешку мимо ушей. Он напряженно вглядывался в воздух вокруг нее, и постепенно придвигался ближе, словно не замечая, что делает это. Он должен был найти Поттера любой ценой и как можно быстрее. Хотя внутри что-то подсказывало, что от спешки проку не будет и старается он зря, на сей раз Северус не смог довериться ощущениям и пустить дело на самотёк.
- Я не знал, что сегодня твоя очередь патрулировать коридоры, Минерва, - он сказал это просто чтобы что-то сказать.
- У тебя есть возражения?
- Я хотел бы знать, что могло поднять тебя с постели в столь поздний час?
- Я думала, что где-то беспорядки, - ответила профессор МакГонагалл.
- Правда? Но всё, кажется, спокойно.
Северус посмотрел ей в глаза, пора было открывать карты, не все, конечно, но всё же...
- Вы видели Поттера, Минерва? Потому что если да, я должен настаивать…
Минерва взмахнула палочкой молча и настолько быстро, что он едва успел поставить щит. Отброшенное заклятье заставило её саму пошатнуться. Она махнула палочкой на факел на стене, и тот выскочил из своего крепления. Северус увидел, как неестественно вывалилась из-под падающего пламени равенкловка Лавгуд, осознал, что её вытолкнул пресловутый Поттер, но в этот момент пламя факела превратилось в летящее на него огненное лассо и Северусу пришлось заняться этим, упустив мальчишку.
Он уничтожил пламя и послал в МакГонагалл серпенсортию. Змею та мгновенно превратила в дым, который затем трансформировала в стаю летящих кинжалов. Северус едва спасся, метнувшись за кстати подвернувшийся доспех, в кирасу которого кинжалы и вошли с отвратительным скрежетом.
- Минерва! – крикнул писклявый голос, и выглянув из-за доспехов, Северус увидел Флитвика и Спраут, бегущих по коридору в наспех наброшенных на ночные рубахи мантиях. Сзади тяжело пыхтел Слагхорн.
- Нет! – пропищал профессор Флитвик, поднимая свою палочку. – Больше вы в Хогвартсе никого не убьёте!
Заклинание Флитвика ударило в его укрытие. Доспехи с лязгом упали и развалились на части. Стряхнув с себя обломки, Северус послал их назад, к нападавшим. Стало окончательно ясно, что мальчишки ему сейчас не видать как собственного верхового единорога, приходилось послушаться инстинкта, который велел ему убегать, и он побежал. Он с треском влетел в дверь ближайшего класса и наскоро запечатал её за собой, чтобы хоть на пару секунд задержать преследователей. Путь у него был только один. Он никогда раньше этого не делал, просто знал, что и как надо делать, но ни разу не пробовал на практике летать так, как летал Волдеморт, Северус всегда боялся высоты. Но сейчас выбора не было и, положившись на положенную ему сегодня удачу, он опрометью пробежал через весь класс, прикрыл локтем лицо и, высадив стекло, выпрыгнул в пустоту, уже в свободном падении взмахивая палочкой и выкрикивая заклинание. Падение мгновенно превратилось в парение, а затем в полёт. Северус раскинул руки, превращая широкие рукава мантии в своеобразные крылья и понёсся прочь. Инстинкт гнал его в Олдворт. Несколько мгновений спустя, вдалеке за спиной послышался крик МакГонагалл:
- Трус! ТРУС!



Глава 14. День второй утро.

Алан проснулся рано. Просто по привычке. Тётя Элен спала рядом. Мальчик с облегчением выдохнул, он помнил свой сон про кладовку. Просто сон. Его больше не будут запирать, а будут гладить и называть по имени. Он теперь Алан, а не ублюдок. Он не хотел будить свою почти маму и как можно осторожнее выбрался из-под одеяла. Ему хотелось в туалет, а потом исследовать квартиру. Ему же разрешили ходить, где он хочет, и пользоваться туалетом, разрешили ведь? Но все равно лучше сделать это, пока тётя Элен спит, а когда она проснётся, он будет сидеть на стуле, как хороший, послушный мальчик. Алан не был уверен, что поступает правильно, и не хотел нарваться на порку. Он слишком привык к зуботычинам и ремню, чтобы вот так сразу поверить, что ему это больше не грозит. Может просто реже, но чтоб уж совсем… так не бывает. Даже Виктору и Джудит иногда доставались подзатыльники, что уж о нем говорить. «Всё равно же тётя Элен мне не мама», - рассудил ребёнок и, тихонько одевшись, отправился экспериментировать. Он сходил в туалет, постаравшись сделать это так, чтоб не было нужды пользоваться сливным бачком. Потом умылся в ванной и хотел было попробовать самостоятельно вычистить зубы, но вспомнил, что тётя Элен говорила, что зубы надо чистить после еды, а значит сейчас это делать бессмысленно. При мысли о еде живот заурчал. Алан попытался воззвать к голосу разума, ведь вчера он ел целых три раза, когда такое вообще было?! Но живот проигнорировал разумные доводы, и ноги сами понесли малыша на кухню. Мальчик остановился перед холодильником. Внутри у него разыгралась нешуточная баталия. Весь опыт его коротенькой, но трудной жизни вопил: «Быстро! Пока никого нет! Надо открыть холодильник и стащить хоть что-то, лучше то, чего не сразу хватятся. Кто знает, когда тебе в следующий раз представится возможность? Ты же знаешь, в мусорке ничего нет!» Но вчерашний день тоже внёс свой вклад, и Алан подумал: «Тётя Элен сказала, что я буду кушать каждый день. Она обещала и она добрая». «А если это ложь?» «Ну и что? Я вчера три раза ел. Три. Мне не разрешали лезть в холодильник. Если я хочу здесь остаться, я должен быть послушным». «Но никто же не увидит, а ты проверишь, сдержит она обещание или нет». «Лучше просто немного подождать. Как только тётя Элен проснётся, станет понятно, сдержит она обещание или нет». «Это не то обещание. Она обещала не бить и не запирать тебя», - продолжал искушать жизненный опыт. «Она ещё сказала, что не лишит еды, даже если я перебью всю посуду в доме, мне что, это тоже проверить?» - Алан удивился и испугался от того, насколько ехидно это прозвучало. «Всему свое время. Сначала надо проверить то, что попроще. Да ладно, тебя что, мало колотили? Если она поколотит тебя, значит она такая же как Нобли и какая разница с ней или где-то ещё». «Она хорошая!» Рука сама потянулась к дверце. «Вот и проверь!» «Это нельзя!» «Но тебе же не запретили», - добил внутренний голос. Холодильник был открыт. Алан дрожащей рукой вытащил оттуда початую бутылку йогурта. Он отопьет всего один глоточек. Только один. Он очень быстро. Даже дверцу закрывать не надо.
- Возьми чашку, Алан.
Бутылка упала на пол. Мальчик закрыл дверцу и обернулся, втянув голову в плечи. Отпираться было бессмысленно, он залез в холодильник, его на этом поймали и теперь вернут Ноблям, потому что ясно же, что он наглый и скверный. Непослушный. На глаза навернулись слезы. Он сам виноват. Зачем только он туда полез?! Сейчас его накажут и отправят назад. Алан подумал, что если попросить прощения и вытерпеть наказание, то возможно его все-таки оставят. Она подошла, и мальчик зажмурился в ожидании заслуженного и закономерного с его точки зрения наказания. Над ним на мгновение нависла тень, и Алан непроизвольно сжался. Но тень тут же исчезла, а на плечо ему легла теплая рука тёти Элен.
- Воспитанные мальчики не пьют из горлышка, Алан. Давай, поднимай бутылку и налей себе йогурт в чашку. Только немного, он холодный.
Алан не мог поверить своим ушам. Она не ругала его, не сердилась, не обещала наказать. Она снова его не стукнула, хотя он заслужил. Он не знал, что сказать в ответ. На тетю Шарлотту извинения не действовали. Она неукоснительно требовала, чтоб он просил прощения, но его просьбы ни разу не приводили к этому самому прощению. Это становилось всего лишь ритуалом, он просто знал, что если будет молчать, то получит немного больше порки в качестве наказания. Он говорил это, просто для того, чтоб чуть-чуть снизить количество побоев, но не чувствовал себя виноватым. Но сейчас он действительно был виноват.
- Извините меня, пожалуйста, - попросил он, поднимая бутылку с пола.
- За что? – спросила тётя Элен и, не дожидаясь его ответа, продолжила. – Я не помню, чтоб запрещала тебе брать что-то из холодильника. Просто учти, пожалуйста, что там все холодное, а у тебя кашель, и постарайся впредь быть благоразумным.
Алан не знал, что думать. Его снова не били и даже не ругали. Ему МОЖНО залезать в холодильник. Это было за гранью реальности. Мальчику хотелось заплакать от радости. От облегчения, от сознания безопасности и защищенности. Хотелось обнять тетю Элен, которая почти как мама. Но он не знал, можно ли. И не рассердится ли она, что он ревет. И вообще, он сам не знал, хочет ли он того йогурта, с которого все началось. И как все это объяснить он тоже не знал. Оставалось только надеяться, что тётя Элен сама все поймет. Поняла же она, что он подслушивал вчера.
Несмотря на свои сомнения по поводу такой уж желательности йогурта, Алан решил, что немножко выпить все-таки надо, а то будет совсем глупо. Он посмотрел на стол. Там стояли две чашки, и он понятия не имел какую можно взять. На одной была нарисована корова, на другой – цветок. Алану больше нравилась та, что с цветком, но…
- А какую чашку можно брать, тётя Элен? – решился он.
- Да любую, какая на тебя смотрит, - улыбнулась она, и мальчик потянулся к чашке с цветком.
Он получил на завтрак пшенную кашу и кусок хлеба с вареньем, и снова пил сперва травяной отвар, а потом красное вкусное питье из ягод. А после завтрака он мыл посуду. Это занятие успокаивало Алана. Оно было привычным и понятным. Мальчику чуть ли не с рождения по несколько раз в день говорили, что он должен оправдывать свое существование. С того момента, как он уверенно встал на ноги, и у него освободились руки, в эти руки сунута была тряпка для стирания пыли. И любая попытка манкировать обязанностями каралась немедленной поркой.
Посуду он мыл в одиночестве, тётя Элен ушла в комнату и что-то там делала. Алан слышал, как она ходила и что-то двигала. Прибравшись на кухне, мальчик решил к ней присоединиться. Если бы он умел читать и к тому же читал Александра Дюма, он несомненно счел бы себя в этот момент графом Монте-Кристо. Но в любом случае мальчик, войдя в комнату, ощутил себя сказочно богатым. Тётя Элен освободила для него ящик комода и предложила ему сложить туда его одежду. Алан наивно думал, что ему дали новые вещи и это замечательно, раньше он получал только обноски от Виктора и Джудит, преимущественно от Джудит, потому что она была старше, и теперь он будет носить это, пока оно не развалится. Так всегда поступали Нобли. А оказалось, что у него МНОГО одежды. Она не заняла целый ящик, но только потому, что ящик был большой. Это была фантастика. Мальчик аккуратно разложил все по местам. Он рассматривал каждую вещь, гладил ткань не в силах поверить, что все это принадлежит ему. Ну, то есть это конечно тёти Элен, но она же не сможет это носить, это специально для него. И это была правда. Мальчик обернулся к женщине, которая стала для него живым аналогом доброй феи. Тётя Элен сидела, поджав ноги, на диване и доделывала ему шапочку в болотно-зеленые и зеленовато-синие полоски. Ему очень захотелось снова оказаться как вчера у неё на коленях, чтоб она гладила и целовала в макушку, и говорила ласковые слова. И захотелось сказать ей спасибо как-то так, чтоб она поняла, что это намного больше, чем просто слово. Ведь он должен был говорить это слово и тёте Шарлоте. Он должен был благодарить за каждую миску с объедками, за рваные кроссовки Джудит, за корку рождественского кекса. Это называлось «быть вежливым, благодарным за то, что его терпят в приличном доме, и не наглеть». А он не был благодарен. Он просто терпел, потому что ничего другого не оставалось, ведь он в чем-то провинился, был не такой, у него не было мамы и папы, как у хороших, нормальных детей. До вчерашнего дня у него и имени нормального не было, одна лишь унизительная кличка. Алан не возмущался несправедливостью жизни, это было бессмысленно. Он просто старался выжить, как мог. Работал, чтоб заслужить еду, а когда ничего не получал – воровал её в мусорном баке или холодильнике, если становилось совсем невмоготу терпеть боль в пустом желудке. Подслушивал, чтоб быть в курсе планов Ноблей относительно его судьбы. Старался избегать колотушек или на худой конец защитить живот и голову. Запоминал все, что говорили вокруг, и что услышал краем уха в телевизоре, потому что все было интересно, а задавать вопросы было нельзя. Алан не знал, отчего у него отрастают волосы, отчего все рубцы и синяки «заживают как на собаке», не знал, каким образом ему удалось вчера убежать от Ноблей и попасть в сказку. И сейчас он больше всего боялся, что сказка кончится, что он надоест доброй тёте Элен. Поэтому, как ни хотелось снова оказаться на её коленях, с этим придется повременить. Вряд ли ей так уж хочется вечно его обнимать. Это уже баловство, это он начинает наглеть. Алан тихонько вздохнул, отвернулся от тёти Элен к книжному шкафу и принялся разглядывать обложки. Так много книг. У Ноблей даже полстолько не было. И в каждой книге маленькие тараканчики-буквы. Алан знал, что они складываются в слова, а слова – в истории, и он действительно завидовал Виктору и Джудит именно оттого, что они знали, как это прочитать. Правда, они этим не пользовались, Алан знал, что иногда даже тётя Шарлотта не может заставить их читать, приходится браться за дело дяде Роджеру. Тётя Элен говорила, что он, Алан, не тупой, и мог бы хорошо учиться в школе. Мальчику захотелось в школу. Захотелось туда, где можно задавать вопросы и на них обязательно будут отвечать. Тётя Элен, конечно, позволила ему задавать вопросы, но это, должно быть, касается его обязанностей, правил жизни в этом доме. Не будет же тётя Элен, к примеру, объяснять ему, почему днем не видно звезд, или рассказывать, как называется бабочка с нежно-голубыми крылышками. Такие прилетали иногда к Ноблям на задний двор. А есть ведь ещё сказки. Раньше, когда Виктор ещё не ходил в школу, тётя Шарлота читала ему сказки на ночь из большой красивой книжки. Интересно, вот эта большая синяя книжка – это сказки или нет? Виктор хвастался, что в книжках со сказками есть картинки. Вот бы посмотреть. Потом Алан подумал, что он тупой, что решил, будто это сказки. Тётя Элен ведь взрослая, зачем ей сказки, да ещё с картинками. А что на корешке синей книжки цветочки, которые кажутся лично ему, Алану, волшебными, ну, мало ли, что ему кажется. Мальчик снова тихонько вздохнул и отвернулся от шкафа. Он обнаружил, что все это время тётя Элен пристально за ним наблюдала, и ему стало не по себе. А ещё Алан удивился. Он привык кожей ощущать направленный в спину взгляд. Мальчик с опаской посмотрел на неё, сквозь упавшие на лицо волосы. Волосы всегда занавешивали ему лицо. Тётя Шарлотта говорила, что это к лучшему, что никто толком не может разглядеть его уродства. А тётя Элен вчера наоборот отводила пряди в сторону, будто приятно смотреть на это. Алан сам себе не нравился. Он видел контраст между собой и детьми тёти Шарлотты и дяди Роджера, и его все время тыкали в этот контраст. Алан знал, что нос такой величины и формы – это уродство, что у него не волосы, а грязные патлы, словом, что ему нечего и пытаться быть симпатичным. И глаза-то у него черные как у цыгана (Алан не знал, что такое цыган, но, судя по интонации, слово было ругательное, такое же, как шлюха или наркоман, это были очень плохие слова, хуже этого вообще ничего быть не может, хотя точного смысла Алану не говорили), и лицо слишком узкое, и губ на нем не видно. Все недочеты своей внешности Алан знал. У него не было материала для сравнения, но ему каждый день напоминали по несколько раз, чем именно он отличается от нормальных детей, а на память мальчик не жаловался. Так с чего бы тёте Элен считать его лицо красивым?
- Хочешь, я тебе почитаю? – спросила она. Алану никто раньше ничего не читал. Это был ещё один элемент сказки и к тому же это значит, что можно будет сесть к тёте Элен поближе. Мальчику очень хотелось, и того, и другого, поэтому он с готовностью кивнул.
- Тогда доставай книжку, - улыбнулась она.
- А какую? – спросил Алан.
- А любую, - мотнула она головой. – До какой дотянешься, та и твоя.
Алан нерешительно потянул с полки синюю книгу с цветочками на корешке. На обложке была нарисована старушка в плаще со звездами и с волшебной палочкой. А ещё там были мыши в роскошных шляпах и ящерицы, трубящие в трубы, так что если Алан хоть что-то в этом понимал, то это на самом деле были сказки.
Мальчик подошел к своей персональной доброй фее, протянул книгу, а потом, скинув уютные клетчатые тапочки, забрался с ногами на диван. Он собирался просто сесть поближе, но она похлопала себя по коленкам, и мальчик с радостью воспользовался приглашением. На сей раз, он был усажен к ней спиной, чтоб ей было удобно читать. Тётя Элен заправила ему за ухо упавшую на глаза черную прядь и заметила:
- С этим надо будет что-то делать. Или постричь покороче, или отрастить до плеч и завязывать в хвост. Нехорошо, когда волосы лезут в глаза все время.
Алан почувствовал ласковый поцелуй в макушку, а потом перед ним открылась книга. Там была картинка на целую страницу. Толстенький симпатичный король наклонился над золотой постелькой, где лежала маленькая-маленькая принцесса. Вся в розовом. Алан почему-то подумал, что это была именно принцесса, потому что у такого толстенького симпатичного короля обязательно должна быть дочка. А тётя Элен начала читать:
- Жили на свете король с королевой. У них не было детей, и это их так огорчало, так огорчало, что и сказать нельзя.

***
Она проснулась, и, не увидев черноволосой головы, вздохнула. Это был сон. Конечно сон. Боже, она так устала от одиночества и выдумывания себе Северуса Снейпа, что ей приснился маленький Снейп. Да ещё северитусов за последнюю пару дней поначиталась. Тот же «Щенок» только в другой обертке, только и всего. Надо потянуться, придти в себя и вспомнить, что запланировано на сегодня. А это что? Холодильник? Собака ещё не научилась открывать холодильник, слава Мерлину. Значит что же? Алан есть? Господи, хорошо-то как. Да, вон слон на кресле и краешек зелёной пижамы торчит из-под подушки. Надо посмотреть. Только тихонько. Ну точно, ребёнок полез в холодильник. Что она там читала? Домашний ребёнок не будет есть то, что не нравится, а детдомовский съест всё, что дают, но потом будет плакать. А это даже не детдомовский ребёнок. И сейчас он скорее всего не пытается заместить едой отсутствие любви, а просто хочет съесть хоть что-то, пока имеет такую возможность. Он просто не поверил, что его будут кормить каждый день, да и кто бы поверил на его месте. Но отреагировать надо. Он, конечно, испугается, но это, увы, неизбежно. Она должна убедить его в своей лояльности, если не прореагировать, он так и будет таскать из холодильника еду, чувствовать страх…Зачем это надо? Пусть сейчас поймёт, что на него не сердятся. Что он там вытащил? Йогурт? Ладно.
- Возьми чашку, Алан.
Боже всещедрый, бедный ребёнок. Вот так, присесть перед ним, погладить, успокоить. Пусть видит, что она не сердится. Она и не озвучила-то это разрешение только в надежде, что он подождёт с экспериментами пару дней, а потом у него кончится кашель.
- Хорошие мальчики не пьют из горлышка, Алан. Давай, поднимай бутылку и налей себе йогурт в чашку. Только немного, он холодный.
А может, и стоило ему сразу разрешить? Он бы хоть так не нервничал. Уверен ведь был, что его сейчас ударят. Какой же он хороший. Когда он так на неё таращится, это просто счастье. Вот ещё улыбаться бы начал. Но это дело не обязательно близкого будущего. Вероятнее всего, он ещё долго будет только плакать и благодарно смотреть сквозь вечно завешивающие лицо чёрные пряди. Ничего, время у них есть. Маленький он, хороший.
- Извините меня, пожалуйста, - попросил он, поднимая бутылку с пола.
- За что? – вот теперь надо проявить хоть чуть-чуть строгости, он же ещё болеет. – Я не помню, чтоб запрещала тебе брать что-то из холодильника. Просто учти, пожалуйста, что там всё холодное, а у тебя кашель, и постарайся впредь быть благоразумным.
Воспитание – это какое-то невероятно странное дело. Или это ей какой-то странный ребёнок попался. То есть ребёнок-то конечно вне конкуренции, это точно. Просто сейчас она вынуждена целенаправленно изображать из себя Песталоцци, и при этом воспринимается, что бы ни сделала, как добрая фея. А вот что будет, когда он привыкнет? И начнёт проверять степень влияния? Ладно, вот уж об этом точно не стоит думать сегодня, и даже завтра вероятнее всего это будет неактуально. Надо переключиться на текущий момент. Он наверняка вытащил йогурт не потому, что ему хотелось именно йогурта, а просто потому, что бутылка была почата. Он рассчитывал отпить незаметно. На всякий случай, чтоб что-то было в животе, когда запрут или лишат еды в наказание. Сейчас, когда он в очередной раз получил подтверждение её вчерашних слов, он силится выбрать кружку. Ну, спросит? Или сам решит?
- А какую чашку можно брать, тётя Элен? – решился он.
- Да любую, какая на тебя смотрит.
Ага, он всё-таки взял ту, что с цветком, значит, не больно-то ему нравится корова, разве что по контрасту с тем из чего он пил раньше. И ест он опять так, что за ушами трещит. Варенье он явно ел первый раз в жизни. Вот гады, даже банку ребёнку облизать не давали! Так, спокойно, а то ненависть к этим сволочам проявится на лице, а малыш будет нервничать, что им недовольны. Теперь пусть вымоет посуду, как они вчера договаривались, а она освободит для него ящик в комоде. И надо книжки на полках местами поменять. Сказки поставить пониже. Он, конечно, пока не умеет читать, но азбуку купим уже через пару дней, а то, может, и сегодня, мальчик умненький, хотелось бы сказать, что весь в папу, научится быстро. Весь в папу. Хорошо бы, конечно, но откуда у Снейпа сын? Даже если предположить, что Северус Снейп существует не только в воображении мамаши Ро и толпы фанатов, откуда взяться сыну у человека, который как упёрся в эту давным-давно умершую гриффиндорскую вертихвостку, так и дело с концом! И главное даже не в этом. Снейп, конечно, далеко не ангел, настолько же, насколько далеко не Рикман, но в то, что он способен был бы бросить своего ребёнка на таких людей, поверить было невозможно. Это было куда нереальнее, чем, к примеру, рослые зелёные пальмы в Антарктиде уже к завтрашнему дню. Потому как если чего у Снейпа имелось в избытке, так это ответственность. Может поделиться со всеми жаждущими совершенно бесплатно, все равно у него даже после всеобщей раздачи ещё на пару стран этой ответственности останется. Однако решить, что мальчишка – сын Снейпа было очень соблазнительно. Хотя абсолютно бесполезно. Какая, в сущности, разница? Сейчас это её сын. Он волшебник, его магию надо как-то будет сдерживать. А вот, кстати, что его выгодно отличает от того же Снейпа, так это неконфликтность. И миролюбие. Снейп вряд ли был так миролюбив даже в детстве, вероятно, обидчики получали своё по полной, как та же Петуния, которой на голову свалился сук, а этот ничего не сделал своим мучителям. Сбежал, но не мстил. Дело-то ведь не в умении, дело в желании. Он свою магию ещё не контролирует. Кстати, о магии. Надо бы посмотреть по идее его синяки и рубцы. Ведёт он себя как совершенно здоровый. И шея. Шея начисто зажила. Что ж, хорошо, что Дон вовремя это сфотографировал. Не исключено, что мальчик почти моментально регенерирует, потому эти сволочи и ощущают себя практически в безопасности. Ощущали. Хотя нет, сейчас тоже ощущают, знают, что ребёнок ничего не докажет один. Ничего, уж она-то позаботится, чтоб это было не только передано полиции, но и предано огласке. Как жадно он разглядывает книжки, надо бы ему что-нибудь почитать. Интересно, кстати, что он выберет?
- Хочешь, я тебе почитаю?
Ну вот, опять он таращится с восторгом, а что она такого предложила-то? Мерлин, какой же он хороший, глазюки эти чёрные. А кивает-то как. Это уже энтузиазм, самый неподдельный. Ну, что-то он тормозит. Надо его, как говаривал незабвенный Карлсон, подбодрить.
Ну вот, он уже и достал «Сказки матушки Гусыни». Красивое издание, она его в свое время ради картинок покупала. Ну, любит она книжки с картинками, есть грех. Вот теперь усадить его на колени. Убьём сразу двух зайцев, и картинки малыш посмотрит, и на ручках побудет. Ох, до чего же приятно его обнимать. Такого маленького и славного. И вдвойне приятно, что ему это тоже очень нравится. Сейчас ещё волосы ему за ухо заправим… Вот так. С этим надо что-то делать, или постричь, или отрастить и в хвост завязывать. Второе ему больше пойдет, но дети дразниться будут. В таком возрасте длинные волосы ещё не носят. Ладно, об этом потом. А сейчас сказка:
- Жили на свете король с королевой. У них не было детей, и это их так огорчало, так огорчало, что и сказать нельзя.



Глава 15. Продолжение истории. Три года восемь месяцев и один день спустя. Северус.

В Олдворте Северус смог передохнуть. Голос Волдеморта, услышанный всеми, дал ему время до полуночи. У него было около часа на отдых и сборы. Тщательнейшим образом Северус перепроверил запасы зелий в своих карманах. Ему нужно было подготовиться ко всему, и самым страшным в списке была змея. Почему Северус сегодня боялся эту тварь сильнее обычного, он не взялся бы себе сказать и его это раздражало. Он вынужден был постоянно напоминать себе, что выпил зелье удачи, а значит это не зря. «Надо успокоиться. Надо успокоиться, - как заведённый повторял он себе. – Надо довериться инстинкту. Укус. Чем можно обезопасить себя от укуса? Глупый вопрос. Неизвестно, куда укусят, и смогу ли я двигаться, и кто будет наблюдать. И сумею ли я уклониться или у меня не будет шансов. Что если даже этой удачи мне не хватит? Нет. Нельзя впадать в панику. Надо просто подумать что можно сделать, чтоб помочь себе сразу после укуса. Любого укуса при любых свидетелях». Он решительно положил за щёку безоар, подумал и вытащил из шкафа растворимый флакон.
Подбирая для Олдворта запасы ингредиентов и лабораторного оборудования и будучи ограничен в пространстве, Северус старался взять как можно больше сырья, и обойтись лишь самой необходимой посудой и инструментами. Растворимые же флаконы, только что изобретённые каким-то молодым норвежским волшебником и представленные на одной из последних конференций по зельеварению, появились здесь только благодаря культивации образа Сержа.
Посетив конференцию, Северус подверг упомянутые флаконы разгромной критике, заявив, что изобретение не имеет ни малейшей практической пользы. «Автор не сумел привести в пример ни одной ситуации, при которой использование этих флаконов было бы абсолютно необходимо. К тому же по словам докладчика срок исчезновения флакона зависит от огромного количества разных факторов, прежде всего от состава налитого внутрь зелья. При этом список зелий уже проверенных изобретателем фатально мал, а значит использование этого изобретения чревато в большинстве случаев проливом ценных, опасных, а то и сочетающих в себе оба эти качества составов, - вспоминал Северус своё выступление, глядя на зажатый в пальцах маленький образец. – Доработка этого, с позволения сказать, изобретения займёт несколько десятков лет. И то при условии, что сотня зельеваров будет всю жизнь заниматься только дурацкими однообразными опытами вместо того, чтоб посвятить своё время чему-нибудь более продуктивному. Ну вот хоть изобретению перечного зелья без долгоиграющего побочного эффекта в виде дыма из ушей, притом, что он в общем-то никому не мешает, а кое-кого даже веселит». Через неделю после этого, «детально ознакомившись с материалами конференции», Серж Санфруа разразился в «Вестнике Зельевара» резкой статьёй, где искренне сожалел, что по состоянию здоровья не смог выбраться на конференцию, а то уж сказал бы Северусу Снейпу в лицо всё, что он думает «о старых завистливых упырях, душащих в молодёжи всякие ростки творчества и фантазии». Он заявил также, что разумеется дальнейшие опыты и выведение формулы скорости растворения совершенно необходимы, но за новоизобретёнными флаконами большое будущее, а для проверки зельеварам всего мира достаточно всего-то взять каждому по партии флаконов и договориться о том, кто какие зелья проверяет, чтоб не повторяться. В общем, статья была полна благоглупостей, а для подтверждения благих намерений заканчивалась списком самых ходовых больничных зелий, которые Северус варил для мадам Помфри едва ли не вёдрами. Серж брался проверить их лично. Флаконы ему благодарный норвежец переслал через редакцию следующей совой, чему Северус был отнюдь не рад. Он отправил растроганному изобретателю письмо, где Серж велел его напоминаниями не беспокоить, дескать, как справится, так напишет и результаты пришлёт. Но руки у него не дошли даже принести их из Олдворта в Хогвартс. Растворимый флакон выглядел как маленькая маггловская ампула цвета жжёного сахара, только мягкая. Наполнив её из пипетки дозой Живой смерти, Северус смял пальцами устьице, запечатывая флакон. Когда ампула растворится, он не имел ни малейшего понятия, но решительно сунул её за другую щёку, повторяя при этом: «У меня всё получится. Мне во всём повезёт». Наверное Северус был единственным на свете волшебником, которому Феликс фелицис не прибавил куражу, напротив, зелье удачи стало для него источником тотальной неуверенности. Часы отзвонили без четверти полночь. Северус лёг на постель, вытянувшись в позе рыцаря со средневекового надгробия, только что руки на груди не сложил, а оставил вытянутыми вдоль тела, и, постаравшись максимально расслабиться, погрузился в воспоминания о том, ради чего ему надо было выжить. Воскресил в памяти те несколько минут, что глядел через газон на маленький, завёрнутый в одеяло свёрток, и растянул эти минуты на полную четверть часа. Он очень давно не испытывал ничего похожего, и память подсказывала ему, что это называется счастье. А инстинкт говорил, что в грядущей битве воспоминание о счастье и предвкушение ещё большего счастья от будущей встречи со своим ребёнком, более чем уместно. Оно заставит это будущее состояться.
Когда часы пробили полночь, Северус поднялся и отправился назад к замку. Он не стал пользоваться метлой или тем более повторять свой давешний подвиг со свободным полётом, а просто спокойно пошагал через лес навстречу своей судьбе. Он должен был найти Поттера и любой ценой передать ему последнее задание Дамблдора. А дальше – свобода. Потому что пророчество зашло слишком далеко, а мальчишка нашёл уже почти все, а может и все хоркруксы. Скоро клеймо Северуса превратится в обыкновенный уродливый рисунок вроде тех, что красовались на плечах его отца. Скоро, ещё до одиннадцати часов утра, ведь сегодня ему должно везти во всём.
На опушке Запретного леса Северус надел маску. Слишком многие захотели бы здесь свести счёты с ним лично, поэтому оставаться неузнанным было безопаснее. Поскольку от Олдворта до замка было неблизко, Северус застал битву в самом разгаре. Его появление не то, что никого не удивило, оно просто-напросто не было замечено ни одной из сторон. Главный вход был уже взят и битва велась в холле и на лестнице. Северус скользил сквозь дым и цветные искры, успешно уклоняясь от проклятий, посылаемых друг в друга участниками сражения. Время от времени он и сам посылал их, когда видел, что кому-то из студентов вот-вот сильно не повезёт. На него не обращали внимания ни Упивающиеся, ни защитники школы. Драка вошла в ту стадию, когда каждый был сам за себя и видел только очередного врага, а никак не действия соседа. Никто не замечал, что один из нападавших то и дело промахивается и выводит из строя своих, и Северус понимал, что на благодарность спасённых рассчитывать как всегда не приходится. Он и не рассчитывал, просто шёл всё вперёд и вперёд, вглядываясь в каждого из окружающих, расшвыривая перед собой студентов, так, чтоб летели далеко, но вскакивали сразу же. Однако ни Поттера, ни Грейнджер или хотя бы Уизли обнаружить не удавалось. В какой-то момент он выбрался в пустые коридоры, куда не добралась ещё битва, но и тут стремительное безостановочное движение не дало результатов. Он лишь встретил Кровавого барона и выяснил, что часа два назад Поттер беседовал с Серой дамой, а потом убежал в неизвестном направлении. О чём они беседовали Барон не знал, поскольку Серая дама не простила ему своей гибели и никогда не снисходила до разговора, и Северус продолжил свой бессмысленный и бесполезный бег. Инстинкт подсказывал, что суетится он зря, но пересилить себя на сей раз Северус не смог. Смог только вновь через какое-то время выйти в холл. Здесь битва по-прежнему кипела и приходилось очень стараться, чтоб не попасть под чьё-нибудь проклятье, они хаотично метались по залу, словно их направляли не на конкретного противника, а на кого Мерлин даст. Очередная красная вспышка возникла прямо перед ним до того внезапно, что Северус вынужден был совершить совершенно невероятный почти балетный прыжок, завершившийся в луже какой-то слизи, на которой его развернуло, и он увидел летящий прямо на него здоровенный хрустальный шар. Доли секунды хватило ему чтоб понять, что увернуться он не успеет, и чертыхнуться на такую, с позволения сказать, удачу, а потом шар врезался прямо ему в переносицу. Северус рухнул навзничь где стоял, теряя сознание, и потому не видел, что там, где секунду назад была его спина, пронеслась зелёная вспышка смертельного проклятья.
Сознание вернулось к нему довольно быстро, он провалялся всего пару минут, за это время никто из защитников не успел подойти и проверить, что с ним. Пошатываясь, Северус поднялся на колени, подержался пару секунд за гудящую голову, а потом понял, что ему срочно надо на воздух, его мутило, и Северус подумал, что должно быть снаряд Трелони (а кому ж ещё так развлекаться?) устроил ему сотрясение мозга. Он выбрался из замка наружу и добрался до одного из небольших окружающих замок фонтанов. Предполагалось, что здесь, в маленьких двориках, защищённых от ветра увитыми плющом шпалерами, студенты под успокаивающее журчание фонтанных струй будут заниматься на свежем воздухе. Однако большей частью здесь целовались старшекурсники, за что в спокойные годы Северус и снимал с них регулярно баллы. Он всегда испытывал от этого особое удовлетворение, потому что был, пожалуй, единственным за последнюю сотню лет студентом, который здесь именно занимался и в одном из этих двориков впервые застал Лили, целующейся с Джеймсом. Воспоминание заставило его скривиться, когда он, стянув маску, подставил ладони под тихо струящуюся из грифоньего клюва прохладную воду. Жадно выпив две полные пригоршни, Северус наклонился над каменной чашей, чтобы поплескать воды в лицо, и увидел, что под обоими глазами налились чёрные синяки. Похоже, шар ещё и нос ему сломал. «Да когда же это кончится?! – раздражённо вопросил себя Северус. – До сорока ещё не дожил, уже третий раз нос ломают. И главное, хоть бы за что-то! Нет же, на пустом месте. Вот что он этой полоумной сделал? Разве что рекламу в своё время, чему сам отнюдь не рад».
Послышавшийся сзади шорох заставил Северуса мгновенно выхватить палочку и развернуться на сто восемьдесят градусов. Однако в следующую секунду он узнал Люциуса и опустил оружие. После событий на Астрономической башне Люциус был должен ему столько, что ждать от него подвоха было фактически немыслимо. Спасителю фамилии Люциус физически не способен был навредить. Всё-таки какая-то польза от чистокровности была, если не самому аристократу, то хотя бы окружающим. Сейчас, впрочем, Люциус аристократом не выглядел. Бланш под глазом сводил на нет его перманентно спесивое выражение лица, и Малфой выглядел скорее комично.
Северус вопросительно дёрнул головой, и Люциус, сглотнув, проговорил:
- Лорд…Он зовёт тебя. Боюсь, уже сердится, мне пришлось потратить довольно много времени, чтоб тебя найти.
- А до метки дотронуться… - Северус хотел сказать «слабо», но увидел как блондин насупился, вспомнил что случилось не так уж давно в Малфой-мэнор и закончил, - …а, ну да. Извини, забыл как-то.
- Забыл он! – взвился Малфой.
- Ну, забыл, - пожал плечами Северус. – Со всеми бывает. Ладно, иди уже. Я сейчас приведу себя в порядок и тоже пойду. Где он?
- В Визжащей хижине. На твоём месте я бы поторопился. Я же сказал…
- Я слышал, что ты сказал. Если бы было срочно, он бы просто вызвал меня. А он хотел тебя «порадовать». Так что пару минут дело терпит.
Северус сам себе поражался, насколько спокойно, почти небрежно звучали его слова. На самом деле он пожалуй никогда ещё не был так обеспокоен. Его миссия всё ещё не выполнена, Поттер не найден, а встреча с Тёмным Лордом сейчас чревата одним – смертью. И одновременно инстинкт говорил: «Всё нормально. Время есть. Беспокоиться не о чем». Такое раздвоение личности сильно напрягало, но выбирать было не из чего. Северус отвернулся обратно к фонтану, осторожно выплюнул на ладонь лекарства: растворимый флакон пока был в порядке, безоару тем более ничего не сделалось. Другой рукой порывшись в кармане мантии, Северус извлёк флакон с тем самым восстанавливающим зельем, которое стало причиной появления у него ребёнка. Откупорив его, он отпил примерно половину дозы, чтоб только избавиться от последствий соприкосновения переносицы с хрустальным шаром, а остальное с усмешкой протянул Малфою:
- Держи, красавец. На тебя с этим фингалом смотреть больно.
Пока тот, запрокинув голову, ждал, когда густое зелье дотечёт до горлышка, Северус отвернулся и сделал шаг в направлении скамейки, на ходу сунув Живую смерть и безоар обратно в рот и языком распределяя их в разные стороны. Усевшись он объяснил:
- Пару минут надо передохнуть. Это у тебя всего лишь глаз подбит, а у меня нос был сломан и мозг с насиженного места соскочил. Мутит. Ну ничего, сейчас буду в порядке.
Вскоре его самочувствие пришло в норму. Северус понял, что надо идти.
- Ну, пора. Если ты на это способен, пожелай мне удачи.
- Удачи, - машинально откликнулся Малфой, с лица которого стремительно исчезал синяк.

В Визжащей хижине Северуса обступили призраки прошлого. Он почти как наяву услышал рычание оборотня, которое в свое время напугало его до паники. Это был единственный раз, когда от испуга он потерял самообладание и впал в ступор. Именно поэтому ненавистный Поттер получил шанс заодно с репутацией своих дружков спасти и его шкуру. Потом Северусу было так стыдно, что даже несправедливость Дамблдора, в очередной раз прикрывшего задницы своих любимчиков, не казалась такой уж фатальной. В тот момент Северус был почти рад промолчать о случившемся, потому что в противном случае пришлось бы заодно рассказать о том, как он полз по подземному коридору на заднице спиной вперёд, отталкиваясь дрожащими конечностями и стуча зубами от ужаса. Как оказался не в силах вынуть палочку и хоть что-то предпринять против настигающего его зверя. Как судорожно хватался за мантию злейшего врага и соперника. Это продолжалось недолго, но рассказать об этом было немыслимо. Уже потом, придя в себя и основательно поразмыслив, Северус понял, что вполне можно было бы в показаниях опустить все эти мерзкие подробности, так как они ничего не добавляли к сути дела. И тогда недоверие к Дамблдору и неприятие его окончательно были сформированы в его душе.
Эти воспоминания Северус давил так старательно, что они не всплывали даже при взгляде на эту покосившуюся хибару. Но вот когда он оказывался внутри, память просыпалась и мгновенно воскрешала в памяти миг панического смертного страха. В первый раз это случилось четыре года назад, и в ответ в Северусе поднялась не менее мощная волна ненависти в Блеку, который стал как изначальной причиной его позора, так и поводом к тому, чтобы кошмар воскрес. Сейчас Северус очутился в визжащей хижине третий раз в своей жизни и на этот раз воспоминание оказалось подкреплено осознанием того, что здесь его ждёт неминуемая, мучительная, а главное преждевременная смерть. Ужас подступил вплотную, он был даже ближе чем в тот самый первый раз и от полной душевной деградации Северуса на этот раз спасло только одно маленькое воспоминание. Память о крошечном завёрнутом в одеяло комочке на руках у няньки. Этого воспоминания было мало. Его достало лишь на то, чтоб Северус не упал перед бывшим хозяином на колени, а хотя бы с виду оставался вменяемым. На самом же деле, рассудок его практически полностью отключился. Северус настойчиво твердил, чтоб Лорд позволил ему найти Поттера и привести сюда, только потому что того требовало чувство вины. Он не выполнил задание и значит не только он не сумеет теперь спастись, но и второй раб не сумеет ни спастись, ни хотя бы направить галеру куда надо. Это были не мысли, а всего лишь бесспорные ощущения. Северус ничего не решал, ни о чём не думал и ничему не сопротивлялся. Как и на пятом курсе он просто без тени сомнения понял, что сейчас он умрёт, и с этим невозможно ничего поделать. Он и не делал. Когда сияющая змеиная клетка поплыла на него, Северус вскинул было руки, но и это был всего лишь рефлекс. Как и то, что он попытался зажать рану на шее, чтоб удержать жизнь, которая толчками покидала сейчас его тело, вытекала, как зелье из разбитого флакона.
Он упал на колени, потом на спину, и затылок его стукнулся о пыльные щербатые доски пола, а безоар выскочил из-за щеки и очутился прямо в горле, рефлекторно сглотнув, Северус протолкнул его дальше и в отравленной змеиным укусом крови началась реакция нейтрализации яда. Удар затылком словно включил обратно рассудок. И Северус уже вполне осознанно следил, как край мантии Волдеморта исчезает за порогом.
В следующую секунду над ним очутился вожделенный Поттер, и Северус понял, что свою последнюю миссию он всё-таки выполнит. И даже если ни один из них не выплывет, то по крайней мере, потонут они не одни, галера рухнет в водопад заданным курсом и монстр, покинувший только что эту комнату, неминуемо разобьётся об острые камни внизу.
Он попытался сказать то, что должен был донести до мальчишки, но горло сводила судорога, и Северус понял, что придётся действовать по-другому. Силы стремительно покидали его, но исторгнуть из себя воспоминания он ещё мог. И ему захотелось не только рассказать, что уготовил мальчишке самый светлый маг столетия. Он захотел ещё и показать ему всю его слепоту и вытекающую из этой слепоты неблагодарность. Быть может, этот урок был жесток и несвоевремен, но выбирать время Северусу не приходилось, он умирал. Воспоминания больше не были ему нужны, поэтому он отдавал их почти без сожалений, отдавал с тем, чтоб Поттер-младший хоть раз почувствовал себя виноватым перед тем, кто столько труда положил на то, чтоб мальчишка дожил хотя бы до сего дня. И хоть раз, хоть на мгновение осознал, что лукавая улыбка, мягкий голос и загадочный взгляд из-за очков это далеко не любовь. Чтоб хоть теперь он понял, что всё это время оценивал людей не по тем критериям. Пусть это поздно, но пусть это будет. С каждой секундой Северус ощущал, как цепенеет его тело, как холодеют сперва пальцы, потом руки и ноги целиком, как толчками, сквозь сведённые судорогой пальцы изливается кровь. И как беспокойство сменяется облегчением оттого, что хотя его собственная цепь и не лопнула, но у сына Лили благодаря ему есть хоть микроскопический шанс. Он первый раз посмотрел сегодня мальчишке в глаза и увидел её, а не проклятого наглого выродка-Джеймса. Северус почти любил Гарри Поттера в этот момент. И когда мальчишка, сцедив его память во флягу, посмотрел в остановившиеся глаза Северуса, который всё видел и всё понимал, но не мог больше даже моргнуть или сглотнуть, потому что паралич пришёл и сюда, и спокойно вышел, даже не попытавшись помочь, Северус впервые в жизни пожалел себя и всем своим существом почувствовал, что в большинстве своих несчастий не виноват.
Он всю жизнь твердил самому себе, что не виноват. Он безобразно срывал зло и неудовлетворённость жизнью на студентах просто из зависти, потому что им досталось от жизни больше чем ему. Он обвинял во всех смертных грехах Поттера-младшего и сам верил в свою правоту, но это всё было сверху. А внутри жило лишь чувство вины. За разбитую семейную жизнь родителей, за оскорблённую Лили и её гибель. За сиротство Поттера и Лонгботтома, за всех тех, кого не сумел спасти. И что бы он ни демонстрировал себе и окружающим на самом дне, там, куда было не добраться, жило абсолютное убеждение в том, что он получает по заслугам и недостоин ни малейшей жалости. Это убеждение в облике бледного крючконосого худого неухоженного мужчины с вечно жирными волосами, смотрело на него горящими голодными глазами из Зеркала Заклятых в комнате Хмури. Оно смотрело на него из каждого зеркала, превращая каждое из них в зеркало заклятых, ибо из каждого зеркала на Северуса смотрел его самый заклятый враг, он сам. Северус ни разу не думал об этом. А вот сейчас в последние минуты жизни в его сердце родилась жалость. Жалость к себе, обречённая на скорую смерть, но от этого не менее сильная. И под напором этой жалости Зеркало Заклятых треснуло. Быть может, продлись эта жалость чуть дольше, зеркало рухнуло бы к его ногам грудой осколков, но в эту самую секунду, в последний миг, когда это ещё могло принести пользу, ампула во рту Северуса растворилась, и в его парализованное горло потекла живая смерть. Сперва померк свет в широко распахнутых, не закрывающихся глазах, затем расслабились и безвольно упали руки, а ноги перестали сжиматься мелкими, незаметными постороннему глазу судорогами. Дыхание становилось всё более поверхностным и редким, и кровь перестала вытекать из раны на шее, потому что сердце билось всё медленнее. Последним отключился слух. Северус очень чётко слышал в абсолютной тишине Визжащей хижины тиканье лежащих в жилетном кармане часов, нарушаемое контрапунктом сердечного ритма. Удары сердца с каждой минутой становились реже и тише. Потом прекратились. Часы тикали, и это был единственный звук который Северус слышал. А потом перестал слышать. И сознавать, что больше не слышит, тоже перестал, потому что умер.
В его смерти не было никакого полёта по тёмному тоннелю к сияющему вдали свету. Не было зелёных глаз Лили, на встречу с которой за порогом он всю жизнь глупо надеялся, в его смерти не было вообще ничего. Это было просто небытие.
А мир вокруг продолжал жить и кое-кто уже даже начал снова получать от этой жизни удовольствие. Битва только что завершилась, и декан Равенкло решил, что может себе позволить полчаса отдыха. Профессор Флитвик имел одну дурную привычку, с которой не хотел расставаться, хотя всячески скрывал её от окружающих и ограничивал себя как только мог. Впрочем, то, что он позволял себе выкурить у камина трубочку не чаще дюжины раз в году, делало процесс поистине незабываемым. И сейчас маленький профессор вытащил из-под подушки миниатюрный, но тяжёлый из-за массы литых финтифлюшек бронзовый ключ от курительного ящика своего стола. Он уселся в кресло и выдвинул отпертый ящик, предвкушая, как вытащит ларчик с резной трубкой из корня вереска. Или лучше можжевеловой. Сегодня можно себе позволить можжевеловую. Настроение как раз подходящее. У Флитвика была небольшая коллекция трубок, каждая из которых была по-своему уникальна, и хранились эти трубки как экспонаты королевского музея. И табак всегда был полудюжины сортов, да ещё профессор иногда смешивал их, чтоб достигнуть особенно впечатляющего букета. Однако Флитвику не суждено было сегодня выкурить трубку. Потому что под банками с табаком и шкатулками, в каждой из которых хранился маленький шедевр его коллекции, профессор увидел конверт, которого раньше там не было. Он удивлённо приподнял брови, а потом осторожно извлёк неожиданное послание. Конверт был большой, белый и совершенно чистый, даже на сургучной печати не было никаких знаков, Флитвик тщательно осмотрел его и пришёл к выводу, что запечатали чем-то вроде запонки.
Секунду поколебавшись, Флитвик взял со стола резной костяной нож для бумаг и вскрыл конверт, так как решил, что раз уж конверт здесь лежит, то предназначен он именно ему. Внутри конверта обнаружился ещё один, снова неподписанный, но кроме него там было ещё письмо. Профессор Флитвик развернул сложенный вдвое лист, и принялся читать.
«Филиус, я понимаю, что Вы с первого взгляда узнали почерк, и сейчас в бешенстве оттого, что я имею наглость о чём бы то ни было вас просить…» - маленький профессор прервал на этом месте чтение и сделал это именно потому, что охватив взглядом эту часть фразы действительно узнал почерк и впал бешенство. Правда ни один сторонний наблюдатель этого не заметил бы. Флитвик давным-давно понял, что внешние проявления гнева в исполнении такого маленького человечка, каким ему довелось быть, не вызывают у окружающих ничего, кроме смеха. Поэтому сердился Флитвик многие годы очень тихо, исключительно внутри себя. Впрочем, по-настоящему он сердился крайне редко, хотя сейчас был именно такой случай. Однако Флитвик не был бы равенкловцем, если бы, имея в руках уникальный источник информации, продолжал гневаться, вместо того, чтоб исследовать его в полном объёме. Так что профессор продолжил чтение: «…однако Вы отнюдь не глупый человек, поэтому во-первых, понимаете, что ребёнок не отвечает за действия отца, особенно, если никогда в жизни этого отца не видел. А во-вторых, если сядете, вспомните всё, чему вы были свидетелем хотя бы за последний учебный год, и спокойно проанализируете всё, что вспомнили, без истерических выкриков Минервы и нервных охов Помоны, то поймёте, что я не такое исчадье ада, каким казался Вам совсем недавно (До того, как Вы сели и подумали.). К тому же, если Вы это вообще читаете, значит, я умер, а злиться на покойника последнее дело, никакого смысла в этом нет, поверьте, по себе знаю.
Итак, я прошу вас быть моим душеприказчиком, и соблюсти интересы моего ребёнка, который живёт в настоящий момент у родственников его матери по адресу… Должным образом оформленное завещание находится в конверте, который Вы получили вместе с этим письмом. Искренне ваш, ныне покойный Северус Снейп». Прежде чем вскрыть конверт с завещанием потрясённый Флитвик вскочил с места и подбежал к столику у камина, где стоял графин с водой. Профессор даже не стал наливать воду в стакан, а принялся пить прямо из горлышка, не обращая внимания, что заливает себе бороду, поскольку половина воды лилась мимо. Выпив примерно полстакана и пролив столько же на пол, бороду и мантию, Флитвик обернулся к письменному столу и увидел, как только что обнаруженные бумаги взлетают в воздух и вспыхивают ярким пламенем, посыпая пеплом стол и любимое кресло декана Равенкло. Для много пережившего за последние сутки немолодого профессора это оказалось последней каплей, ноги Флитвика подкосились, и он сел на пол, ловя ртом воздух и гадая, потеряет сейчас сознание или нет.
А в Визжащей хижине в этот момент сквозь тиканье часов раздался слабый удар сердца. Потом ещё один, и ещё. Потом широко распахнутые глаза моргнули, смачивая едва не высохшую окончательно роговицу. Живая смерть сделала своё дело, рана на шее больше не кровоточила, кровь была надёжно заперта, яд, казалось, был частью выведен, частью нейтрализован безоаром, жизнь возвращалась к Северусу. Она возвращалась медленно, но верно, и через пару часов он уже мог вспомнить, кто он, где он, и что делать дальше. А ещё через два часа Северус сумел сесть. Одновременно с возвращающимися силами, он чувствовал что-то странное в голове. Первоначальная ясность мыслей сменилась какой-то странной непоследовательностью. Стоило взгляду остановиться на какой-нибудь детали окружения, как мысль отклонялась от заданного направления и начинала движение совсем в другую, произвольно выбранную сторону, и с каждым разом всё труднее было вспоминать ту простую истину, что он ждёт, когда силы вернутся настолько, что он сможет аппарировать в Олдворт. Силы возвращались очень медленно, а восстанавливающее зелье было выпито. И Северус оказался через некоторое время вынужден повторять себе, что он тут делает и что должен сделать как только сумеет. Однако и это ему помогло ненадолго. Какой-нибудь час спустя Северус поймал себя на мысли, что не помнит, кто он такой. Это продолжалось недолго, но он испугался. К тому же, в момент просветления он вспомнил, что сюда могут в любой момент придти за ним или во всяком случае за его телом. И собрав все силы, Северус аппарировал в Олдворт, вернее к порогу, поскольку сам дом был тщательно защищён от аппарации. Перемещение отняло у него все силы, он рухнул в обморок там где возник и только продолжающее действовать зелье удачи позволило ему не раскроить голову о ступеньку, не переломать при падении руки-ноги, а заодно не стать добычей ни одной из населяющих Запретный лес опасных тварей. Северус пришёл в себя только через четверть часа, с трудом заставил себя снова вспомнить кто он такой и где находится, вошёл в дом, и пробежав глазами по рядам флаконов на полках с готовыми зельями, схватил и выпил зелье, возвращающее ясность рассудка. Это было последнее, на что хватило его сил и действия зелья удачи. То, что действие Феликс фелицис сходило уже на нет выразилось в том, что доза лекарства была недостаточна, к тому же его следовало принимать ежедневно по полудюжине раз в день по часам в течение трех месяцев. Второй же дозы у Северуса не было. Его удача возвращалась к своему обычному состоянию, то есть полностью укладывалась в формулу: «Не доходя четверть шага до полного краха».



Глава 16. Восемь лет и полтора месяца назад.

Абель сидел на кухне домика тёти Пруденс и задумчиво перебирал старые письма и фотографии. Он всё это уже прочитал. Прочитал и несколько тетрадей дневника, который тётка вела со школьных времён. Сейчас Абель вспоминал собственную щенячью глупость, с которой он кинулся в тринадцать лет выяснять у тётки, что же с ней такое случилось. Первый блин, как водится, оказался комом, целых два месяца Абель провёл в регулярных визитах к тётке, но кроме ужасно скучных моральных сентенций не добился ровно ничего. А потом тётка вдруг умерла, он даже ходил с родителями на похороны. Была отвратительная для сентября погода и Абелю казалось, что он и все присутствующие - персонажи романа Диккенса. Это были его первые похороны, он вспомнил как стоял у могилы, слушал священника, таращился на гроб и думал о том, что матери странно не хватает сейчас чёрного капора, ленты которого могли бы красиво развеваться на ветру. Поминок не было, и сидя на заднем сиденье отцовской машины, Абель испытывал досаду, что тайну своего превращения тётя Пруденс унесла с собой на тот свет, и одновременно облегчение от того, что её назойливое внимание больше на нём не сконцентрировано. Что ж. Теперь ему восемнадцать. Тогдашние попытки смешно и вспоминать. Он тогда лез напролом и конечно ему ничего не рассказали, да и с чего бы.
А теперь выяснилось, что тётя перед смертью всё оставила ему. Ему принадлежал теперь удивительно солидный, хотя и не поражающий воображение вклад в банке, а также дом, вся обстановка которого заставляла вспомнить романы Агаты Кристи о мисс Марпл.
И тайна тоже была теперь к его услугам. Фотография бравого лётчика Тома Гримсби, заставившего семнадцатилетнюю Пруденс в далёком сорок втором забыть о собственном имени (осторожность). Письмо с последним прости, сообщавшее, что раненый в воздушном бою Том, влюбился и собирается жениться на мисс Джейн Марш, ухаживавшей за ним в госпитале. Он просит милую Пруденс, простить его и не считать их короткий роман чем-то важным. И неделя панических записей в дневнике, когда тётя Пруденс с ужасом ждала последствий, которые, слава творцу, всё-таки не наступили. И сомнения год спустя, когда неимоверно скучный, но надёжный помощник местного викария предложил ей замужество. Уговоры матери, напиравшей на то, что во время войны не следует разбрасываться кандидатами в мужья, что отправка на фронт сутулому близорукому молодому человеку не грозит, что надо брать, одним словом. День за днём в старой тетради отображалось превращение молодой ещё тётушки Пруденс в ту занудную и неумную жену, а затем вдову миссионера, какой Абель её знал. На память ему пришла эпиграмма Уильяма Лорта Манселя.
В Писании сказано: мужа с женой
Считать полагается плотью одной.
Но Дугласа с тощей его половиной
Считают не плотью, а костью единой.

Воистину, это было о тётушке Пруденс. Ему было грустно, жалость к тётке стала на миг горячей и острой, но, к счастью, меланхолия была Абелю совершенно не свойственна. Поэтому он выдохнул, решительно поднялся из-за стола и сложил все бумаги в коробку.
Эта коробка отправилась на чердак, ещё несколько – в багажник машины, одежду тётки Абель собирался отдать в ближайшую ночлежку, обширная коллекция проповедей (чуть не вся тёткина библиотека) отправлялась к местному священнику. Ключи же от дома следовало завезти поверенному. Абель пока не решил, что с домом делать. Продавать не хотел в деньгах за аренду не нуждался. Да и вообще было что-то неправильное в том, чтобы селить в доме тёти Пруденс кого-то постороннего. Но Абель трезво понимал, что это он сейчас так считает, поэтому поверенному обещал как следует об этом подумать.
Он закрыл все окна, задёрнул на них шторы, вышел из потемневшего пустого дома на крыльцо и запер за собой дверь. С детской площадки неподалёку раздавались звонкие голоса и стук мяча, на улице был тёплый летний день и настроение стало стремительно проясняться.



Глава 17. Пять лет и шесть с половиной месяцев спустя. Северус

Северус шёл через Запретный лес, внимательно вглядываясь в пожухлую траву под ногами, а в особо перспективных местах даже раскапывая остатки снега, сохранившиеся, несмотря на тёплую весну, в немалом количестве под деревьями. Профессор зельеделия никогда не следил за собой, имел минимум две нервных работы и обладал не самой гармоничной внешностью: гриффиндорцы, всегда ненавидевшие его, называли профессора уродом и сальноволосым ублюдком. Но увидь они своего преподавателя сейчас, они бы поняли, что мрачный злобный зельедел в годы своей работы в школе был Локхартом по сравнению с тем, как выглядел сейчас. Он всегда был худощав, но теперь худоба стала голодной, черты лица ещё больше заострились, волосы не просто висели сосульками, но местами сбились в колтуны. Под глазами Северуса легли чёрные круги, а кожа, и всегда не слишком-то здоровая и желтоватая, стала похожа на тонкий пергамент. Глаза обрели чахоточный диковатый блеск.
Всегда прежде аккуратный в одежде, Северус сейчас был наряжен едва ли не в рубище, в котором можно было узнать одну из его привычных чёрных мантий, только год нестиранную, порванную в полудюжине мест и заляпанную грязью, особенно по спине и подолу. Так сказалась на нём двухлетняя борьба за здравый рассудок. Только железная воля Северуса не позволяла ему сдаться, хотя давно было ясно, что борьба практически безнадёжна и с каждым днём шансов на выздоровление всё меньше. За два года он добился только того, что длительность припадков сократилась с двух недель до восьми дней, и по окончании он мог, пусть с трудом и далеко не полностью, вспомнить, что с ним происходило.
У него в очередной раз кончился один из ингредиентов для лекарства, к счастью не самый редкий. Но зато сейчас был, мягко говоря, не сезон для сбора лекарственного сырья. Он и пойти-то смог только потому что всю предыдущую неделю лили дожди и большая часть снега стаяла. Зелье, сваренное из того, что он сможет сейчас отыскать, будет вполовину слабее, чем надо, а значит, он не сможет продвинуться в лечении, а скорее всего, даже откатится назад, в который раз теряя драгоценное время. А ведь по дороге требовалось ещё и силки осмотреть, и молить Бога, Мерлина и вообще кого угодно, чтобы в эту часть леса не добрался бдительный Хагрид, а также, чтобы в них попалось хоть что-нибудь съедобное. К тому же, сегодня был несчастливый лично для него день – семнадцатое марта. В памяти с детства отложилось, что в обычные дни отец то ли будет дома, то ли нет, и есть шанс избежать ругани, свар и колотушек, но Рождество, Пасху и день святого Патрика отец неизменно проводил «у домашнего очага» в компании с накопленным загодя запасом выпивки, и кончалось это, для Северуса, по крайней мере, всегда скверно. С детства эти три дня были ему неприятны и ничего хорошего он от них не ждал. А в таких случаях действительность никогда не обманывает ожиданий.
Он сумел отыскать совсем немного драгоценных ингредиентов, когда с ужасом почувствовал приближение очередного приступа. Слишком раннее приближение, но чего можно было ждать от несчастливого дня. Да и что он мог сделать? Ничего, только попытаться добраться до своего жилища, запереть дверь и спрятать от самого себя палочку. Он не мог даже сказать, что с ним произойдёт: за два года не было ни одного случая чтоб припадок повторился в том же виде. Всякий раз это происходило по-разному.
Северус попытался бежать, но на это совершенно не было сил. Во время припадков он далеко не всегда был в состоянии съесть хоть что-то, зато пару раз едва не отравился сперва вытяжкой из болиголова, потом своим же недоваренным лекарством, что тоже никак не прибавляло здоровья и сил. Так что теперь он спотыкался на каждом шагу, а в глазах попеременно то плавали цветные круги, то мелькали чёрные точки. До Олдворта было ещё довольно далеко, когда Северус упал и оказалось, что он больше не в силах подняться. Волна безумия накрыла его, и, как обычно перед припадком теряя сознание, он буднично подумал, что, должно быть, это конец.
Через несколько минут он очнулся, огляделся и обнаружил, что находится на отцовском чердаке, заваленном негодным и никому не нужным хламом. Северус «вспомнил», что разбил сегодня чашку, чем привёл в бешенство пьяного отца. Мать, едва вырвав трёхлетнего сынишку из отцовских рук, затолкала его на чердак, откуда малыш не смог бы выбраться самостоятельно. Даже если бы у него достало сил поднять тяжёлую крышку люка, мальчик не спустился бы по узкой, крутой лесенке, поскольку здорово побаивался высоты.
На время приступа Северус лишился реального представления об окружающем его мире. Кроме того, будучи взрослым мужчиной среднего роста, но воспринимая окружающее пространство с высоты девяноста трёх сантиметров и обладая соответствующей координацией движений, он то и дело падал и ушибался, что заставляло его реветь, шмыгая носом и размазывая слёзы по лицу тыльной стороной ладоней. К тому же голод никуда не делся, просто теперь Северус не считал нужным давить в себе недовольство по этому поводу. Он шёл через лес в произвольно выбранном направлении и лишь чудом пока не расшибся серьёзно, ведь самому ему казалось, что он на чердаке родительского дома и просто чаще обычного спотыкается о старый хлам, валяющийся на полу. И тут он обнаружил нечто совершенно потрясающее. Посреди чердака он увидел игрушку. Восхитительную, необыкновенную игрушку. Это была кукла в виде рыжего бородатого человечка в зелёном костюмчике. Кукла была подвешена за ногу к потолочной балке и медленно крутилась в воздухе, а на полу лежала свалившаяся у неё с головы треуголка. К тому же, она умела разговаривать и даже ругаться. Только ругалась она не страшно и злобно, как папа, когда от него воняет, а смешно. А ещё возле треуголки на полу лежал настоящий маленький котелок, совсем как у мамы, только поменьше. Из котелка высыпались маленькие блестящие кружочки, но они Северуса не заинтересовали. Он поднял котелок, вытряхнул оставшиеся на дне кружочки и огляделся в поисках того, что можно было бы положить в котёл, чтобы сварить зелье - как мама, когда он, Северус, болел. Он часто болел, и тогда мама приносила его в кухню, потому что там было теплее всего, сажала в кресло, закутывала ему ноги пледом и начинала варить в котелке лекарство, которое было противное, но очень интересно пахло, и почти сразу, хотя и не надолго, его вылечивало. И дым смешно валил потом из ушей. Котёл определённо был ещё интереснее куклы, поэтому Северус занялся им в первую очередь. Он заозирался в поисках чего-нибудь, что можно было положить в котёл, как делала мама. Однако беглый осмотр территории не дал ему ничего существенного, поэтому Северус подошёл к висящей кукле и качнул её. Человечек казался ему восхитительной дорогущей игрушкой, ведь живых таких маленьких человечков не бывает, а этот был даже меньше Северуса, а у него борода. Конечно, он кукла. На батарейках, наверно. Как та, что он видел в витрине, только та была девчонка с кудряшками и в розовом платье, но она тоже умела говорить всякие слова и могла ходить.
Чтобы насладиться игрушкой в полной мере, надо было для начала снять её с верёвки. Северус подумал, вытянул руки, ухватился за человечка и дёрнул. Ему казалось, что будет сложнее - веревка на вид была довольно толстой. Это была не веревка даже, а кожаный ремень, хоть и потоньше папиного, но всё равно страшный и противный. Однако всё оказалось неожиданно легко, и человечек уже через секунду был у него в руках. Такая прекрасная игрушка заставляла забыть обо всём на свете, даже голод перестал иметь значение. Поэтому Северус рассмеялся, уселся прямо на пол, усадил куклу себе на колени и принялся исследовать её, тыкая пальцами куда попало и пытаясь расстегнуть блестящие пуговицы камзольчика, чтоб посмотреть, из чего он сделан.

Шревиш Петтифоггер давно забыл своё настоящее имя. За сварливый нрав его три года назад просто-напросто выжили с родного Зелёного острова другие представители малого народца. Сперва его прогнали из своей среды другие лепреконы, поскольку слишком часто в их горшках с золотом монетки превращались в лягушат, а этого никак не станет терпеть ни один уважающий себя лепрекон. К тому же, Шревиш постоянно разносил сплетни, и чем гаже была сплетня, тем с большим удовольствием и скоростью он пересказывал её соседям. Поняв, что ни один лепрекон не может смотреть на него, не плюясь поминутно через левое плечо, Шревиш сбежал в холмы к феям и поначалу его там с восторгом приняли, поскольку он слыл преотличным сапожником. Но феи жестоко ошиблись - пакостить лепрекону нравилось куда больше, нежели тачать сапоги. На большом зимнем балу туфли королевы Титании XII уже на втором танце стали просить каши, и феи с позором выставили Шревиша из Холма. В других холмах его не приняли, ибо земля, как известно, полнится слухами, поэтому на некоторое время Шревиш отправился к своему лучшему другу, клурикону Чизи Бузи. Некоторое время приятели были просто в восторге и целыми днями пьянствовали. Как все клуриконы, Чизи Бузи обитал в винном погребе, и с жильём ему очень повезло. Это был погреб бывшего Архиепископского дворца, близ Рок-оф-Кашел, так что выбор спиртного там был преотличный. Но и тут Шревиш не удержался. Он дегустировал различные сорта пива и эля, а его друг предпочитал вина. И на четвёртый день попойки вместо вина в кружке у Чизи оказался яблочный уксус. Хуже того, он оказался не только в кружке, но и во всей бочке. Это уже был перебор. Шревиш помешал Чизи выполнять его обязанности - следить за состоянием содержимого погреба. Это было больше, чем просто преступление, а что для нормального патриотичного Ирландца будет самым тяжёлым наказанием? Естественно, ссылка в Англию. Именно так Шревиш очутился в Запретном лесу. Он пришёл туда в поисках уединения, потому что не так-то просто было найти его в мире, почти целиком захваченном верзилами. Здесь, в лесу, иногда тоже появлялись люди, но редко. Чаще всего тут бывал совсем уж здоровенный верзила, но Шревиш быстро понял, что он абсолютно неопасен, скорее наоборот, в случае чего его помощью можно будет запросто воспользоваться для пополнения запасов пищи или даже содержимого котла.
Вот уж что составляло предмет особой гордости лепрекона. Котёл у него был рекордный и золотом наполнен был доверху, что не мешало Шревишу регулярно таскать монетки у сородичей и подращивать котёл, чтоб из него не высыпались деньги. Другие лепреконы куда чаще просто заводили второй котёл, но только не Шревиш Петтифоггер. Нет! Он хотел, чтоб его котёл с золотом стал самым большим во всей Ирландии. Ну, или вообще во всём лепреконьем мире. То, что он единственный изгнанник, ничего не меняло.
Сегодняшний день начался для Шревиша вполне безоблачно. Он выбрался из своей вполне благоустроенной за три года норы, выволок из трухлявого пня своё сокровище и принялся наслаждаться своим богатством. Он тщательно протёр каждую монетку, добиваясь того, чтобы все они блестели как новенькие. Он пересчитал их, сокрушаясь о том, что непросто теперь будет добыть для котла пополнение. Однако даже эти нерадостные мысли не омрачили приятного процесса подсчёта. Наконец, он аккуратно сложил деньги обратно в котёл и поволок свой клад к новому, заранее заботливо припасённому тайному местечку. И тут с ним случилась крупная неприятность. Лепрекон попал ногой в замаскированную петлю и повис вверх тормашками на дереве в пяти футах от земли. Треуголка свалилась на землю, а драгоценное содержимое котла рассыпалось и раскатилось по сторонам. Шревиш отчаянно пытался освободиться, но извернуться как следует никак не получалось. Он дёргался, визжал и ругался, поминая бороду святого Патрика, рога Оберона и королеву Маб во всех мыслимых и немыслимых сочетаниях, но это, разумеется, не приносило никакого результата. А самое главное, он разрывался между страхом, что так и останется висеть тут в одиночестве и свободно может умереть от голода – и не меньшим страхом, что вот-вот придёт тот идиот, который поставил в таком дурацком месте, в стороне от всех звериных троп эту петлю, и тогда Шревишу придётся навсегда распрощаться со своим золотом. К тому времени, когда среди деревьев появился Чёрный Верзила, которого Шревиш иногда видел издали, лепрекон уже выбился из сил, но тут завертелся и заругался снова. Вблизи этот верзила Шревишу понравился ещё меньше, чем издали. А его поведение и вовсе напугало несчастного лепрекона. Для начала на подходе к нему облаченный в драный балахон мужчина раза три споткнулся и упал, причём при этом он громко плакал, размазывая по лицу слезы кулаками и громко шмыгая носом. Шревиш не первый век жил на свете и точно знал, что верзилы так себя не ведут. Дальше - больше. Верзила не обратил никакого внимания на золото. Зато, увидев висящего лепрекона и валяющийся на земле котёл, немедленно прекратил плакать, глупо рассмеялся, подобрал котёл и принялся озираться по сторонам. Потом он, все так же глупо хихикая, толкнул Шревиша, так что тот закачался. А потом и вовсе оборвал ремешок, из которого была сделана петля, уселся прямо на землю и начал тыкать лепрекона пальцем в живот, дёргать за руки и пытаться расстегнуть ему камзол. Шревиш лягался, ругался, отбивался как мог, но верзила не обращал на это никакого внимания и только глупейшим образом смеялся. Тогда лепрекон решил сменить тактику и от сопротивления перейти к уговорам. Но тут верзила заговорил сам:
- Иглуска. Холосая иглуска. Мама холосая, подалила иглуску.
- Какая я тебе игрушка, олух ненормальный! – заорал Шревиш.
- Не иглуска? – удивился верзила.
- Я лепрекон, ясно? Лепрекон!
- Леплекон, - согласился верзила и снова попытался потыкать пальцем Шревишу в живот.
- Слушай, я уже понял, что тебе не нужно золото. Но я могу выполнить три твоих желания. Ясно? Ты меня отпускаешь, а я выполняю три желания, - заискивающим голосом произнёс Шревиш, скрещивая пальцы за спиной. Верзила озадаченно пялился на него, явно не понимая смысла сказанного. Лепрекон мысленно застонал: ну надо же было ему попасть на деревенского дурачка, его ж почти невозможно облапошить! Как можно облапошить того, кто совсем ничего не соображает? Но стоило хоть попытаться.
- Ну, скажи, чего ты хочешь?
- Кусать, - заявил верзила и, одной рукой держа Шревиша за шкирку, другой погладил себя по тощему животу.
- Вот и прекрасно. Ты меня отпускаешь, а я отведу тебя кушать. Хорошо?
- Холосо.
Едва очутившись на свободе, Шревиш медленно пошёл между деревьями, маня придурковатого верзилу за собой. Кабы не рассыпанное золото, он бы просто исчез, но сейчас требовалось сперва избавиться от верзилы, а потом вернуться и спокойно собрать всё до единой денежки. Верзила встал, и Шревиш едва ногой не топнул с досады: тот поднял и потащил с собой котёл. «Ну ничего, - злорадно подумал Шревиш, - сейчас тебе станет не до моего котла. Может, и нехорошо так поступать, но сородичи не узнают, а мне плевать. Ты у меня попляшешь. До Змеиного оврага тут всего-то ярдов десять».
- Давай, иди за мной, сейчас будет много еды, - пообещал он, держа кукиш в кармане, и мысленно добавил: "Где ныне Полоний? На ужине, да на таком, где не он ужинает, а его ужинают..."
Северус пошёл за живым маленьким человечком. Раз он не игрушка, то с ним не поиграешь, он дяденька Лепрекон. Зато он сказал, что даст покушать. Он одет в красивый костюмчик, и, наверное, у него есть еда. Но вот котёл он возьмёт, котёл - хорошая игрушка, как настоящий, как у мамы. Самая здоровская игрушка – это какая-нибудь настоящая штука, как у взрослых. Котёл как у мамы - здорово. Интересно, где еда? Он шёл по чердаку, и вдруг человечек исчез. Северус кинулся за ним и с громким воплем покатился вниз по лестнице. Он сильно ушибся, расцарапал щёку и громко заплакал от боли и пережитого страха, усевшись на полу у входа в комнату родителей.
Дяденьки Лепрекона нигде не было. И тут Северус увидел на полу мамины лучшие зелёные бусы. С одной стороны, ему не разрешалось с ними играть, но они, с другой стороны, и на полу, как правило, не валялись. Северус радостно схватил их, но они вдруг зашевелились в его руке. Он взвизгнул и попробовал отшвырнуть бусы, которые ему запрещалось трогать, но они сами собой обвились вокруг его запястья. Тогда Северус вскочил и затряс рукой, всхлипывая и обещая, что больше так не будет и всегда-всегда будет слушаться маму.
- Ай-яй-яй, - укоризненно проговорил вдруг кто-то у Северуса за спиной. – Ну газве можно так неостогожно? Что же это вы, батенька, такое твогите?
Северус аж подпрыгнул на месте, и тут мамины зелёные бусы совершили нечто совсем уж невозможное, а именно - отрастили голову и впились зубами Северусу в большой палец. Рука отчаянно заболела, бусы сами упали на пол и поползли прочь, но Северус этого уже почти не видел: свет в его глазах померк, и он провалился в забытьё.
Однако, когда он пришёл в себя, оказалось, что всё не так уж плохо. Следующие несколько дней прошли для него легко и приятно, хотя он ощущал себя словно в тумане, а рука болела. Северус лежал в постели в своей комнате. Там было тепло, и какой-то дядя с длинной, смешно расчёсанной на две стороны бородой приносил ему еду, перевязывал руку, а ещё иногда гладил по голове и говорил, что он хороший мальчик. Мамы с папой почему-то не было, а бородатый дядя говорил, что он доктор. Северус удивлялся, что никак не может разглядеть лица доктора, но спрашивать об этом не решился, так ему было хорошо и покойно. На него не кричали, было тепло, никто не гнал из постели и кормили регулярно.

А потом он в очередной раз заснул, а проснувшись, увидел прямо над головой много-много веток и сена. Примерно пара минут ушла на то, чтоб сообразить, что у него был очередной припадок и на бесплодную попытку вспомнить, что с ним происходило на этот раз. Память в таких случаях всегда включалась позднее, да и вспоминалось не так уж много. Ещё минута потребовалась на то, чтоб понять, что находится он в шалаше, лежит на еловом лапнике и чувствует себя в целом существенно лучше, чем до приступа. Северус хмыкнул, машинально потёр подбородок и обнаружил, что его правая рука забинтована и что он впервые за долгое время чисто выбрит. Он и раньше старался бриться регулярно. Во всяком случае, всегда, когда в состоянии был осознать, что надо побриться. Это, пожалуй, было единственное, что он делал для своей внешности все последние два года. Но поскольку он осознавал необходимость бритья отнюдь не всегда, а руки часто дрожали от слабости или по каким-то иным своим личным соображениям, процедура эта становилась небезопасной и не слишком качественной. После восьми дней припадка Северус до сих пор всегда обрастал жидкой, но весьма заметной щетиной. Пошевелив ногами и покрутив головой, он решительно перевернулся и на четвереньках выбрался из шалаша навстречу неведомому.
Одного взгляда по сторонам хватило, чтобы понять, что он находится на дне хорошо ему известного Змеиного оврага. Сердце ёкнуло при мысли о том, что он несколько дней провалялся тут на земле, и только чудом с ним не произошло ничего скверного. Змеиный овраг потому так и назывался, что змеи здесь буквально кишели - Северус сам регулярно ходил сюда пополнять запасы различных змеиных ядов. Выбор был богатейший, и времени это почти не занимало. Вторым взглядом был выявлен горящий поодаль костерок, рядом с которым сидел на камне очень маленький человечек - ростом всего пару футов, и то если встанет. При этом даже со спины было видно, что человечек тщательно следит за собой: он был хорошо причёсан и одет в аккуратный коричневого цвета костюм. А на камень была подложена салфетка, чтобы костюм не испачкался. Северус вспомнил, во что одет он сам, и испытал досаду, помноженную на желание оправдать свой отвратительный вид болезнью. Однако, оглядев себя, он обнаружил, что его мантия хоть и не выглядит новой, но на рубище больше не похожа. Она была тщательно вычищена, отглажена и заштопана, а обтрёпанные манжеты рубашки даже претендуют на некоторую белизну. Кому-то за это следовало сказать спасибо, хотя Северус к тому не испытывал ни малейшего желания. Он не просил о помощи. Не просил, чтобы его спасали и тем более обстирывали.
- Что, малыш, устал спать? – спросил вдруг человечек не оборачиваясь. Северус задохнулся от возмущения. Малыш? Это он малыш? Да что себе позволяет этот недомерок?! Вот сейчас он, Северус, поднимет его за шкирку и пару раз тряхнёт, чтоб тот уяснил себе раз и насовсем, кто из них двоих тут малыш. Тем временем человечек обернулся, и Северус невольно вздрогнул. Русые волосы с сильной проседью, аккуратно причёсанные на пробор, густые усы и длинная, непривычно расчёсанная на две стороны борода должны были обрамлять какое-никакое лицо. Лицо это могло быть привлекательным или отталкивающим, красивым или уродливым, умным или глупым, да хоть каким-нибудь. А оно было никаким. Его практически не было. Оно только угадывалось: лучше всего была заметна его вытянутая форма и цвет глаз – серый, все остальное было не то смазано, не то скрыто чем-то вроде тумана, не то просто ежесекундно менялось. По спине Северуса пробежал противный холодок, когда он отдал себе отчёт в том, что затрудняется сказать, есть ли вообще у этого существа лицо. Кто это, он тоже сказать затруднялся, а ведь вроде бы должен был знать. Всё-таки всю жизнь мечтал преподавать ЗОТИ, специалистом себя считал. Да мало всего остального, это полусуществующее лицо ему кого-то смутно напоминало. Видимо, страх на секунду отразился на лице Северуса, поскольку человечек, кажется, растянул губы в улыбке и весело сказал, проглатывая «р»:
- Стганно. До сих пог ты меня не боялся, малыш.
Второй раз решил дело. Северус буквально взбеленился и мгновенно выхватил палочку.
- Я тебе покажу какой я малыш, чёртов недомерок. Импедимента!
Как ни странно, заклинание прошло сквозь человечка, словно он был призрачным, а это совершенно точно было не так. Внутри у Северуса снова ёкнуло, поскольку следующий удар был за противником и неизвестно, что этому противнику можно было противопоставить.
Однако незнакомец не стал нападать, а, напротив, радостно всплеснул руками и воскликнул:
- Так вы пгишли в себя! Ну слава богам, я уж было и надеяться пегестал. Пгостите великодушно за некотогую фамильягность, до сих пог эта манера общения была самой уместной.
Северус слегка опешил. Незнакомец явно не спешил нападать или мстить за недавнее нападение, но это мог быть всего лишь тактический ход. Так что палочку убирать не следовало. Правда, и колдовать большого смысла не было. Северус судорожно рылся в памяти в поисках заклятий, действующих на призраков. Плевать, что этот тип не похож на привидение - лишним не будет. А человечек тем временем словно прочитал его мысли и поспешил откреститься от гипотетической жажды мести:
- Повегьте, я вам совегшенно не опасен, милостивый госудагь. Скогее напготив, могу оказаться полезным…
- Да кто ты, чёрт подери, такой?! – прервал словоизлияние незнакомца Северус.
- Я? Зовут меня Патгикей Кузьмич. Я, изволите видеть, домовой.
- Домовой? Первый раз слышу о том, что у домовых бывают фамилии. Как и о том, что они так выглядят. Не пытайся вешать мне лапшу на уши.
- Ну, фамилии как таковой у меня и нет. А что до внешнего вида…
- Ты не домовой эльф, нечего мне зубы заговаривать.
- Я не домовой эльф, я пгосто домовой, пгичём нездешний во-пегвых, и бездомный во-втогых. Отсюда и это, - незнакомец изобразил ладонью круг перед своим недосуществующим лицом и Северус не мог не обратить внимания, что рука эта тоже…не в порядке. Он хорошо видел её, но не мог бы сказать ничего о её форме. Какой длины и толщины у неё пальцы, какова форма ногтей, есть ли на тыльной стороне волосы? Всё это было неопределимо. А незнакомец между тем продолжил:
- Давайте поговогим, судагь, спокойно. Без лишних негвов. Понимаю, вы вгяд ли повегите мне на слово, что я неопасен, но, возможно, если я скажу, что мы можем быть дгуг дгугу полезны, ваше отношение пегеменится.
Это было здравое предложение, и хотя оно исходило не от него, Северус понимал, что надо соглашаться. Выбора не было, а логика подсказывала, что только наличие рядом этого незнакомца позволило ему выжить и уцелеть в Змеином овраге в том неадекватном состоянии, в котором он до недавнего времени пребывал. Что с ним происходило перед приступом, Северус прекрасно помнил, а вот потом… Он обошёл незнакомца, стараясь не поворачиваться к нему спиной, и хотел было уже наколдовать себе какое-нибудь подобие стула, но тут рядом с костерком буквально из ничего возникло кресло. Точное подобие его любимого кресла в Хогвартсе.
- И вы надеетесь, что я сюда сяду?
- Не нгавится? Пгедпочитаете вот это?
Кресло плавно преобразилось с то старое и потёртое, что стояло в гостиной его дома в тупике Прядильщиков. Даже царапина на подлокотнике была на месте. Та самая, которую он процарапал гвоздём в шестилетнем возрасте. Это была палка от метлы. Он хотел изобразить себя на метле, в школе, как мама рассказывала, но не успел. Отец его застукал с гвоздём и мало ему не было, а рисунок так и остался незаконченным. Северус осторожно потрогал кресло. Оно было плотным и до последнего квадратного сантиметра знакомым на ощупь. Он сел, настороженно глядя на называющего себя домовым человечка. Тот поправил всё ещё лежащую на камне напротив белоснежную салфетку и уселся на неё, предварительно аккуратно поддёрнув штанины.
- Что же это вы себе ничего этакого не добудете? - поинтересовался Северус, указывая взглядом на кресло.
- Увы, - развёл руками человечек. – Для себя не в силах. Итак. Как я уже давеча докладывал, зовут меня Патгикей Кузьмич. Фамилий у домовых не бывает, во всяком случае собственных. С известной натяжкой можно бы фамилию домохозяина пгисовокупить, но мой домохозяин, Долохов Антонин Эгазмович, пгиказал долго жить. Тут недалеко, за лесом, замок стоит. Два года назад там…
- Это мне можете не рассказывать, - мрачно перебил Северус. – Кто-то, значит, кончил Долохова. Туда ему и дорога. А вы тут какого чёрта делаете? И почему у вас имён аж две штуки?
- У меня, изволите видеть, дома не осталось. А бездомный домовой…- он снова обвёл рукой круг перед лицом, - вот во что пгевращается. Здесь магический фон в лесу высокий, потому я ещё хоть как-то выгляжу.
- Стоп! Вы же на Долохова похожи! Смутно, но да.
- Естественно. Домовой всегда похож на своего домохозяина.
- Ну что-то бороды такой я у него не припомню.
- Похож, но не одинаков. Я не обязан соблюдать его стиль в одежде и газделять его взгляды.
- Итак, подведём итоги. Вы русский домовой?
- Вот именно. И что касается моего имени, то у меня на Године к имени добавляют имя отца. Моего звали Кузьма - я, соответственно, Кузьмич.
Северуса передёрнуло при мысли, что он мог бы быть обречён на присовокупление к своему имени имечка ненавистного папаши, но он предпочёл вернуться к насущным нуждам.
- Ладно, хорошо. Допустим. Допустим, вы, бездомный домовой, торчите тут в лесу уже два года. На кой ляд тогда я вам сдался и почему бы вам не найти новый дом, если уж на то пошло? Вон Уизли, например, наверняка с восторгом бы…
- Обгатите, судагь, внимание, что я не слишком похож на домового эльфа. Я не пгислуга. Так уж получилось, что в Госсии домовой только помогает хозяину, пгичём в основном не пускать в дом всякую нечисть, котогой по мелочи везде полно. И отношения он к себе тгебует уважительного. Габом я не буду. Я вам, пгостите, не наивный дикагь, благодагный белому господину за свет цивилизации. Ваши домовые эльфы - это же пгосто мечта господина Дефо и стагого госсийского багина, г'езящего о покогных и благодагных кгепостных. Слава Богу, у нас там такие уже повывелись. Кабы не господа большевики, моя Година уже давно бы… Впгочем, это не пгедмет дискуссии, да и не время сейчас. Пгостите великодушно, больная тема. Да-с, так вот. Габом я быть не могу. А вот вы, обгатите внимание, тыкать мне пегестали; точнее, сменили тон на уважительный, как только пгиступили к переговорам. Мы навегняка сможем договогиться.
- То есть вы меня спасли, чтобы навязаться мне на шею?
- О, повегьте, обузой я вам не буду. А до тех пог, пока вы нуждаетесь в моей активной помощи, я её, газумеется, буду оказывать в полном объёме. К тому же, по уговню лояльности я с вашими домовиками одинаков. То есть ежели вы согласитесь, то пгедать вас я не смогу.
- Ну, а толку с вас, когда я приду в себя?
- Что-то сомнение меня, батенька, бегёт, что вы без моей активной помощи пгидёте в себя. Один, как говогится, в поле не воин. Или, как у вас тут выгажаются, один человек не габотает за десятегых. Что до убогки… Знаете, в чём основная задача домового?
- Понятия не имею, - издевательски усмехнулся Северус. – Но если вы про нечисть мне начнёте повторять, то достаточно пары защитных заклинаний, чтобы ничего меньше василиска в дом не вошло.
- И тем не менее, понятия вы об этом всё же не имеете, - укоризненно покачал головой Патрикей Кузьмич. – Домовой нужен для того, чтоб дом всегда был домом. А не местом, где вы ночуете. Газница, повегьте, весьма ощутима. Можно изо дня в день поддегживать жилище в чистоте, обустгаивать его, ухаживать за ним но без домового дом всё равно будет пгосто убежищем от опасности и непогоды. То есть ничем не будет пгинципиально отличаться от ногы, беглоги или гнезда. Впгочем, выбог всё гавно за вами. Я скажу одно: польза от меня в любом случае будет ощутимой, а помех никаких. Гешайте.
Северус махнул рукой на рекламу домашнего уюта - его заботили более близкие перспективы. Главным для него сейчас был регулярный приём зелья. Если этот тип сумеет обеспечить ему своевременный приём лекарства, и он, Северус, выздоровеет, то всё остальное будет непринципиальным. Главное – вернуть себе здравый рассудок.
- Мне надо подумать над вашим предложением, - сказал он. – Расскажите мне пока, что я из себя представлял, пока был не в себе?
- На этот вопгос можно ответить коготко, - вежливо ответил домовой, - вы пгедставляли из себя гебёнка тгёх-четыгёх лет. Вели себя соответственно, кажется, вообгажали себя дома. Гука ещё болит?
Северус пошевелил правой кистью.
- Почти прошла. Что с ней?
- Укус гадюки. Вы ухватили её попегёк туловища, и, конечно, она вам этого так не спустила.
- Точно гадюки?
- Ну, было бы это что постгашнее, вы бы тут не сидели.
- Тоже верно, - согласился Северус.
- Хотел бы я знать, что вы видели в тот момент, когда хватали её?
- Понятия не имею, - пожал Северус плечами. - Может, её и видел?
- Вгяд ли. Вы взяли что-то, что было под запгетом. Во всяком случае, когда она пгиготовилась вас кусать, вы пгинялись увегять кого-то, что больше так не будете. И не надо так смущаться.
- Смущаться?
- Вы только что покгаснели в ответ на мои слова. Вам непгиятно, что я видел, каким вы были неустгоенным гебёнком?
- Когда это вы видели и почему неустроенным?
- Я наблюдал вас больше недели. И вы были гебёнком именно неустгоенным. Бедным, неухоженным и довольно, не сочтите за обиду, забитым.
- А попросту нежеланным, - ухмыльнулся Северус. – Да нет, просто неприятно, что кто бы то ни было видел мою слабость.
- И это, похоже, единственное, что вас останавливает. Вы, батенька, довольно непоследовательны, вам не кажется?
- В смысле?
- Вы пгизнаёте, что вам не нгавится, когда видят вашу слабость, но само это пгизнание тоже есть пгоявление слабости. Где, спгашивается, логика?
Северус опешил: в словах домового явно был резон. И вообще он против воли почувствовал симпатию к существу, которое, как и он, в одиночку боролось с недугом. Потерять разум или потерять телесность - чёрт, как говорится, не лучше, чем морская бездна. Вряд ли можно точно сказать, кому из них тяжелее. К тому же, Патрикей Кузьмич производил впечатление неглупого и вроде бы неконфликтного собеседника. Этим он напомнил Северусу Флитвика. На заре его педагогической карьеры было время, когда ему хотелось сойтись поближе со своим бывшим учителем чар, а ныне коллегой, но этого так и не произошло, и Северус не взялся бы сказать, кто был тому виной. Он ли недостаточно и неумело старался показать приязнь, Флитвик ли не был расположен к более тесному общению, но так или иначе они достигли только того, что разбирали межфакультетские нарушения без тех свар, которые неизменно сопровождали его «беседы» с МакГонагалл.
- Ладно, уговорили, - махнул он рукой. – Пойдёмте в Олдворт.
- Олдвогт? – переспросил домовой. – Знакомое название.
- Я так называю своё здешнее жилище, но вообще-то так называлось поместье одного поэта.
- Поэта, поэта, - пробормотал Патрикей Кузьмич, делая неуловимый пасс, и, секунду спустя, согнувшись на бок от тяжести появившегося в его руке старомодного коврового саквояжа. – Не Альфгеда ли Теннисона?
- Его, - кивнул Северус.
- И зачем вы это сделали? – укоризненно поинтересовался домовой.
- Да надо было как-то назвать, а в юности я Теннисона любил. Вот и подумал: дом в глуши, этакое убежище, крепость. За этим словом удобно было маскировать воспоминание об этом доме. Если не копать глубоко, то могло сойти за воспоминания по истории английской литературы. А что?
- А то, что как вы яхту назовёте, так она и поплывёт, как говагивал дедушка моего пгежнего домохозяина, могской офицег. Особенно в месте с таким сильным магическим полем. Неужели вы не помните, что почти всю жизнь над Теннисоном висела геальная опасность безумия?
- Но не в Олдворте же. Там он жил уже на склоне лет, с семьёй, будучи лауреатом всех мыслимых премий.
- Стгах остался. Такой стгах можно только скгыть, изжить не получится. Не стоило вам связывать название с именем этого человека.
Северус ощутил было раздражение по поводу того, что новый знакомый уже пытается поучать его, но пока ещё светлый разум быстро отбросил эмоции в сторону, требуя сосредоточиться на том, что важно. А важно было хоть что-то сделать для дальнейшего жизнеобеспечения, поэтому по дороге он призывал к себе все попадавшие в поле зрения обломанные с деревьев сучья и левитировал их перед собой к дому. Хотя до Олдворта было недалеко, когда дом показался между деревьями, перед Северусом летела уже весьма впечатляющая груда валежника, которую он физически, пожалуй, таскал бы в четыре захода. Свалив дрова у входа под навес, Северус распахнул двери и слегка насмешливо поклонился:
- Ну, добро пожаловать.
- Спасибо, спасибо, - кивнул домовой и вошёл, едва не волоча за собой саквояж, а Северус остался на несколько минут на пороге, чтобы расколоть магией самые большие сучья: дом за время его отсутствия выстыл. Внутри слышалось какое-то ворчание, в котором Северус разобрал только слово «богода» произнесённое с сильным сожалением. Потом послышались стуки и скрежет непонятного происхождения, что сильно его насторожило, и Северус, бросив дрова, вошёл, чтобы посмотреть, что происходит. В жилище царили чистота и порядок, даже трещины на зеркале затянулись. Ровными рядами стояли на полках шкафа ёмкости с ингредиентами и оборудование. К этому-то шкафу Северус и кинулся в первую очередь, уже открыв на ходу рот, чтоб сказать всё, что он думает по поводу идиотов, которые ставят опасные компоненты как попало и вообще без системы, лишь бы рядком стояло. Но рот пришлось тут же и закрыть: всё стояло точно так, как он сам расставлял, когда находился в здравом рассудке.
- Не волнуйтесь так, батенька. Я пгосто поставил всё так, как оно вами было изначально задумано. Дело-то нехитгое, - раздалось у Северуса за спиной. Он обернулся, судорожно сглотнул и вынужден был сесть на кстати подвернувшийся табурет. Перед ним стоял он сам, только существенно более ухоженный, почти холёный, и ростом в два фута.
- Я же говогил, что домовой похож на своего домохозяина. Почему это вас так шокиговало? – Патрикей Кузьмич усмехнулся и потёр подбородок. – Богоду жалко. Но из такой, как у вас, ничего путного, увы, не сделаешь. Пгишлось сбгить.
Северусу и так трудно было найти, что сказать на это, а тут ещё память любезно включилась и выдала внезапно часть недавнего припадка. Он вспомнил, как тыкал пальцем в существо, подозрительно похожее на лепрекона. Это был нонсенс, если только он в полном умственном затмении не аппарировал ненароком в Ирландию. Он потряс головой, словно вытряхивал из уха воду, и спросил:
- Скажите, Патрикей Кузьмич, а вы тут нигде лепрекона не видели?
- Было дело, общался. Он тут всего один, мистег Петтифоггег. Очень непгиятный субъект, батенька, пгосто из гяда вон. Казалось бы, здесь, в глуши, в изгнании можно бы и повежливее относиться к дгугим газумным магическим существам, так нет же. Так и ноговит в душу плюнуть. Когда он в ваш силок попался, я, каюсь, даже позлогадствовал слегка. И гешил ему дать повисеть немного, чтоб смигению, знаете ли, поучился. А тут вы. Я и охнуть не успел. Пгишлось ждать момента.
Северус погрузился в раздумья. Значит, лепрекон всё-таки был, и не на Зелёном острове, а прямо здесь, в Запретном лесу. А Патрикей Кузьмич тем временем снова отвернулся к зеркалу и скептически разглядывал собственное отражение. Наконец он со вздохом сказал:
- Непгивычное лицо какое. Всё-таки до этого у Долоховых в домовых без малого шестьсот лет пгожил, мало что менялось. Пгямо хоть англизигуйся окончательно. Мистег Патгик Такой-то.
В мозгу у Северуса словно что-то звякнуло, и тут же выстроилась цепочка: 17 марта, лепрекон, змеи, Патрикей Кузьмич, святой Патрик… И тут он вымолвил вслух фразу, которая мельтешила регулярно в мозгу с какого-то из прошлых приступов и в связи с которой до сих пор ничегошеньки ему не вспоминалось. Сейчас она пришлась удивительно кстати:
- Так вот ты какой, северный олень!



Глава 18. День второй. Продолжение

Алан был по-настоящему счастлив. Он знал, как обращаются с нормальными детьми, каждый день он видел это на примере кузенов. Сейчас точно также обращались с ним, и это было похоже на сказку. У мальчика был очень прагматичный характер, и приземлённость была усилена тем, как обходились с ним в том маленьком мирке, который он знал. Алан ни разу не видел никого, кроме Ноблей. Четверо жили в доме, где он занимал угол в кладовке, пятый, старший брат дяди Роджера дядя Родерик, был приходящим и самым страшным из всех. Грань между Аланом и детьми Ноблей была проложена очень четко. Они нормальные - он дефективный, они красивые - он урод, они умные - он тупой, и, наконец, они родные, а потому им положено всё, а он – ублюдок, обуза, камень на шее, поэтому недостоин ничего и должен быть благодарен за то, что вообще живёт. Его вина заключается в самом факте его существования. Алан давно уяснил себе, что дети представляют ценность только для своих родителей, поэтому Виктор и Джудит имеют всё, что имеют. У него нет родителей, значит, ценности он ни для кого не представляет и должен оправдывать своё существование тем, что работает, приносит пользу тем, кто его держит. Это его родственники, и они были обязаны взять его, хотя он, разумеется, им не нужен. Эта картина мира была жестокой, но простой и понятной, поэтому у Алана не возникало никаких особых вопросов по этому поводу. Он не мечтал о том, что мама на самом деле просто потерялась. Она умерла и её нет. Он не выдумывал себе героического пропавшего без вести отца, который однажды найдёт его. Он, конечно, плакал в своей кладовке после очередной порции побоев, звал маму, но это было всегда сдобрено чётким осознанием бесполезности призыва. А вот теперь у него полным-полно вопросов. Тётя Элен ведёт себя с ним, как тётя Шарлотта вела себя с Виктором. И говорит, что это нормально, что он не виноват в том, что у него нет родителей и ему всё это положено. Он, по её словам, такой же, как Джудит и Виктор, у которых есть мама и папа. Это было выше аланова понимания. Он наслаждался каждой минутой сказки, но точно знал, что это именно сказка. Сейчас он размышлял над этим, разглядывая картинки ещё в одной книжке и наблюдая, как тётя Элен ловко сшивает готовую шапочку. Шапочка была полосатая, и её должны были украсить четыре кисточки. Алану она очень нравилась, и он с удовольствием думал о том, что скоро они с тётей Элен пойдут на прогулку. Он снова будет идти с ней за руку, и люди на улице будут думать, что это его взаправдашняя мама. Когда они вышли из дома, тётя Элен сказала, что они пойдут в школу.
- Алан, мне надо будет поговорить с учительницей. В этом году, я думаю, ты в школу не пойдёшь, но в следующем, возможно, сразу поступишь во второй класс. Я должна буду выяснить, какие учебники нам понадобятся, что ты должен будешь знать и всё в том же роде. Это может занять время, поэтому мы идём на детскую площадку у школы. Ты поиграешь с другими детьми, а я поговорю с учительницей.
Предложение поиграть с другими вызвало у мальчика нешуточный страх. До сих пор он играл только с кузенами. Для него это плохо кончалось. Джудит вечно секла его, как нерадивого ученика, а Виктор просто учился на нём драться. Вернее не драться, а бить, потому что попробовал бы Алан ответить. Он бы лучше постоял рядом с тётей Элен, подержал бы её за руку. Но она велела играть, а он, Алан, хочет быть послушным, потому что иначе сказка может закончиться в любой момент. Немного поколебавшись, он решился высказать свои сомнения:
- Тётя Элен, когда меня начнут бить, мне можно к вам подойти?
- А почему тебя должны начать бить? Ты собираешься задирать других?
- Нет, мэм. Просто у меня нет папы и мамы, таких как я не жалко. Таких можно бить.
- Нет, таких нельзя бить. Никаких нельзя бить. Драться вообще нехорошо. Ребёнок же не виноват, что потерял родителей.
Алан не очень-то поверил в это, и должно быть это отразилось на его лице, потому что она остановилась, присела на корточки и заглянула ему в глаза.
- Послушай, Алан, я понимаю, там, где ты жил, тебе задурили голову тем, что касается именно тебя. Но ты уже убедился вчера, что ты совсем не глупый, подумай вот о чем. У меня был младший брат, Юджин. У него была невеста, которая ждала от него ребёнка. Они собирались пожениться и жить долго и счастливо. Но три месяца назад у Юджина на заводе случилась авария, и он погиб, сгорел в пожаре, а его невеста осталась. И сын Юджина, мой племянник, родится только через два месяца. Скажи, чем он виноват, что у него нет папы?
- Но мама же есть, - с сомнением сказал мальчик, понимая, что тётя Элен, наверное, права. Вот у него мама умерла, когда он родился. Если у этого мальчика тоже умрёт, то он останется один, только попадёт к тёте Элен, и она не будет бить его и морить голодом, потому что это её племянник, а она кормит даже чужого ребёнка. И на ручках держит, и целует. Но это же все равно не единственная причина, по которой его прогонят и побьют.
- А ещё Джудит говорила, что я самый уродливый из всех, кого она знает, и ни один нормальный человек не станет со мной играть.
- И ты ей поверил.
- Мне все говорят, что я уродливый. У меня громадный нос, глаза как у цыгана. А что такое цыган, мэм?
- Это такая народность, Алан. У цыган чёрные волосы и глаза. Цыгане до сих пор живут везде в Европе, многие не имеют дома. Они ездят с места на места в фургонах, живут в них же. Они были очень бедны и раньше часто воровали все, что под руку подвернётся, поэтому слово «цыган» до сих пор считается не очень хорошим, если им называют не настоящего цыгана. А теперь слушай меня внимательно. Не бывает идеальной внешности. И не бывает людей, которые всем нравятся или всем не нравятся. Да, ты не похож на сахарного ангелочка, у тебя нет круглых голубых глазок, ямочек на розовых щёчках и светлых кудряшек. Но ты все равно очень симпатичный мальчик. И поверь мне, когда ты вырастешь, ты станешь очень интересным мужчиной. Понял?
- Да, мэм.
- Принял к сведению?
- Да, тётя Элен.
- Отлично. Поехали дальше. Дети часто не задумываются, что своими словами могут кого-то обидеть или расстроить, тебе лучше быть к этому готовым. Главное оружие в борьбе с дразнилками – спокойствие. Например, у тебя на лице заметнее всего нос, и дразнить станут именно из-за него. Спокойно посмотри на того, кто дразнится…
Алан хорошо запомнил все, что сказала тётя Элен, и ещё несколько раз повторил это про себя, пока они шли к школе. Он не должен давать себя в обиду.
На площадке он отошел от тёти Элен в сторонку и, не теряя её из виду, принялся лепить снежки и складывать из них снежный фонарь, как тот, что слепила Туу-Тикки на картинке в книжке. Это занятие увлекло мальчика настолько, что он не заметил, как к нему подошёл один из школьников. Голос раздался совершенно неожиданно.
- Эй, малявка носатая, чего ты тут делаешь?
Алан с трудом удержался от того, чтоб вздрогнуть. Он, спокойно прищурившись, как учила тётя Элен, посмотрел на мальчика и сказал:
- Во-первых, мы ровесники. А во-вторых, какое тебе дело, кучерявый?
- Скажешь тоже, ровесники! Мне вот-вот шесть! И не с твоим носярой хаять чужую шевелюру.
Тщательно пряча страх, Алан парировал:
- Мне тоже скоро шесть. А что касается внешности, то тебе не нравится мой нос, мне – твои кудряшки, мы квиты.
Внимательно наблюдая за незнакомым мальчиком Алан убедился, что тётя Элен была права. Мальчишка смотрел без неприязни и теперь уже без вызова.
- Меня зовут Брендон, - представился он.
- Я – Алан, - ответил мальчик.
- Ты будешь поступать в нашу школу?
- Возможно, - уклончиво ответил Алан, понятия не имея ни о планах тёти Элен, ни о том, сколько ещё времени продлится его персональная сказка.
- Какой предмет тебе нравится? Я люблю физкультуру и терпеть не могу английский язык.
Алан стушевался, он не был готов к такому вопросу. Он не ходил в школу и без тени сомнения знал, что, признайся он в этом, новый знакомый тут же назовет его тупым. Алану часто говорили, что он тупой, поэтому он закономерно сомневался в своих способностях, однако вчера он понял всё, о чем шла речь в иностранном мультике, и тётя Элен несколько раз говорила, что он совсем не глупый. Алан имел прекрасную память и прошерстив все, что говорила ему тётя Элен, которая постепенно становилась для мальчика непререкаемым авторитетом, он нашел руководство к действию. Вчера тётя Элен сказала, что он не должен извиняться за то, в чём не виноват. Это вполне подходило к ситуации. Да, Алан не посещал школу, но не потому что лодырь или дурак, а потому что его не пустили туда Нобли. А сейчас речь идет о том, чтоб он прошёл то, что все дети учат целый год, всего за полгода, и тётя Элен, кажется, не сомневается, что он на это способен. И Алан решился.
- У меня нет любимого предмета, я не хожу пока в школу.
- Это потому, что ты мелкий и тощий или потому что ты дурак?
Сказал это не Брендон, голос раздался из-за спины Алана. Мальчик развернулся и увидел большого и, прямо скажем, не худенького мальчишку. Давать ему отпор было очень страшно, если он полезет драться, то Алану не поздоровится. Но тётя Элен не велела давать себя в обиду. Чем он отличается от её племянника? Мало ли, что случилось с его отцом, что его нет? Он, Алан, в этом не виноват. Мальчик повторял это про себя как мантру. Внимательно посмотрев на нового противника, Алан выдал в ответ:
- Знаешь, глядя на тебя, я понимаю, почему ел через день. Видимо то, что мне полагалось, каким-то неясным образом поедал ты, поэтому тебя так разнесло. А что касается моего ума, то может его и немного, но у тебя всё равно меньше, потому что только неумный человек хает того, кого не знает.
Алан сам испугался того, что сказал, но следовать совету тёти Элен оказалось неожиданно легко. Язвительные слова словно сами прыгали на язык.
- Съел, Уинст? – неожиданно поддел толстяка Брендон. – Алану палец в рот не клади. Слушай! – обратился он к нему, - а ты, правда, ел через день?
- Правда, - кивнул Алан. Ему вдруг ужасно захотелось поделиться своим счастьем, и он сказал: - Но вчера я ел целых три раза. И тётя Элен говорит, что так теперь каждый день будет.
Мальчишки закидали его вопросами, и неожиданно Алан рассказал всё о том, как жил у Ноблей. О побоях, кладовке, объедках и дрессировке дяди Родерика. Он не рассказал только о странных вещах, которые с ним происходили и о том, как он оказался у тёти Элен. Не то, чтобы он скрывал это специально, просто почему-то именно эти подробности показались ему несущественными и не стоящими отдельного упоминания. Куда лучше было честно сказать, как он завидовал Джудит и Виктору, что они ходят в школу и умеют читать и писать. Мальчишки принялись пальцами чертить на снегу буквы и объяснять, как они называются и как их читать. Алан понял, что другие дети не такие страшные, как ему представлялось. Может, они и не играли, но определенно приятно и с пользой проводили время. Когда тётя Элен подошла к нему, он успел выучить алфавит полностью. И умел писать свое имя и все буквы в отдельности. Однако общение с мальчишками Алан не мог предпочесть тому, чтоб пойти домой с тётей Элен. Мальчик ухватился за её руку и, не оглядываясь, пошел прочь с площадки, провожаемый пожеланиями новых знакомых. Мальчики выражали надежду, что скоро увидят его снова.

***
Мерлин, какой у неё серьёзный ребёнок. Книжку про муми-троллей рассматривает как Библию. Или учебник по Зельеварению. Стоп! Нет, хватит. Не надо убеждать себя в том, что это сын Снейпа, это порочная практика. Надо заняться делом, а потом к вечеру прошерстить интернет. Родственнички могут заявить о пропаже ребёнка. Сейчас надо разобраться, какая у нас нынче программа в школе, что ребёнок должен знать и уметь. Все, одеваемся, выгуливаем собаку, а потом двигаем к ближайшей школе, должны успеть к прогулке первоклашек.
Хорошо-то как. Идёшь с ним за руку и кажется, что все радуются за неё, что она с сыном гулять пошла. Так, а других детей мы, похоже, ни разу и не видели, только кузенов, которых, если по хорошему, надо то ли крупно перевоспитывать, то ли в поликлинику сдавать для опытов. Объясняй вот теперь ребёнку, что он не виноват в отсутствии родителей, и что он отнюдь не урод. Да, не рождественский ангелочек, это точно, но видит Мерлин, совсем не Квазимодо. Похоже, понял, идёт, шевелит губами, повторяет инструкции по сопротивлению. Может, получится, ребёнок он неглупый и исполнительный, из одного послушания сделает, как она сказала, а если папины гены проявятся… Стоп! Триста раз она себе говорила, что нельзя считать мальчика сыном Снейпа. Да, похож, но это не показатель. Мало ли на свете черноглазых брюнетов с крючковатым шнобелем? «А волшебников с такими внешними данными? - ехидно пискнул внутренний голос. – Вот погоди, он немного осмелеет и запросится помогать тебе готовить. Какие зелья ты получишь в результате!» И голос гнусно чмокнул, подразумевая, что зелья будут – пальчики оближешь. «Заткнись!» «Да ладно. С тобой случилось чудо, радоваться надо! А уж если папа придёт за сыном… Это шанс». «Чушь собачья!» «Моё дело предупредить». Нефиг думать о нереальных Снейпах, надо подумать о реальном Алане, по идее она ещё вчера должна была заявить в полицию о том, что нашла бесхозного ребёнка.
Ну вот, и учительнице лапши на уши навешали, типа родные подкинули, типа на работе за границей, типа он теперь отстаёт… Главное, потом не забыть чего врала. Так, всё, теперь внимание правого полушария направляем на рекомендации педагога, а левого – на безопасность ребёнка. Нет, вроде ничего, нормально разговаривают. Алан, конечно, дичится, но он ещё долго будет дичиться. Так, ага, учебники, навыки, бумаги…
- Так, говорите, я могу сама его учить до семи лет? И потом проверить экзаменом знания и навыки для поступления в младшие классы? Одну минуту, я запишу, что для этого нужно. Значит, заявление…
Они ему что-то показывают, вроде, он вписался. Лучше так и сделаю. Учить дома, а сюда водить играть. Или узнать попозже где живут его приятели и приводить куда-нибудь к их дому. Наверняка ведь они поблизости живут. Да, скорее всего так и поступим.
- Большое вам спасибо, мисс Браун. Вы мне очень помогли.
Ну вот. Интересно, он не попросится погулять ещё немного? Ведь нормально с ребятами общается.
- Алан, нам пора.
- Да, тётя Элен!
Смотри-ка, никакого желания продлить удовольствие. Тут же вцепился в руку. А мальчишкам он понравился, судя по тому, что они кричат вдогонку. Так, сколько времени? Ага, всего полдень. Это идея, хотя спать он в результате ляжет немного позже, чем вчера.



Глава 19. Пять лет и восемь с половиной месяцев спустя. Северус.

Северус проснулся от звука шипящего масла, но глаза открывать не стал. После двадцатипятилетнего перерыва он вновь вынужден был делить с кем бы то ни было комнату (хорошо хоть, что их было не четверо, как в школе) и только утром и вечером, прикинувшись спящим, он мог побыть наедине с самим собой. Шипение масла стало на миг совсем уж оглушительным и Северус заинтересованно принюхался, а потом чуть-чуть приоткрыл-таки глаза. Сквозь ресницы он нечётко разглядел Патрикея Кузьмича, который делал именно то, что Северус только что с надеждой предположил, а именно сосредоточенно перемешивал на сковороде тоненькие пластиночки пока еще сырой картошки. Северус понял, что долго прикидываться спящим не удастся, рот уже сейчас наполнился слюной в предвкушении удовольствия. Сосед Северуса (ему трудно было называть Патрикея Кузьмича домовым) жарил картошку совершенно не так, как это делали все вокруг него до сих пор, и результат впечатлял. Предвкушение вкусного завтрака направило мысли Северуса в определённое русло, он задумался о том, что и как изменилось в его жизни с появлением домового. Северус не мог не признаться себе, что в последнее время стал не только адекватнее, поскольку вот уже полтора месяца исправно принимал лекарство. Это было естественно и само собой разумелось, что он теперь проводил в припадке всего четыре дня и вскоре после окончания почти всё вспоминал. Занятно было другое. Он стал куда спокойнее реагировать на всё, что происходило вокруг в моменты, когда рассудок был исправен. Патрикей Кузьмич ни разу не пытался поговорить с ним по душам, ограничиваясь лишь самыми необходимыми фразами, призванными скоординировать их совместные действия по ведению хозяйства, однако Северус постоянно ощущал его доброжелательность, и это приносило свои плоды. Он стал менее раздражительным и редко спорил с домовым. Собственно, споры прекращались сами собой от одного только вида соседа. Северус начинал испытывать странное чувство, что спорит сам с собой, и аргументы как-то переставали казаться убедительными, а вскоре оказывалось, что Патрикей Кузьмич был всецело прав, как в случае с изменением конструкции печки. К тому же за это время Северус банально отъелся и окреп, его уже не шатало при ходьбе, а лицо перестало походить на его же собственную бывшую форменную маску. Что до печки, то, конечно, камин – это красиво, но, как выяснилось, голландская печь со встроенной плитой существенно дольше сохраняет тепло, а посуда не коптится так ужасно, как раньше. Несмотря на то, что Патрикей Кузьмич настойчиво требовал от Северуса участия в организации быта всякий раз, как он был к тому способен, у Северуса появился досуг, которого последние несколько лет он был лишён начисто. Оказалось, что за это время он настолько устал, что сейчас организм требовал только пассивного отдыха, Северус даже читать не мог, через пару минут засыпал над любой книгой. Обретённая внезапно потребность (помноженная на имеющуюся возможность) спать днём настораживала Северуса. Последний раз такое с ним до этого было лишь тогда, когда ему было пять лет. С шести родителям пришлось смириться, что их ребёнок проводит тихий час за чтением. И сейчас при общении с Патрикеем Кузьмичом у Северуса регулярно возникало чувство, что он не взрослый мужчина, а совсем маленький мальчик, как тот, каким он ощущал себя, когда состоялось их знакомство. Несмотря на то, что выглядели они с домовым почти одинаково, тот казался существенно старше, и это так и было на самом деле, но при этом он упорно именовал Северуса «батенькой», что тоже как-то дезориентировало.
На этом размышления были прерваны.
- Вставайте, милостивый государь! – окликнул Северуса Патрикей Кузьмич. – Вы давно уж не спите, я вижу. На стол накрывать пора.
Северус открыл глаза, потянулся и спросил:
- И откуда вы знаете, что я не сплю?
Лёгкая досада, ещё дававшая о себе знать в начале фразы, к концу её полностью сошла на нет, потому что ясно было, что вставать надо и что накрыть на стол не такая уж высокая плата за вкусный завтрак.
- Опыт, батенька, большой опыт, - ответил домовой, перемешивая в очередной раз картошку, отчего она запахла прямо-таки умопомрачающе вкусно. – Воду я нагрел, - добавил он, указывая лопаткой в угол у двери, где располагался умывальник.
Собственно, на этом их разговор был закончен. О чём было ещё говорить? Северус поднялся, сделал всё, что делает с утра каждый нормальный человек, и даже то, что делает не каждый. Десять дней назад, удостоверившись, что он больше не свалится от лёгкого дуновения и не споткнётся на ровном месте, Патрикей Кузьмич отгородил возле умывальника угол и принудил Северуса ежеутренне совершать некое подобие принятия душа с помощью фаянсового кувшина и здоровенного таза. Слава Мерлину и Моргане, воду для этой процедуры он грел, но Северус свободно бы обошёлся без душа. К тому же заколдовывать кувшин, чтоб зависал над головой и не выливал всю воду разом, и таз, чтоб вода не разбрызгивалась по полу, приходилось ему. Да, он бы с удовольствием обошёлся. Но как ни странно, не особенно против этого возражал. Идя к умывальнику, Северус поймал себя на мысли, что ведёт себя в этой ситуации очень по-детски. Взрослый или принял бы тот факт, что это полезная привычка, и надо её выработать, или раз и навсегда сказал, что предпочитает мыться когда ему самому того хочется. А он просто каждое утро тихо филонил. Не скажи сосед про воду, он бы просто оделся и сполоснул водой заспанную физиономию. А раз уж напомнили, идёт куда сказали. Если и ворчит, то только про себя. Примерно так же он отнёсся и к занятиям русским языком, которые домовой стал проводить регулярно, ссылаясь на то, что уму Северуса требуется гимнастика, а над книгами по зельеделию он спит потому что давно выучил наизусть их содержание. Северус ворчал, но зубрил слова, переводил сказанное домовым и даже после троекратного понукания говорил что-нибудь простое сам. Всё это именно с чувством необходимости, словно он ребёнок, которого заставляют учить уроки. Однако осознание собственного инфантилизма почему-то никак на Северуса не влияло. Он на самом деле стал значительно спокойнее, чем был в Хогвартсе. Единственное, что его беспокоило – это то, что ребёнок растёт без него. Ему уже должно было исполниться пять лет, а Северус всё ещё не знал, сын у него или дочка. Но он понимал, что пока его рассудок не придёт полностью в норму, надо терпеть. И ясно было, что лекарство ему придётся пить вдвое дольше, чем надо было сначала, чтоб последствия этих двух лет исчезли наверняка. Эти мысли посещали его регулярно, но, к счастью, ненадолго, потому что постоянно сокрушаться о том, что не в силах изменить было бы совершенно невыносимо. Северус поставил на стол приборы и уселся на своё место, а Патрикей Кузьмич принёс сковородку и принялся раскладывать еду по тарелкам. Несмотря на скромный рост домовой пользовался приборами нормальных человеческих размеров и всегда составлял Северусу компанию за едой, что, пожалуй, последнему даже нравилось, поскольку почти всю сознательную жизнь он принимал пищу в Большом зале Хогвартса, а привычки имеют свойство прирастать намертво.
За чаем Патрикей Кузьмич прервал молчание:
- У нас припасы заканчиваются. Надо бы в Лондон наведаться.
Они давно решили, что в лавки Хогсмита, хоть это и существенно ближе, ходить было бы весьма неосторожно. Северус понятия не имел, что об его исчезновении думают в магическом мире и что может случиться, если он вдруг вернётся, поэтому домовой, первый раз выбираясь в большой мир за припасами, действовал очень осмотрительно. Начать с того, что Северус перевоплотился в Сержа, и Патрикей Кузьмич тут же принял новый облик, хоть он и был искусственным, Северус в него определённым образом вжился, а значит и домовой смог. Облик этот Патрикею Кузьмичу не понравился, но ради безопасности домохозяина он готов был это потерпеть. Затем пришёл черёд решить финансовые вопросы. У Северуса были деньги. Они лежали в Гринготтсе на двух счетах. Один был на имя Северуса Снейпа, второй – на имя Сержа Санфруа. Гоблины были проинструктированы касательно этих счетов особым образом, и дополнительно связаны специальной клятвой. Однако сейчас Серж Санфруа не готов был снова брать заказы. Месяца за два до финальной битвы за Хогвартс он отправился в джунгли экваториальной Африки в исследовательскую экспедицию, имеющую целью отыскать-таки одно чрезвычайно редкое растение, являющееся ингредиентом древнего зелья памяти. Согласно полуистлевшему манускрипту, хранящемуся в министерской библиотеке, это зелье наделяло выпившего его абсолютной памятью. Только вот добрая половина ингредиентов считалась нынешними зельеварами совершеннейшим мифом, кроме того, Северус лично полагал абсолютную память скорее проклятием, чем удачным приобретением. В общем, не стоило миниатюрной копии Сержа Санфруа болтаться по Косому переулку. Поэтому Патрикей Кузьмич должен был получить по чеку деньги, частично уже маггловскими фунтами и пенсами, заскочить в аптеку за пополнением запаса ингредиентов для зелий, а потом, пользуясь тем, что магглы его попросту не замечали, приобрести запас продовольствия в маггловских магазинах. Первая вылазка прошла без последствий, но теперь, две недели спустя, её следовало повторить, а значит Северусу придётся провести в шкуре Сержа минимум полдня. Почему-то Патрикей Кузьмич мог сохранять этот облик только пока Северус сам его придерживался. Тем не менее выбора особого не было, поэтому он кивнул, дескать надо так надо и только уточнил:
- Когда вы планируете вернуться в Олдворт?
- Думаю, четырёх часов мне хватит, - ответил домовой. – Да вот, кстати, давно хотел спросить. Почему всё-таки Олдворт? Вы, батенька, не сочтите за грубость, не производите впечатления любителя поэзии. Что бы вам было не поименовать сие убежище, ну вот хоть так же, как эта аптека в Косом переулке, где я ингредиенты для лекарства покупал. Как бишь её, запамятовал?
Северус пожал плечами:
- Мало ли какое я произвожу впечатление. Все мы меняемся.
- То есть когда-то вы любили поэзию?
- Когда-то, - хмыкнул Северус, - том Теннисона был одной из немногих книг, которые были у меня дома, так что я ещё в начальной школе прочитал его от корки до корки раз двадцать просто из любви к печатному тексту, к тому же в его стихах всегда было над чем подумать.
Северус отправил взмахом палочки грязную посуду в полёт к умывальнику, поставил на стол зеркало и принялся гримироваться. Посуду он собирался вымыть после того, как Патрикей Кузьмич отправится за покупками. Когда его перевоплощение состоялось уже процентов на сорок он неожиданно для себя вдруг добавил:
- Я и после приобщения к изобилию школьной библиотеки Теннисона неоднократно перечитывал с удовольствием.
Он сказал о себе слишком много, и успел пожалеть об этом, пока заканчивал своё преображение в другого человека. Но за то время, что домовой совершал в Лондоне покупки, а Северус мыл посуду, а потом дремал в кресле, уронив на пол толстый справочник лекарственных зелий, недовольство собой успело выветриться, а краткий миг неуместной откровенности забылся. Однако даром он не прошёл. Вечером за чаем Северус обнаружил себя втянутым в дискуссию о творчестве Альфреда Теннисона. Причём случилось это как-то само собой, как, впрочем, всегда, когда к делу прикладывал руку Патрикей Кузьмич. Вроде бы всего пара фраз, но ситуация полностью поворачивалась так, как этого хотелось домовому. А самое главное через пару минут Северус как правило обнаруживал, что ему тоже этого хотелось, только он сам об этом до сих пор не подозревал. И сейчас, осознав, что втянут в спор о литературе, он испытал секундный дискомфорт от непривычности создавшейся ситуации, а потом стал просто с удовольствием вспоминать очередную цитату. Он никогда не учил стихи Теннисона специально, но читал столько раз, что многое сейчас вспомнил. Вспомнил и то, как менялись его предпочтения. Как в детстве ему нравилось одно, а на последних курсах Хогвартса совсем другое. И какие стихи он перечитывал чуть не сотни раз, когда погибла Лили, заменяя «он» на «она». Эти строки ему тогда снились. Седьмое стихотворение из цикла «In Memoriam». Осторожность давно пропитала Северуса насквозь, стала его вторым «я». Он ни разу не сказал ничего конкретного о том, чем была вызвана симпатия к тому или иному стихотворению, не упомянул ни одного имени, а Патрикей Кузьмич и не расспрашивал, лишь время от времени задавал уточняющие вопросы, всегда только о литературе. А ещё позже, когда Северус уже спал и видел во сне причудливо перемешанные образы отнюдь, как выяснилось, не забытых стихов, домовой сидел на табурете перед печкой, механически перелистывал купленный в Лондоне без ведома Северуса том стихов Теннисона и, размышляя о чём-то, тихонько бормотал себе под нос. Его слышал только огонь в печи, но этот свидетель был нем и к тому же абсолютно лоялен к домовому, своему хранителю. Огонь был полностью согласен с тем, что слышал. А слышал он вот что: «Да вы, батенька, романтик… Я из-за того, что вы по сути подросток, в привычный возраст вовек не войду… В мои шестьсот девяносто четыре выглядеть так несолидно. Леди из Шалота вам нужна, вот что. Только настоящая… Ланселот-то из вас, милостивый государь, так себе…» С губ спящего Северуса сорвалось имя Лили, и домовой печально усмехнулся: «Что же с вами, батенька, делать, чтоб вы забыли свою призрачную Джиневру?» Затем он махнул рукой, сказал себе, что утро вечера мудренее и отправился спать на печь. Есть вещи, которые домовой не может и не хочет изменять даже если является по своей сути интеллигентом в шестом поколении.



Глава 20. Пять лет и десять месяцев назад.

У Абеля Торнтона обнаружилась проблема. Оказалось, что он не умеет терять голову. Ещё в старших классах школы все его одноклассники и приятели успели по несколько раз влюбиться, поссориться, помириться, разойтись и сойтись со сверстницами, а кое-кто даже пережил бурное безответное чувство к мисс Бэббидж, преподавательнице обществоведения. Она обладала роскошной фигурой и опытом, который давали её семь лет разницы в возрасте. В полицейской академии было то же самое. Романы с девушками-курсантами, студентками соседних колледжей и официантками молодёжных кафе. Танцы, вечеринки, страсти, интриги, сцены ревности. Всё по полной программе, и Абель исправно посещал основные мероприятия такого рода. Он пользовался успехом, что было неудивительно, учитывая его атлетическое телосложение, регулярные занятия в спортзале и общее сходство с Халком Хоганом (это сходство льстило Абелю, и он вполне осознанно как только это стало возможно отрастил усы, как у мистера-няни). Но вот что обидно, глядя на девушку, которая с ним заигрывала, он всякий раз трезво оценивал её внешние данные, уровень интеллекта, степень готовности к переводу отношений в постельную плоскость, в общем всё, что вообще можно было оценить. И оставался равнодушным. Или ещё хуже, вынужден был говорить, что ему приятно с ней общаться, и она обязательно найдёт того, кто…ну и так далее. Девушки обижались, мстительно говорили гадости, даже пытались распустить слухи, что он голубой. Один раз на последнем курсе Абель всё-таки поставил эксперимент. Решил согласиться на то, что предлагает девушка, в надежде на то, что эмоции может быть пробудятся. Эмоции остались погружёнными в летаргию. Отношения вяло тянулись примерно полгода, потом девушка ушла, обозвав Абеля напоследок снежным человеком и хлопнув дверью. Самое паскудное, что Абель даже не обиделся. Нет, это было не самое паскудное. Самое заключалось в том, что он в силу профессиональной подкованности мог сам себе распрекрасно поставить диагноз. Он зациклился. Давным-давно зациклился и выйти из этого состояния не смог. Он знал, где находятся его эмоции, на что они направлены и объективное сознание того, что это уже несмотря ни на что практически невроз, ничего не меняло. Незадолго до получения диплома Абель решил-таки провести сам с собой сеанс психотерапии, потому что не дело это. Невротичный психолог, пусть даже и полицейский, – это всё равно, что врач-нарколог, страдающий алкоголизмом.
Итак, Абель Торнтон запер дверь своей комнаты, чтоб ему не помешали, уселся за стол и поставил перед собой небольшое зеркало, чтоб было с кем поговорить.
Заглянув в глаза своему отражению, Абель понял, что чувствует себя глупее некуда. Это только думать интересно о том, как проговаривать проблему с самим собой, а на практике ощущаешь себя таким идиотом. Тоже мне, белоснежкина мачеха. «Скажи мне, зеркало на стене…», ну и так далее по полной программе. Может, все-таки к другому психологу пойти? Но об этом он тоже уже не один раз думал. Тут проблема была в том, что он слишком хорошо знал, что и зачем будет говорить ему другой психолог, в конце концов он был по психологии лучшим на своём курсе. Лучше уж он все эти банальности услышит от себя сам. Он снова взглянул на усатую физиономию в зеркале и издевательски спросил, перефразируя стишок из сказки:
- Зеркальце, зеркальце на столе, кто всех красивей на этой земле?
В зеркале появилось лицо, несколько смахивающее на маску японского театра Но, и сварливо спросило:
- А ты вполне уверен, что тебе именно это нужно?
Внутри у Абеля ёкнуло от неожиданности, он снова взглянул на зеркало. Будь оно старинным, мутным, в тяжёлой бронзовой раме он ещё может и допустил бы возможность чуда, почему-то взрослея люди начинают считать, что чудеса если когда-нибудь и были, то когда-то очень давно, а теперь все вывелись, уступив место техническому прогрессу. Но это зеркало было самым что ни на есть современным, обыкновенным овальным куском покрытого амальгамой стекла, да ещё в пошлейшей жёлтенькой пластмассовой рамке. Абель нашёл его в тумбочке, когда вселился в эту комнату казармы Академии. В этот момент его осенило. Это могла бы быть глупая шутка Барри. Этот однокурсник Абеля обожал все связанное с подслушивающим, подглядывающим и прочим оборудованием. В свободное от учёбы время он всё время изобретал что-нибудь новенькое. В основном его проекты оставались в стадии неработающих моделей, но должно ж и у Барри однажды что-то получиться. Абель взял зеркало в руки и перевернул, обратной стороной к себе, надеясь увидеть какие-нибудь присобаченные сзади микросхемы, превращающие зеркало в подобие телевизора.
- Эй! А ну поставь меня обратно! – заверещало зеркало. – Переверни назад, голова кружится!
Вздрогнув, Абель послушно водворил зеркало обратно на стол, с первого же взгляда на обратную сторону стало ясно, что там нет и не было ничего. Лицо в зеркале приобрело недовольное выражение
- Ну что? В чём проблема-то, говори уже - поторопило оно.
- А… э… А ты кто?
- Твоя покойная бабушка, неужели не узнаёшь! – фыркнуло лицо, посмотрело на слегка перекошенное лицо Абеля и почти сочувственно осведомилось. – Ты что в детстве сказок не читал?
- Читал, - опомнился Абель.
- Ну вот и не тупи.
- Так ты волшебное зеркало?
- Да уж не папа римский. Естественно волшебное.
- И ты можешь выдать какое-нибудь пророчество?
- Я тебе не Сибилла Трелони, чтобы выдавать «какие-нибудь» пророчества. Какие-нибудь – это к ней. А я говорю только то, что действительно будет. Пророчества-шмарочества, - пробурчало зеркало. – Тоже мне, нашёлся Ланселот Озёрный. Леди из Шалота ему подавай. Их вокруг тебя ходит немеряно, просто понимать надо, что нас, настоящих волшебных зеркал днём с огнём сейчас не сыщешь. Вместо тех, что когда-то вроде того проклятого были, сейчас СМИ работают.
- СМИ? – изумился Абель.
- О, Мерлин! – закатило глаза зеркало – Ты телевизор-то смотришь?
- Да нет, в общем. Там слишком много гламура и глянцевый стандарт отовсюду прёт. Я даже новые фильмы смотреть побаиваюсь, реклама длинноногих стройных красоток достала. Мне словосочетаний «стройная фигура», «индекс массы тела», и «борьба с целлюлитом» хватает. Мимо трёх журнальных киосков пройдёшь и уже весь мозг забит «десятью способами увеличить свою сексуальную привлекательность».
- Ну, хотя бы наблюдательный, - издевательски заметило зеркало. – А теперь прикинь как себя чувствуют девушки, которые не вписываются в этот стандарт? Ростом не вышли, вес лишний приличный, грудь не выросла до пятого номера, мало ли. Кто попроще снижают планку отбора. А если умная и гордость свою имеет, да ещё целоваться не торопится, не говоря уже о постели, это вообще кранты. Так и живут, в выдуманном мире. Вместо реальной жизни романы про любовь и мелодрамы на видео, чем не зеркало Шалот? Делают карьеру, смотрят в зеркало, видят столько народу, но помнишь как там сказано?
- Порой в зеркальной мгле глубин
Возникнет конный паладин, -
Не отдал сердца ни один
Владычице Шалот.
- Вот именно, – согласилось зеркало. – Они вне реального мира, вне стандартов, вне представлений. А часто ещё и вне современной более чем снисходительной морали. Они более требовательны к себе и другим. Они принцессы, превращённые общественным мнением в лягушек. А когда у них кончается терпение, они теряют голову от какого-нибудь Ланселота, который давно занят тем, что спит с женой своего босса, как тот, оригинальный. И что из этого выходит? Правильно, в лучшем случае этот Ланселот их жалеет, а сердце-то уже разбито так, что не склеить. В общем, вот тебе пророчество: будет тебе леди из Шалота. Упустишь – твои проблемы. Но вообще – не парься, упустишь одну – найдёшь другую. Главное не забудь, тебе надо подниматься в заколдованную башню и коцать зачарованное зеркало, иначе твоя пассия так всю жизнь и просидит за пяльцами в попытке самовыразиться. Ну всё, пока. Я, собственно, тут ненадолго было. Главное, не морочь себе голову своим якобы отсутствием эмоций. Ни фига они не отсутствуют, просто запомни, ты - принц. Можешь завести себе белую лошадь, но вообще я уверено, что настоящую Леди из Шалота этой показухой будет не пронять. Не поверит, хотя это не мешает им покупаться на эту показуху, когда на них не обращают внимания, но ты не маленький, сам разберёшься. Короче, на деревенских девок не заглядывайся, на них твои эмоции не проснутся, да ты, собственно, уже и сам пробовал. Всё понял?
Абель почти машинально кивнул.
- Вот и молодец. Если у тебя есть полка, возьми с неё средний из двух пирожков, - почти ласково сказало зеркало. И да, последние наставления. Во-первых, не вздумай по зрелом размышлении идти к психиатру жаловаться на галлюцинации. Сам подумай, не с чего им у тебя быть. Просто пойми, волшебство в жизни случается. И запомни, что если оно случилось один раз, то непременно в какой-то момент повторится. Это не говоря о том, что ты такой не один, кто иногда соприкасается с волшебством, с другими тоже бывает. Во-вторых, и это дополнение к пророчеству, запомни, что Сибилла Трелони таки к сожалению существует. Вместе со своими идиотскими амбициями и настойчивым желанием при менее чем средних способностях переплюнуть свою гениальную бабушку. Или хотя бы доплюнуть до неё. Если бы не амбиции этой курицы и кое-чей комплекс бога всё пошло бы по-другому. Ну и наконец, в-третьих, вряд ли тебе понадобится, но всё же… В общем, человеку с внешностью Санта-Клауса доверять не стоит. Особенно, если он предлагает тебе лимонные дольки. Всё, пока.
Лицо исчезло. С минуту Абель ошалело пялился на вернувшееся в зеркало собственное отражение.
- Эй, - позвал он наконец. – Вернись.
Зеркало не реагировало.
Абель осторожно убрал его в тумбочку и подумал, не надо ли вопреки рекомендации сходить к психиатру, однако в следующий момент до него дошло, что сеанс психотерапии удался, как нельзя лучше, рекомендации он на всякий случай даже запишет, мало ли что, а к психиатру сходит только в том случае, если случится что-нибудь похуже. В конце концов, почему бы в его жизни не иметь места сказке? Имеет полное право. Решив всё для себя Абель Торнтон перестал пытаться наладить отношения с девушками, проявляющими знаки внимания, а заодно перестал терять время на танцах, где бывать в его возрасте было вроде бы положено. Он решил сам для себя, что в его жизни всё будет нормально, просто не сейчас, а чуть погодя. А сейчас скоро выпускные экзамены и новая работа.



Глава 21. Шесть лет и почти пять месяцев спустя. Северус.

Северус в восемь вечера выпил последнюю дозу лекарства. Это означало, что отныне всем и всяческим припадкам наступил конец. Собственно, они прекратились ещё два месяца назад, но результат надо было закрепить. Завтра он аппарирует за своим ребёнком. А сейчас он может почитать газету, которую принёс из очередного похода в Косой переулок Патрикей Кузьмич. Он всегда справлялся о новостях, но до сих пор не приносил никаких известий о том, что магический мир думает об исчезновении Северуса Снейпа. Сейчас же этому была посвящена вся передовица. Северус читал, и губы его презрительно кривились. Министерство не отказало себе в удовольствии посмертно пнуть его. Им нужны были козлы отпущения, чем больше, тем лучше. А из него получился преотличнейший козёл. Они признали его мёртвым на основании показаний Гарри Поттера сотоварищи. А мёртвый не может ответить. Северус удивлённо вскинул бровь, прочитав, что Поттер с пеной у рта настаивал на присуждении ему ордена Мерлина посмертно. Однако всё, чего ему удалось добиться – это помещения портрета Северуса Снейпа в общую портретную галерею покойных директоров. В общем, ситуация складывалась весьма простая. Пока он мёртв всё в порядке. Стоит ему ожить – немедленно начнутся проблемы, его тёмное прошлое ему припомнят и неизвестно, покроет ли грехи молодости вынужденный героизм зрелого возраста. Северус хмыкнул. Всё, кроме реакции Поттера было вполне предсказуемо. Поттер его, пожалуй, порадовал, но Снейп сказал себе, что в конечном итоге поздновато звать доктора, когда больной скончался, и по большому счёту, будь он на самом деле мёртв, орден Мерлина нужен бы ему был как дыра в голове. Так что Поттер старался скорее на пользу себе. Теперь его опять разрекламируют как великодушного и справедливого героя всея магического мира. А ему, Северусу, с этого ни жарко, ни холодно. В общем, троекратное чтение передовицы призвано было только задавить его страх перед завтрашним днём. Его ребёнку уже пять с половиной лет. Может быть он искренне привязался к своим родственникам? Мало ли как отзывалась о нём нянька, она поди давным-давно уволена. Что, если, увидев его, малыш знать его не захочет? И будет прав, ведь какими бы ни были его намерения, он, Северус, бросил его. Оставил чужим людям. Вряд ли ребёнок поймёт, почему он так поступил. В тех же сомнениях и с теми же страхами он улёгся спать, и домовой всю ночь слушал, как Северус ворочается. Заснуть ни тому ни другому не удалось.
Наутро Северус оделся в маггловскую одежду и аппарировал к знакомому дому. На звонок открыла тощая женщина лет пятидесяти. Северус готов был поклясться, что никогда раньше её не видел. Это была совсем не та, что отправлялась за гробом своей младшей сестры. Отступать было некуда и Северус, припомнив слова няньки, спросил:
- Миссис Нобль?
- Вы что, не умеете читать? – неприязненно осведомилась хозяйка дома. – На калитке написано: Мисс Синглтон!
- Здесь жила…
- Понятия не имею, кто здесь жил! – перебила его дама. – Здесь живу я. Уже почти три года. Ходят тут всякие.
Дверь захлопнулась у Северуса перед носом. Он потянул было из рукава палочку, но вовремя опомнился. Ему нельзя было колдовать здесь. Он читал в газете о том, что после войны волшебники стали прятаться ещё тщательнее. Северус перешёл через дорогу туда, где стоял пять лет назад, когда к этому дому подъехал катафалк. Итак, они съехали. Почему? Кто мог ответить? Они съехали и продали дом. Продали или сдали в аренду. Надо заставить эту старую мымру рассказать об этом. Она должна знать. Северусу на ум не вспадало, что она действительно могла понятия не иметь о том, кто жил в этом доме до неё. Ведь волшебники все крупные сделки проводили из рук в руки, свидетельствуя с помощью палочек честность намерений. Возможно, правовая неграмотность толкнула бы его на вторую попытку проникновения в дом и на незаконное колдовство, но Северусу повезло. Мимо проехал небольшой фургон с рекламой риелторской фирмы. Новая информация требовала тщательной обработки. Северус направился к перекрёстку и у первого же встреченного прохожего выяснил как пройти в библиотеку. В этот день он больше никуда не попал, но был по крайней мере уверен, что ему есть куда двигаться в поисках.
Днём позже он уже звонил в дверь риелторской конторы «Маклин и сын». Это была самая большая контора в данном городишке, и Северус логично рассудил, что Нобли воспользовались именно её услугами. Впрочем, в его кармане лежали адреса ещё двух агентств. Этим список исчерпывался. Северус вошёл и был препровождён в кабинет мистера Маклина. Судя по возрасту, у данного джентльмена уже могли бы быть не только сын, но и внуки, а ещё он смотрел очень пристально и Северус почувствовал, что ему немного не по себе. Главным образом потому, что не было ни малейшей возможности использовать палочку. Внутренне встряхнувшись, Северус принялся рассказывать заранее приготовленную историю о том, что Нобли заняли у него существенную сумму денег, но риелтор практически сразу прервал его:
- Но, мистер Принс, в этом случае вам следует обратиться в суд. И по решению суда я смог бы открыть не вам, но судебным приставам, адрес нового места проживания семьи Нобль. В том, разумеется, случае, если бы они были моими клиентами. А сейчас я не могу сказать даже, пользовались ли они моими услугами.
- Видите ли, мистер Маклин, - парировал Северус, - я давал сумму в долг без расписки, полагаясь на честность мистера Нобля. Мне, увы, не с чем идти в суд.
- Но тогда я ничем не смогу вам помочь, - растянув губы в улыбке, ответил глава конторы, покачивая маленькой головой на морщинистой шее, она торчала из воротничка рубашки словно черепашья голова из панциря. Северус мысленно взмолился, чтоб в окрестностях нашёлся хоть один малолетний волшебник, на которого в случае чего можно будет списать беспалочковую магию, потом он сосредоточился, произнёс про себя: «Легилименс!» - и взглянул престарелому риелтору прямо в глаза. Ему не так уж много было надо, он логично рассудил, что тот вспомнит клиентов, о которых только что шёл разговор и воспоминания о них будут маячить на поверхности. Так и случилось, только вот легче от этого не стало.



Глава 22. Шесть лет и почти пять месяцев спустя. Патрикей Кузьмич.

Патрикей Кузьмич как раз собирался выпить чаю, когда раньше намеченного вернулся его домохозяин. С первого взгляда понятно было, что таинственное дело, которое выгнало его из дома, не увенчалось успехом. А еще домовому было ясно, что дело это для его подопечного очень и очень важно. Патрикею Кузьмичу нравился Северус, и по сравнению с прежним домохозяином, и сам по себе. Домовой не взялся бы объяснить словами, что его так привлекает в угрюмом неухоженном хозяине тесного домишки построенного в дебрях Запретного леса, но слова были и не нужны. В конце концов, за семь веков, прожитых на этом свете вполне можно научиться обходиться без слов. Просто питомец был хорошим. И то, что в его жизни многое было неправильным, отдавалось в груди домового тихой саднящей болью. Это хотелось исправить. А главное, Патрикей Кузьмич без тени сомнения знал, что это можно исправить. С того момента, как он стал домовым Северуса, он видел его душу. Для него это было что-то вроде клубка нитей. Нити были перепутаны, выпачканы и то и дело встречались тугие узелки, которые надо было осторожно распутывать. Патрикей Кузьмич знал, что правильная душа выглядит как кружево. Все узоры разные, без сплетений и узлов не обойдешься, но кружево – это не беспорядочно перепутанные нити, грозящие оборваться в любой момент. Домовой многое сделал для того, чтоб распутать клубок, и за несколько месяцев многого добился, но поддались пока только края, а сегодня, вернувшийся Северус был расстроен до невозможности и одного взгляда на него было довольно, чтоб увидеть, что узел в центре затянулся еще сильнее. А самое паршивое, что видеть этот узел отнюдь не значило читать мысли. Чтоб распознать в числе проблем питомца давнишнюю неразделённую любовь, закончившуюся смертью возлюбленной не надо было быть семи пядей во лбу, для этого достаточно было сделать выводы из того, что Северус рассказал прямым текстом и о чём говорил во сне. Подробности домовому были пока до лампочки, дело прошлое. А вот причина нынешнего расстройства явно актуальна, и об этом до сих пор не было сказано ни слова. Патрикей Кузьмич прекрасно понимал, что прямые расспросы ничего не выявят, временем домовой не располагал, проблему надо было решать быстро. А значит оставался всего один неодобряемый домовым, но действенный, старый как мир способ: напоить. Вздохнув, Патрикей Кузьмич забрался в дальний угол буфета и извлёк оттуда две бутылки хорошего выдержанного мёда на травах. Это могло свалить с ног не только три года ни капли в рот не бравшего Северуса, но и человека с куда большим опытом потребления внутрь горячительных напитков. Мёд было жалко. Не то, чтобы Патрикей Кузьмич жадничал, просто полученный в своеобразном клубе домовых-эмигрантов подарок по случаю обретения нового дома требовал вдумчивого подхода и смакования. Его следовало бы пить по какому-нибудь очень приятному поводу, а не для того, чтоб развязать нелюдимому питомцу язык и постараться помочь ему решить какие-то явно очень серьёзные проблемы. Но делать нечего. Хорошо бы только, чтоб мёд именно развязал язык, а не ударил в ноги. По опыту Патрикей Кузьмич знал, что первое вероятнее, но второе тоже иногда встречалось, оставалось лишь положиться на удачу. Эффект получился поразительный. Радикально отученного временем и зельем здравого рассудка от горячительных напитков Северуса развезло со второй рюмки. Патрикей Кузьмич к тому же дальновидно свёл к минимуму закуску, а кроме того, должно быть, не рассчитал степень подавленности питомца. Проблема явно столь сильно по нему ударила, что занимала все его мысли и тут же была вылита наружу, только вот Северус уже практически лыка не вязал, так что связного изложения не вышло, и на вопросы он не ответил. Патрикей Кузьмич не знал, куда двигаться дальше, он получил лишь самое общее представление о проблеме. Он понял, что Северус потерял своего ребёнка, но что с этим ребёнком случилось, где он был до этого и почему, осталось покрытой мраком тайной. Поразмыслив, домовой подсунул под ноги питомцу скамеечку, укрыл его пледом и оставил сидя в кресле проспаться. Когда он проснётся, у него будет болеть голова, но это домовому было на руку, он собирался повторить расспросы, основываясь на уже имеющихся данных, когда Северус протрезвеет. Единоличное владение рецепта избавления от последствий именно этого напитка плюс отточенная столетиями техника ведения беседы давали Патрикею Кузьмичу серьёзные шансы на получение полной информации. И, в свою очередь, не давали Северусу почти никакой возможности от беседы уклониться.


Глава 23. День второй. Продолжение.

Алан шел, держась за руку тёти Элен, и чувствовал себя абсолютно счастливым. Его мир расширялся и оказывался не таким простым, как ему раньше казалось, но и не таким страшным. То, что он знал раньше, как нечто непреложное, все чаще оказывалось ложью, и мальчику приходилось пересматривать свое видение мира. Всего лишь вчера утром мир для него состоял из пяти человек. Алан знал, что есть ещё гости, но ни разу их не видел. Гости существовали для него в виде еле слышных незнакомых голосов. Вырвавшись из дома Ноблей, мальчик расширил свои знакомства. Раньше он считал, что весь мир такой же, как Нобли, но стоило ему познакомиться всего лишь ещё с двумя людьми, как стало ясно, что это вовсе не так. И тётя Элен, и дядя Дональд были добрыми. Особенно тётя Элен. Она как мама, он, Алан, знает, какой должна быть мама, потому что тётя Шарлотта очень добрая с Виктором и Джудит. А вот почему тётя Элен с ним такая было непонятно, ведь Алан не её собственный ребёнок. Но он все равно радовался. Ему было так хорошо, когда тётя Элен рядом.
Они шли не домой, а куда-то в другую сторону и мальчик жадно впитывал новое. Раньше он не бывал на улице, только на заднем дворе у Ноблей и у дяди Родерика. На заднем дворе у Ноблей была яблоня, газон и компостная куча, куда он должен был ходить в туалет или выливать содержимое своего ведра, если нужда заставала его запертым в кладовке. На заднем дворе у дяди Родерика были просто три собачьих будки и посыпанный песком плац. А сейчас мальчик видел оживлённые улицы, магазины, множество людей шли в разные стороны, некоторые даже ему улыбались, замечая, с каким интересом он озирается вокруг. На домах была целая куча надписей, и теперь Алан старался догадаться, что же на них написано. Он узнавал буквы, но пока они не складывались в знакомые слова. В один из магазинов они зашли, и мальчик увидел целое море книг. Он и не представлял себе, что книг может быть такое огромное количество. Он честно старался не раздражать тетю Элен, старался быть как можно незаметнее, но сейчас у него вырвалось:
- Неужели можно это все прочитать?!
- Можно, но не стоит. Здесь очень много макулатуры.
- А что такое макулатура? – спросил Алан и тут же виновато съёжился. Но тётя Элен спокойно сказала:
- Макулатура – это ненужная использованная бумага. Её собирают и перерабатывают на специальных заводах в чистую. А в данном случае я употребила это слово в отношении книжек, которые не стоит читать, можно сразу выбрасывать.
Алан открыл было рот для следующего вопроса, но тут же захлопнул его снова. Он и так обнаглел.
- Малыш, я же говорила, ты можешь задавать любые вопросы.
- Я думал, это о правилах в доме, мэм.
- Нет, солнышко, это обо всем. Тебе же интересно.
- Я не хочу надоедать, тётя Элен. Если я надоем, вы меня вернёте Ноблям.
- Я тебе уже пообещала, что к Ноблям ты не вернёшься. Алан, в твоем возрасте нормально задавать вопросы обо всем, и даже по несколько раз об одном и том же. Я к этому готова. Будь уверен, я с удовольствием тебе отвечу.
Она улыбнулась и погладила его по плечу. Алан был на седьмом небе, ему очень нравилось, когда тётя Элен гладила его. Мальчик с надеждой посмотрел на свою добрую фею. Нет, даже больше, на почти маму.
- Тётя Элен, а разве бывают книжки, которые можно сразу выбрасывать?
- К сожалению, да, малыш. Есть целая куча книг, которые пишутся под копирку. В них содержатся плохо написанные, повторяющиеся из книжки в книжку истории. А иногда автор вообще толком не знает, зачем он что-то писал, тогда тоже читать не стоит.
- А как узнать нужно читать или нет?
- Только открыв и начав читать. С опытом приходит понимание. Можно просмотреть – и понять, стоит читать внимательно или нет. Ты тоже так научишься. Пойдем, учительница сказала, какие учебники можно для тебя купить.
Они двинулись по проходу между стеллажами в отдел детской литературы. Алан озирался по сторонам и думал, что столько книг не прочесть никому за всю жизнь, а потом мальчик сконцентрировался на более доступных вещах. Вот он пока только выучил алфавит и узнаёт буквы, вот получит он учебник и научится, а там посмотрим, можно это прочитать или нет. В том, что стоит – Алан ни капельки не сомневался. Учебники были выбраны быстро, и специальные тетрадки тоже. Алан увидел, как тётя Элен с сомнением посмотрела на полки, а потом полезла в кошелёк. Мальчик с ужасом понял, что из-за него у доброй тёти Элен не осталось почти никаких денег, потому что лицо у неё стало озабоченное. От него опять проблемы, а он даже полы не мыл сегодня, и пыль не вытирал, и…ничего не делал с самого утра. Он нерешительно подёргал тетю Элен за рукав.
- Мэм, не надо мне больше ничего покупать, пожалуйста, это всё, наверное, очень дорогое…
- Да нет, не очень, - рассеянно отозвалась женщина. – Но с покупкой книжки по твоему собственному выбору действительно придётся немного повременить. Вот получу деньги за месяц, мы сюда придём, и ты выберешь любую книжку, какую захочешь. А сейчас пока только учебники. Пойдём.
Они заплатили в кассе деньги, и учебники им положили в красивый пакет с яркой надписью. Алану нравился пакет, и нравились новые, вкусно пахнущие бумагой книжки. И тётя Элен разрешила ему самому нести свои учебники. Он теперь был как настоящий школьник, наличие у него собственных учебников как бы приравнивало его в собственных глазах к Виктору и Джудит.
На выходе из магазина, тётя Элен достала телефон и кому-то позвонила. Алан с интересом прислушивался к тому, что она говорит:
- Привет, Берт. Ты сегодня на работе?...Можно к тебе?...Нет, это не обязательно, сначала я его сама погуляю, а как освободишься, покажешь что-нибудь нам. Ты нас только проведи за ворота…Ладно, хорошо, подойдём к проходной.
Тётя Элен нажала на кнопку и убрала телефон в карман, а потом, с улыбкой поглядев на любопытного Алана, сказала:
- Мы идём в зоопарк, малыш.
- А что такое зоопарк, мэм? – тут же спросил мальчик, задирая голову вверх, чтобы проверить, не переборщил ли он с количеством вопросов. Алан буквально разрывался пополам между желанием узнать, если не всё и сразу, то как можно больше, и страхом рассердить или утомить собой идущую рядом женщину. Но тётя Элен по-прежнему доброжелательно ему улыбалась.
- Это такое место, где собраны животные, и мы пойдём на них смотреть.
- Они живые? – с интересом спросил Алан.
- Конечно живые, - рассмеялась тётя Элен, подсаживая его на подножку автобуса. Алан первый раз ехал в автобусе. Он оглядел салон, а потом, не дожидаясь разрешения, забрался на сиденье и уселся у окна. Мальчик чувствовал себя кошмарно наглым, просто ужасным, но в автобусе были другие дети и они все сидели, а тётя Элен уже много раз говорила, что он как другие, хорошие дети. Значит, он тоже может сидеть. Он очень нервничал и успокоился только тогда, когда его почти мама, расплатившись, села рядом и обняла его за плечи. Алан радовался, что его обнимают, радовался, что может глазеть на улицу. Ехать и смотреть в окно было очень интересно. Он жалел только, что они не поднялись на второй этаж автобуса. Словно прочитав его мысли, тётя Элен сказала:
- Обратно поедем наверху.
Мальчик посмотрел на неё с восторгом. С ней было невероятно, просто неописуемо хорошо. А потом они вышли из автобуса и спустились в метро. Сначала он испугался спуска под землю. Тётя Шарлотта всё время повторяла, что такие как он попадают под землю в ад и черти жарят их на сковородках даже без масла, и всё, что он может сделать – это очень стараться, работать, не дерзить и благодарить за всё, тогда сковородка будет возможно не самой горячей. Малыш не решился спрашивать у тёти Элен про чертей и ад, но обнаружив, что под землёй ничего такого нет, а есть поезда, в которых ездит много людей, Алан осмелел и стал задавать больше вопросов, и она всегда отвечала. А ещё немного позже мир окружающих мальчика людей расширился ещё на одного человека. Новые люди словно вытесняли Ноблей. Тётя Элен заняла место тёти Шарлотты, а дядя Дональд пришёл на место дяди Роджера. Вместо Джудит и Виктора теперь были Брендон и Уинстон. Оставался дядя Родерик, самый страшный из всех. И вот, возле служебного входа в зоопарк Алан увидел огромного человека. Он был высокий и толстый, на голове у него был шар курчавых рыжих волос, а лицо заросло такой же курчавой рыжей бородой. А ещё у него были маленькие светло-коричневые глазки. Особенно маленькие по сравнению с тем, какой он сам большой. Говорил огромный человек немножко в нос, но это было не страшно, а забавно.
- Здравствуй, сестрёнка, с кем это ты?
- Привет, Берт. Я, как видишь, с ребёнком. Алан, это мой старший брат, его зовут Берт. Он здесь работает. Мы сейчас погуляем с тобой вдвоём, потому что он занят, а потом мы ещё раз с ним встретимся, и он нам покажет кого-нибудь интересного поближе.
- Здравствуйте, дядя Берт, - Алан решил быть вежливым до победы.
- Здравствуй, Алан, - проговорил в ответ огромный человек и протянул ему руку. Мальчик ухватился за неё левой рукой, потому что правой держался за руку тёти Элен. Огромный человек приподнял бровь и фыркнул, а Алан испугался, что сделал что-то не так, поэтому на всякий случай, отпустив руку дяди Берта, спрятался за тётю Элен. Может быть за то, что он сделал, полагается порка? Его не били настолько давно, что он решительно не верил, что такое бывает. Ему не хотелось бы…дядя Родерик всегда бил очень больно. А этот человек тоже занимается зверями. Только у дяди Родерика были одни доберманы, а у дяди Берта разные звери. Дядя Родерик всегда лупил своих собак и его, Алана, тоже. Он говорил, что дрессировка – это то, что им нужно. Тётя Элен присела перед ним на корточки и заглянула в глаза.
- Не надо бояться, малыш, дядя Берт хороший. Он никогда тебя не обидит, - а потом она подняла глаза на огромного дядю Берта и осуждающе сказала: - Хорош! Малышу ещё шести нет, а ты с него рукопожатия требуешь. Остолоп!
Дядя Берт прищурился и внимательно посмотрел на Алана, так что ему стало страшновато, но теперь это был не страх порки, потому что тётя Элен не даст его в обиду. Алан привык, что дядя Родерик порет его, только если тётя Шарлотта и дядя Роджер разрешают, а так, они сами его наказывают. Значит и здесь так будет. Если надо – тётя Элен сама его выпорет, это наверняка будет не так больно, решил мальчик. Но вообще-то, скорее всего она его не тронет. Она ни разу его не ударила, только гладит. Она и теперь погладила его, поцеловала в лоб и, взяв за руку, прошла с ним через служебный вход в зоопарк.
- Я когда освобожусь – позвоню, - сказал дядя Берт, - в крайнем случае, погуляете ещё с Дебби и Дороти.
И они пошли гулять по зоопарку. Звери, которых Алан до этого видел только в виде мягких игрушек или мельком на экране компьютера в комнате кузенов, обретали плоть. Алан готов был глазеть часами на каждого зверя и вопросы, бесчисленные вопросы так и сыпались из него. Перед каждым вопросом малыш внимательно смотрел на тётю Элен, ища признаки недовольства на её лице, но недовольства не было. Ему даже показалось, что она радуется, что он такой любопытный. Любопытный! Это было плохо. За любопытство его наказывали. Алан внезапно замолчал, оборвав вопрос на половине.
Он умолк, несчастными глазами глядя на бегемота, того самого зверя с большим ртом, который в мультике привёл маму к мохнатому слоненку. Алан так и не успел спросить, что это за зверь, где он живёт, что ест, кусается он или нет и многие тому подобные любопытные вещи. (Например, сколько он весит, и правда ли, что если зверь войдет в бассейн, то вода перельётся через край. Алан вспомнил, как уменьшилось озеро в мультике после того, как зверь вышел из воды, и прикинул, что если он теперь войдёт в бассейн, то вышедшая из берегов вода неминуемо затопит весь павильон.) Не узнать всё это было невероятно обидно, и хоть Алан и помнил, что терпеть всё и всегда нужно молча, потому что если будешь кричать, то достанется ещё и за крик, но на глаза навернулись слёзы. Плакать тоже было нельзя, но малыш ничего не мог с собой поделать. Главное не всхлипывать, решил он, когда здоровенные, размером с горошину слёзы покатились по щекам. Если не всхлипывать и не смотреть наверх, то тётя Элен, может, не заметит и не накажет за слёзы, да ещё разведённые на пустом месте. Она столько всего ему дала, а он все время хочет ещё. Наверное, Нобли были правы, когда говорили, что он неблагодарный ублюдок. Но тётя Элен заметила. И повела к скамейке. И посадила его себе на колени, обняла и стала укачивать как маленького. Алан очень хотел прекратить реветь, но от этой новой ласки расплакался почему-то ещё горше. Малыш плакал и плакал, и никак не мог ответить, когда тётя Элен спросила, что же с ним случилось. Что с ним творится Алан не знал, он боялся сейчас сразу всего. Что его накажут за любопытство, которое перешло уже все разумные пределы. Что тётя Элен рассердится на него за слёзы, потому что он даже не мог объяснить, почему плачет. Что ему влетит за дерзость и наглость, ведь это наглость, что он не отвечает на вопрос, хотя ему столько всего дали, даже погладили, чтоб он успокоился, а он не успокаивается. Все эти страхи заставляли его рыдать ещё сильнее, всхлипывая и давясь слезами, и с замиранием сердца ожидать, что вот-вот терпение у тёти Элен кончится, и она больно его накажет, как он, несомненно, заслуживает, потому что всему есть предел.
Но терпение не кончалось. Малыш почувствовал, как с него стянули новую полосатую шапочку, украшенную четырьмя кисточками, а потом тётя Элен прижала его к груди и снова как дома стала гладить по спине и целовать в макушку, и говорить ласковые слова. Она раз за разом повторяла, что всё хорошо, что плакать не надо, что жизнь наладится.
- Маленький мой, Алан, солнышко, птенчик мой черноглазый, чудо моё волшебное, милый мой мальчик, - шёпот тёти Элен не прекращался ни на секунду, она прижала его к себе, так что малыш смог уткнуться носом в зелёное пальто. Алан очень хотел обнять её за шею как вчера дома на диване, но не решался и прижимал сжатые в кулачки руки к груди. Он постепенно убеждался, что она не сердится. Она даже перестала спрашивать его, почему он плачет, наверное, поняла, что он сам не знает или, по крайней мере, не может объяснить.
Поскольку предел действительно есть всему, в том числе и количеству слёз, через некоторое время слёзы у Алана закончились. Он стал всхлипывать всё реже, и смог наконец в один прекрасный момент немножко отодвинуться от зелёного пальто. Тётя Элен вынула из кармана платок и вытерла малышу глаза, а потом решительно потребовала высморкаться. Нос у Алана и правда был заложен, так что он послушно фыркнул в подставленный платок, а потом наконец решился посмотреть на свою почти маму. Тётя Элен снова ему улыбнулась и поцеловала в щёку тёплыми, мягкими, розовыми губами.
- Ну, чудо моё, так что ты хотел узнать про бегемота? – спросила она, но малыш быстро замотал головой, желая показать, что больше не будет любопытным. Никогда-никогда.
Алан очень хотел быть хорошим мальчиком, а значит, послушным, тихим, нелюбопытным, нетребовательным, вежливым и благодарным за всё, что дают.
- Тогда пойдём, покормим лебедей. Здесь чудесные лебеди. И их очень интересно кормить. Обычно я сама их кормлю, но сейчас ты же мне поможешь, правда?
Малыш кивнул, слез с коленей и сам натянул на себя шапочку.
Они покормили лебедей и других водоплавающих птиц, и там Алан узнал, что утки мандаринки или неразлучницы водятся в Китае и считаются символом влюблённой пары, невесты вышивали мандаринок шёлковыми нитками, а поэты посвящали им стихи. Алану хотелось спросить, какие стихи, но он сдержался, просто запоминал всё, что тётя Элен рассказывала ему сама. Она рассказывала многое из того, что он сам хотел бы знать и ещё другие вещи, о которых ему бы и в голову не пришло спрашивать. Постепенно малыш совсем успокоился, но вопросов твёрдо решил больше не задавать, разве что совсем ничего будет не понятно. Она всё ещё не сердилась, а потом вдруг улыбнулась и сказала:
- А пойдём есть мороженое, Алан?
Что такое мороженое Алан прекрасно знал. Нобли обожали мороженое, и каждая трапеза заканчивалась обязательно сладким холодным лакомством. Алану не позволялось даже вылизать коробку, но мальчик, движимый чувством голода, пару раз всё-таки делал это ночью тайком, выуживая коробку из мусора. Даже в виде растаявших остатков на дне пластикового контейнера мороженое было потрясающе вкусным, но малыш понимал, что это из разряда роскоши, которая полагается нормальным, хорошим детям. То, что ему сейчас предлагали настоящее мороженое да ещё после того, как он себя плохо вёл, ревел и наглел, показалось мальчику даже не издевательством, а чем-то вроде проверки на вшивость. Если он сейчас кивнёт, станет понятно, что он потерял всякий стыд. Тётя Шарлотта всегда говорила, что он потерял всякий стыд, если что-нибудь плохо получалось, а он всё равно осмеливался просить покушать. А сейчас это была вовсе не случайность. Он провинился, а ему предлагают мороженое вдобавок к тому, что даже не наказали. Мальчик замотал головой, нет уж, он и так получил куда больше, чем смел рассчитывать. Тётя Элен прищурила глаза и наклонила голову:
- Ты не любишь мороженое?
- Люблю, - пробормотал Алан в ответ.
- Тогда в чём проблема? – удивлённо спросила она и тут же сама ответила: - Постой, дай догадаюсь. Ты решил, что плохо себя вёл?
Малыш кивнул, и она рассмеялась.
- Алан. Если бы я решила, что ты плохо себя вёл, я бы сказала примерно следующее: «Я хотела отвести тебя в кафе поесть мороженого, но поскольку ты плохо себя вёл, никакого мороженого ты не получишь». Посему, раз мороженое не вызывает у тебя отвращения, пойдём-ка мы с тобой в кафе. Поверь, малыш, мороженое – прекрасный утешитель в трудных жизненных ситуациях.
И уцепившись за руку тёти Элен, Алан первый раз в жизни пошёл в кафе.
Алан получил совершенно восхитительную вазочку с пахнущим ванилью мороженым, политым шоколадным сиропом и посыпанным орешками. Мальчик никак не мог взять в толк, за что ему столько всего досталось. Алану так долго внушали, что он дефективен в силу своего происхождения, что, даже не понимая толком, что в нём не так, он запомнил сию немудреную истину, ежедневно подкрепляемую тычками и издёвками. Если бы у него наличествовало какое-то связное представление о Боге, он, возможно, решил бы, что живьём попал в рай, но его познания завершались на том, что ангел - это красивый мальчик с кудрявыми золотыми волосами и крылышками, которого в Рождество вешают на ёлку и на люстру в гостиной, а ещё, что хорошие дети по воскресеньям ходят с родителями в церковь, а ему нельзя, потому что он позорит Ноблей самим своим существованием.
Тем не менее, раз его пока не лишают радостей жизни, Алан решил стараться делать всё как надо и брать, что дают. Он уже знал, что воспитанные дети не чмокают во время еды, и умел правильно держать ложку, поэтому не очень боялся, что будет плохо себя вести за столом. Однако при взгляде на вазочку тёти Элен, где мороженого было существенно меньше, мальчика снова охватили сомнения, и он опустил ложку.
- Ешь, - подбодрила малыша тётя Элен.
- А их не перепутали? – решился спросить Алан, указывая на вазочки.
- Нет. Мне хватит, будь уверен. Во-первых, я за свою жизнь съела куда больше мороженого, чем ты, так что тебе придётся догонять. Во-вторых, такому худенькому мальчику, как ты, никакое количество мороженого не повредит, а я растолстею ещё больше, если буду есть слишком много сладкого. Так что налетай, только постарайся не глотать большими кусками, а то ещё, не дай Мерлин, простынешь.
И Алан наконец окунул ложечку в сладкое холодное лакомство.
Когда процесс поглощения был примерно на середине, тётя Элен спросила:
- Если ты уже достаточно успокоился, то, может, хоть попробуешь рассказать мне, почему ты так расстроился?
Алан испуганно посмотрел на неё. Он по-прежнему не знал, как объяснить свое поведение, просто не мог он тогда сдержаться и всё. Малыш почувствовал, что может снова разреветься, и закусил губу.
- Не плачь, малыш. Я ведь не собираюсь наказывать тебя и вообще не сержусь. Просто мне очень грустно, когда тебе плохо. И я хотела бы понять, что случилось. Я не хочу, чтоб ты расстраивался, маленький мой. Давай просто разберёмся, что произошло, и тебе не надо будет снова из-за этого расстраиваться. Попробуем?
Алан кивнул. Он хотел быть послушным ребёнком. Все, что угодно, только бы тётя Элен была им довольна. Только вот с чего начать он все равно не знал. Она ему помогла.
- Мы с тобой гуляли. Тебе нравилось?
- Да, очень.
- А когда добрались до бегемота, ты вдруг перестал интересоваться происходящим, расстроился и заплакал, ты испугался?
Алан замотал головой, но выразить, почему же разревелся так и не смог. В первую очередь, потому что не понимал уже сам, из-за чего было столько слёз.
- Ты опять решил, что ведёшь себя не так, как надо?
Это было как раз то, что ему было нужно, чтобы понять, с чего начать. Алан кивнул.
- Да, тётя Элен. Быть любопытным – плохо.
- Но твои вопросы – это не любопытство, милый. Это любознательность. А любознательность – это хорошо. Тебя интересует окружающий мир – это замечательно. Ты хочешь знать о нём больше – это прекрасно. Любопытство – это совсем другое.
- А чем они отличаются? – не совсем вразумительно поинтересовался мальчик, решаясь снова погрузить ложечку в мороженое, к которому не прикасался с того момента, как начался этот разговор.
- Ты часть этого мира и всё, что в нём происходит, касается тебя, ты имеешь право знать это, интересоваться этим. Но есть в этом мире другие люди кроме тебя. Вот их жизнь – это их дело. Если тебе рассказали об этом – хорошо, но выведывать обстоятельства чужой жизни специально – это любопытство. Обычно это бывает нехорошо, если только ты не полицейский на работе. Ну а желание знать, почему небо голубое, где живёт и что кушает за обедом крокодил и тому подобное – это любознательность.
- Но я же назойливый, я всё время занимаю ваше внимание, это плохо, такой как я должен быть незаметным и полезным, как будто меня нет вовсе, и всё сделалось само собой.
Алан понимал, что это то, чему его учили у Ноблей, и тётя Элен совсем другая, но это было то, что было уложено ему в голову с младенчества, и вдруг ни с того ни с сего оказаться в положении нормального ребёнка было очень приятно, но не вызывало доверия. В последнее время дядя Роджер взял за правило выдумывать новые запреты на пустом месте и немедленно наказывать за них. Малыш переставал ориентироваться в том, как себя вести. Это началось с момента первой дрессировки, и теперь он боялся, что правила поменяются на ходу, поэтому пытался держаться того, что было крепко усвоено и не менялось ни разу.
- Алан. Когда я устану отвечать на твои вопросы, я честно признаюсь, что устала. И попрошу передышки. А пока твои вопросы меня просто радуют. Они свидетельствуют о том, что, несмотря на всё, что эти люди с тобой творили, ты не потерял интереса к жизни и не поглупел. Это замечательно, когда дети задают вопросы, малыш.
- Правда? – Алан так обрадовался, что не заметил, как запихнул в рот полную с верхом ложку мороженого и поперхнулся. Закашлявшись, мальчик заляпал полстола брызгами и снова в ужасе смотрел на дело рук своих не в силах прекратить кашель. К столу подбежала официантка с полотенцем в руках, и, все ещё кашляя, Алан сжался, думая, что она спешит наказать его за шум и грязь, которую он развёл. И когда тётя Элен вскочила и два раза стукнула его по спине, он решил, что наказание получено, да и кашель, кстати, прекратился. Мальчик искоса взглянул на женщину. В настоящий момент его интересовало только одно, позволят ли ему остаться после того, что он натворил. Тётя Шарлотта после того, как накажет его, обычно довольно долго поминала ему его очередную промашку и повторяла, что такие дефективные ублюдки как он, неспособны к выполнению даже самых простых заданий, что их следует топить при рождении, и он должен быть счастлив, что его взяли в приличный дом. Теперь мальчик ожидал того же от тёти Элен, хотя в глубине души смутно надеялся на основании её предыдущего поведения, что дальнейших упрёков все-таки не последует. А что у неё кончилось терпение, и она наказала его, ну так он себя и вёл сегодня хуже некуда, тётя Шарлотта и пяти минут бы не потерпела такого поведения, так что неудивительно, что и тётя Элен не выдержала.
Официантка вытерла со стола и улыбнулась Алану. Малыш удивлённо посмотрел на девушку, которая получила из-за него дополнительную работу. Ему самому приходилось так подтирать стол за кем-нибудь из Ноблей, это было неприятно.
- Доедай, - спокойно сказала ему тётя Элен.
Алан удивленно распахнул глаза. Нет, ну понятно, что отдать его мороженое некому, но почему его не лишили удовольствия? Это было решительно непонятно. Тем не менее, Алан решил быть послушным, велели доедать – он доест. Правда, мороженое растеряло почти всю свою привлекательность.
В тот момент, когда он снова взялся за ложку, у тёти Элен зазвонил телефон. Она сказала кому-то, что они в кафе, и уже через несколько секунд махала рукой новым посетителям.
К столику шли очень большая, почти как дядя Берт, темноволосая женщина и хорошенькая белокурая девочка, похожая на тех ангелов, которых вешают на елку и люстру в гостиной в Рождество.
- Тётя Элен! – девочка рассмеялась и подбежала к ним. Она выглядела полной противоположностью Алану, так что мальчик снова очень остро ощутил, что он совсем некрасивый и совершенно не имеет права на то, что ему досталось за последние сутки. Вот эта девочка – совсем другое дело. Она красивая, весёлая, а большая тётя наверное её мама. И она спокойно бежит к тёте Элен и обнимает её, она знает, что имеет на это право. А он, Алан, не решается сделать это лишний раз, даже если ему очень хочется, потому что у него никаких таких прав нет.
- Алан, познакомься, это моя племянница, Дороти, дочь дяди Берта. Ей четыре года.
Алан поежился. Ему было почти шесть, но они с Дороти были практически одного роста. Всё ясно, он тщедушный недомерок, не такой как нормальные дети, как ему всегда и говорили. Он кивнул девочке и съёжился, словно старался спрятаться за креманкой с остатками мороженого, но малышку это не удовлетворило. Дороти быстренько обогнула тётю и встала прямо перед мальчиком.
- Привет! Ты любишь ходить в зоопарк? А у меня здесь папа работает, и поэтому я постоянно хожу в зоопарк. А пирожные ты любишь? Я очень люблю, и мне всегда покупают пирожные, когда мы с мамой приходим в зоопарк. А лошадок ты любишь? А ещё я люблю кататься на верблюде. А ты катался на верблюде?
Всё было сказано на одном дыхании, и Алан не имел никакой возможности ответить на вопросы. В свете последних событий он боялся, что это дерзость, не отвечать на вопросы нормальной девочки, у которой папа и мама есть, но слово вставить ему не давали. Тётя Элен повернулась и ласково потрепала Дороти по кудрявой макушке.
- Болтушка ты, Долли. Ты же Алану слова сказать не даешь.
Дороти не обратила на упрёк ни малейшего внимания.
- Я люблю лошадок, давай в них играть.
С этими словами девочка уселась рядом с Аланом за стол и принялась вытаскивать из своего рюкзачка пластмассовые фигурки лошадей и расставлять их перед мальчиком на столе.
- Это лошадь-мама, это лошадь-папа, а это лошадь-детка, - говорила Дороти, выставляя на стол маленькую лошадиную семью. – А это белые, мои любимые…
Скоро на столе уже был расставлен целый табун, к которому добавились заказанные мамой Дороти чашки с чаем и тарелочки с пирожными. Тётя Элен с сомнением посмотрела на Алана, пробормотала что-то насчёт нормального обеда, но потом подошла девушка-официантка и поставила перед мальчиком блюдечко с пирожным. Малыш удивлённо посмотрел на женщину, и она снова ему улыбнулась:
- Я уверена, что ты не будешь капризничать дома во время обеда, Алан, - фыркнула тётя Элен. – Так что ешь, а то Дороти уже свое пирожное доедает, а ты всё зеваешь.
Малыш с сомнением посмотрел на девочку. Может, она потребует отдать ей пирожное? Джудит наверняка бы потребовала. Девочка доела свое пирожное, запила его чаем и с любопытством посмотрела на Алана.
- Ты любишь такие пирожные?
Малыш молчал, не зная, что ответить. Он никогда не пробовал пирожных и соответственно не мог сказать нравятся ли ему именно такие.
- Долли, прекрати третировать Алана, - потребовала тётя Элен. – Дай ему попробовать пирожное спокойно, он никогда таких не ел, откуда ж ему знать, нравятся они ему или нет.
- Никогда? – изумилась Дороти и вытаращила на мальчика голубые глаза, ожидая подтверждения. Алан кивнул. Это было ясно, он ни разу не ел пирожных вообще, значит, и таких тоже не ел. Малышка покачала сочувственно головой и сказала:
- Тогда ты ешь, а потом расскажешь, понравилось тебе или нет.
- Хорошо, - кивнул мальчик, первый раз решаясь что-то сказать.
Пирожное было потрясающе вкусным, даже ещё вкуснее, чем мороженое. Алан съел его очень быстро, неимоверным усилием воли заставляя себя не причмокивать. Потом он облизал выпачканные в креме пальцы, выпил тёплый чай и украдкой посмотрел на тётю Элен. Она разговаривала с тётей Деборой и в сторону Алана не смотрела, это было и к лучшему, потому что малыш сильно подозревал, что воспитанные мальчики пальцы не облизывают. Во всяком случае, он слышал, как это говорила тётя Шарлотта Виктору, правда он все равно облизывал, да и эта хорошенькая Дороти тоже облизала пальцы от крема, а ей никто ничего не сказал. Правда она-то нормальная, у неё мама и папа, а у него, Алана, никого.
- Ну как? Вкусно было? - немедленно спросила девочка, и малыш кивнул.
- Это здорово! Значит, нам нравятся одинаковые пирожные.
Она внимательно на него посмотрела, потом произвела смотр своим лошадкам, и вдруг, зажав одну в кулачке, протянула её Алану.
- Бери! Это будет твоя лошадь.
- Моя? – мальчик нерешительно протянул руку и взял игрушку.
- Ты очень грустный, ты плакал, а это очень плохо, когда кто-то плачет. А у кого есть лошадь – тот не плачет, потому что иметь лошадь – это здорово.
В следующие несколько минут выяснилось, что Алан совсем не умеет играть. По крайней мере, не умеет играть так, как это себе представляет Дороти. Мальчик был решительно не в состоянии придумывать истории, которые могли бы случиться с лошадьми, всё, что ему оставалось, это быть у девочки на подхвате, то есть брать нужную лошадь и скакать с ней в нужное место. Способность Дороти измысливать всяческие невероятные сюжетные ходы вроде «…а серая лошадка поскакала к чёрной лошадке, которая была на самом деле страшная ведьма и ела маленьких жеребят…» Алана восхищала. Хотя он предпочёл бы что-нибудь менее страшное; чёрная лошадь поедающая маленьких жеребят его откровенно пугала. Однако вскоре выяснилось, что не такая уж она была плохая, эта лошадь. Никого она не ела, на самом деле про неё просто рассказывали всякие плохие вещи, потому что она была чёрная и никто её не любил. Сказка про лошадей явно двигалась к хэппи энду, но прежде чем она закончилась, произошло кое-что очень странное. Тётя Элен поперхнулась кофе и принялась кашлять. У Алана мгновенно вылетели из головы хитросплетения сюжета и вообще лошади. Мальчик испуганно уставился на женщину, и тут-то всё и случилось. Тётя Дебора размахнулась и несколько раз довольно сильно стукнула тётю Элен по спине. Мальчик никогда раньше не видел, чтоб взрослые наказывали друг друга, он не знал, что и думать, и тут тётя Элен, отдышавшись, улыбнулась тёте Деборе и сказала ей спасибо. Это было совсем непонятно, и окончательно дезориентированный Алан готов был уже забыть на время свою страшную клятву не задавать вопросов, но у тёти Элен в этот самый момент зазвонил телефон. Несколько секунд она слушала, что ей говорят, и при этом на лице её все сильнее проступала тревога, потом она кинула телефон в карман и велела Алану одеваться. У малыша немедленно вылетели из головы все вопросы кроме одного, не отдадут ли его назад Ноблям, потому что тревога женщины передалась ему, а возвращение к Ноблям было самым большим страхом его жизни. Лучше умереть. Спрашивать он не решился, опасаясь, что если будет навязчивым, то это укрепит тетю Элен в решении отдать его назад. То, что женщина ему уже неоднократно клялась, что ничего подобного не случится, Алану было совершенно безразлично, он в такое не верил. Вот если бы он доказал свою полезность и послушание тогда да. Но ему не больно-то дают быть полезным, а вёл он себя сегодня ужасно, что бы тётя Элен на этот счет ни говорила. Малыш давно усвоил, что самое лучшее - это быть незаметным, а сегодня это не очень-то получается. Мальчик быстро натянул шапочку и куртку, потом с сомнением протянул Дороти лошадку. Девочка покачала головой и заявила:
- Я же говорю, это твоя лошадь. Ты больше не плакай, потому что у тебя лошадь и это здорово.
Алану никогда раньше не дарили подарков, то, что ему купила тётя Элен, мальчик не считал своим. Ему всё это вроде как дали поносить. Он очень радовался, но всё равно эти вещи казались ему чем-то вроде аванса в счёт будущей работы по дому. Так что эта маленькая гнедая (для Алана коричневая) лошадь обрела в его глазах огромную ценность. Он вежливо сказал спасибо и старательно затолкал подарок поглубже в карман, а карман застегнул на пуговицу. После этого встревоженный и испуганный малыш поспешил за тётей Элен к выходу.
***
Нет, это точно надо прекращать! Одни сплошные страдания юного Вертера! Ну, смотрит ребёнок с восторгом на содержимое книжного магазина. Ну, читается в глазюках желание срочно научиться и всё это прочитать. Строго говоря, это не её заслуга и нечего смотреть с умилением и гордостью. Чёрт! О! вот и деньги совсем кончаются. Ладно, собственную книжку купим позже, сейчас учебниками обойдёмся. Все, а теперь – в зоопарк. Боже, как все-таки хорошо, что хоть это можно делать по знакомству бесплатно. Всё-таки та полуторагодовая практика здорово на неё повлияла. Русские, кажется, всё делают по знакомству. Она платила, помнится, только за билеты в театр и то не как иностранка, а по знакомству как русские друзья. И только в петербургскую Мариинку, причем на балет. На «Саломею» она по контрамарке ходила. И так все полтора года. «На халяву хлорка – творог!» Она за те полтора года так в это вжилась, что теперь вряд ли когда-нибудь сможет привыкнуть к обратному. О, а мальчик-то осмелел! Это радует. Во всяком случае, в автобусе не стал дожидаться разрешения, уселся к окошку сам. Мерлин, как хорошо-то. Когда его гладишь или обнимаешь, он чуть ли не мурлычет. И вопросы начал задавать. Тоже радует. Правда, перед каждым вопросом таращится с перепуганным видом. Прямо на мордочке написано: «Ужас, какой я наглый!» И никакие её объяснения, и уверения, что она счастлива на его вопросы отвечать, не действуют. Ничего, главное терпение. Кончится его рефлексия, наверняка кончится. Просто он должен удостовериться, что она не опасна. Вот и всё. А кто сказал, что это будет легко? А вообще, он уже сейчас пытается быть открытым и не пугаться. Вот и за руку Берта ухватился. Правда, тут же перепугался снова. Берт тоже хорош, вырос мордоворот здоровенный, с такими размерами и бородищей как у людоеда как раз детей пугать. Боже мой, хорошо-то как. Пусть спрашивает. Чем больше, тем лучше. Славный мой мальчик, просто чудо-ребенок. Ага, а вот и «зверь с большим рОтом». Ме-е-ерлин всевеликий! Да что ж это с нами происходит?! Так всё было хорошо, а тут на тебе. Вопросы прекратили, плачем в три ручья… Ну-ка пойдём, солнышко моё, на скамейку. Вот так, обнять, утешить, успокоить… Что ж это с ним стряслось-то на божескую милость? Опять перепуган, и спросишь – только плачет пуще. Боже мой, что ж такое?
- Маленький мой, Алан, солнышко, птенчик мой черноглазый, чудо моё волшебное, милый мой мальчик. Ну, не плачь, успокойся. Всё хорошо, всё пройдет. Ну, что стряслось, радость моя, маленький мой, ненаглядный мой малыш. Всё, всё, не надо плакать, всё будет хорошо…
Ну, слава Мерлину, успокаивается, и часа не прошло. Что ж стряслось-то? Он даже вчера так не ревел. Испугался бегемота? Вряд ли, с чего бы вдруг? Нет, ему явно что-то снова в голову пришло. Только вот что? Ладно. Не хочет про бегемота и не надо, пойдём лебедей кормить, пусть успокоится и забудет о неприятном хоть немного.
Ага, всхлипывать мы уже перестали и даже следы слёз сошли. Вот теперь время есть мороженое. Так, ребёнок точно решил, что кошмарно себя вёл. Это ясно и по перепуганным вытаращенным глазам и по мотанию головы. Ну-ка спросим его? Точно! Снова вбил себе в голову, что он плохой ребёнок. Прямо хоть спровоцируй его на побитие всей посуды в доме! Может хоть после этого, получив не нагоняй, а утешения и поцелуи, он поймёт, что он хороший, что бы ни сотворил. Нет, это уж чересчур, да и накладно в смысле финансов выйдет. Их, финансов, и так негусто. Ничего, кажется, удалось ему доказать, что искать подвоха в её словах не следует, так что вперёд, в кафе «Оазис».
О, Мерлин, как хорошо. Устала она по зоопарку бродить, хотя Алану, конечно, этого не показала. Это такое удовольствие – просто сесть и вытянуть ноги. А уж если при этом перед тобой стоит чёрный кофе и креманка с мороженым… «Это было безумие грёзы. Невозможное, полное счастье». Полная идиллия, ребёнок закопался в свою порцию пломбира и стремительно успокаивается. Можно выяснить с ним причину последнего слезоразлива, не опасаясь рецидива.
Ну вот, какая она, оказывается, умная, причина была ею диагностирована совершенно правильно, теперь Алан и сам это подтвердил. Осталось только убедить его в том, что на самом деле он себя распрекрасно ведет. Удалось? Удалось. Нормальный, понятливый мальчик, будем надеяться, он усвоил разницу между понятиями «любопытный» и «любознательный». Уф, может, ещё кофе заказать?
Вот чёрт, Мерлиновы штаны, борода и вся остальная атрибутика! Все объяснения мантикоре под хвост! Опять двадцать восемь! Изволь начинать всё сначала и объяснять, что вёл он себя хорошо, и между лопаток она его шлёпнула пару раз не в виде наказания, а чтобы помочь прокашляться. Вот уж точно, везёт как Снейпу в личной жизни. Что вот теперь делать? Что? Ладно, сейчас пусть доедает мороженое, а там поглядим.
Ага, Дебби и Долли пришли. Надо Алана с Долли познакомить, вдруг подружатся. Только бы Долли его не заболтала до полного столбняка.
Так, ребёнок с племяшкой играет в лошадей, кто бы сомневался, что Долли принесла их полный рюкзак, кофе новый заказан…а что? А это идея! Надо только удобный момент выбрать.
Обалдеть! Моя племянница влюбилась, это точно! Лошади – это святое, она ни одной никому никогда не дарила. Это прекрасная, уважительная в глазах Деборы причина поперхнуться кофе. Вот так. По спине меня пошлёпали основательно, пусть ребёнок сделает свои выводы, а там посмотрим.
Господи, какая же гадость эти мобильники, у них всегда такие мерзкие мелодии. Кабы не суровая необходимость, она ни за что не купила бы себе эту дрянь.
- Алло. Привет, Дон!
- Привет. Я звонил домой, вас там нет. Вы сейчас где?
- В зоопарке.
- Ясно, давай на выход. Я сейчас подъеду и всё объясню.
- Что-то случилось?
- Случилось. Давай на выходе через десять минут. Всё покажу, и будем решать, как из этого выкручиваться. Не телефонный разговор.
- Ладно. До встречи.
- Пока.
Интересно, как это понимать? Наверняка это касается Алана, и малыш тоже это понимает, вон как таращится.
Тревожно-то как. Дон хорош. Типичная телеграмма в стиле Дамблдора: «Начинайте волноваться. Подробности письмом». Не мог хоть в общих чертах сказать, что стряслось? Знает же, что она сейчас будет нервничать и перебирать в голове сотни неприятностей. Так, поскорее бы выйти к воротам. Малыш заглядывает снизу вверх в лицо, силится распознать, что случилось, а она и успокоить его не может, сама не знает, в чем проблема.
Ну вот, за воротами уже виден Дон. Сейчас он все расскажет. Сейчас.



Глава 24. Шесть лет пять месяцев спустя. Северус.

Проснувшись в кресле, Северус поначалу не мог сообразить, что случилось. Он давно уже засыпал и просыпался исключительно в постели. Всё тело самым немилосердным образом затекло, а при попытке встать голова отозвалась сильным, почти реальным звоном. Северус машинально схватился за виски и зашипел. Из-за печи выбрался как всегда безупречно элегантный домовой, вздохнул, что-то пробормотал по-русски (Северус даже не пытался прислушиваться.) и протянул стакан. В другой момент Северус двадцать раз бы поинтересовался составом, но сейчас выпил без вопросов и разговоров. Немедленно полегчало, он смог сесть к столу. Домовой умостился напротив.
- Самовар я поставил. Скоро будет. Вам теперь чаю – самое то, что надо. А вы мне пока, батенька, объясните, что там у вас за проблемы с ребёнком?
Северус поперхнулся. Откуда он знает?
- Вы говорили об этом во время дегустации мёда, - ответил на невысказанный вопрос Патрикей Кузьмич. – А ваш ребёнок, вы уж простите великодушно, меня прямо касается. Он часть вас, а я домовой вашего дома. Меня касается вся ваша родня, хотя до сей поры вы уверяли, что у вас её нет.
- У меня и нет, - угрюмо подтвердил Северус. – Родители давно умерли, отцовская родня если и есть, то разве что какие-нибудь семиюродные золовки, о которых я ничего не знаю, как и они обо мне.
- Батенька, как же можно, золовка это сестра мужа, у вас не может быть мужа, - попенял домовой.
- Вот поэтому это единственные родственницы, которые у меня есть, - парировал Северус.
- Ну, а с материнской стороны? – вздохнул домовой.
- А они отреклись от матери, - так что им я тоже никто и звать меня никак.
- Ну, а родня вашей жены?
- Какой жены? – усмехнулся Северус, усмешка, впрочем, не получилась, так кривое недоразумение.
- Той, от которой ребёнок, - терпеливо пояснил домовой.
- Она мне не жена, и вообще всё это только моё дело, - угрюмо отозвался Северус и попробовал сменить тему, - что там с чаем?
Однако ему это не удалось. Обычно Патрикей Кузьмич почти всё делал по дому вручную, но тут стол мгновенно сервировался словно бы сам собою. Домовой протянул Северусу чашку с крепким горячим чаем и всё так же терпеливо напомнил о прерванном разговоре.
- То, что вы с ней в церкви не венчались или, как предки делали, печке не кланялись, дела не меняет. Она вам ребёнка родила, стало быть жена.
Северус разозлился на настырного домового и в выражениях самых нецензурных коротко обрисовал обстоятельства зачатия этого ребёнка, после чего добавил:
- Кроме того она тоже умерла, а её родня мне совершенно безразлична. У меня есть ребёнок и только.
Вновь вставшая на трезвую голову в полный рост проблема, заставила Северуса мрачно вздохнуть. И снова замолчать. Патрикей Кузьмич перестал подбираться окольными путями и в лоб заявил.
- Я понимаю, батенька, что вы были сиротой при живых родителях. Что у вас была, мягко скажем, не сахарная жизнь, что вы постоянно ходили по лезвию бритвы, что вы чудом остались в живых и не привыкли кому-либо доверять и надеяться на чью-либо помощь. Но в конце-то концов! Вы выжили, вернулись из-за черты, притом даже дважды, сперва телом, потом разумом туда едва не попали. Так почему не принять, что теперь у вас новая жизнь, а значит, могут быть новые родители?! Ну, хотя бы отец, хотя, если честно, то я и по возрасту, и по опыту вам в пра-пра-пра - и так далее сорок пять раз прадедушки гожусь. Это я уж не говорю о том, что вам моя лояльность обеспечена просто потому что я ваш домовой. Чего боитесь-то? Что я про ваши проблемы в клубе домовых расскажу? Так я уже квоту выполнил.
- Клуб домовых? Квота?
- Ну, видите ли, милостивый государь, нас, российских домовых, в Англии сейчас немало, хотя в Париже, конечно, существенно поболе. Питомцы наши волшебники ли, неволшебники все больше люди интеллигентные и образованные. А домовой растёт. Ежели на моего собрата из какой-нибудь староверческой деревни сибирской поглядеть – ведь дикарь. И облик, и речь, бородища до пояса, штаны из пестряди, и культура соответственная. Это я могу и Данте в оригинале процитировать, и народную песню спеть, и частушку позабористее загнуть. У меня это всё было, за семьсот-то лет. Так вот-с. У вас в Британии, изволите видеть, до сих пор клубы весьма популярны. А в чужой монастырь со своим уставом, как говорится, не ходят. Вот мы и собираемся. И правила примерно как в вашей британской классике. Вам Вудхауса читать доводилось?
Северус молча покачал головой.
- Жаль. Но, в общем, все знают, кто у кого домовой.
- Постойте, вы говорите у магглов тоже есть домовой?
- У всех есть, просто не все со своими питомцами эмигрировали, и потом волшебники нас видят, а неволшебники, или, как вы говорить изволите, магглы, не видят. Но знают о нашем существовании, или хотя бы догадываются. Если бы подобного не было, мы не могли бы составить им компанию. Домовой переселяется из дома, только если его попросили. Взяли с собой. Или если дома более нет, как в моем случае. Я ведь сюда с батюшкой Антонина Эразмовича приехал. А он меня не видел, просто оставлять не хотел.
- Так Долохов тоже полукровка, - изумился Северус.
- Не сворачивайте с темы, батенька, - строго покачал пальцем Патрикей Кузьмич. – Неужели так уж трудно найти своего ребёнка?
За все те годы, что он вынужден был полагаться лишь на себя, Северус невероятно устал от этой необходимости. От постоянного просчитывания ситуаций и сокрытия информации. Он отдохнул, окреп, выздоровел, но эта привычка полагаться на одного лишь себя, рассматривать всех остальных как потенциальных врагов или предателей, осталась, и какая-то часть его души ответственная именно за сокрытие информации от окружающих устала до предела. И не выдержала. И Северус признался, что семья, где остался его ребёнок, съехала в неизвестном направлении. Что занималась поиском нового жилья и продажей старого внучка риелтора, и что она же подрабатывала нянькой у этого семейства, когда его ребёнок только родился. Он рассказал и о скандале, который разразился в заштатном городишке из-за внебрачной беременности матери его ребёнка, о её не самой блестящей репутации, о том, что младенца эта самая нянька называла ублюдком. А заодно и о том, что возможно за пять с лишним лет ребёнок привык к родным, и не захочет его знать. Они, может, для того и переехали, чтоб избавиться от сплетен. А на новом месте просто будет семья с тремя детьми.
- Ну, что ж, батенька, одна голова хорошо, а две лучше, или как у вас говорят, четыре глаза видят лучше, чем два. Давайте думать вместе. Не дело это, чтоб ребёнок при живом отце у чужих людей хлеб ел.
- Не в хлебе дело, затраты я им охотно компенсирую, - начал было Северус, но Патрикей Кузьмич, неожиданно строго одёрнул его, что вообще-то позволял себе крайне редко. Цыкнув на Северуса, домовой пробурчал что-то на родном языке, Северус разобрал только что-то про дерево и подумал, что надо бы запомнить слово «стоеросовая», чтоб потом посмотреть в словаре значение.
План, который Патрикей Кузьмич предложил, состоял в том, чтоб изобразить перед риелторшей страстную любовь к миссис Нобль. Девушка должна будет расчувствоваться и скажет, куда та переехала. Этот план был раскритикован Северусом в пух и прах. Северус честно признался, что ни за что на свете не сумеет убедительно изобразить страстную любовь к женщине, которую видел один раз в жизни и лицо которой помнит нетвёрдо. И румяный лысоватый недоумок с брюшком и в очках, сквозь которые глаз не видно, не годится на роль героя-любовника никоим образом. А именно в таком виде ему придётся беседовать с девицей, потому что правду ей сказать невозможно, а в его естественном виде она его уже видела и неминуемо вспомнит об этом, потому что он задаст ей тот же вопрос: «Где Нобли?»
Дополнительной сложностью был запрет на использование магии в маггловских поселениях в общественных местах. В закрытых частных помещениях было можно, но у него не было ни шанса заманить девицу в закрытое частное помещение.
И тут выросшего в не самом благополучном районе Северуса осенило. А зачем её куда-то заманивать? Достаточно подкараулить её у неё же дома. Замок он и без аллохоморы вскроет. А там обездвижить, вытянуть нужные воспоминания, стереть память и до свидания. Заодно можно и память о его первом визите стереть. И не надо лишний раз грим накладывать.
А потом его осенило второй раз. Всё это можно было сделать вовсе без палочки. И без окклюменции, потому что у него ещё оставались нелицензированные Веритасерум и Забвениум. Северус ухмыльнулся. Всё-таки он всегда был прав, зелья – это вам не глупое размахивание волшебной палочкой.



Глава 25. Жизнь и приключения Абеля Торнтона, записанные им самим. (Детский почерк)

Страницы вырваны, далее записи взрослым почерком….
Третья попытка вести дневник, предыдущие бредни выдраны бестрепетно. Впредь буду писать только когда очень надо что-то запомнить. Или что-то обдумать. Или что-то записать. Добавляю потому, что вопреки здравому смыслу и практичности последнее время графоманские амбиции на пустом месте заедают. Прочитаю что-нибудь, зацеплюсь извилиной и начинаю полемику с автором или героем. Или еще хуже, вижу логические или психологические провалы. Но сегодня о другом.
Со мной случилась странная вещь и лучше мне записать себе кое-что для памяти. А именно имя – Сибилла Трелони. А ещё я должен найти леди из Шалота. Когда я услышал это от…неважно от кого, я и так помню, а другие мало ли прочтут, решат, что умом тронулся. В общем, когда услышал, подумал, что оно право. По сути, чтение книг и просмотр фильмов заставляют нас иначе относиться к реальной жизни, верить в то, чего нет. По сути каждая многоквартирная высотка – тот же заколдованный замок, в каждой квартире по волшебному зеркалу, которые внушают нам не то, что есть на самом деле. В этой связи фактически на каждую не вписывающуюся в стандарты девушку можно смотреть как на леди из Шалота. Оно правду сказало. Просто я не встречу её там, где обычно принято знакомиться. Конечно, современная леди из Шалота не сидит безвылазно в комнате за ткацким станком (Интересно, кстати, почему оно сказало «пяльцы»?), но ведь скорее всего она проводит дома большую часть времени, потому что там ей лучше всего. И что прикажете делать? По домам ходить? Так и вижу, как обзваниваю все квартиры подряд и спрашиваю: «Простите, вы случайно не Леди Шалот?» Ладно, это все уже бесполезная лирика. Закончу пока на этом.
Весь мир сходит с ума по довольно странной книжке. Никак не мог понять, с чего такой ажиотаж, но взял почитать. Мне по должности положено быть в курсе того, чем дышат современные дети. И странная вещь. Сперва я наткнулся на описание типа в смахивающего на Санта-Клауса и с лимонными, прах их побери, дольками. А чуть позже там же появилась Сибилла Трелони. Вытащил его из ящика письменного стола, хотел прояснить пару моментов, но как и во всех предыдущих случаях, ни малейшей реакции. Может, у меня все-таки был глюк, а герои этой книжки просто совпадение?
Интернет – место, где подростки проводят уйму времени, иногда мне кажется, что они предпочтут, даже находясь в соседних комнатах, не придти друг к другу поболтать, а переписываться по аське. Хотя для объединения единомышленников штука незаменимая. Зарегистрировался на нескольких форумах, при просмотре истории сообщений, архивов, знакомстве с другими посетителями обнаружил интересную закономерность. Изображение на аватарке многое может сказать о владельце. Значение также имеет частота её смены. Заметил, что есть люди, которые на разных форумах имеют одинаковые ник и аватар. Категория людей, которая делает аватар из своей фотографии кажется лично мне довольно скучной, но зато солидной, на них можно положиться. А вот люди, выбирающие на аватарки что-нибудь слащавое, вроде эльфочек в стиле аниме или пушистых котят, в сетевом общении неимоверно раздражают. Боюсь думать, что они представляют из себя в реальности и с трудом удерживаюсь от заочного диагностирования хронического инфантилизма. Ников это тоже касается. Особенно если человек что-то сообщал о себе в анкете форума. Испытываю однозначное недоумение: ну что заставляет девушку, заканчивающую экономический колледж, именовать себя прилюдно «пушистая кисуля» и в качестве картинки вешать эту самую кисулю, да еще и розового цвета?! Невольно становится страшно за нашу экономику. Вообще было бы очень интересно пообщаться с такими людьми вживую именно как психоаналитику. Общение по сети дает только ощущение, что в детстве этим людям сильно не хватало мягких игрушек. Относящееся к нику и аватару подходит также и к подписи. Обычно чем заумнее или претенциознее подпись, тем меньший культурный багаж ощущается за её владельцем. Это очевидно даже в сетевом общении.
С ума сходят по этой эпопее уже не только дети, но и подростки, и даже взрослые. Целые форумы фанатов уже и продолжения начали писать. Зарегистрировался на паре из них с ником «Рыцарь кубков». Вообще интересно. Книги, откровенно говоря, ниже среднего, а вот логика и фантазия фикрайтеров, часто совсем юных, иной раз сильно превосходит оригинал. А иногда и стиль написания очень недурен. Да, очень интересно.
На форуме появилась Леди Шалот! У меня были уже мысли поискать её в сети, но всегда удерживали сомнения в честности. Ведь написать можно что угодно. По идее, в Сети даже пол величина непостоянная. Но чтоб напороться на человека, который выбрал себе именно такой ник. Вот правда, аватарка её меня смущает. Несерьезная какая-то. Даже смешная. Как-то не кажется мне, что Леди Шалот умеет веселиться.
Леди Шалот выложила свой первый фик. Пожалуй, она настоящая. В смысле её фик – фактически мечта, если, конечно, я правильно понимаю прочитанное.
Комментарии и её на них ответы не позволяют усомниться в правильности моего восприятия. Её фик – это тот самый волшебный гобелен. Очень интересно.
В сетевом общении она очень мне нравится. Неглупая, спокойная, ирония присутствует. Чего она так на Снейпе зациклилась? Нашла себе Ланселота. Глупо, но даже обидно немного. Ещё один фик выложила и снова про то же самое. Сюжет, антураж, вроде всё по-другому, но суть не изменилась. И героиня тоже. Интересно, она пишет как хочет выглядеть или какая на самом деле? Предложить ей встретиться, что ли?
У неё в речи даже письменно часто присутствуют странные обороты, я таких больше нигде не слышал. Надо бы спросить, откуда она их берет. Очень хочется предложить встречу, но я почему-то не решаюсь. Даже странно, что я становлюсь таким робким. Как это ни смешно – боюсь не понравиться. Трудно представить себе человека, меньше похожего на Снейпа чем я. Мало того, что полная противоположность внешне, так еще и практически без психологических проблем, спасибо маме с папой. И не мог я встретить леди Шалот ДО того, как она увидит в зеркало Ланселота? Вот не везет.



Глава 26. Шесть лет и пять месяцев спустя (день второй) Северус.

Северус
Северус шёл по Лондону очень медленно. Одет он был довольно непрезентабельно, и этим сам себе напоминал Люпина. К тому же многие годы он надевал широченные мантии, бессознательно стремясь задрапировать неказистое тело. Он сам себе никогда не нравился, и хоть почти перестал думать об этом, но маггловская одежда, придававшая телу непривычную определенность, заставляла Северуса чувствовать себя чуть ли не голым. Непрезентабельность костюма была обусловлена тем, что одежду доставил Патрикей Кузьмич, объяснивший свой выбор придуманной для этого случая легендой. Всё вместе: старая, поношенная и к тому же непривычная одежда, боязнь, что ребёнок не захочет с ним говорить, необходимость затвердить далёкую от правды историю, и заставляло Северуса двигаться черепашьим шагом, да ещё не прибегать к услугам транспорта, хотя от места аппарации до Чизвика было добрых четыре мили. На этот раз легенда была, в отличие от идеи разыграть неземную любовь, вполне нормальная. Северус якобы встретился с девушкой в клубе, они воспылали, затем он должен был уехать в экспедицию, когда вернулся – не нашел никого на прежнем месте, зато вот только теперь узнал, что у него есть ребёнок. Это была уважительная причина многолетнего отсутствия, и хотя в возможность мгновенного воспылания Северус не верил, но это было возможно теоретически, не с ним, так с кем-то другим. Поэтому он счёл, что придираться будет глупо. Эта легенда объясняла и его одежду, старомодную и поношенную. В экспедиции было не до походов по несуществующим бутикам. В тайге бутиков не бывает. Патрикей Кузьмич сказал, что тайга лучше джунглей, потому что объясняет отсутствие загара. Домовой с усмешкой заметил при этом, что по мнению обывателей, Россия - это такая страна, где вообще бывает только зима.
Как ни старался Северус отдалить свой приход в Чизвик, в конечном итоге он всё же очутился у калитки в живой изгороди и позвонил. Было около двух часов блёклого январского дня. Он прошёл по дорожке к дому и дверь сразу открылась. На пороге стояла та самая женщина, которую он видел пять лет назад в трауре, садящуюся в чёрную похоронную машину. Она ждала кого-то другого, возможно детей из школы, при виде Северуса она едва успела сдержать какую-то заготовленную заранее фразу и воззрилась на него с подозрением.
- Миссис Шарлотта Нобль? - на всякий случай уточнил Северус.
- Да, - неприязненно ответила она, - а вы кто такой?
И тут Северус понял, что в их плане имелось существенное упущение. Если его привели сюда слухи и расспросы, то он должен был знать хотя бы пол ребёнка. А он его не знал. Однако отступать было некуда. Секунду подумав, он сложил корректную фразу.
- Вы воспитываете ребёнка своей покойной сестры…
- Ну? – всё так же неприязненно произнесла женщина, явно не собираясь пускать его в дом.
- Я отец этого ребёнка.
Он уже собирался начать повесть про неожиданную встречу, экспедицию и всё прочее, как она, брюзгливо поджав тонкие губы, сказала:
- Не больно-то вы торопились. Впрочем, чего и ждать от таких, как вы. Я бы с превеликим удовольствием избавилась от своего племянничка. Это тупой ленивый неблагодарный дефективный во всех отношениях мальчишка. Приди вы днём раньше, я бы немедленно сказала: «Забирайте!» Но вы опоздали. Вчера он отблагодарил меня за заботу тем, что сбежал из дому. И мне пришлось заявлять в полицию о пропаже. Если желаете, можете сходить в участок и пусть когда найдут, отдадут его вам.
С каждым её словом в груди Северуса поднималась волна гнева и беспокойства за сына. Когда женщина прервала тираду, чтоб набрать в грудь воздуха, он втолкнул её в дом и вошёл следом, доставая палочку.
- Что вы себе… - начала было она, но Северус не собирался миндальничать. Взмахнув палочкой, он произнёс:
- Легиллименс! – и вперился взглядом в её светло-карие недобрые глаза. То, что он увидел, привело его в бешенство. А помимо этого наполнило страхом, ведь его сын, теперь он точно знал, что у него сын, исчез уже сутки назад. Ему захотелось убить эту женщину. И убивать долго. А еще лучше покалечить. Чтоб мучилась всю жизнь. И знала – за что. Но на это у него не было времени. Он обездвижил женщину, огляделся вокруг, открыл сервант, вытащил початую бутылку какого-то ликёра и вылил содержимое на пол себе под ноги. Краем глаза он заметил, что ей жаль загубленного ковра и злорадно усмехнулся. Затем Северус очистил заклинанием бутылку и принялся тянуть из Шарлотты Нобль память. Ему нужно было побольше информации о сыне, а больше получить её было неоткуда. Он понятия не имел, что случается с теми, из кого выкачали столько воспоминаний, но ему было плевать, что с ней будет. Глаза женщины постепенно утрачивали осмысленность, воспоминания почти перестали поступать. Северус закупорил бутылку, сунул её в карман и молча аппарировал.
Аппарировал он на порог дома номер 12 на площади Гриммо. Северус ни о чём не думал, действуя полностью на автопилоте. Так же ни о чём не думая и ни на что не рассчитывая, он рванул на себя дверь. В кои-то веки ему повезло. Герой всея магического мира Гарри Поттер именно в этот момент пересекал холл первого этажа.
Северус налетел на мальчика-который-выжил, ухватил его за грудки и, не говоря худого слова, приложил о стену. Поттер молча хватал ртом воздух, вытаращив на воскресшего профессора знаменитые зелёные глаза, которые сейчас не вызывали у Северуса ровно никаких чувств.
- Молчать, Поттер! – тихо проговорил он, встряхивая мальчишку, так что тот стукнулся о стену затылком. Ошеломлённый, он висел в руках бывшего профессора как тряпичная кукла. – За тобой должок. В столовой есть кто-нибудь?
Поттер помотал головой. Северус молча втащил его за собой в ближайшую дверь, швырнул на стул, молниеносно запер двери и снова обернулся к бывшему студенту, наставив на него палочку. Молокосос начал оживать и уже открыл рот, чтоб что-то сказать, но Северус его упредил:
- Заткнись, Поттер. Мы не в школе, миндальничать не буду. Вчера из дома в Чизвике, благодаря выбросу стихийной магии, пропал пятилетний волшебник. Внешность… Надеюсь, твоего убогого воображения хватит, чтоб представить мою миниатюрную копию. Как зовут – понятия не имею. Когда найдёшь, пошлёшь сову Сержу Санфруа в Олдворт. Неважно, кто это такой и где это находится, не твоё это дело. А если скажешь хоть кому-то, что я жив – убью сразу. И слава тебе не поможет. Ты всё понял?
Поттер с энтузиазмом закивал головой. В энтузиазме было что-то с точки зрения Северуса противоестественное, но приглядевшись к мальчишке, он решил, что, пожалуй, тот действительно сделает всё как надо. На сей раз. Одно только подправить надо:
- И Поттер. Должен мне только ты. Так что не впутывай в это своих приятелей. Ясно?
Мальчишка снова закивал, а по его физиономии начала расползаться улыбка.
- Если через три дня совы не будет, тебе Волдеморт и последняя битва раем покажутся, - пообещал Северус и сделал шаг к двери. – Можешь не провожать, я знаю, где выход.
Когда Джинни Поттер урождённая Уизли, не дождавшись мужа, отправившегося на кухню за чаем, спустилась вниз, то обнаружила супруга в столовой. Гарри сидел на стуле посреди комнаты и улыбался. Выражение его лица было настолько счастливым, что на ум Джинни не пришло иного слова кроме «эйфория». Таким невероятно довольным он не был даже в ту ночь на проведённом вместе седьмом курсе, когда он впервые дорвался на неё на зимних каникулах, чему немало способствовала опустевшая на эти дни девичья спальня. На осторожные, а затем и прямые вопросы муж не ответил ничего конкретного, и Джинни сильно пожалела, что буквально накануне рассорилась с вечно сующей нос не в своё дело матерью.



Глава 27. День второй. Продолжение.

Встревоженного дядю Дональда Алан увидел сразу за воротами. Он буквально подскочил к тёте Элен, ухватил её за руку и понёсся к машине. Тревожно переводя взгляд с одного на другого, Алан потрусил за взрослыми. Он один раз ездил в машине. В багажнике, к дяде Родерику на дрессировку. Где-то на самом краю памяти была неясная картинка путешествия на заднем сиденье, но если такое и было когда-то, то мальчик был тогда слишком мал и не помнил толком. Это воспринималось как нечто из области фантастики. А вот сейчас дядя Дональд открыл заднюю дверцу и приглашающе махнул рукой. Алан забрался в салон и огляделся. На заднем сиденье стояло маленькое кресло, такие были у Ноблей, в них ездили Виктор и Джудит. Мальчик вопросительно посмотрел на дядю Дона, и, получив поощрительный кивок, уселся на кресло. Он поедет как хороший ребёнок. Дядя Дональд застегнул такой специальный чёрный ремень, который удерживал Алана в кресле, но малыш не испугался, он не раз видел, как тётя Шарлотта пристёгивает так Виктора и Джудит, когда они всей семьёй собирались ехать в парк аттракционов или в кино. Возле кресла на сиденье было накидано множество мягких игрушек. Когда взрослые уселись вперёд, Алан робко протянул руку к голубому коту с какой-то странной штучкой на голове. Ну, то есть это наверное был кот. Алан думал, что взрослые будут говорить, но дядя Дональд дал тёте Элен какую-то газету и молча тронул машину. А потом сказал:
- Это Дораэмон, малыш.
Алан едва не выронил игрушку и испуганно воззрился в спинку кресла дяди Дональда, а тот спокойно продолжил:
- Я вижу тебя в зеркало. Не надо бояться. Игрушки там для того и лежат, чтоб играть.
- Но это же для вашего ребёнка, сэр. Извините.
- А какая разница? – Стиву хуже не будет, если ты поиграешь его Дораэмоном. Или Пикачу.
- А Пикачу – это кто?
- А вон там, слева от тебя. Жёлтый такой, на белку немного похож.
- А в него тоже можно поиграть?
- Да во всех можно, говорю же, они тут для того и лежат, чтоб малышам вроде тебя не скучно было.
Алан дотянулся до жёлтого похожего на белку Пикачу и принялся ими играть, точнее, бродить по сиденью автомобиля и по собственным коленкам. Его невероятно занимало, как Дороти может так легко выдумывать про игрушки такие замысловатые истории, у него почему-то ничего не выдумывалось, просто Дораэмон, который показался мальчику более энергичным, гонялся за Пикачу. А потом он начал прикидывать, как пишутся такие сложные слова, как «Дораэмон» и «Пикачу», и ещё «игрушка», и много всяких других. Это занятие увлекло его настолько, что о чём разговоривали взрослые он просто не слышал. К тому же Алан почти сразу выяснил, что большая часть букв в голове перепуталась. Алфавит по-прежнему произносился в нужном порядке, но какая буква как пишется? Насчет некоторых он был уверен. Например «эл» - это просто вертикальная палочка, а «оу» - кружочек. Но вот «би» и «ди»… у какой-то из них кружочек крепится к палочке справа, у какой-то - слева, но у какой куда он не помнил. Алан посмотрел бы в книжку, но до пакета из кресла было не дотянуться, а мешать взрослым он не хотел и побаивался, а потому всё сильнее напрягал память. Когда машина подъехала к дому, Алан совершенно автоматически покинул салон и, продолжая вспоминать, потопал за тётей Элен в парадное.


Дон явно был очень взволнован, если вопреки сложившимся отношениям подхватил её под локоть и почти потащил в машину.
- Что случилось?
- Садись в машину. Сейчас сама поймёшь.
Это уже начинало злить. Иногда Дон её злил, редко, но по-крупному. Она села вперёд на пассажирское сиденье, Дон усадил Алана в детское кресло и, тронув машину, открыл бардачок.
- Достань газету, на нужном месте открыто.
Сердце у неё противно ткнулось в диафрагму. Газета – это серьёзно. Она вытащила сложенную серединой вверх газету. Синим маркером был обведён заголовок: «ПРОПАЛ РЕБЁНОК!». Она бегло просмотрела заметку: «Вчера, 21 января, выбежал из дома и потерялся Стюарт Нободи пяти лет. Рост 96 сантиметров, волосы и глаза чёрные, на лице сильно выдаётся нос с горбинкой, телосложение щуплое. Мальчик в результате родовой травмы отстаёт как в умственном, так и в физическом развитии, страдает псевдологией. Был одет в джинсы, синий свитер, серую куртку с капюшоном, белую вязаную шапку и кроссовки. Мальчик боится сниматься, испытывает ужас перед собаками, даже мелких декоративных пород. Знающего что-либо о его местонахождении просим сообщить по телефону ХХХ-ХХ-ХХ или обратиться в ближайший полицейский участок».
Вот сволочи. Псевдология, отставание в развитии, родовая травма. Ага! И сниматься он боится, а не вы ни разу его не фотографировали. В общем, всё ясно. Что за газета? Мило. «Чизвикский листок». Они бы ещё в школьную стенгазету объявление дали.
- А, ты уже посмотрела? Говори, куда ехать?
- Домой. Сперва покормлю Алана обедом, потом будем разбираться. Вернее не потом, а в процессе.
- Теперь у нас довольно много информации.
- Уже можно дурить полицию.
- Уже можно, - с сомнением согласился Дон и добавил. – Слушай, по-моему, это всё-таки не лучшая идея. И по-твоему тоже.
- Это с чего ты взял?
- С того насколько мрачно ты пробубнила последние две фразы. Или я не прав?
- Ну, хорошо, ты прав, Евлампий.
Хоть чуть-чуть отомстила за этот менторский тон и пытку неизвестностью. Дон почему-то терпеть не мог, когда она начинала цитировать советские фильмы в собственном переводе. Причем самые ходовые цитаты он уже выучил. Ладно, на душе полегчало, можно продолжать.
- Я же говорила тебе, правде ни один полисмен не поверит. Если бы мне это рассказали, я бы тоже не поверила. Как думаешь, когда они дали объявление?
- Я не думаю, я знаю. Я позвонил в редакцию. Сказал, что из полиции. Оцени этот акт доброй воли. Они принесли его утром. Газету распространяют во второй половине дня.
- А у тебя откуда эта районная газетёнка?
- Миссис Бэррингтон, если помнишь такую, живёт именно в Чизвике.
- И ты мотаешься в такую даль? Святой. Я бы из-за этого чёртова мопса пальцем не шевельнула.
- Мопс-то чем виноват, что она такая дура.
- Знаешь, я как-то тоже не особенно занималась воспитанием своей дворняги, но она не норовит вцепиться в щиколотку всякому, кто оказался в пределах досягаемости челюстей. И вообще, собаки похожи на своих хозяев. А в случае с миссис Бэррингтон это особенно заметно.
- Тогда уж скорее она похожа на своего мопса.
- Мордой она в него, а характером он в неё, так я полагаю.
- Ты не отвлекайся.
- А я нарочно отвлекаюсь. Дома будем думать, под хороший крепкий чай. Недалеко осталось. Кстати, у тебя, я гляжу, покемонов на заднем сидении прибавилось. Кавагути?
- Кавагути, будь он неладен.
- Не вздыхай ты так. Покемоном больше, покемоном меньше…
- Ага. А остальное куда прикажешь девать? Я уж молчу про то, что Хоуп уже голову сломала, пытаясь не повториться в этих проклятых, как их там…
- Омияге.
- Омияге для Юрико-сан. Единственный в этой семейке, кто не доставляет ни малейших хлопот – это Такеути.
- Окстись, как это не доставляет хлопот? Двухлетний ребенок? Тот самый, который в мой позапрошлый визит умудрился, влезая под стол, так схватиться за скатерть, что весь обед оказался на полу и на нём? И Хоуп мне говорила, что это не предел.
- Знаешь, мой Стив отмачивает у Кавагути пенки не хуже. Но по сравнению с их стремлением дарить омияге – это ничто.
- Повезло тебе с соседом.
- Шутить изволишь?
- Отнюдь. На твоём месте я бы перестала психовать давным-давно. Просто ты не желаешь меня слушать.
- Ага. Конечно.
- На твоём месте я бы, не разворачивая, передаривала всю эту муть кому угодно.
- А если он обидится?
- Даже не заметит. И не спросит, пользуешься ли ты его подарками. И твои ответные он вероятнее всего передаривает. И это не хамство, а норма для любого японца. Они всегда так поступают. Это же не подарки, это омияге. Настоящих подарков он тебе дарит раза два в году, не чаще. Ну-ка припомни, ты здорово удивлялся, что на Рождество Кавагути подарили тебе те самые луковицы тюльпанов, которые ты давно искал.
- Да, я ещё подумал, случайность. Я и говорил-то об этом с ним всего один раз.
- Даже не надейся. Просто он запомнил.
- Так легко?
- Именно так. И советую тебе последовать его примеру. Японцев бесполезно перевоспитывать, они способны запомнить только некоторые правила нашей вежливости, типа пропускания женщины вперед в дверях, то есть только то, что позволит им не казаться хамами в нашем обществе. А в плане добрососедских отношений у них намного больше опыта. Они же живут друг у друга на головах, если они не будут ладить с соседями, они перемрут от сочетания стресса на работе со скандалами дома. Так что я тебе тихо завидую на таких соседей.
- Значит, говоришь, всю эту груду безделушек, которую он привозит из каждого отпуска и командировки…
- Можно спокойно передаривать. Даже не разворачивая. И хватит про Кавагути, мы приехали.
- Сама начала, а теперь хватит, - проворчал Дон, припарковываясь возле дома. Голос недовольный, но это показуха, на самом деле всё в порядке, уж она-то знает. Он немного побубнит про плохую идею, а потом загорится этой авантюрой как миленький. В конце концов ничего сверхужасного за попытку надурить полицию им не светит, а сказать правду – только навлечь на себя подозрения в слабоумии. Малыш с пакетом книжек в охапке исправно топает следом, обед дома только разогреть, значит всё в порядке.

***
Дома Алану велено было вымыть руки и заняться чем-нибудь тихим пока тётя Элен разогреет обед. Мальчик немедленно протопал в комнату, забрался на стул, достал из пакета азбуку, тетрадку и фломастеры и принялся сосредоточенно писать буквы. От усердия Алан высунул язык и зажал его зубами. Кончик языка двигался в зависимости от того, в какую сторону он вел линию. Буквы получались невероятно косые, и он пробовал снова и снова. Потом Алан устал писать буквы и на следующей страничке принялся рисовать картинку. Сперва он нарисовал тётю Элен. У неё был впечатляющий рыжий хвост похожий на торчащую вертикально вверх метлу, пальто ядовито-салатового цвета, круглые голубые глаза и улыбка от уха до уха. Потом Алан нарисовал себя, как он держится за руку тёти Элен и на голове у него полосатая шапочка, а одет он почему-то в пижаму с медведем. Вообще-то сначала он нарисовал пижаму, а потом уже пририсовал шапку, потому что она с кисточками и вообще красивая. Такая же красивая как пижама. Картинка вышла здоровская, но чего-то в ней не хватало. Сначала Алан подумал, что не хватает разъяснительных подписей. Он сверился с азбукой и старательно вывел под изображением себя «Алан», потом подумал, и приписал под тётей Элен «Мама». Он понадеялся, что написал без ошибок, потом испугался, что тётя Элен заругает, потом подумал, что может она себя и не узнает на картинке, а потом подумал, что всё равно чего-то не хватает. И даже понял чего. Правда, тот сон он сегодня не видел, и тётя Шарлотта говорила, что всё это чушь, но что-то последнее время всё чаще выясняется, что чушь – это то, что говорила тётя Шарлотта. Малыш подумал немного, кивнул сам себе и принялся рисовать. Вскоре рядом с нарисованным Аланом появилась некая фигура в штанах, значит, должно быть, мужская, только у этой фигуры были длинные волосы до плеч. Волосы были чёрные, глаза тоже, нос в виде галочки занимал пол-лица. Алан честно попытался сделать свою увеличенную копию. Под ней он приписал «Папа Севирус». Теперь на картинке всё было как надо, только вот в правильности написания последнего слова он совсем не был уверен и решил спросить тётю Элен, как оно пишется. И тут Алан с ужасом осознал, что не спросил разрешения взять тетрадку и фломастеры. Теперь спрашивать уже поздно. Опять он себя плохо вёл. А картинка такая красивая, но придётся её прятать. О том, чтоб выбросить даже речи не шло. Алан принялся заметать следы своего преступления, пока никто не видел, что преступление совершено. Ему не один раз удавалось избежать колотушек и скрыть свою промашку, так что опыт был богатый. Мальчик аккуратно вырвал из тетрадки страничку с рисунком и засунул её в одну из больших книжек на полке. Книжка была большая, толстая и старая, поэтому малыш рассудил, что её, наверное, давно прочитали и не полезут больше. Потом он вытащил вторую страничку, которая теперь ничем не крепилась в конце тетрадки, сложил её и сунул в карман штанов, чтоб выкинуть в мусорку, когда будет удобный момент. Фломастеры отправились обратно в пакет, а азбуку Алан принялся сосредоточенно рассматривать с таким видом, будто ничем другим с самого начала и не занимался. Впрочем, тётя Элен не пришла в комнату, она позвала его обедать из кухни, так что всё прошло хорошо.

***
Ну вот, обед на плите, теперь можно и поговорить.
- Ну что, я думаю, самой перспективной будет версия о том, что мальчик выскочил из дома в чём был, и мы его подобрали где-нибудь на близлежащих улицах. Скажем, он выскочил на дорогу прямо перед машиной.
- А почему мы сразу не доставили его в полицию?
- Ну, тут уж наша culpa. Растерялись. Ребенок рыдал и был перепуган и не одет. Сами тоже перепугались, ведь едва наезд не произошёл. Решили успокоить и узнать откуда мальчик, может успокоится, скажет адрес и как его зовут и можно будет к маме отвезти, чего сразу в полицию-то? А уж потом, как всё внимательно рассмотрели…
- Ну, допустим. А что мы делали в Чизвике?
- А какая разница?
- Обращаю твое внимание, что я женатый человек. И у них наверняка возникнут неприятные и даже неприличные вопросы. А осложнений с Хоуп я точно не хочу. Хотя бы потому, что на самом деле я в то время, когда Алан у тебя очутился, был на трассе и двигался к maman. И именно это скажет Хоуп, когда её спросят. А её спросят. Так что ей придётся сказать, что я возил тебя в Чизвик, если об этом будет спрашивать полиция.
- Ладно. И зачем же ты мог возить меня в Чизвик? У меня и знакомых-то там нет, если не считать миссис Бэррингтон, которую я видела полтора раза у тебя в клинике. Хотя… Точно! Ну-ка быстренько придумай, в чём ты мог бы мне проспорить?
- Зачем?
- Потому что причина, по которой ты привёз меня в Чизвик, будет безусловно уважительной, но при этом совершенно идиотской.
- Да что ты говоришь. Ну, скажем, мы поспорили, что мой Стив просидит у Кавагути весь день, пока мы с Хоуп будем праздновать годовщину свадьбы, и не устроит там ничего из ряда вон выходящего.
- А он?
- А он… ох, лучше не говорить об этом. Как Юрико-сан его не убила? Возвращая нам этого оболтуса вечером, она была само обаяние, хотя, по-моему, дому требовался ремонт.
- Просто Стиву ещё нет пяти. Как и Такэути. Что бы эти два электровеника ни сделали – все будет прекрасно. Вот потом их надо будет забрать в ежовые рукавицы.
- Ладно, значит, я считала, что без масштабных разрушений не обойдётся, а ты полагал, что твой сынуля будет паинькой. И я выиграла. Кстати, можно не говорить об этом Хоуп, а полиции признаться, что жене ты соврал, дабы скрыть факт глупого спора.
- Ну, допустим. А на что мы спорили?
- Как на что? На желание, конечно. Именно поэтому ты был вынужден в санитарный день не ехать к матери, а возить меня по Чизвику черепашьей скоростью.
- Зачем?
- Затем, что в нескольких интервью Энтони Дэлтон признавался, что «всю сознательную жизнь прожил в Чизвике, где его знает каждая собака». А я, между прочим, с детства его фанатка. С девяти лет. И ты это прекрасно знаешь.
- Как и то, что ты в жизни не позволишь себе навязываться и хотя бы поклянчить автограф.
- Но полиции о моей деликатности знать совсем не обязательно. Как и о том, что с тех пор как он женился, я несколько охладела. То есть жёстким прессингом подавила в себе интерес к мужчине, оставив лишь интерес к артисту.
- Ладно, хорошо. Подобрали мы его. Во сколько, кстати?
- Скажем, в четверть двенадцатого. То есть минут десять он бегал по улицам. А потом как раз мы успели заехать в магазин за едой и одеждой и привезти его сюда, где ты его осмотрел, вправил лодыжку и сфотографировал. К тому времени, как ты у меня на самом деле появился, это и подходит. Так что около трёх ты уехал. А дом мистера Дэлтона так и остался ненайденным, что, впрочем, в любом случае невозможно, не торчит же он целыми днями в окне.
- Ладно, будем придерживаться этой версии. Только надо бы, прежде чем идти в полицию, съездить в Чизвик на самом деле и определиться, где именно мы его едва не сбили. Они ведь свидетелей искать будут.
- Каких им свидетелей в одиннадцать утра в спальном пригороде?
- Мало ли. Надо всё-таки определиться.
- Надо, я с тобой согласна. Вот сейчас пообедаем и поедем. Алан, солнышко. Иди кушать!



Глава 28. День второй. Хитрый план.

Пообедав, Элен, Дон и Алан поехали в Чизвик. Некоторое время они колесили по улицам, пока наконец Элен не решила, что с неё хватит. В конце концов, Чизвик – это вам не Токио и не Москва. Перепуганный ребенок вполне мог пробежать за десять минут если не полгорода, то уж треть-то точно. И имел полное право не запомнить маршрута. Посему они остановились на каком-то первом попавшемся углу возле живой изгороди, и Элен обернулась к мальчику.
- Алан, солнышко, я хочу сказать тебе одну вещь.
- Да, тётя Элен, - малыш отвлёкся от очередного плюшевого покемона.
- Я хочу сказать тебе одну вещь, - повторила Элен. - Во-первых, лгать – это плохо. Ты это понимаешь?
- Да, мэм, - встревожился малыш. – Но я не…
- Стоп, - оборвала девушка готового оправдываться ребёнка. – Я хочу сказать, что иногда без этого, к сожалению, не обойтись. Ты очень необычный ребёнок, малыш. Как правило, дети не исчезают в одном месте, чтобы появиться в другом. И ни один полицейский не поверит, если мы расскажем ему правду. Они решат, что и ты, и я немного не в своем уме. Может, они и не вернут тебя твоим прежним опекунам, но и мне они тебя взять не позволят, если решат, что я ненормальная. Поэтому нам нужно немного соврать им. Только о том, как ты очутился у меня. И надо, чтоб мы все трое говорили одно и то же. Понимаешь? Иначе возможно они поверят Ноблям и вернут тебя на место.
В это время в густой вечнозеленой живой изгороди раздалось тихое «ага!», поскольку окно в машине из-за духоты было приоткрыто. Но Алан вздрогнул всем телом и громко ойкнул от одной только мысли, что его могут вернуть Ноблям, поэтому сидящие в машине не услышали, как кусты прокомментировали происходящее.
- Что я должен сказать, тётя Элен?
- Что когда пришёл дядя Родерик, ты вывернулся из рук опекунов и выскочил из дома в чём был, бежал сам не знаешь куда, а потом вот здесь у тебя подвернулась нога, ты споткнулся и упал на дорогу перед нашей машиной. Мы ехали медленно, поэтому затормозили и забрали тебя с собой. Ты плакал, мы тебя успокаивали, потом отвезли в магазин за одеждой и едой, покупал её дядя Дональд, я осталась с тобой, но я тебя не трогала до самого дома. Потому что ты кричал, боялся и не позволял до себя дотронуться. Ты только сидел на заднем сиденье. Дома всё как было уже на самом деле. Только укусил ты меня ещё в машине и в квартире не убирался, потому что в это время мы с тобой ждали дядю Дональда, пока он ходил в магазин. Хорошо?
- Да. Я все запомнил, и я знаю, что со мной бывают странные вещи. Когда я убирался, все как будто само делалось. Глянешь на пыль, и её сразу нет, я даже не всегда тряпку успевал подносить. Ни одно пятно не пришлось оттирать. Они сразу сходили.
- Тогда повтори, что ты скажешь.
Алан повторил. Повторил точно, и у девушки немного отлегло от сердца, ребёнок их не подведёт, уж очень ему не хотелось обратно к Ноблям. Все трое вышли из машины. Дональд принялся осматривать дорогу и тротуар, чтоб точно себе представить картину их виртуального происшествия. Одновременно он бухтел, что дом Ноблей наверняка находится на противоположном конце города, и они как пить дать засыпятся. Алана эти слова расстроили настолько, что он собрался снова зареветь, поэтому компания не сразу услышала яростное «псссссс!», раздавшееся за их спинами. Первой обернулась Элен и увидела, что из густых кустов живой изгороди высовывается голова мальчишки лет девяти. У него было красивое и смертельно серьёзное лицо. Добившись к себе внимания, мальчишка кивнул и громко прошипел сценическим шепотом:
- Встретимся за углом через 23 секунды. Это важно.
Не тратя более ни слова, он мотнул головой в сторону указанного угла и исчез в своём дворе. Живая изгородь была высокая и густая, так что заглянуть поверх или сквозь неё не представлялось возможным, но доносящиеся оттуда звуки позволяли предположить, что мальчишка двигается в заданном направлении не как все люди, а короткими перебежками и временами перекатыванием по снегу. Заинтересовавшись, Элен быстро двинулась туда же, раз почему-то было важно прибыть именно через 23 секунды. Когда она, а следом за ней и Дон с Аланом завернули за угол, мальчишка уже стоял на тротуаре. Куртка его была вся в снегу, так что Элен не ошиблась в своем предположении, что он кувыркался вдоль забора. Прищурившись с видом малолетнего не то прокурора, не то Джеймса Бонда, мальчик отчеканил:
- Вы опоздали на четыре секунды. Отвечайте на поставленные вопросы чётко и по существу. В числе упомянутых вами Ноблей есть Джудит Джейн Нобль?
Элен уже собиралась ответить, но её опередил Дон, подозрительно осведомившись:
- Почему это мы должны перед тобой отчитываться?
Мальчишка нахально ухмыльнулся и, сунув руку в карман куртки, чем-то там пару раз щёлкнул. Из кармана донеслось: «…ехал отсюда, сворачивал медленно, а ты упал вот тут и выкатился на проезжую часть». Дон побледнел и тихо чертыхнулся. У Элен тоже в животе стало довольно тряско, как написал один русский писатель в книжке про Японию, «хара затрепетала». Алан не очень-то понимал, чем грозит говорящий карман мальчишки. Он ощутил только, что тётя Элен очень встревожена происходящим, и вопреки всякому здравому смыслу малышу захотелось немедленно напасть на этого большого мальчика и отплатить ему за то, что тёте Элен неприятно. Правда здравого смысла в Алане от роду было много, поэтому он только напрягся и сжал кулачки, понимая, что бросаться на мальчишку чуть не вдвое больше его смысла не имеет. Элен пришла в себя первой. Рядом с ней стоял её ребёнок, его надо было любой ценой защитить от бывших опекунов.
- Зачем тебе это? – спросила она, внимательно глядя на мальчишку. Его мимика была ей откуда-то очень хорошо знакома, только вот откуда, она понять никак не могла.
- Это следующий вопрос. Я спросил первый. Ответите – тогда нам будет о чём договориться.
Мальчишка говорил важно и щурился, стараясь изобразить взрослого и бывалого мужчину. Он определенно играл в Джеймса Бонда.
- Хорошо, я отвечу. Да, среди них есть Джудит Нобль. Её второго имени я не знаю.
- Это такая девчонка девяти лет, светлые длинные волосы, серые глаза, левый немного косит, пухлые губы, вечно в гигиенической помаде с клубничным запахом и тягучий голос? – уточнил мальчишка.
Элен вопросительно посмотрела на Алана, тот кивнул. Он понял, что почему-то знает этот голос. Но откуда он его знает, малыш понять не мог.
- Ты ей кто? – ткнул в него пальцем большой мальчик и Алан пробормотал:
- Двоюродный брат.
Большой мальчик, полностью игнорируя взрослых, обошел Алана по периметру, внимательно разглядывая с ног до головы. Перепуганный малыш широко распахнул глаза, прижался к тёте Элен и часто задышал, сдерживая всхлипывание. И тут незнакомец снова ткнул в него пальцем и непререкаемым тоном заявил:
- Так это ты плакал в кладовке, - он извлёк из кармана потрепанный блокнот, важно полистал его и закончил, - девятого июня прошлого года.
В голове Алана закрутились воспоминания о событиях последних шести месяцев, на протяжении которых его и без того нелёгкая жизнь превратилась в кромешный ад. Они кружились в голове очень неприятным хороводом и вдруг со щелчком все куда-то спрятались, осталось лишь одно, нужное.
День рождения Джудит. Он осмелился облизать миску от остатков крема, прежде чем вымыть её. За последним облизыванием пальца его застала сестра: «Мама! Оборвашка ворует крем!» В испуге он выронил миску, и она раскололась пополам. Он застыл в ужасе, за миску его неминуемо выдерут как сидорову козу. Собственно так и случилось. Только сперва тётя Шарлотта принялась, как всегда, разоряться о том, что он неблагодарный ублюдок, что он должен сказать спасибо, что его не утопили при рождении, как следовало бы поступить с таким дефективным уродливым тупым щенком, а пожалели и взяли в приличный дом. А он вместо этого ворует лакомство, которого никоим образом не заслужил. Ему было ужасно обидно, ведь он только облизал то, что всё равно было бы смыто в трубу, это никому не было нужно. И он тогда спросил, зачем его взяли, раз он так всем мешает. Да, это был день, начиная с которого его жизнь из обычного кошмара превратилась в подлинный ад. Именно тогда решено было отправить его первый раз к дяде Родерику на дрессировку. А пока его выдрали и заперли в кладовке. Он тихонько плакал там, когда к Джудит пришли гости. И один мальчик пришёл вслед за ней на кухню и услышал, как он всхлипнул в кладовке. И тут же спросил:
- Что это?
Услышав чужой голос, малыш затаил дыхание, ведь ему много раз говорили, что он позор семьи и о нём никто не должен знать. Ему совсем не хотелось, чтоб выпороли ещё раз. Джудит сказала:
- Что «это»?
- Кто-то плачет.
- Тебе послышалось, - отрезала Джудит и добавила, - пошли в комнату.
Вот поэтому-то голос мальчишки и был Алану знаком. У малыша была хорошая память, а этот голос был особенный, его легко было запомнить. Алан не взялся бы объяснить, чем голос этого мальчишки отличается от других, но он отличался. Теперь Алан во все глаза глядел на обладателя голоса. На его заявление малыш кивнул, подтверждая, что плакал именно он.
- И почему ты плакал?
Малыш коротко рассказал. По мере рассказа серо-зелёные глаза мальчишки раскрывались всё шире, а нижняя челюсть плавно отъезжала вниз. Он превратился в того, кем был, в девятилетнего мальчика. Однако он быстро вернул себе самообладание, сжал челюсти, упрямо выпятил вперед подбородок с ямкой и снова навесил на лицо выражение Джеймса Бонда. Когда Алан закончил рассказывать, мальчишка хлопнул его по плечу и сказал:
- Ясно. Можешь считать, что я с вами. Я и раньше на многое был готов, ради того, чтоб попортить жизнь этой крысе Джудит, а сейчас тем более.
Тут он подозрительно окинул взглядом пустую улицу, затем вытащил из-под куртки несколько бамбуковых палочек, вставил их одну в другую, так что получилась довольно длинная трость, потом закрепил на одном конце извлечённое из кармана панорамное зеркальце, второе закрепил ближе к другому концу. На вопросительные взгляды свидетелей сборки коротко и сухо прокомментировал:
- Чрезвычайно полезный прибор слежения «Антибабушка-3», усовершенствованная модель. Незаменим в работе. Панорамные зеркала существенно увеличивают сектор обзора.
С этими словами мальчишка медленно и сосредоточенно поднял устройство так, что верхнее зеркальце очутилось над живой изгородью. Оглядев окна дома и констатировав, что оттуда никто не выглядывает, он кивнул, опустил «Антибабушку-3» вниз и деловито сказал:
- В общем-то, это всего лишь проверка. Бабушка не встанет из кресла до шестнадцати часов десяти минут. У нас есть ещё время для того, чтобы согласовать детали.
- Какие детали? Хватит играть в супершпиона! – у Дона лопнуло терпение. – Хочешь помочь, сделай вид, что ничего не видел - и всё.
- Я не играю в супершпиона, - с достоинством ответил мальчишка. – Я тренируюсь. Мой отец, к вашему сведению, неоднократно был супершпионом. Более того, он даже был актером, который неоднократно играл супершпионов и к тому же был настоящим супершпионом!
Теперь челюсть поползла вниз уже у Элен. Кое-как придав лицу спокойное выражение, она сказала:
- Может, для начала представишься?
И в лучших традициях одного из папиных героев мальчишка гордо изрёк:
- Дэлтон. Питер Дэлтон.
Элен решительно взяла себя в руки:
- Итак, что ты предлагаешь?
- Я засвидетельствую, что всё было так, как вы придумали. И мне поверят. Я давно тренируюсь. Часами сижу в засаде, у меня по минутам расписано все, что происходит на улице в то время, когда я нахожусь во дворе. Бабушка мне не мешает. У нас пакт: она смотрит русский сериальный канал, ей папа поставил специально, и я к ней не лезу. А я играю во дворе, и она не стоит над душой. Достаточно внести в описание вчерашнего дня то, что нужно. Все остальные сведения можно проверять, они до мелочей достоверны, так что подозрений возникнуть не должно.
- Но могут быть и другие свидетели.
- Не могут. Время очень удачное. Те, кто находится дома, как раз смотрят утреннюю серию «Соседей», а остальные работают в Лондоне. Ну-ка, проверим.
Мальчишка снова выудил из кармана свой потрёпанный блокнот, и сосредоточенно послюнив палец, быстро пролистал его до предпоследней исписанной страницы.
- Вот, пожалуйста, - он пожал плечами. – Машина проехала в полдесятого. Тёмно-зеленый фольксваген-пассат, номер *******, леворульный. Потом прошла из магазина мисс Брикстон со своей таксой. Это было в десять тридцать семь. В десять пятьдесят одну с пакетом в охапке пробежала миссис Стюарт, она живёт через дом от нас, обожает дурацкий шоппинг и как всегда боялась опоздать на сериал. Следующее движение было в одиннадцать двенадцать. Проехал синий Воксхолл Астра номер *******. В реальности он проехал по улице довольно быстро и свернул направо в двух кварталах отсюда. Я превращу его в ваш Остин и опишу это предполагаемое ДТП, а сегодняшнее посещение заменю на тот Воксхолл. И скажу, что номера у него были заляпаны грязью, так что я их не разглядел.
- Звучит логично.
- Если представится возможность, я расскажу про то, что Джудит вредная, и про то, что слышал на кухне в её день рождения. Но вылезать с этим не буду, иначе это может вызвать подозрения.
Слушая все эти выкладки, Элен никак не могла понять, испытывает ли она облегчение от того, что у неё внезапно появился ещё один союзник, или тревогу за мальчишку, который ввязывался не в своё дело. Всё-таки Питер был несовершеннолетним, к тому же она действительно очень уважала и ценила его отца, это не говоря уже о том, что долгое время она обожала Энтони Дэлтона и мечтала о нём с детства как о принце из волшебной сказки. Собственно до того самого момента, когда он женился на этой русской модели. После этого Элен из чувства чистой порядочности заставила себя признать выбор своего принца, хотя это дорого ей обошлось. Однако, несмотря на то, что модель она недолюбливала и считала стопроцентно банальной гламурной красоткой (ну, не ангел же Элен была в самом-то деле), сына Энтони Дэлтона она заочно признала кем-то вроде племянника. Так что чувство ответственности победило, и Элен сказала:
- Давай ты просто ничего о нас не скажешь. Незачем тебе лезть в это дело.
Мальчик серьёзно посмотрел на неё, потом на Алана и сказал:
- Полтора года назад в первом классе нам рассказывали про нацизм и про то, как когда и кого в мире считали неполноценными. Всем было понятно, как ужасно то, что одни люди делали с другими. И никто не мог понять, как можно было считать чёрных людей или евреев и цыган низкосортными. Как вообще можно делить людей на разные сорта и придумывать оправдания тому, что часть людей превратили в вещи. Здесь зашел однажды разговор об этом и Джудит сказала, что делить людей по цвету кожи действительно глупо, но есть ведь те, кто от рождения туп настолько, что годится только для грязной работы. Она говорила что-то про то, что ущербные тупые дети родятся у наркоманов и прочих подонков общества. Что такие люди необучаемы, так почему не использовать их там, где они на что-то способны? И зачем делать вид, что они такие же, как нормальные люди. Это ведь не так. Я и на день рождения-то к ней согласился придти, только потому, что хотел знать, от кого и каким образом можно набраться такой дряни. И я слышал, как он плакал в кладовке. Эти люди хотели сделать из него раба! И я должен сделать вид, что меня это не касается?
- Но что скажет твой отец, когда узнает, что ты ввязался в скандал с привлечением полиции?
Едва был упомянут отец, как Питер сник и из уверенного в себе маленького Бонда снова превратился в расстроенного и насупленного девятилетнего мальчика.
- Отец, - проворчал он. – Я знаю, как всё это делается. Мне придется пару раз дать показания в ближайшем участке, можно даже устроить так, что они их тут запишут, чтоб даже бабушка ничего не знала. Отец тогда тем более не узнает. Он в Штатах, с мамой. Он снимается, а мама делает вид, что снимается.
Мальчик фыркнул, потом понял, что сказал посторонним лишнее и бодро заявил:
- Короче, отец ничего не узнает, а если и узнает, ругаться не будет. Лишь бы в газетах про меня не было. А уж об этом можно будет позаботиться. Он не будет ругаться, потому что это не баловство и не какой-нибудь дурацкий скандал в бутике про два одинаковых платья…
Питер снова осёкся, мотнул головой и заявил:
- Короче, я с вами. И даже не пытайтесь мне помешать.
Элен стало ясно, что мальчик настроен серьезно. Переглянувшись с Доном, девушка поняла, что он с ней согласен. Тем не менее, она сделала последнюю попытку удержать Питера подальше от этой истории.
- Ладно, я не буду тебя просить просто смолчать. Но давай договоримся, мы тебя не видели. Ты сидел в засаде, так что если нас спросят про свидетелей, мы скажем, что на улице было пусто.
- И будете правы, я же сидел в засаде, - ухмыльнулся Питер. – Просто когда они приедут и начнут опрашивать, им придётся начать с нашего дома. Ну, максимум с соседнего, но там все работают и до вечера никого дома нету, наш тогда будет вторым. И я снова буду сидеть в засаде. Гарантирую.
Элен вздохнула. Избавиться от участия Питера в этом деле не представлялось возможным. В полицию решено было идти завтра утром. Они имели полное право узнать о розыске ребёнка попозже.



Глава 29. Гарри Поттер

Если бы года три назад кто-нибудь сказал Гарри Поттеру, что он будет счастлив видеть профессора Снейпа, мальчик-который-выжил только покрутил бы у виска пальцем. Может быть даже обозначил бы вслух градус дебилизма человека, сказавшего такую очевидную нелепицу. Но придя в себя после последней битвы, Гарри отчётливо вспомнил те воспоминания профессора зельеделия, которые не имели непосредственного отношения к его миссии. Вспомнил и ужаснулся. Впервые в жизни Гарри Поттер посмотрел на профессора Снейпа не как на уродливого мерзавца, поставившего себе целью испортить ему жизнь, а как на самого себя. Пожалуй, впервые в жизни он сумел поставить себя на место другого человека. Он вспомнил свою жизнь у Дурслей и похолодел, представив, каково было жить точно так же, но с родными отцом и матерью. С уверенностью в том, что только так и бывает. Без бесплодных, но утешительных мечтаний о том, что где-то есть настоящие родители, которые будут любить, заботиться и ласкать, потому что настоящие вот они, каждый день бранятся и замахиваются на тебя кулаком. Неудивительно, что будущий профессор Снейп так отнёсся к его будущей матери. Лили Эванс воплощала для него всё то, в чём ему сроду было отказано. Чистенькая, симпатичная, доброжелательная, любимая дочь нормальных родителей. Улыбнувшаяся ему девочка из благополучной семьи, которой он тоже по большому счёту оказался не нужен. Гарри вспомнил, как Лили Эванс фыркнула, увидев перевернутого вверх ногами пятикурсника Снейпа. Сперва фыркнула и только потом вмешалась. Он вспомнил, как его самого травили всей школой и в глаза называли сумасшедшим. Представил себе, что с ним было бы, если б он был влюблён так же исступлённо, как был влюблён Северус Снейп. В этот момент Гарри Поттер почувствовал что-то вроде неясной благодарности Волдеморту, ведь только из-за пророчества и своей проклятой избранности он не концентрировался столь самозабвенно на том, что должно было волновать нормального пятнадцатилетнего подростка. А потом вспомнил и то, как он сам себя вёл все семь лет. Как он вслух при других людях, пусть даже друзьях, сказал, что профессор Снейп хочет его убить. Как легко поверил Дамблдору, что Снейп просто возвращает долг его отцу, что он, Гарри, ничем профессору не обязан. Как ненавидел, как презирал. Как легко простил и объяснил действия отца и крёстного на их пятом курсе. Как при встречах Сириуса и Снейпа всегда находил оправдание крёстному, который всегда первым говорил гадости и выхватывал палочку. Гарри вспомнил, как целый год пользовался книгой профессора и так и не ощутил ни капли благодарности, а заодно вспомнил, как восхищался неведомым ему принцем-полукровкой. Как ушел из Визжащей хижины даже не попытавшись оказать помощь, исполненный всё той же неприязни пополам со страхом близкой смерти.
На собственной шкуре Гарри Поттер прочувствовал каково это, когда остался долг, который некому отдать. В сердце засела тупая игла, вытащить которую было невозможно. И от этой иглы распространялась серая тоска. Особенно остро она ощущалась в первый год, когда Гарри вернулся доучиваться на седьмой курс. Он занимался в одном классе с любимой девушкой, над ним не довлели больше никакие пророчества и проклятия, все были доброжелательны и предупредительны, но всё это воспринималось словно сквозь грязное стекло. Стоило войти в класс зельеделия или Защиты от тёмных искусств, увидеть Визжащую хижину или просто колбы, в которых драгоценные камни показывали число набранных домами баллов, и в сердце ощущался укол. За завтраком, обедом и ужином он постоянно кидал взгляды на учительский стол, желая найти на привычном месте мрачную чёрную фигуру, но конечно никого не находил. Ночами он периодически бесцельно слонялся по коридорам, словно надеясь, что профессор зельеделия как всегда будет на посту и неминуемо поймает. Пару раз он попробовал поговорить об этом с Джинни и с Гермионой, с Роном даже не пытался. Но ни та, ни другая не поняли его. Он еще не успевал дойти до сути, не успевал упомянуть о Снейпе, как они начинали утешать и говорить, что жизнь продолжается, надо постараться забыть об ужасах войны и наслаждаться завоёванным миром, а Гермиона ещё что-то говорила про какой-то «вьетнамский синдром». И Гарри перестал об этом говорить, он не хотел мешать им наслаждаться. С виду он тоже наслаждался. Закончил седьмой курс, женился в один день с Роном, переехал на площадь Гриммо и постепенно привёл дом в порядок, изменив интерьеры до неузнаваемости. Кричер ворчал и чертыхался, зато дом стал жилым. Он поступил на работу в министерство, бурно радовался, когда Джинни сообщила, что ждёт ребёнка, до его рождения оставалось ещё три месяца. Но всё это видимое благополучие было сдобрено подспудным ощущением тяжёлой пустоты. И уколами всё той же боли, когда Рон изредка вспоминал, «как славно они на третьем курсе шарахнули тройным экспеллиармусом сальноволосого гада», забывая о том, что этот самый «гад» оборотню в пасть сунулся, чтоб защитить троих малолетних оболтусов. Гарри было тем больнее, что Гермиона теперь поддакивала Рону. Выйдя замуж, она не то, чтобы поглупела, но стала уделять интересам Рона и его мнению процентов на пять больше, чем своим. По её мнению так было правильно, хотя Гарри, честно говоря, не был уверен, что её хватит надолго. Он молчал, кивал, и лишь старался перевести разговор на что-нибудь другое, и со страхом осознавал, что радуется тому, что, занятые своими делами, они стали довольно редко видеться.
Увидев профессора через два с половиной года после войны, Гарри Поттер испытал величайшее в своей жизни облегчение и радость оттого, что сможет отдать долг. План созрел быстро. Уже через полчаса хоть это и был его выходной, Гарри Поттер, ничего не сказав жене, отправился в министерство. Он был счастлив как в тот день, когда в самый первый раз сел на Хогвартс-экспресс, оставляя позади ненавистных Дурслей и унылую Бирючиновую аллею. Впереди его ждало приключение.
Явившись на работу, Гарри отправился в отдел Неправомочного использования колдовства. Ничего подозрительного не было в том, чтобы молодой сотрудник (а точнее конкретно этот молодой сотрудник) поинтересовался как же именно узнали когда-то о том, что по адресу его проживания имело место несанкционированное колдовство. Мадам Мафальда Хопкирк, которая когда-то на основании поступившей информации посылала ему сову, разулыбалась, раза три зачем-то сделала книксен и заявила, что «конечно-конечно, мистер Поттер, но видите ли, наша информация была совсем другой». И наконец, Гарри Поттер очутился в Отделе регистрации магической активности несовершеннолетних. Это был обширный зал, где рядами стояли письменные столы. Перед каждым столом была укреплена карта какой-либо части Соединенного королевства. Время от времени на той или иной карте вспыхивал огонек и раздавался сигнал. Молодые ведьмы-регистраторши за столами непрерывно что-то писали, на каждом столе громоздились кипы пергаментов. Гарри представили главе отдела и оставили задавать вопросы.
Ещё через полчаса заметно встревоженный Гарри Поттер покинул Отдел регистрации и поспешно направился в Отдел по связям с магглами, которым руководил теперь его тесть. А оттуда совсем уже обеспокоенный он направился в аврорат.
Дома, невнятно пробурчав что-то в ответ на расспросы обеспокоенной Джинни, Гарри укрылся в библиотеке, запер дверь и долго писал. Лишь поздно вечером из окна вылетела почтовая сова и, гулко ухнув, быстро полетела на север.



Глава 30. Патрикей Кузьмич

Домохозяин вернулся один и в жутком состоянии. Домовому хватило опыта чтобы ни о чём не спрашивая убраться на печь и оттуда наблюдать, как Северус ставит на стол извлечённую из шкафа небольшую, но тяжёлую каменную чашу, достаёт из кармана потёртого пальто бутылку и выливает содержимое в каменный сосуд. Бутылка была из-под спиртного, но содержимое не только не являлось алкоголем, но, строго говоря, и жидкостью его можно было назвать только с очень большой натяжкой. Энергично встряхнув чашу, подопечный на несколько минут погрузил лицо в её серебристое содержимое, этого времени домовому хватило на то, чтобы вспомнить, что чаша - это так называемый Омут памяти. Когда Северус вынырнул из чужих воспоминаний, домовому на миг почудилось, что его глаза на полном серьёзе безо всяких гипербол и метафор полыхнули пламенем, столь яростное выражение было у подопечного на лице. Но в следующее мгновение Патрикей Кузьмич увидел бесконечно страдающего человека. Его ярость была бесполезна, она ничего не могла изменить, случилось нечто фатальное, что-то, что никто уже не в состоянии исправить или хотя бы смягчить последствия. Патрикей Кузьмич испугался, что не так давно изгнанное безумие сейчас может вернуться, и если оно вернётся, то больше уже никогда не уйдёт восвояси. Поэтому наплевав на искренне уважаемое им право Северуса на самостоятельность, Патрикей Кузьмич быстро открыл свой саквояж, порылся в нём, извлёк на свет божий курительную трубку и, пару раз глубоко затянувшись, выпустил облако ароматного дыма. Питомец упал в стоящее за его спиной кресло и мгновенно крепко заснул. «Так-то вот, - подумал домовой, немедленно убирая трубку обратно в саквояж. – Утро вечера мудренее. А и я кое-что узнаю». Клубы дыма, витающие в воздухе стали складываться в непрочные изменчивые картинки. Они были беззвучны, но весьма красноречивы, так что домовой быстро составил себе представление о происшедшем, включая и то, что питомец немедленно предпринял что-то для исправления ситуации. Однако суть случившегося всё же осталась слишком туманной, поэтому домовой в свою очередь погрузил лицо в мерцающее серебристое содержимое омута, только в отличие от Северуса, едва коснувшегося поверхности, Патрикей Кузьмич нырнул на самое дно и медленно стал подниматься вверх, внимательно разглядывая чужие воспоминания. Он любил ясность. Прежде всего ясность мотивов, истоки поведения. Неприятности сами по себе не случаются, и причины этих неприятностей отнюдь не всегда очевидны.
Вынырнув из омута, домовой вздохнул, извлёк из-за печи самовар и неторопливо наполнил сосновыми шишками топку. Ему надо было крепко подумать, а вопреки расхожему мнению к плодотворным размышлениям располагает не только японская или китайская чайная церемония, а вообще любая. Просто она должна быть именно церемонией, а не торопливым заливанием в себя напитка плохо и наскоро приготовленного, следовательно имеющего сомнительную ценность как для здоровья, так и для размышления.
Собственно, история, увиденная в Омуте памяти, Патрикея Кузьмича не удивила. За долгую жизнь он видел немало случаев, когда из религии делали пугало вместо утешения, за отказ следовать идеям добра и гуманизма зверски убивали, и считали себя при этом святыми, а не убийцами. Все склонны видеть в глазу ближнего соломинку, не замечая бревна в глазу собственном, а также обвинять малых детей в грехах отцов, мотивируя это тем, что яблоко от яблони недалеко падает. И искоренять чужие грехи все берутся с неподдельным энтузиазмом, а вот трезво на себя взглянуть охотников нет. Все норовят получить от зеркала в ответ, что «ты прекрасна, спору нет», и бесятся, когда слышат оговорку, что «царевна всё ж милее, всё ж румяней и белее». Хотя нет, не все. Домовой заварил чай с липовым цветом, уселся и сочувственно поглядел на своего спящего подопечного. Вот уж кто в зеркале всегда видит чудовище, а теперь и вовсе поди исчадье ада углядит. Ещё бы, не проверил, не узнал, недоглядел, единственного сына под присмотром у злобной неумной бабы с заскоком на почве религии оставил. Патрикей Кузьмич вспомнил как состоялось его знакомство с Северусом. Тот вёл себя тогда как трёхлетний ребёнок, сейчас домовой знал, как он выглядел, когда на самом деле был трёхлетним, ведь сын был его точной копией.
Северус во сне тихо застонал и сделал пару судорожных вдохов, какие иной раз делают люди, чтоб не заплакать. Патрикей Кузьмич отставил чашку и неожиданно сам для себя тихо запел, по-старинке гортанно, якая и словно добавляя к строке некое призрачное «ох!», неслышное, но подразумеваемое.
Баюшки, баюшки,
Жил мужик на краюшке.
Он ня бедян, ня богат,
У няво сямья рябят.
Все по лавкам сидят,
Кашу масляну ядят.
Каша масляная,
Ложка крашаная,
Ложка гнётся,
Нос трясётся,
Душа радуется.
Допев, Патрикей Кузьмич призадумался. Когда он был подростком, ему и ста лет ещё не исполнилось, дед подобрал его, осиротевшего, после того, как при присоединении Новгорода к владениям Ивана III город был взят войсками. Несогласных тогда попросту казнили, а дома пожгли. Отец не выдержал, умер на пепелище. Именно дед его фактически и воспитал. Он привил внуку любовь к книжной учёности, он научил всему, что знал сам, и приохотил искать новое. Дед тогда показал ему, как при помощи пения успокаивать домохозяев, но молодой тогда ещё Патрикей Кузьмич дедушкиной науке, честно говоря, не внял. Такое умение показалось ему бесполезным, особливо ещё потому что дед уверял, будто бы слова песни большого значения не имеют, дескать, поскольку поёт домовой всё равно только когда люди спят, равно как и в наказание на грудь садится, чтоб жадному и скупому спалось тяжко, то слова песни не важны. Важны лишь мелодия и ритм. Патрикей Кузьмич и тогда и сейчас, когда большая часть отпущенной ему природой тысячи лет уже прошла, полагал, что слова важны. Не всегда, но когда хочешь донести что-то – непременно. Это сам с собой можешь обходиться пониманием, а при взаимодействии с людьми ли, со своим ли братом домовым надо говорить на одном языке. Мысли читать никто не обучен. Однако, как выяснилось, дедушкина наука даром не пропала, потому что сейчас, когда не было у Патрикея Кузьмича по сути иного способа воздействия на им же одурманенного питомца, она сама собою вспомнилась и принесла какой-никакой, а результат. Северус спал теперь спокойно. Патрикей Кузьмич ни минуты не жалел о том, что вырубил домохозяина, как не испытывал и мук совести по поводу подсмотренного в клубах сонного дыма и омуте памяти. С годами он привёл свои понятия о том что можно, а чего нельзя в стройную систему, где было место одному лишь непреложному критерию – намерениям. В зависимости от намерений то или иное действие становилось простительным или нет. И максима «Цель оправдывает средства» здесь не работала, потому что по-настоящему хорошая цель никогда не требует действительно плохих средств. Да, с точки зрения обывательской морали он только что лишил своего питомца возможности действовать, а потом выяснил то, что составляло его личную тайну, не спросив на то разрешения. Однако с точки зрения той же обывательской морали надеть на буйнопомешанного смирительную рубашку и запереть в комнате с мягкими стенами, чтоб ни себе, ни другим не навредил, вполне нормально. А питомец сейчас не больно-то отличается от такого буйного. И может что убить кого-нибудь, что повеситься на ближайшем суку. Или выпьет что-нибудь из своего шкафа с отравой, невелика разница. Его чем-то надо было успокоить, чтоб мог думать, когда проснётся. Думать, а не только бессильно скрежетать зубами. Продолжая тихонько мычать вовсе без слов слышанные когда-то, но толком не выученные песни, домовой погрузился в размышления. Некоторое время спустя он осознал, что бездумно смотрит вглубь стоящего у стены здоровенного зеркала, перед которым его питомец как правило накладывал грим. Зеркало всегда напрягало Патрикея Кузьмича. Он не доверял этим посеребрённым стёклам и благодарил небеса за то, что в этом доме зеркало, хоть и большое, было всего лишь одно и никто не мог бы попасть в галерею отражений. В зеркалах на взгляд домового было что-то неизъяснимо гадкое. Он был уверен, что все они лгут. Особенно те, что считаются точными. Ему неприятно было даже размышлять о зеркалах, поэтому Патрикей Кузьмич как правило избегал этой темы. Сам он сейчас в зеркале не отражался и видел в полумраке скудную обстановку Олдворта и отражение спящего в кресле питомца. Домовой вспомнил, что его всегда охватывало беспокойство, когда его питомец брился или гримировался, словом, когда он вглядывался в своё отражение. Волшебники видят больше чем обычные люди, это Патрикей Кузьмич давно понял. Но понял он и другое, как и обычные люди, волшебники очень редко отдают себе отчёт в том, что именно они видят. Северус наверняка ощущал угрозу исходящую из зеркала, но вряд ли понимал, в чём она заключается и от кого, собственно, исходит. Сейчас Северус спал, его сон должен был продлиться ещё несколько часов. И домовой принял решение. Он спустился с табурета, подошёл к зеркалу и решительно погрузился вглубь стекла, сливаясь со своим зеркальным двойником.
Очутившись в Зазеркалье, домовой невольно вспомнил соответствующее произведение британского профессора математики. Комната сильно отличалась от той, из которой он пришёл. Нет, здесь не ожили пузырьки с зельями, и не поменялись местами шкафы, обстановка комнаты просто неуловимо изменилась. И изменилась в худшую сторону. Патрикей Кузьмич насторожено огляделся, пытаясь осознать, что поменялось. Почти мгновенно он определил, что все предметы, сделанные руками питомца, а таких в комнате было очень много, отвратительно несовершенны. Там, снаружи они вызывали скорее умиление и гордость за воспитанника, который сумел смастерить, пусть и не идеально, довольно сложные вещи. Здесь щели в пазах, неровности и шероховатости, выступающие шляпки гвоздей назойливо лезли в глаза и вызывали отвращение и нелицеприятные эпитеты. «Дурень косорукий» было самым невинным и пристойным из приходящих на ум определений. Патрикей Кузьмич обладал достаточным опытом для того, чтоб понимать, что раздражение это не его, оно продиктовано ему местом, но борьба с гнусным настроением отнимала много сил. Домовой подошёл к отражению спящего питомца. Поскольку неприкаянность Северуса, била в глаза сразу, о его семейном неблагополучии в детстве Патрикей Кузьмич узнал при знакомстве, а не так давно и неразделённая школьная любовь тайной для него быть перестала, домовой часто пытался взглянуть на питомца, встав на точку зрения женщины. И ничего криминального при этом во внешности Северуса домовой не находил. Ну да, не Адонис и не Бова-королевич, но портило его по-настоящему только угрюмое выражение лица да каменная молчаливость, сменяющаяся желчным сарказмом. Женщинам всё-таки нравится, если хотя бы иногда с ними говорят и говорят нормальным тоном, а его питомец не в состоянии был бы выдать ни единого даже самого завалящего комплимента, это было домовому яснее ясного. Тот, кого он видел сейчас, был безобразен. Нос казался больше, волосы жирнее, бледность стала мертвенной, кожа, и так-то нездоровая, здесь, в зазеркалье обрела ещё более неприятный оттенок. Патрикей Кузьмич был вынужден отвернуться, чтобы справиться с отвращением, которое вызывал спящий. Его взгляд остановился на рядах флаконов с зельями и ингредиентами для них. Настроение ощутимо улучшилось. Если снаружи они казались ему всего лишь набором безразличных предметов, то сейчас только они обладали совершенством, были безупречны по форме и содержанию, таили в себе огромные возможности, дарили сознание силы и обещали власть над собой и другими. Они манили к себе, предлагая бесконечное множество вариантов, в которых содержимое можно смешать и бесконечное разнообразие результатов, которые можно было от этого смешения получить. Они обещали много больше, чем груда льдинок сложенная в слово «вечность». Домовой снова оглядел комнату. И снова в глаза полезли огрехи самодельных предметов мебели, а при одном только взгляде на отражение Северуса к горлу едва не начала подкатывать тошнота от отвращения. Содрогаясь от отвращения, Патрикей Кузьмич закрыл ладонями лицо и, бегом преодолев комнату, вновь нырнул сквозь зеркало в свой мир. Ему казалось, что он пробыл в зазеркалье всего несколько минут, а между тем самовар успел остыть. Прежде чем заполнить топку шишками, домовой тщательно завесил зеркало покрывалом с кровати Северуса.
Выпив первую чашку чая он смог наконец отрешиться от неприятных ощущений и проанализировать увиденное. Сейчас Патрикей Кузьмич особенно отчётливо осознал, что в той зазеркальной комнате царило не его настроение, и ощущения тоже были не его, а их острота свидетельствовала о том, что их испытывали долго и интенсивно. Отвращением, сознанием ущербности и несовершенства её наполнил тот, кто регулярно смотрел в это зеркало. Смотрел и испытывал все эти чувства к себе и ко всему, что он делал. Итак, его питомец считает себя не просто некрасивым, он явно полагает, что на него без тошноты не взглянешь. И всё, что он делает, тоже отвратительно и несовершенно. Это был взгляд человека, которому никогда не говорили, что первый шаг самый трудный, а первый блин всегда комом. Это было видение человека, которого никогда не хвалили, лишь указывали на ошибки. В который раз уже Патрикей Кузьмич задумался о том, что же за люди воспитали его угрюмого, ненавидящего себя питомца. Однако долго раздумывать об этом ему не пришлось. Северус зашевелился и почти одновременно в окно постучала клювом серая амбарная сова.



Глава 31. Продолжение истории. Третий день. Северус

Северус Снейп шёл по улице, высматривая, как указал Поттер в письме, Картонного седого мужика в очках и с бородкой клинышком. Он должен был стоять у входа в забегаловку, где назначена была встреча. Увидел он манекен, когда подошёл почти вплотную, почему-то Северус был уверен, что тот будет стоять поперек тротуара, а он оказался прислонен к витрине. Вообще в груди Северуса клокотало привычное раздражение, даже почти бешенство от того, что он зависит от Поттера. Он – от Поттера! Однако когда он потянул на себя дверь забегаловки, злость выплеснулась на манекен, который оказался чем-то неуловимо похож на Дамблдора, а в следующую секунду Северус поймал себя на том, что не хочет испытывать к мальчишке раздражение. Должен, привык, что так положено, но не хочет. Это ощущение было очень странным, а на обдумывание не было времени, поэтому он просто взял себя в руки и подошёл к сидящему за столиком в глубине зала Поттеру. Тот нервничал и, как показалось Северусу, сидел здесь уже довольно давно. Когда Северус купил для вида странно выглядящей курицы с картошкой в отвратительной бумажной посуде и подсел к Поттеру, тот нервно выдохнул: «Слава Богу!» Из чего Северус сделал вывод, что как всегда оказался прав.
- А пришли бы вы вовремя, Поттер, вам не пришлось бы меня дожидаться, – привычно съязвил профессор и добавил, – точность – вежливость королей.
Мальчишка открыл было рот, но тут же закрыл его снова, и Северус снова подумал, что придрался сейчас именно по привычке. Что придираться сейчас к Поттеру мягко говоря не в его интересах, но он продолжает это делать.
- Ну? - сказал он вслух, чтоб выяснить, наконец, зачем герой всея магического мира его сюда вызвал.
- Профессор, - Поттер сглотнул слюну. – По адресу, который вы мне дали, жила женщина, у которой внезапно полностью исчез разум.
- Память, Поттер, - уточнил Северус. – У неё исчезла память. Поверьте мне это совсем не то же самое, что разум…
Он собирался ввернуть что-то об умственных способностях собеседника, как сделал бы, будь они по-прежнему в школе. Но смог сдержать себя, потому что снова понял, что собрался сделать это по привычке, а не потому что ему хочется и не потому что это правда.
- На самом деле, сэр, это совершенно не принципиально в свете того, что она в Мунго, а дело об этом в аврорате, - сухо сказал Поттер. – И я так понимаю, что лучше всех знаете о том, где её память находится, именно вы.
- Вы собираетесь арестовать меня, Поттер? – усмехнулся Северус, чувствуя, что где-то внутри поднимается волна отчаяния, сдерживать которую долго он не сможет. Поттер покачал головой.
- Если бы я собирался это сделать, место встречи было бы не занюханным фастфудом подальше от любых магических мест Лондона. И вообще, я учёный. Я сперва разберусь во всём сам, сэр.
Северус отметил необычайную вежливость Поттера. За последние полторы минуты он уже два раза сказал ему «сэр», и это притом, что в сущности, сейчас это было уже не обязательно. Он уже собирался заметить, что в Запретном лесу не иначе как передохнут все акромантулы, поскольку и двадцати лет не прошло, как Поттер запомнил правила вежливого обращения к преподавателям, но снова сумел одёрнуть себя и спросил прямым текстом то, на что издевательский вопрос только намекнул бы:
- Что с вами, Поттер?
- Всё в порядке, сэр, - тут же ответил мальчишка, вскинув глаза, до этого упорно сверлившие картофельную соломку в бумажном ведёрке.
- Бросьте, Поттер! – отрезал Северус. – Вы вежливее, чем Гренджер, и к тому же беспрекословно делаете, что я говорю. Вы в самом деле считаете, что это в порядке вещей? После всего, что творилось те семь лет, что вы мотали мне нервы? – промедлив секунду, он всё же добавил. – А я - вам.
Мальчишка встрепенулся, выдохнул и вдруг сказал:
- Я… Я прощения попросить хотел. Вёл себя всё время как последний засранец.
Если Поттер собирался удивить Северуса, то ему это вполне удалось. Он помнил прекрасно, что его перекосило, едва он увидел Поттера-младшего, и он принялся трепать ему нервы на первом же занятии, уж больно мальчишка был похож на папашу. Уж больно он одним своим присутствием бередил рану в его, Северуса, душе, растравлял обиду на жизнь, на мародёров и даже на оттолкнувшую его Лили. А ещё Северусу иногда хотелось, чтоб мальчишка ненавидел его. Ведь из-за него погибла Лили. Он и сам толком не понимал, чего больше хочет.
Но Мальчик-который-столько-лет-портил-ему-нервы умудрился удивить его еще больше.
- Я, когда вас увидел в Большом зале, профессор, вы мне не понравились. А когда спросил о вас, мне еще больше не понравилось, что я о вас услышал. И я ни разу не попытался изменить мнение. Даже когда обязан уже был это сделать. Даже когда вы делом доказали, что вы намного лучше, чем я о вас думал, я всё равно продолжал думать плохо. И стыдно мне стало слишком поздно, когда уже ничего нельзя было поправить. И раз уж я ошибался, и поправить можно, я сделаю всё, чтоб поправить.
Северус решительно не знал, что на это сказать. И всё, что он смог, это произнести в конце концов:
- Поттер, вы меня за этим сюда позвали? Чтоб исповедоваться и прощения просить? По-моему сейчас не время.
- Да в общем, вы правы, профессор, сейчас действительно не время, по большому счёту, мне следовало сделать это на первом курсе, сразу после того, как Квиррел мне сказал, что вы весь год защищали меня и спасли тогда на квиддиче. Тогда как я постоянно говорил, что вы меня убить хотите. Я опоздал на девять лет. Просто не хочу больше опаздывать. Теперь давайте, действительно о деле. Где воспоминания этой женщины?
- Ну уж всяко не у меня в кармане.
- Это ясно, но вообще, как я правильно понимаю, они у вас.
- Да, Поттер. Они у меня. А дело о её потере памяти? С чего оно вообще в аврорате?
- Позавчера там была очень сильная вспышка магии, отдел мистера Уизли должен был проверить. Проверили вчера к вечеру и обнаружили там эту женщину. И предпочли передоверить разбираться аврорату, поскольку заподозрили умысел.
- И у кого оно в аврорате?
- Сейчас у меня, правда об этом пока никто не знает. Я его забрал, когда в отделе никого не было.
- Поттер, вы идиот! – вскипел Снейп.
- Я хотел как лучше, - вскинулся мальчишка.
- А получилось как всегда. Вы вечно сперва делаете, а уже потом думаете, когда менять что-то поздно, а исправлять попросту нечего, потому что всё развалено к чертям свинячьим! Его уже обыскались, этого дела! То, что раньше вели бы с прохладцей, сейчас будут копать до упора.
Северусу снова предстояло удивиться. Привычный Поттер полез бы сейчас в бутылку, хотя на сей раз выволочка была совершенно справедливой. Если бы всё было как всегда, он впал бы в истерику, наорал на Снейпа, сказал несколько не имеющих отношения к делу гадостей и ушёл, хлопнув дверью. Но на сей раз Поттер только опустил голову и вздохнул, словно признавая, что он, Северус, прав. Это было ново, и требовало нового отношения. Какого – так сразу было не понять и Северус молчал, не зная, как поступить дальше.
- Что делать-то теперь? – виновато спросил, наконец, Поттер, прерывая затянувшееся молчание.
- Не знаю, - буркнул Северус. – Я там не был, порядков ваших толком не знаю. Думайте вы, Поттер, как исправить то, что напортили.
Мальчишка снова вздохнул и виновато посмотрел на Северуса, а тот внезапно понял, что хотя раньше ему этого много раз хотелось, сейчас этот виноватый вид совсем не радует.
- Ничего, если я вслух буду рассуждать? – спросил Поттер, и Северусу показалось, что такое поведение даётся ему не легко, но мальчишка решил неукоснительно придерживаться какого-то принятого решения. – Если в логике чего не так…
- Валяйте, - кивнул Северус, понимая, что слово «поправить» произнести очень и очень трудно.
Слушая вполуха вполне приемлемый план Поттера и машинально кивая, Северус раздумывал о том, что означает эта перемена в мальчишке. Сначала настойчивые попытки его реабилитации, теперь вот эта вежливость. Признание скверного поведения. Северус шесть лет кряду пытался вынудить Поттера признать, что он наглый самодовольный мерзавец. Цель достигнута, парень признался в этом. Признался сам, безо всякого давления, совершенно добровольно, но он, Северус, не испытывает от этого ни малейшего удовольствия. Скорее наоборот, он сейчас совершенно честно может признаться себе, что хотеть этого было неправильно. Он хотел этого не от Гарри, а от Джеймса Поттера. И это он, Северус, всё время провоцировал мальчишку. Размышления были прерваны тем, что Поттер перевёл дух и умолк, уставившись на Северуса. Надо было что-то сказать в ответ на услышанное, тем более, что сказаны были, в общем, вполне здравые вещи.
- Что ж, Поттер. Я согласен, что дело будет закрыто, если к этой женщине память вернётся словно ничего не происходило. И что стереть надо только мой визит. Подождите меня здесь некоторое время. Я принесу вам её воспоминания. Думаю, излишне напоминать, что вам не следует совать в них свой нос.
Мальчишка кивнул, и Северус вышел из кафе. Неподалёку отсюда он видел весьма многообещающую подворотню, оттуда, кажется, можно было безопасно аппарировать. В Олдворте у него ушло несколько минут на то, чтоб снова собрать воспоминания в бутылку из-под ликёра. За это время он в общих чертах рассказал Патрикею Кузьмичу о разговоре с Поттером и закончил свою речь риторическим вопросом:
- Интересно, что это с ним?
- Если ваши предыдущие рассказы не слишком предвзяты, батенька, то я бы сказал, что он повзрослел, - благодушно откликнулся домовой. – Способность признавать ошибки, брать на себя ответственность и исправлять, сколь возможно, последствия – есть признак взрослого отношения к жизни. Равно как желание отблагодарить.
Северус аппарировал обратно ничего не ответив. Поттер вышел из кафе и околачивался у входа. Северус сунул ему бутылку, мальчишка спрятал её в сумку, кивнул и улыбнулся.
- Я постараюсь сделать всё как надо, профессор. И ребёнка найти тоже постараюсь.
- Спасибо, Поттер, - решился наконец Северус. – Это больше, чем я мог бы требовать, учитывая сколько нервов я испортил вам пока вы учились.
И не дожидаясь, пока Поттер закроет распахнувшийся от удивления рот, Северус сказал:
- Держите меня в курсе, - а затем развернулся и зашагал прочь, моля бога, чтоб мальчишка не взялся догонять его и о чём-то выспрашивать.



Глава 32. Продолжение истории. Третий день Гарри Поттер.

Глядя вслед уходящему профессору Снейпу, Гарри Поттер почувствовал себя неимоверно лёгким. Ему казалось, что сейчас его может унести любой порыв ветра. Он пообещал себе, что попросит у Снейпа прощения чего бы это ни стоило, и хотя это было очень трудно, он сдержал данное себе слово. И вот теперь Снейп извинился в ответ. И поблагодарил. Снейп. И выслушал всё, что он говорил, практически не придираясь. Это был триумф. Полная и окончательная победа. Гарри представил себе Дамблдора, вспомнил как тот старательно не давал ему ни малейшего шанса понять Снейпа. Да, вроде бы Снейп сам хотел, чтоб его знали только с худшей стороны, но сейчас Гарри Поттер впервые подумал, что Дамблдор редко обращал внимание на просьбы и требования окружающих, тем более странно, что он столь трепетно отнёсся к этой просьбе. «Ему было это выгодно, - подумал Поттер, продолжая стоять посреди улицы, благо прохожих было немного и его пока никто не обругал за то, что загораживает дорогу. «Он хотел, чтоб я не знал Снейпа, иначе наплевал бы на эту просьбу. Ему было выгодно, что Снейпа никто не любит и не понимает. Ему нужно было держать меня подальше от информации. Ему нужно было, чтоб я дерзил Снейпу, иначе он мог бы заметить, что я - это не мой отец. И тогда Снейп взглянул бы на меня более адекватно. Дамблдор всегда старался держать меня подальше от информации».
Гарри посмотрел на сумку, где лежала бутылка с памятью. Он вспомнил, что Снейп не велел смотреть, и что он обещал. Однако сейчас Гарри Поттер вознамерился нарушить обещание. Слишком долго его держали в неведении относительно того, что прямо его касалось. Сейчас он намеревался совершить должностное преступление и не собирался делать это с закрытыми глазами. Запас времени у него был, поэтому он сдвинулся наконец с места, свернул в тот же переулок, что перед тем Снейп, и аппарировал домой. Пройдя мимо взволнованной жены, он на ходу чмокнул её в щёку, высказался в том смысле, что навалились дела, и снова заперся в библиотеке.
Дотошно просмотрев воспоминания, Гарри Поттер слил их снова в бутылку и, усевшись в кресло, уставился в одну точку. Сомнений в том, что Снейп имел очень вескую причину сделать то, что сделал, Гарри теперь не ощущал. Пугало другое. Он вернёт этой женщине память, дело будет закрыто, и она так и не понесёт наказания за то, что делала с доверенным ей ребёнком. Он простил свою тётку, но только сейчас понял, что в основе его прощения лежит не столько его доброта, сколько забывчивость. А ещё подспудное ощущение тёткиного перед ним бессилия. Петуния ломала его, но она ломала то, что уже выросло. Она ломала любовь, с которой его ждали, которую целый год после рождения дарили ему родители. Он не помнит, как летал на детской метле, но он летал. А эта женщина получила племянника сразу, с рождения. И дрессировала его как ручного медведя, чтоб танцевал по приказу. Эта женщина для малыша была всесильна. Она хладнокровно воспитывала маленького раба, внушала, что он от рождения второго сорта. Тётя Петуния тоже пыталась, но он не верил, потому что помнил, что было иначе. Не помнил, знал. А ещё ведь был и момент ошибки в документах. О магглорожденных волшебниках сведения получали от сквибов, работающих в регистрационных отделах маггловских учреждений. И в отделе сейчас несовершеннолетним магглорожденным волшебником числился не сын Снейпа, а Виктор и Джудит Нобли. На данном этапе в документах министерства все было помечено грифами «предположительно» и «возможно», более подробно ясно будет позднее, когда вспышки магии станут отмечаться и в школе. Собственно, так это и выяснялось, через сотрудников отдела мистера Уизли, которые делегировались на места устранять последствия. Гарри решительно поднялся, решив подумать обо всём этом позднее. Он накажет эту женщину сам, если не найдётся способ наказать её законно, не подставляя при этом профессора, а сейчас надо было идти на работу, благо со Снейпом он встретился рано утром. У него всё ещё оставался шанс придти первым в отдел, этот шанс надо было использовать. Первым он не стал. В отделе Гарри Поттер оказался вторым, а первым был Доннерветтер, со стола которого он стибрил вчера дело Снейпа. Доннерветтер – это конечно было не имя, а прозвище практиканта-немца, на столе которого всегда был бардак. Он вечно всё терял и через слово повторял «Доннерветтер!» и «Химмельгеррготт!»
Доннерветтера Гарри обнаружил сидящим за столом, вцепившимся в белокурую шевелюру и покачивающимся на манер фарфорового китайского болванчика.
- Чего это ты? – старательно удивился Гарри, понимая, что причина, разумеется, в пропавшем со стола деле.
- А! – махнул рукой Доннерветтер, после чего снова вцепился ей в шевелюру. Его беспокойство Поттеру было в принципе понятно. В бардаке на столе Доннерветтера можно было потерять стаю гиппогрифов, поэтому замечания связанные с пропажей документов (к счастью, до сих пор временной) ему делали неоднократно.
- Ну что стряслось-то? Опять какую-то справку посеял?
- Если бы справку! Дело пропало!
- Что, целое дело?
- Ну оно маленькое ещё было, только начатое.
- Да, это тебе не шуточки. Был бы тут Грозный глаз, он бы тебе задал жару.
Доннерветтер вздохнул.
- Слушай, ну неужели так трудно порядок на столе навести?
Доннерветтер вздохнул снова. Пара пергаментов оказалась сдутой со стола на пол.
- Ты вот что, - сказал Гарри. – Иди, выпей водички, умойся. Потом придёшь назад и я так и быть помогу тебе навести порядок. Глядишь, дело это в очередной раз отыщется.
- Да не отыщется оно, я уже три раза всё проверил. Весь стол перерыл. Но насчёт умыться ты, пожалуй, прав, - и Доннерветтер отправился в примыкающую к отделу уборную, даже не запаролив снова стол. Поттер только головой покачал. Ему повезло несказанно, он и вчера-то снял пароль со второй попытки, Доннерветтер, не заморачиваясь, запаролил стол вторым своим любимым ругательством, а уж теперь…. Молниеносно вытащив из ящика дело Снейпа, Гарри сунул его в самый низ кипы пергаментов, в какую-то толстую папку с одним из старых дел. Когда Доннерветтер вернулся, Поттер уже стоял у стола и ворошил бумаги.
- Между прочим, тебе сколько раз надо повторить, что стол надо перед уходом запароливать?
- Да я ж только на минутку!
- Ну и что, что на минутку. Мало ли что случиться может! Инструкции пишут, чтобы их соблюдали. А если ты вчера забыл? А если это дело у тебя свистнули? Что хоть за дело-то?
- Да маггла какая-то внезапно памяти лишилась. До этого накануне там был сильный магический выброс, отдел несовершеннолетних думает, что там малолетний маг, с недавно начавшимися выплесками магии. Но раньше такого не было, вот и отдали проверить, сперва к Уизли, а они к нам.
- Вот видишь, - возмутился Гарри, в душе веселясь на всю катушку. – Война-то совсем недавно кончилась. Думаешь, все упиванцы выловлены? А что если это террористический акт?
- Чего? – не понял в доску чистокровный Доннерветтер.
- Попытка запугать магглов и показать министерству, что непримиримые бойцы за дело Волдеморта были, есть и всегда будут бороться за свои идеалы! – патетично разъяснил Гарри.
- Ты-то так не думаешь, - усомнился Доннерветтер.
- Мало ли, что я думаю, - фыркнул Поттер. – Стружку с тебя буду снимать не я, а начальство. Давай, помогу тебе навести порядок.
Самое смешное, что наведение порядка было плёвым делом. Сперва надо было из кучи призвать к себе законченные дела, которые Поттер заставил Доннерветтера внимательно пролистать, подписать и отправить на стеллажи. Нечего им было на столе делать. Потом надо было призвать незаконченные, сложить их в стопку и дальше уже призывать документы по каждому конкретному делу по очереди и подшивать их в папки. В одном из дел Доннерветтер лично обнаружил пропажу. Радости практиканта не было предела, Гарри похлопал его по плечу, остальные коллеги, собравшиеся к этому времени на работу, тоже выразили свою радость, после чего Гарри велел Доннерветтеру закончить уборку, пообещав, что вечером лично проверит результат, прихватил с собой одно из своих дел и ушёл из отдела. Ему было кого навестить в Мунго. Там находились с полдюжины жертв недавней аварии «Ночного рыцаря». Престарелый Эрни устроил наконец сослепу катастрофу с участием дюжины маггловских машин. К счастью почти все пострадавшие остались живы, но многих, в том числе магглов, отвезли в Мунго, где за ними должен был приглядывать именно Поттер. Выполнив наполовину свои прямые обязанности, Гарри быстро отыскал нужную ему палату. Его не должны были там заметить, поэтому он загодя наложил чары невидимости на бутылку, надел в ближайшей уборной мантию-невидимку, быстро прошёл в палату, открыл пробку, наложил на миссис Нобль силенсио и, оставив бутылку возле изголовья кровати, столь же быстро покинул помещение. В той же уборной он снял мантию и вышел, сделав вид, что туалета не покидал. Посетив ещё парочку своих подшефных пострадавших, Гарри вновь тем же способом вошёл в палату миссис Нобль. Воспоминания к ней вернулись столь быстро, что это погрузило её в длительный обморок. Гарри спрятал в сумку опустевшую бутылку, обездвижил женщину и парой оплеух привёл её в чувство. Наложив обливиэйт на последние воспоминания, Гарри Поттер вышел из палаты, снял мантию, закончил работу и, сердечно распрощавшись с колдомедиком, отвечающим за группу пострадавших, отправился обратно в министерство. Счастью Поттера не было предела, дело на столе у Доннерветтера превратилось в классический «глухарь», а об остальном он подумает позже.
Ночью, лёжа рядом с Джинни, Гарри задумался над тем, откуда у Снейпа сын. Просмотренные воспоминания позволили ему выстроить хронологию и узнать, что мать мальчика не сказала сестре, от кого зачала ребёнка. Позволили также понять, что старшая ненавидела младшую сестру, равно как и её мать, свою мачеху. Но то, что он видел, говорило также о том, что младшая сестра была молоденькой, глупой и довольно беспринципной вертихвосткой. К тому же, Гарри помнил воспоминания самого Снейпа. А как же любовь к Лили, к его матери, ради которой Снейп в конечном итоге пошёл на смерть? Где же здесь ложь? Решить эту головоломку Поттер не смог, ему пришлось удовольствоваться тем, что каковы бы ни были обстоятельства зачатия этого ребёнка, Снейп сейчас его единственный близкий человек. И он точно позаботится о нём, в отличие от тех, с кем ребёнок был до того. Додумав до этого места, Гарри понял, что запутался снова. Почему профессор не забрал ребёнка себе, когда узнал, что его мать умерла? Он предложил сам себе сразу несколько гипотез, пока не сообразил, что ему неизвестно, а знал ли, собственно, профессор о смерти этой женщины. В задачке было слишком много неизвестных. Гарри пожалел про себя, что не может подключить к этому делу Гермиону, уж она бы быстро разложила всё по полочкам. Ему оставалось довольствоваться тем, что сейчас профессор хочет найти своего ребёнка, хочет быть ему наконец отцом. Короче, нынешняя локальная цель совершенно точно светлая, а дальше посмотрим как всё повернётся. С этой мыслью он и уснул.



Глава 33. Ночь на третий день. Алан.

Ночью Алану приснился его обычный стандартный кошмар. Он как всегда проснулся и сел, машинально зажимая рот кулаком, чтоб не закричать. Обычно страх проходил после пробуждения. Малыш несколько раз вдыхал полной грудью воздух, которого во сне неизменно был лишён, и некоторое время тихонько штукушил, пока не убеждался, что это был просто сон и тогда он засыпал снова. Но сейчас, едва Алан пришёл в себя, страх с новой силой сжал сердце. На сей раз страх за то, что он мог разбудить тётю Элен, которая лежала рядом на диване. Совсем близко. Самому Алану сегодня разложили кресло, у него теперь была своя собственная постель, а над ней даже была лампочка, если встать на место подушки, то можно без труда дотянуться до верёвочки. Но тётя Элен спала совсем рядом и свет включать было нельзя, чтоб её не разбудить. И штукушить тоже было нельзя по той же самой причине. Алан подумал, что может быть можно сходить на кухню или в туалет и поштукушить там. Это был старый привычный способ успокоиться, а иногда и просто поднять себе настроение. Тётя Элен перед сном сказала совершенно чётко, что в туалет ночью при необходимости вставать и можно и нужно. И Алан решился. Он вылез из постели, сунул ноги в тапочки и отправился в туалет. Там он сел на корточки, обхватил коленки руками и забормотал шёпотом:
- Штушу-кутушу, штушурукутуш, ляпа-паляпа, рапакапату, миса-тадиса, штапакапату, вапа-ратапа, каратапака…
Он шептал бессмысленные сочетания звуков в привычном порядке, но успокоиться почему-то не получалось, он всё штукушил и штукушил, а страх оставался прежним. Страх, что если тётя Элен узнает, что он не спит по ночам спокойно, как нормальные дети, а вскакивает и чуть ли не кричит, то он тут не останется. Тётя Шарлотта ему давала за плохие сны взбучку несколько раз, пока он не научился просыпаться до того, как закричит. И теперь он тоже сидит где не положено и наверняка тётя Элен, если только узнает про плохой сон, подумает, что ей не нужны проблемы. И отдаст обратно в кладовку к Ноблям. От этой мысли из глаз у малыша закапали слёзы.

Господи, вроде поздно легла. И уж конечно в уборную сходила. Чего глаза продрала среди ночи? Ну ладно, продрала, так хоть посмотреть как маленький. Нету. Странно. В туалет пошёл? Подождать надо. Нет, тихо всё. Остаётся только пойти и посмотреть. Звуки какие-то странные, что это он бормочет, интересно? Мерлин всевеликий. Сидит на корточках и плачет. Вот как сердцем чуяла, что не надо его укладывать отдельно. Вот как чувствовала.
- Алан, солнышко моё, что стряслось?
Опять только головой мотает. Типа всё в порядке, ага. Это прямо с первого взгляда заметно, что у ребёнка всё хорошо, проблем нет никаких. Ладно, начнём с самого простого.
- Что, плохой сон приснился?
Мотает головой. О, я не проверила, может, он описался? По штанам вроде нет, но он на корточках сидит, может, не видно?
- Алан, скажи мне, что случилось? В штаны написал?
Ещё сильнее мотает. Ну, и как я должна поступить?
- Ну-ка, подымайся. Пойдём в комнату. Давай ручку. В туалет не хочешь?
Не хочет. Ладно. Ну вот так, в комнате можно усадить его на коленки.
- Солнышко моё, это очень важно, чтоб ты говорил, когда тебе плохо.
- Я плохой мальчик.
- Да прямо. Так уж сразу и плохой.
- Я не хотел вас будить.
- Ты и не будил, я сама проснулась. Ну давай, пора успокаиваться. Что случилось?
- Я не буду больше. От меня не будет проблем.
- Нет никаких проблем ОТ тебя. А вот У тебя – есть. И как же я тебе помогу от этих проблем избавиться, если не знаю, что случилось.
- А вы не будете меня отдавать?
- Ни за что!
- Даже хотя я всё время мешаю?
- Ты ничуть не мешаешь. Алан, маленький мой. Ты только представь, как грустно жить совсем без никого. Когда рядом совсем никого нет. Есть, конечно, Табаки, но знаешь, это ведь не вполне моя собака, это собака моего брата. Помнишь, я тебе рассказывала.
- У которого потом родится детка, а он уже умер?
- Да. И представляешь, у меня никого не было. А теперь есть ты. Я теперь намного счастливее, чем раньше. Потому что у меня есть ты. И очень хочу, чтоб ты тоже был счастливым.
- Я счастливый.
- Ну да, то-то ты так плакал сейчас. Что случилось?
Вздох, нерешительность наконец преодолена.
- Сон.
- Страшный?
- Да.
- А ты расскажи мне, что тебе приснилось. Когда сон расскажешь, он почти никогда потом больше не приходит.
- Мне всё время снится, только кроме вчера.
- А ты его кому-нибудь рассказывал?
Вот ведь дурочка. Ну кому он мог рассказать? Кто стал бы его слушать? Точно.
- Не-а. Тётя Шарлотта надавала колотушек, за то, что я кричал во сне.
- И что же тебе снится?
- Ну, сначала снится, что я лежу в клубочке в каком-то совсем тёмном месте. Там тепло и хорошо, как под толстым одеялом. И оно немножко качается. А снаружи скучная тётя говорит…
- Скучная тётя? Это как?
- Ну, у неё такой голос, как будто ей всё скучно, особенно говорить.
- Вот как? И что же она говорит?
- Она говорит вот так: «Твоего отца зовут Се-еверус. Твоего отца-а зову-ут Се-верус». Много раз так говорит, а потом что-то начинает шуметь, скучная тётя кричит, а место, где я лежу в клубочке начинают швырять и пихать и таскать. Это больно и страшно, но у меня не получается ни убежать, ни даже сказать что-то. А потом там постепенно становится холодно, я там лежу и мне страшно. А потом там становится трудно дышать. Я пробую-пробую, а дышать никак. А потом вдруг становится сразу очень-очень светло и очень-очень холодно и можно дышать, и я тогда кричу и просыпаюсь. Но я теперь уже не кричу, я тихо просыпаюсь, чтобы не было колотушек. Я успеваю проснуться и замолчать. Я не буду мешать. Я буду тихо.
Что-то мне это всё напоминает. Спать хочется, а то, может, я бы додумалась. Надо утром подумать будет, на свежую голову. А сейчас спать пора. Зато реакция на имя Северус становится понятна, теперь у внутреннего голоса есть лишний аргумент. Так и будет теперь меня доставать, ещё бы, с такой-то информацией. И главное, можно подумать, я против. Да слава богу, если это сын Снейпа. Я только рада буду. Всё пора спать.
- Давай-ка ты ко мне ляжешь, Алан.
- Я буду мешать.
- Ну, вчера же ты со мной спал и нисколько это мне не мешало. Ну, пойдёшь ко мне? Или на своей кроватке будешь?
- А я правда не буду мешать?
- Правда, не будешь. Немножко попозже надо будет тебя отдельно укладывать. Ну, забирайся под одеяло.

Тётя не заругала, что он штукушил и плакал. Тётя посадила на коленки и сказала, что он не мешал и хороший, и вообще. И он ей даже про сон рассказал. Этот сон очень-очень страшный, потому что он во сне не помнит, что это сон и что всегда не задыхается. Это только когда просыпается и поштукушит немножко, тогда вспоминает, что вчера всё было точно так же. А так даже болит всё, что во сне ударили, когда он просыпается. И проходит не сразу. А сегодня штукушить не помогло. Раньше помогало, а сейчас не помогло. Но зато когда рассказал всё тёте, стало нестрашно. А тётя разрешила с ней лечь, как вчера. С тётей не страшно и хорошо. Она сказала, что он не мешает. И когда они улеглись, она его обняла, так что стало совсем хорошо и ни капельки не страшно. Вчера он вообще этот сон не видел. С тётей Элен так здорово.



Глава 34. Шесть лет и пять месяцев спустя. День третий.

Господи, как же ей страшно. Никогда в жизни не была в полиции, только детективы смотрела. А сейчас не только идёт, но ещё и собирается дурить копов. И драться. Если дать слабину, Алана заберут в какое-нибудь компенсирующее учреждение. Пошли они со своими соцработниками… куда подальше. Она на любую работу устроится, куда угодно, но это её ребёнок и она его даже Снейпу отдаст только после сурового допроса и нерушимой клятвы, что ей позволят видеться с ним каждый день. Так, вот он участок. Инспектора зовут Абель Торнтон, имечко-то какое, кто его только нарекал? Так, выдохнуть, собраться, постучать.
Обалдеть. Вылитый мистер-няня. Даже хвост на затылке и висячие усы. Это ж надо! А вообще ничего, симпатичный, хотя обычно такие громилы ей не нравятся, блондинистые к тому же. Он забавный. Такой благополучный, даже странно. Аж хочется извиниться за то, что запах сконцентрировался в завязанном пакете. Хотя она-то, собственно при чём? Ей что вонять этим тряпьём у себя дома? Только ребёнка нервировать. А малыш, кстати, ничего, держится решительно. Главное с колен его не спускать, чтоб не боялся. И самой надо порешительнее, а то что-то этот инспектор не в меру расслабленный какой-то. А чего это он застыл? Что она такого сказала? Уже даже Алан не вздрагивает, когда она Евлампия поминает.
О, Мерлин! Это, оказывается, Рыцарь кубков с фикрайтерского форума. Надо же? В России ей всё время говорили, что Петербург – это большая деревня. Шутили, конечно, но сейчас она готова под этим подписаться, поменяв Петербург на Лондон. Интересно, а чего это он встречу в реале всё время оттягивал? У него-то откуда комплексы при такой внешности? От девиц, поди, отбоя нету.
Так, Абель Торнтон, Рыцарь кубков включился-таки в работу. Она взмокла как мышь под метлой, только бы не сбиться. Малыш, слава Мерлину, всё правильно говорит о том, как мы встретились. Интересно, до Питера доберутся? Хорошо бы, чтоб не добрались, всё-таки чем меньше вранья, тем лучше. А теперь надо уговорить Алана сдать кровь на экспертизу. Главное доказать, что это не чтобы сделать ему больно, а чтобы всё узнали про Ноблей. И уж конечно самой это продемонстрировать.
Ну вот. Теперь можно и домой. Вечером этот инспектор ещё и инспектировать придёт. Господи, наверняка у неё нормативы не те, что нужны для усыновления и доход тоже не тот. Надо что-то делать. И готовить обед, и заниматься с Аланом. Так, заниматься после тихого часа, пока он спит – сделать еду и немного прибрать. А когда начнёт писать буквы – повышивать, наконец, Леди Шалот, за которую не бралась уже целых трое суток.

Тётя Элен взяла его в полицию, чтобы Ноблей наказали. Она говорит, что надо обязательно чтобы их наказали, иначе Алану не разрешат у неё остаться. И ещё надо немножко сказать неправду, потому что никто не поверит, что он р-раз, и оказался не у Ноблей, а у доброй тёти Элен. Если рассказать как было по правде, то его могут забрать у тёти насовсем, а он ни за что не хочет уходить от тёти Элен, потому что она хорошая как мама. И она разрешила спать с ней рядом, потому что он видит страшный сон, когда один. Дяденька полицейский большой, но кажется, не очень страшный. Только он обозвал его стюардом. Это только дядя Роджер его так называл, а это вовсе не настоящее имя. И никакой он, Алан, не стюард. У него есть нормальное имя, потому что он хороший мальчик, так тётя Элен говорит. И она дяденьке полицейскому тоже сказала, что Алан прав, что он никакой не стюард. Она когда говорит, что Алан прав, то говорит, что он «евлампий». Что такое «евлампий» непонятно, но Алан привык. К тому же это не ругательное слово. Это не «ублюдок», не «щенок» и не «чёртов вонючий идиот». И оказывается, дяденька полицейский знает тётю Элен. Только она не просто тётя Элен, а Леди Шалот. Леди – это как принцесса. А он настоящий рыцарь, прямо как в сказке. Интересно, какого кубка он рыцарь? Вот бы спросить у тёти Элен, только если она не рассердится. Она сейчас очень сердитая, он бы очень боялся, если бы она сразу ещё утром не сказала, что будет сильно-пресильно сердиться в полиции на Ноблей, потому что они очень плохие. А на него, Алана, она не будет сердиться. Только на Ноблей. Дядя полицейский, тётя Элен велела называть его мистер Торнтон, тоже очень рассердился на Ноблей, когда увидел его старую одежду и особенно ошейник. У него даже, кажется, усы встали торчком как у Рокфора из мультика, когда он видит сыр. Алан видел один раз, когда Джудит и Виктор смотрели про Чипа и Дейла. И мистер Торнтон стал задавать всякие вопросы, и Алан всё честно отвечал, только про то, как он убежал, он просто сказал, что выбежал из дома и куда-то побежал, пока его не подобрали тётя Элен и дядя Дон. Как сказали говорить. А то ещё отберут его у тёти Элен. Мистер Торнтон сказал, надо идти к доктору. Непонятно зачем, у него же уже совсем ничего не болит, только ещё чуть-чуть справа, где раньше был большой синяк. Но только совсем чуть-чуть и если сильно нажать. А так вовсе и не болит. А ещё оказывается доктор уколет палец, чтоб взять капельку крови. Это больно, но тётя Элен говорит, что это очень надо, чтоб было доказательство, что Нобли плохие. Она даже показала, как это будет, хотя он, Алан, и так бы согласился. Уколоть палец – не очень страшно, когда пинаются или дают ремня намного больнее, а ему уже третий день как ни разу не давали колотушек. Ну, кроме того раза, когда он в кафе стол заляпал, но тётя Элен уже объяснила ему, что так делают, чтоб кто подавился скорее откашлялся. Она не хотела, чтоб было больно. И вообще-то больно тогда совсем и не было. Вот. А потом мистер Торнтон сказал, что его надо отдать каким-то соцработникам. Он не пойдёт к соцработникам. Он будет с тётей Элен. И она тоже сказала, что не даст его никому. Она сердилась на мистера Торнтона и говорила всякие длинные непонятные слова, что его нельзя передавать из рук в руки, потому что это вредно. И мистер Торнтон сказал, что хоть это и нельзя, но он разрешает, но будет ходить и проверять. Он сегодня придёт в гости вечером и будет проверять. А зачем? Алан теперь счастливый мальчик. У него красивая одёжка, его водят за руку и сейчас они поедут на верхнем этаже автобуса, а дома ему опять дадут покушать, а потом положат спать днём, как нормального мальчика. На целый час. Он возьмёт с собой слона и будет спать на кровати. И это будет просто замечательно. И тётя Элен сказала, что потом они будут заниматься, потому что ему пора учиться читать и писать. И это тоже очень здорово.



Глава 35. Шесть лет и пять месяцев спустя. День третий. Абель

Абель Торнтон, инспектор полиции, занимающийся преступлениями с участием несовершеннолетних, в пятый раз за одно только это утро изучал материалы открытого вчера дела о пропаже ребёнка. Всё, вроде бы, было ясно и логично. И заявление, и справка от врача, двухгодичной, правда, давности, подтверждающая задержку умственного развития пропавшего Стюарта Нободи. И штраф за то, что не перерегистрировали ребёнка в органах социальной опеки при переезде, эти люди безропотно оплатили… И беспокоились сильно. Вот именно, беспокоились. Абелю в очередной раз подумалось, что беспокоились они не столько о пропавшем ребёнке, сколько о том, что этот ребёнок о них скажет, когда его найдут. Они так настойчиво повторяли, что у мальчика псевдология, что он постоянно придумывает истории о том, что тётя и дядя у него чудовища, что он сам этому верит, что виной всему сиротство, плохая наследственность и родовая травма.
Чёрт, но и это тоже можно понять, ведь им грозят крупные неприятности, если этому поверят. А если их послушать, то верить не надо. А кто бы утверждал обратное? Абель почувствовал, что окончательно запутался, помотал головой и вышел из своего закутка, чтоб взять себе в автомате чашку кофе. «Вот не надо было до поздней ночи читать этот фик», - подумал полицейский, стараясь побыстрее проскочить мимо Бетти и Сьюзи, которые дежурно проехались по его должности. Девушки работали в убойном отделе, и то, что Абель, имея внешность и фигуру Халка Хогана, пока ещё без лысины, но уже с такими же висячими усами, занимается побегами из приютов и кражами, совершаемыми подростками в супермаркетах, являлось для них поводом к ежедневным упражнениям в прикладном острословии. Нет, Абель Торнтон был полностью доволен своей работой, он сознательно добивался назначения именно в этот отдел и имел помимо прочего диплом детского психолога, но наглая парочка, без конца изобретающая новые подколки, надоела ему неимоверно, и, как ни странно, временами ухитрялась радикально испортить настроение. Подумав обо всём этом, он решил в качестве приза купить себе ещё и пару пончиков, а незаметно проскочив на обратном пути мимо нахальных девиц, почувствовал себя победителем. Только вот ясности делу это не добавило. Абель разослал ориентировки, предупредил все патрульные машины в окрестностях, больше он лично сейчас сделать ничего не мог. По идее, следовало отвлечься, заняться чем-то другим, но не получалось. А отвлечься было на что. Абель открыл ноутбук и вывел на дисплей текст своей недавно начатой монографии, посвященной особенностям раскрытия творческого потенциала подростков через фанфикшн. Едва он успел настучать на клавиатуре: «…можно наблюдать на примере недавно завершившейся популярной эпопеи о Гарри Поттере, которая, имея беспрецедентное количество логических нестыковок, не случайно провоцирует возникновение "дополнительной литературы" в таком огромном количестве. Непроработанность окружения персонажей, присутствие в тексте массы погрешностей против логики повествования, а чаще всего жажда справедливости по отношению к тому или иному герою, толкает подростка к написанию произведения, где эти недочёты максимально восполнялись бы. При этом подросток вкладывает в этот текст...» - как в дверь постучали. Абель захлопнул ноутбук, отодвинул его на край стола и крикнул:
- Войдите!
В дверь кабинета вошла полная как его мать, но невысокая молодая рыжая женщина в зелёном коротком пальто. За руку она вела мальчика, по приметам кажется полностью совпадающего со Стюартом Нободи. Дело, похоже, оказывалось совсем простым.
- Добрый день, меня зовут Элен Картер - сказала с порога женщина, решительно прошла к столу Абеля и не дожидаясь приглашения уселась на стул. После этого она деловито стянула с мальчика полосатую шапочку и начала расстёгивать его тёмно-зелёную куртку. Абель вздрогнул, вот оно, это «кажется». Внешность мальчика точно соответствовала описанию, но одежда была абсолютно другой. Он привстал со стула, чтоб разглядеть подробнее, и убедился, что не совпал даже цвет кроссовок. Его движение заставило женщину усмехнуться.
- Ищете «синий свитер, серую куртку с капюшоном и белую вязаную шапку»? – спросила она. – Не трудитесь. Вот вещи, в которых ребёнок был в тот момент, когда я и мой друг подобрали его на улице. Все до последней тряпки.
Она извлекла из сумки небольшой полиэтиленовый пакет и бросила на его стол. В пакете что-то звякнуло. Абель принялся развязывать затянутые узлом ручки и женщина добавила:
- Прищепку на нос оденьте, а то запах там концентрированный.
Абель хотел было спросить какой запах, но в этот момент ручки неожиданно подались и он сам понял какой. Из пакета буквально разило запахом грязи. По долгу службы несколько раз Абелю приходилось общаться с бродягами. От этих месяцами не мывшихся людей пахло примерно так же, разве что здесь не звучала нота спиртного и табачного перегара. Запах вырвался столь мощной струёй и так неожиданно, что Абель непроизвольно отдёрнул голову.
Посетительница усадила мальчика себе на колени и почти сочувственно заметила:
- Это из-за того, что я ручки завязала. Без пакета так сильно не пахло.
- А что звякнуло?
- А вы посмотрите.
Вытащив из ящика стола пару хирургических перчаток, которые валялись там на случай какого-нибудь архитяжелого дела с участием убойного отдела (такие перчатки предписывалось надевать при посещении места преступления), Абель не без труда преодолев брезгливость извлёк из пакета сперва аж заскорузлые от грязи драные джинсы, а затем не менее грязную и драную футболку. Он уже хотел отложить её как до этого штаны в сторону, но его внимание привлекли относительно новые по сравнению с остальными бурые пятна.
- А это что?
- А вы отдайте на экспертизу. Заодно убедитесь, что они большей частью вчерашние.
- Это кровь?
Женщина пожала плечами.
- Мы странно разговариваем. Я бы предпочла более официальный тон беседы. Потому что ребёнка я этим людям не отдам. Более того, если мне, не дай Мерлин, придётся их увидеть, я не гарантирую, что не изу… - она осеклась и закончила, - что отреагирую на их появление адекватно и социально-приемлемо. Я хочу, чтоб им было воздано по заслугам. И хорошо бы по принципам Ветхого Завета.
Абель почувствовал, что она буквально клокочет от ярости, но в следующий момент посетительница выдохнула раз, другой, а потом улыбнулась сидящему на её коленях ребёнку и погладила его по щеке.
- Всё в порядке, Алан, - тихо сказала она.
Абель в это время хотел посмотреть, что же осталось в пакете, он почти опустел, но при этих словах вскинул глаза.
- Алан? Он Стюарт.
- Это они так сказали?
- Естественно.
- Ну, вы знаете больше, чем он. Ему они этого имени не называли.
Мальчик сглотнул, зыркнул на Абеля чёрными глазами, а потом заявил:
- Я Алан, вот. Меня зовут по-правдашнему, настоящим именем. И никакой я не стюард. Это мистер Нобль так говорил, когда я должен был на стол тарелки ставить. Это вовсе не правдашнее имя. Не настоящее. Правда же, тётя Элен? – спросил он под конец у женщины.
- Да, ты совершенно прав, Евлампий, - ответила она и чмокнула малыша в нос, а Абель застыл в ступоре. Это выражение он до сих пор только читал в Сети, им пользовался только один человек. А ещё минуту назад она помянула Мерлина.
- Леди Шалот? – удивлённо спросил он у Элен Картер.
- А вы…
- Рыцарь кубков.
После пары вежливых фраз о радости касательно того, что встреча off-line наконец-то состоялась, Абель сунул руку в пакет и извлёк со дна из-под разбитых грязных кроссовок кожаный собачий поводок со строгим ошейником.
- А это что? – ошалело спросил он.
- А в сводке не указано, у него шарф был? Если был, то вот это он и есть, - в голосе Леди Шалот снова зазвучал яд.
- Так, - сказал Абель. – Я включаю магнитофон.
Два часа спустя Элен Картер, леди Шалот, ушла, уводя с собой маленького Алана. Это было нарушение всех правил и норм, но Абель всего один раз заикнулся о передаче мальчика соцработникам до рассмотрения дела. Леди Шалот, Элен так на него посмотрела, а ребёнок так в неё вцепился, что профессионал в Абеле просто не смог протестовать. Фотографии, которые она принесла, могли быть подделкой, он отнёс их вместе с одеждой в экспертный отдел. Туда же отправился образец крови малыша. Мисс Картер согласилась на медицинский осмотр ребёнка в своём присутствии. Выводы медсестры, дежурившей в их участке, полностью совпадали с выводами, которые были представлены в заключении Дональда МакКинли, имеющего не только высшее ветеринарное образование, но и законченные с отличием курсы первой помощи. Во всяком случае они совпадали касательно общего состояния ребёнка. Ну, а невероятно быстрая регенерация… Во-первых, всё в жизни бывает, а во-вторых, экспертиза в состоянии установить, чья там кровь на шипах ошейника и футболке, и когда она пролилась. Да, оставить мальчика Элен Картер было большим нарушением, но другого выхода Абель не видел. Даже неподготовленному человеку было ясно, что у малыша серьёзные проблемы, и оторвать его он женщины, которой он начал доверять, передать незнакомым людям, означало нанести ему ещё одну большую психологическую травму. Он и к медсестре пошёл только держась за руку леди Шалот. И кровь из пальца решился сдать только после того, как она несколько минут его уговаривала и сама предварительно подверглась этой процедуре. И всё же Абеля не покидала мысль, что что-то тут нечисто. Элен и мальчик говорили одно и то же. Он несколько раз задавал перефразируя одни и те же вопросы, но они всегда отвечали одинаково и ни разу не сбились, однако где-то тут был подвох. Самое неприятное, что Абель не мог понять зачем, собственно, Элен Картер лжёт ему, но при этом развитая для мужчины интуиция твердила, что эта ложь не имеет прямого отношения к делу. Собственно Абель хорошо отдавал себе отчёт в том, что ложь эта задевает его не столько потому что Элен Картер водит полицию за нос, сколько потому что она не доверяет лично ему, Рыцарю кубков, Абелю Торнтону. Леди Шалот наяву оказалась не менее приятной, чем в Сети. Он три раза прослушал запись её показаний, но причину вранья так и не нашёл. Тогда Абель сунул кассету в карман и отправился опрашивать свидетелей. Перепечатать текст с кассеты он собирался позднее и сам. Он вообще хотел всё сделать сам, и по возможности поставить в известность начальство как можно позже. Уж очень немаленьким было допущенное в личных целях нарушение. Первым делом следовало посетить место, где ребёнка нашли, тем более, что как раз сейчас наступало то же самое время и велика была вероятность, что в их сонном пригороде люди будут на тех же самых местах. Следовало опросить жителей окрестных домов, не видели ли они происшествия.
В первом доме Абелю не открыли. А во втором калитка распахнулась ещё до того, как он убрал палец с кнопки звонка. Перед Абелем стоял мальчик лет десяти.
- Здравствуй, - сказал полицейский.
- Здрасьте, заходите во двор, - кивнул мальчик. – Вы по поводу позавчерашнего происшествия?
- Почему ты так решил?
- Да уж наверное потому что вы в прошлом году приходили к нам в школу проводить для пятиклашек профилактическую беседу о кражах в магазине. Я навёл справки у патрульных, вас зовут мистер Абель Торнтон, родились в Лондоне в июле 1972 года. Отец, сэр Арчибальд Торнтон, известный адвокат по уголовным делам, мать – Сесили Торнтон, третья дочь графа Мейнуса, домохозяйка. Вы уже пять лет руководите отделом преступлений несовершеннолетних в нашем участке, собственно, отдел из вас и состоит. А вам говорили, что вы здорово смахиваете на Халка Хогана?
- Говорили, - усмехнулся Абель. Информированность мальчишки была на высоте. В этот момент из дома, наконец выглянула пожилая женщина и что-то спросила у мальчика на неизвестном Абелю языке. Мальчик что-то ответил ей и женщина скрылась в доме.
- Это моя бабушка, она из России. По-английски ни бум-бум, и потом она всё время дома сериалы смотрит и мне носки вяжет. Ну, ещё на пианино играет. А я знаю всё, что тут на улице происходит. И всё записываю.
- Зачем?
- Тренируюсь на супершпиона.
- А школа как же, супершпион?
- А чего школа? Я болею, три дня назад ногу вывихнул, больничный на неделю дали, так что я всё видел.
Мальчишку было не сбить. Он протянул Абелю потрепанный блокнот.
- Вот. Я всё записал, даже чего они говорили. Тротуар узкий, а они так кудахтали, из-за кустов всё слышно было.
- Ну, хорошо, а как по-твоему, что произошло? Письменные показания, это хорошо, но своими словами рассказать можешь?
- А то. Могу конечно. Эти двое ехали еле-еле, тащились, как черепахи. Вон оттуда. А мальчишка выскочил из-за угла и не вписался в поворот. Споткнулся он или поскользнулся я не понял, у меня был не тот угол обзора, но он выкатился прямо им под колёса. Если б они не тащились со скоростью велосипеда, то это бы всё так не кончилось.
- Ну, а почему ты сам не позвонил в полицию, раз ты такой сознательный?
- Вот уж фигушки. Они люди нормальные, они над этим ребёнком раскудахтались, закутали, ошейник этот клятый сняли. Вы только прикиньте, он в ошейнике был, как собака какая-нибудь! Они нормальные. А вам позвони – вы ему ещё будете нервы мотать. Я подумал, лучше они его успокоят и сами придут.
- Ну, а если ты ошибся?
- Ни фига. Больничный кончается, я бы проверил, когда в школу пошёл. Номер-то записан. И потом…
Мальчишка вздохнул, потом сознался:
- Бабушка не поймёт. Давайте без неё всё это провернём. А то она всё равно ничего знать не знает, а по поводу скандала в прессе разохается так, что проповедник вспотеет.
- Скандала? – не понял Абель.
- Меня зовут Питер Дэлтон.
- А, - согласился Абель. – Тогда понятно.
- А вы мне расскажете, кто это его так?
- Не имею права, - покачал головой Абель.
- Да ладно, - возмутился Питер. – Вон я вам сколько рассказал! Нечестно. Вы же уже знаете, откуда он взялся. Наверняка же знаете.
- Это ещё проверять надо.
- Ну и вы врун! – припечатал мальчишка. – А ещё полицейский. Вот!
И он вытащил из-за пазухи вчерашнюю газету.
- Можно подумать! А я между прочим с дочкой этих Ноблей в одном классе учусь, и дома у неё был, и могу ещё чего рассказать, а вы скрытничаете.
- Ну ладно, подловил, супершпион, - усмехнулся Абель, Питер Дэлтон ему определённо нравился. – Что ты ещё можешь рассказать?
- Чур, больше не зажимать информацию от соратников!
- Ладно, идёт, - кивнул Абель.
- Джудит Джейн Нобль попала в сферу моих профессиональных интересов…а чего это мы мёрзнем? – спросил он вдруг и развернувшись, махнул рукой. – Айда за мной.
Абель готов был ещё помёрзнуть, уж больно интересно пошла беседа, но раз уж собеседник предложил пойти в тепло, кто он такой, чтоб отказываться. Шпионская штаб-квартира разместилась в бывшем дровяном сарае, там ему предложили раздеться и сесть на старенькую тахту, место которой по мнению любого рассудительного человека было на помойке, но Абель прекрасно понимал, что настоящие супершпионы предпочитают именно такую обстановку. Куда больше он удивился тому, что десятилетнему мальчишке позволялось топить настоящую печь. Питер раздул огонь, подбросил дров и поставил на плиту старый чайник, явно провалявшийся лет тридцать на каком-нибудь чердаке, прежде чем его снова приспособили к делу. На удивлённый взгляд Абеля Питер только пожал плечами и сказал:
- Меня папа давным-давно научил. А у мамы на родине дети все в три раза самостоятельнее, чем у нас. Так бабушка говорит.
Полицейскому оставалось только покивать головой.
- Так вот, возвращаясь к теме разговора, - голос Питера снова обрёл уверенность и взрослые интонации, которые можно было часто слышать в фильмах, где играл его отец. – В сферу моих профессиональных интересов она попала…дайте блокнот, я сверюсь с записями.
Абель протянул Питеру его растрёпанное сокровище.
- Да, - кивнул Питер. – 1 сентября позапрошлого года после беседы на уроке истории о нацизме во всех разновидностях.
- Странная тема для первого урока.
- Почему? 1 сентября 1939 начало второй мировой войны, - парировал Питер. – Так вот, Джудит была новенькая, она в приготовишки с нами не ходила. А на уроке говорили не только о нацизме, но ещё о том, что в разное время разные люди считались неполноценными. Ну, как рабы в Америке и всё такое. А на перемене Джудит начала высказываться в том духе, что неполноценные всё равно бывают. Понесла что-то про детей наркоманов, которые от природы убогие уроды, годятся только для грязной работы и вообще недоразвитые. Мне это сильно не понравилось, поэтому я начал за ней присматривать. Честно говоря, я ничего не добился, кроме этого разговора и повышенного высокомерия за ней ничего не было. Поэтому когда она летом позвонила и пригласила меня на день рождения, я согласился. Хотел узнать больше. Кто-то должен был ей внушить эту гадость про недоразвитых. И я там кое-что слышал. Я пользовался любой возможностью походить по дому и забрался на кухню. Там кто-то всхлипывал в кладовке. Я точно слышал. Но она тут же явилась, заявила, что мне померещилось и отвела в комнату. А мне не померещилось. Там кто-то всхлипывал, а Джудит врала.
Чайник зашумел на плите и Питер принялся заваривать чай. По идее, Абелю стоило бы отказаться от угощения, но мальчишка ему нравился, а антураж был забавный и напоминал Абелю собственное не столь уж далёкое детство. Да, собственно, оно было к нему ближе чем к кому другому. Ведь в Доме на озере его по-прежнему ждала его комната с теми же старинными хоть и девчачьими обоями, и лампа на керосине, найденная на чердаке, с абажуром из цветных стёкол, и камин, перед которым он старшеклассником рассматривал альбомы с картинами Уотерхауса. И мама всегда была готова выслушать и понять точно так же как двадцать или даже тридцать лет назад. И дощатый домик по-прежнему стоял на ветвях старого дуба в саду, ожидая теперь уже его детей и племянников. Так что Абель выпил чаю, обговорил с Питером возможную необходимость повторения показаний в участке под протокол и только после этого отправился к семейству Нобль. Однако тронув машину и почти уже подъехав к нужному дому, Абель затормозил. Внезапно ему пришло в голову следующее соображение. Если всё, сказанное Элен Картер, маленьким Аланом и Питером правда, то соваться к Ноблям без официально возбуждённого дела и ордера прокурора на обыск было безумием и авантюрой. Сейчас они максимум на скорую руку оборудовали детскую, в которой якобы жил их больной племянник. Они рассчитывают, что запуганный ребёнок когда его найдут ничего не скажет, а следов дурного обращения не останется. Именно поэтому они заявили лишь на следующее утро. И пропал он по их словам позже, чем на самом деле. Если сейчас заявиться к ним без ордера, они его попросту выставят за дверь, а сами благополучно уберут все следы его пребывания в кухонной кладовке. Нет, решил Абель, сейчас он только опросит соседей, а к Ноблям пойдёт завтра с утра. А сегодня подготовит всё, чтоб утром ордер был подписан. Подгонит экспертов, пошлёт срочные запросы по прошлому месту жительства, а потом съездит проверить в каких условиях мальчик живёт теперь.



Глава 36. Шесть лет и пять месяцев спустя. День третий. Северус

Отдав Поттеру воспоминания миссис Нобль, Северус вернулся в Олдворт и засел за отчёт о двухгодичных блужданиях Сержа Санфруа по джунглям Амазонки в поисках ингредиентов для зелья абсолютной памяти. Следовало составить его так, чтоб стало ясно, что основная цель поездки потерпела полнейший крах. По идее эта фальсификация была не так уж сложна, но мысли Северуса не желали концентрироваться на несуществующем маршруте несостоявшейся экспедиции. Он раз за разом возвращался мыслями к встрече с Поттером, к странному поведению мальчишки и собственному. А более всего к не раз посетившему его за эту встречу ощущению, что он идёт на поводу у привычки, вместо того, чтоб выражать те чувства и мысли, которые имеют место на самом деле. Перо всё чаще замирало над пергаментом без движения, а взгляд Северуса погружался внутрь себя, однако никакие выводы не приходили ему в голову, и это заставляло его прокручивать утренний разговор с Поттером ещё и ещё раз в надежде на то, что он поймёт наконец что-то важное о них обоих. Из этих мыслей его вырвало приглашение домового к обеду, за что Северус готов был ему сказать огромное спасибо, однако не сказал, и вновь отметил про себя, что на сей раз не сделал то, что хочется и от чего никому хуже не будет. Обычно за обедом они с домовым перекидывались хоть парой фраз, однако на сей раз трапеза прошла в молчании, и лишь поставив на стол ставший уже традиционным самовар, Патрикей Кузьмич заметил:
- Что-то вы, батенька, сегодня задумчивы не в меру. Что-то ещё стряслось?
- Да в общем-то ничего, - несколько нерешительно проговорил Северус. Домовой всегда был к нему доброжелателен, и к тому же обладал в силу долгой жизни большим опытом, поэтому возможно мог сказать что-нибудь полезное о том, что Северус стал в себе замечать. В процессе размышлений он вспомнил, что отмечать эти несоответствия начал не сегодня, просто именно в разговоре с Поттером они вылезли на передний план и стали особенно заметны.
- Для «ничего» на вашем лице, батенька, слишком много озабоченности, - заметил домовой, наполняя чашку Северуса горячим душистым чаем.
- Не так давно стал замечать, что время от времени делаю и говорю не то, что хочется, а то, к чему привык. Или наоборот не делаю. Опять-таки в силу привычки.
- Так это, сударь мой, вполне логично, - пожал плечами Патрикей Кузьмич.
- Вот как? – вежливо удивился Северус.
- Это вас проблемы отпустили. Вы расслабились и стали больше на себя похожи.
- Где-то в ваших рассуждениях хромает логика, - невесело усмехнулся Северус. – Я замечаю, что стал не похож на себя, а вы говорите, что всё наоборот. Я уж не говорю о том, что проблем у меня и сейчас хоть отбавляй.
- Ох, батенька, не везёт вам со мной, терапевт из меня недурной, иначе вы бы изменений не заметили в силу их отсутствия. А вот аналитик я неважнецкий, а вам всё для себя разъяснить надо, рассудок ваш на веру ничего не примет. Проблем у вас меньше. И они не столь глобальны как прежние, а главное, вы почувствовали поддержку. Что же до логики моего высказывания, то неужели вы всерьёз считаете, что таковы, каким видят вас…да вот хоть те же студенты?
Северус удивлённо посмотрел на домового, а тот, отхлебнув чая, продолжил:
- Я вам, батенька, больше скажу. Неужели вы думаете, что вы таковы, каким видите себя в зеркале?
- До сих пор я наивно полагал, что отражение более-менее точно передаёт мои черты, - хмыкнул Северус, в свою очередь пригубив горячий ароматный напиток.
- Обернитесь, - предложил домовой. – Посмотрите в зеркало.
Северус развернулся на табурете и несколько секунд вглядывался в своё привычно безобразное отражение, затем вновь обернулся к домовому.
- Ну и?
- А теперь вспомните…ну, скажем…первое своё открытие в зельеварении. Ну, вспомните, как это было. И снова посмотрите в зеркало.
Северус без особого труда вспомнил, как засияла правильным бирюзовым цветом жидкость в котле, как по его оборудованной в заброшенном классе лаборатории пополз терпкий пряный запах. Как восторг пошёл из живота в обе стороны сразу, и он одновременно задохнулся от счастья и ощутил, как засосало под ложечкой от недоверчивого осознания того, что он только что создал новое зелье.
- Смотрите. Не в себя, в зеркало смотрите, батенька!
Он с трудом сфокусировал взгляд на стеклянной поверхности. Отражение зримо изменилось, он показался себе моложе, губы слегка растянулись в улыбке, он определённо был не так отвратителен, как минуту назад.
- Вы говорили, что один раз вам довелось увидеть вашего ребёнка. Вспомните, как вы смотрите на него, - раздался за спиной Северуса требовательный голос Патрикея Кузьмича. И словно само собой на поверхность сознания выплыло воспоминание, как он жадно смотрит через калитку на крошечный свёрток в одеяле на руках у няньки. Как хочет коснуться и поцеловать. Как жаждет быть нежным со своим малышом.
- А теперь в зеркало! – велел домовой.
На сей раз, хоть и очень недолго, всего пару секунд, а может и того меньше, Северус увидел в зеркале совершенно нормального человека. Может там отражался и не красавец, но и отвратительного в нём ничего не было. В следующую секунду отражение стало растерянным, и домовой сказал из-за спины:
- Хватит пока. Чай стынет.
Северус машинально отвернулся от зеркала, взял чашку и сделал хороший глоток. Домовой же улыбнулся и невозмутимо сказал:
- Вот это, батенька, были вы. Во втором и третьем варианте. А то, что вы видели сначала, то, что вы демонстрируете всем вокруг, и, что хуже всего, самому себе, это, извините, пугало.
- Пугало?
- Именно так, сударь мой. Для отпугивания окружающих. И притом вам очень обидно, что окружающие пугаются, нет?
- Никогда не стремился к популярности, - сварливо заметил Северус.
- Но вы, батенька, человек. Людям свойственно хотеть, чтобы их любили. Хотя бы немногие. Сами себе ответьте, прав я или нет. Без честного ответа этот разговор продолжать нет смысла.
Северус хотел было откреститься от подобных инсинуаций, заявить, что плевать ему на отношение окружающих и их благодарность, которой всё равно не дождёшься, но вспомнил Поттера, который сегодня утром честно безо всяких понуканий попросил прощения в том, в чём даже, если хорошенько подумать, не так уж на сто процентов был виноват. И вспомнил, что вопреки всему ему было приятно, когда тот же Поттер выразил ему благодарность. И в этом придётся признаться действительно хотя бы себе самому. А заодно опять отметить разницу между правдой и привычкой.
- Ну, допустим, - осторожно озвучил он своё согласие с домовым.
- Но при этом вы всем своим видом показываете, что вам никто не нужен, что вы терпеть не можете окружающих и что подходить к вам небезопасно.
- Мне кажется, вы намекаете на то, что я сумасшедший, - холодно заметил Северус.
- Отнюдь, милостивый государь, отнюдь. Позволено ли мне будет напомнить вам обстоятельства нашего знакомства?
- Я помню.
- Я видел, каким вы были ребёнком. А потом я увидел вас взрослого. Вы оба, я позволю себе так выразиться для ясности, были очень неглупы, довольно прагматичны, логика весьма развита была уже в трёхлетнем возрасте, и так далее. Но ребёнок был довольно мягкий, охотно откликался на ласку, доверял мне, а взрослый немедленно занял агрессивную позицию. Вы начали защищаться сразу, как меня увидели. Более того, вы ожидали нападения ещё до этого.
- Это называется «жизненный опыт», - усмехнулся Северус. – не выработай я этого, я давно был бы мёртв. Вероятно даже до выпуска не дотянул бы.
- Несомненно в некотором роде это опыт, однако согласитесь, отнюдь не все окружающие стремятся на вас напасть и причинить вам боль.
- Думаю, большинство.
- На этой планете живёт около шести миллиардов человек. Согласитесь, подавляющее большинство из них вообще не подозревает о вашем существовании, - улыбнулся домовой. – И мы приходим к тому, что магглы обозначили термином невроз. А проще говоря, порча характера. У вас радикально под воздействием внешних факторов испортился характер. Грустно признавать, но чаще всего первыми людьми, которые прикладывают к этому руку, становятся родители. Ещё чаю?
Северус кивнул, и Патрикей Кузьмич наполнил его чашку.
- Чтобы понять, почему вы стали таким, каким стали, вам придется много вспоминать.
- Я могу дать вам Омут памяти, - не скажу, что горю желанием, но почему бы, собственно, нет. И вы сразу поймёте, почему я стал таким, каким стал.
- Знаете, батенька, моего опыта вполне хватает, чтобы это представлять себе и без жертв с вашей стороны. Это вам надо вспоминать, и не ныряя в этот ваш Омут, а просто по-человечески проговаривая вслух то, что с вами когда-то случилось. И понять, почему вы стали таким, каким стали.
- Да что вспоминать-то? Что меня, скажем мягко, не ждали? Что я родителям жизнь испортил? Что…
- Стоп. С этого места, батенька, поподробней, пожалуйста.
- С какого?
- С вашего высказывания касательно жизни родителей.
- А чего тут подробнее? Отец детей не хотел, мать ему назло забеременела. Скандалы начались сразу.
- Прекрасно, милостивый государь, только вы-то тут при чём?
- Что значит при чём?
- Ну вы лично чем виноваты, что они скандалить начали?
- Да не будь меня…
- Батенька, да вас хлебом не корми, дай взвалить на себя чужие грехи. Сами-то подумайте, прикиньте трезво, ваше ли это было решение? Вы сознательно вознамерились появиться на свет и разрушить родительскую жизнь?
- Ну что вы, Патрикей Кузьмич, чепуху несёте? Как я мог сам этого захотеть?!
- Да нет, батенька, чепуху несёте вы. Если вы сами признаёте, что это не ваш выбор и вас никто не спрашивал, то о какой ответственности за супружеский лад родителей вы говорите? Почему вы должны отвечать за их скандалы?
Северуса взяла на пару секунд оторопь, а домовой добавил:
- Почему вы вообще решили, что именно вы виноваты в их разногласиях?
- Да мне всё время это говорили, - не успев опомниться сказал Северус.
- Что вам говорили?
Перед глазами Северуса начали проноситься упрятанные до сих пор на самое дно воспоминания детства. Вот он учится писать и ставит в тетради здоровенную кляксу, а раздражённая мать подсовывает промокашку и бранится: «Весь в папашу, дьявол косорукий! Зачем я тебя только рожала!» А вот он попытался нацарапать гвоздём картинку на боковине кресла и застигнут отцом: « Ведьмино отродье! Только бы тебе вещи портить! - орёт отец, крепко держа его за шкирку и расстёгивая ремень. – Я из тебя дурь-то выбью!» Ещё несколько подобных моментов промелькнуло в памяти, и Северус резюмировал:
- Говорили, что от меня только неприятности, что незачем было меня рожать, что от ведьмина отродья ничего ждать не приходится. Первое утверждение было обоюдным, иной раз мне казалось, что только в этом они и солидарны. Второе утверждение мамино, а третье принадлежит отцу.
- И вы с детства усвоили, что вы плохой ребёнок, что вас не за что любить и что даже дома небезопасно. Вот она ваша проблема, батенька. И с годами она только усугублялась. А при этом любой ребёнок хочет, чтоб его похвалили, приласкали и сказали, что он хороший. Этот ребёнок никуда не делся. Но он пошёл дальше, в школу, с уверенностью, что ничего хорошего его там ждать не может.
- Вовсе нет, - запротестовал Северус, - я ехал в школу с восторгом. Там я мог столько всего узнать. И там не было родительской грызни и отцовой выпивки.
- Не путайте, батенька, божий дар с яичницей, - поморщился домовой и не спрашивая второй раз, подлил Северусу чая. – Конечно вы многого ждали в плане образования, перспектив, а также, вероятно, в плане улучшения бытовых условий. Но я говорю о межличностных отношениях. О том, что вы не больно-то доверяли своим будущим однокашникам. Ведь если вам не рады были даже родители, так с чего бы вам обрадовались посторонние люди.
- По-моему это логично, - заметил Северус.
- Но это не способствует появлению близких людей. Уже тогда вы держали дистанцию. И с годами дистанция только увеличивалась. Возникает порочный круг, батенька. Вы не доверяете окружающим и не подпускаете их близко, они видят, что вы им не доверяете и отворачиваются. Вы видите, что они отвернулись, говорите себе: «Я был прав» и когда кто-то всё-таки подходит, вы, в уверенности, что он тоже отвернётся через некоторое время, предпочитаете оттолкнуть его сразу, чтоб потом не было больно. Тот, кого вы оттолкнули, законно обижается и возможно делает вам что-то неприятное. Вы говорите: «Я был прав»…. И так без конца. Результат вы наблюдаете ежедневно в зеркало. Это не вы. Это не тот мальчик, который хочет, чтоб его любили, это ваша проблема, разросшаяся до глобальных размеров. Вы хотите, чтоб вас любили и одновременно не позволяете себя любить. Всё это выражается одной пословицей, очень ёмко, но неприлично, так что цитировать не буду.
- Что за пословица?
- Ну, если по-вашему, то вы хотите одновременно и съесть пирог, и оставить его на тарелке.
- Ну и что тут неприличного?
- Так это по-вашему. А если по-русски, да без эвфемизмов, то вы хотите и на *** сесть и целкой остаться.
Северус не понял фразу, домовой перевёл дословно и усмехнулся:
- Да вы покраснели. Надо же. Я вижу, что ваше невеликое терпение кончается, батенька, но вот что я вам ещё скажу. Вам трудно будет позволить себя любить даже вашему сыну, а ему ведь ещё и мама нужна.
У Северуса действительно заканчивалось терпение, ему казалось, что домовой ничего не знает о нём, о том, что он доверял одному человеку, но Лили, она бросила его, хотя он всё сделал, чтоб она простила. Он хотел, чтоб она любила его, но она ушла. Даже она, так что о других говорить. Продолжать разговор не хотелось, поэтому Северус встал и принялся молча убирать со стола, давая понять, что разговор закончен. Однако ночью он долго вспоминал и пытался посмотреть на свои воспоминания с точки зрения предложенной Патрикеем Кузьмичом. Получалось не слишком удачно, но где-то в глубине души Северус чувствовал, что домовой прав. Наверное не всё так просто, но очень хочется видеть в зеркале нормального человека хоть немного дольше двух секунд, и с этим надо было что-то делать.



Глава 37. Шесть лет и пять месяцев спустя. День третий. Продолжение

- Алан, солнышко, ты помнишь, что я говорила утром? Пора заниматься.
Господи, говорит как тот самый социальный работник.
- Да, тётя Элен.
- Мы с тобой каждый день будем заниматься, хорошо?
- Конечно, тётя Элен.
- Когда я получу зарплату, мы с тобой оборудуем тебе место для занятий, а пока положим на стул подушку, чтоб было повыше. Сидеть надо правильно, а то потом будет спинка болеть.
- А разве на подушке можно попой сидеть?
- Почему бы нет?
- Тётя Шарлотта сердилась даже если Виктор и Джудит не убирали подушки с дивана, когда смотрели телевизор.
Ну что тут скажешь? Ноу комментс, как говорится.
- Ровная спина важнее подушек, Алан. Знаешь, есть такая сказка, где героя проверяли, про него сказали, что он совсем не жалеет вещи. И тогда десять слуг хана, это человек вроде короля, пошли к тому юноше, вскочили на его лучших лошадей и стали их беспощадно гонять по полю. Когда они приехали обратно, лошади готовы были упасть от усталости. И юноша сказал этим слугам, что они поступили очень неразумно, надо было хотя бы подложить под себя попону, а теперь у них все штаны пропитались лошадиным потом. Слуги хана удивились, почему он их штаны жалеет больше, чем свой скот, и юноша тогда ответил, что жалеть надо не штаны и не скот, а людей. Ясно тебе?
Кивает.
- А что тебе ясно?
- Что надо ходить в сухих штанах.
- Надо жалеть свою спину, а не диванные подушки, Алан. Вот что я хотела тебе сказать.
- Но сказка же про штаны.
- И сказка про то же самое. Вот представь. Во-первых, они в своих мокрых штанах могут простудиться и заболеть. Во-вторых, штаны у них от лошадиного пота стали грязными, а значит кто-то должен будет очень устать, отстирывая эти штаны. А некоторые штаны, те, что постарше, при стирке порвутся, и кто-то будет шить новые и тоже потратит много сил и времени. Юноша жалеет всех этих людей. А я жалею тебя, подушку можно новую купить, не говоря о том, что ничего особенного с ней не сделается, если ты на ней посидишь, а спину новую себе не купишь. Всё, хорош спорить. Тащи свои тетрадки и книжки, а я подвину стол, чтоб нам обоим было удобно. Потому что заниматься будем оба.
Ну вот и славно, потопал за своими учебниками. Надо передвинуть стол к компьютеру поближе. Тогда я смогу вышивать и одновременно буду видеть, как у него идут дела.
Вот так. Теперь поставить настольную лампу, отыскать свои цветные карандаши и придвинуть к компьютерному столу свой вышивальный станок. Когда Алан возьмётся за упражнения, я смогу повышивать.

Он теперь будет учиться. С настоящим столом и с тетрадками. Тётя Элен сказала, что немножко попозже купит ему специальный столик и стулик, а пока он будет сидеть на подушке. Тётя Элен говорит, сидеть нужно правильно, чтобы спинка не заболела. Она ему ещё на улице тоже говорит, чтоб он не горбился. Она сказала, надо поднять голову, чтоб уши были над плечами, а потом представить, что из макушки на небо идёт ниточка и за эту ниточку кто-то держит. А тётя Шарлотта говорила, что на небе живёт бог. Но бог же не может его держать за ниточку, он только хорошим детям всё делает. Тётя Шарлотта показывала Джудит и Виктору, как надо разговаривать с богом, хотя он всё равно и не отвечает. Надо каждый вечер складывать ладошки, смотреть вверх и говорить всякое, чего хочешь, только ещё обязательно надо попросить всех в конце благословить, а потом сказать «аминь». Непонятно, что это такое, благословить, и аминь тоже непонятно. Тётя Элен говорит, что он хороший мальчик, но не говорит, что надо обязательно говорить с богом. Зато надо учиться, а это очень-очень-преочень интересно. И у него теперь карандаши в железной коробке с гномиком на крышке. Очень красивые. Там в коробке целых двенадцать карандашей. Он принёс все тетрадки и книжки. Верхняя тетрадка была по арифметике и теперь ему надо наклеить наклейки. Тётя Элен всё-всё объяснила. Что полосочка это минус, значит надо отнять что-нибудь от чего-нибудь. Крестик это плюс, значит надо добавлять, а две одинаковые полоски – это значит равно, потому что они одинаковые. И ещё были всякие новые слова: «слагаемые», «сумма», «разность». Там в тетрадке примеры. Нарисованы большие цифры, а под ними нарисованы всякие штучки: бабочки, мячики, кубики, цветочки и всякое такое. Только под одной цифрой не нарисованы. И надо взять наклейки и наклеить сколько там должно быть. Вот например сначала надо было к одной пчёлке прибавить ещё три пчёлки. Это всего четыре. Надо было после равно наклеить под цифрой четыре пчёлки и раскрасить цифру. А потом было четыре мячика минус два мячика. Алан сразу понял, что получится, два мячика осталось, потому что они сразу были нарисованы. А надо было понять сколько отняли, чтоб осталось всего два мячика. И наклеить сколько отняли. И Алан всё понял и тогда тётя Элен сказала, чтоб он дальше сам клеил наклейки, если будет непонятно, то чтобы сказал, а она пока будет вышивать.
У неё есть такой специальный столик, на нём натянута вместо доски тряпочка и тётя Элен цветными нитками её раскрашивает. Там красивая девушка сидит, и у неё тоже такой столик, только у тёти Элен столик прямоугольный, а у девушки на картинке он большущий и круглый.
Он немножко посмотрел, а потом ему велели не отвлекаться и тогда он стал клеить наклейки. Он выучил правила. Тётя Элен ему сказала, а он выучил. Например: «Чтобы найти неизвестное слагаемое надо из суммы вычесть известное слагаемое». Значит надо накрыть ладошкой на последней картинке столько штук, сколько нарисовано вначале, а потом посчитать, что осталось, и наклеить под цифрой. А потом он подумал, что получается нечестно. Он же уже видел два примера назад, что вот эти два колёсика друг на друге – это восемь. И тут в ответе нарисовано восемь, значит ему уже даже считать не надо, надо просто наклеить восемь цветочков, потому что тут от девяти цветочков отнимали один цветочек. Он немножко подумал, а потом спросил тётю Элен. И тогда она сказала, что это как раз для того, чтобы он запомнил цифры. Какая цифра сколько обозначает. И тогда она сказала, что раз он уже запомнил, то он может попробовать разгадать загадку с цифрами. И она дала волшебный квадрат, где надо было поставить цифры, которых не хватает. Тётя объяснила, как надо ставить, и несколько штук они поставили вместе, а потом он стал сам ставить, только тётя Элен велела, чтобы он рассказывал почему ставит эту цифру. И он только два раза ошибся, но он писал карандашом, поэтому ошибку стёрли и он всё поставил правильно.
А потом они стали учить буквы. Он почти помнил алфавит, который ему вчера утром мальчики сказали, только немножко сбился. А вот как буквы пишутся, он со вчерашнего дня почти совсем забыл. Но Тётя Элен не заругалась, а похвалила, что он хорошо сказал алфавит и сказала, что сегодня надо выучить как пишутся три буквы. И нарисовать, что с них начинается. И он тогда стал писать в тетрадке. Только не карандашом, а настоящей ручкой с чернилами. Это было очень трудно, но тётя Элен сказала, что тяжело в учении, легко в бою, и что потом зато он будет писать очень красиво. А потом он нарисовал картинку, Там был мальчик, который нёс в корзине шоколад, яблоки и абрикосы, навстречу ехал ещё мальчик на велосипеде, он был в фартуке. Рядом под часами стоял клоун с голубым мячом, на котором сидел чёрный муравей, а в небе были тучки, над которыми летел ангел. Так что на картинке было по пять слов на каждую из выученных букв алфавита. (apple, apricot, ant, angel, apron, bicycle, boy, basket, ball, black, cyan, clown, cloud, chocolate, clock) И тётя Элен тогда его похвалила и сказала, что он может поиграть. И что картинку они повесят на холодильник на магниты. Это было так здорово, потому что только картинки хороших детей вешают на холодильник. Вот картинки Джудит и Виктора туда вешали, а ему даже не разрешали рисовать. Он вообще-то сказал тёте Элен с самого начала, что он не умеет рисовать, но тётя Элен сказала, что все дети умеют рисовать и картинка у него получилась. Она теперь будет висеть на холодильнике. Они сразу пошли на кухню и повесили. А потом он пошёл играть на диван, а тётя Элен стала снова раскрашивать нитками тряпочку. Тётя Элен нашла на полке в шкафу ещё одну игрушку. Там такие красивые прозрачные разноцветные пластинки с прорезями надо было соединять и получались всякие красивые штуки. И он стал делать всякие штуки. Тётя Элен ему показала, как надо. А потом пришёл дяденька полицейский, и тётя Элен сказала, чтоб он не ходил на кухню, что им с мистером Торнтоном надо поговорить о взрослых вещах, и что его ни за что не отдадут. Она поставила ему мультик на компьютер, он называется «Все псы попадают в рай» и сказала, что потом всё ему расскажет, а пока чтоб он смотрел мультик.



Глава 38. Шесть лет и пять месяцев спустя. День третий. Продолжение. Абель

Абель Торнтон, получив на руки результаты экспертизы, в которых говорилось, что фотографии подлинные, напечатаны сегодня утром, а кровь на футболке не старше двух дней и идентична сданному Аланом образцу, написал подробную докладную, касательно допущенного им нарушения правил передачи несовершеннолетнего под опеку и вытребовал ордер на обыск в доме семьи Нобль. Он также получил ответы с прежнего места жительства семейства и даже свидетельские показания. Прочтя их, он примерно понял, какие мотивы двигали Шарлоттой Нобль. Как человеку много читавшему, они Абелю были понятны, но ни с какой точки зрения они не заслуживали ни малейшего снисхождения, и он с огромным, полным злорадства удовольствием, попросил коллег из тамошнего экономического отдела выяснить куда делись деньги, унаследованные Аланом после смерти матери. Абель был убеждён, что Нобли прикарманили наследство мальчика, пусть и не слишком большое, но несомненно существующее, учитывая, что его дед был единственным в городке юристом и человеком явно не бедным. Стоит только получить документальное свидетельство этого факта и защита уже не сможет на суде говорить о психической неполноценности и в силу этого превратно истолкованных религиозных чувствах. Подлинный фанатизм редко уживается с банальным рвачеством, а ханжество никто ещё не сумел сделать психическим отклонением. Дело не было слишком сложным. Нобли конечно спрятали концы, но они были отнюдь не профессионалами, и эти концы были спрятаны ровно до тех пор, пока их не начали искать.
За всеми этими делами довольно быстро наступил вечер, и Абель отправился, как и запланировал, инспектировать условия жизни мальчика, благо начальство не стало сильно придираться к его решению, и даже согласилось предоставить ему права соцработника, курирующего данного ребёнка.
Квартира, в которую он вошёл, оказалась очень маленькой. Это была явно квартира на одного, у ребёнка здесь не могло быть своей комнаты. Откровенно говоря, Абель не понимал явно завышенных требований к усыновителям. Почему родить можно сколько угодно при любых финансовых возможностях, а усыновить – только имея определённый статус-кво? Те же Нобли обладали этим статусом, и что хорошего? Однако в данном случае придётся считаться не с его мнением, а с мнением судьи, а значит, он должен будет помочь леди Шалот поменять жильё. В комнате он обнаружил совершенно довольного жизнью малыша, собирающего разноцветные конструкции из пластиковых пластинок и … ещё одну леди Шалот. Вышивка была почти закончена, оставался лишь самый низ картины. Абель снова подумал, что хозяйка этого дома действительно леди Шалот, скованная проклятием стереотипов. Здесь, на этой картине, она должно быть была такой, какой мечтала бы стать – стройной грациозной красавицей с точёной длинной шеей и роскошной гривой вьющихся белокурых волос, на которых можно было сидеть.
Он вспомнил её аватарку на форуме, и подумал, что видимо это было что-то из разряда самоуничижения. А потом он пошёл вслед за ней на кухню пить чай, а малыш остался в комнате с мультиком и настоятельной просьбой не соваться на кухню.
- Каков вердикт? – поинтересовалась Леди Шалот, едва он сел за стол.
- Смотря что вы имеете в виду, - осторожно ответил Абель.
- А то вы не знаете, - ответила она, наполнив чайник водой из бутылки и вынимая из буфета чашки.
- Вообще-то возможны два варианта, - усмехнулся он, прикидывая, как бы подипломатичнее сказать ей, что с таким финансовым положением ей не светит стать опекуном ребёнка. – Перспективы на оформление опеки и виды супругов Нобль на небо в клетку.
- Я верю в реинкарнацию и карму, так что чёрт с ними, с Ноблями. Им отольётся.
- Стало быть, опека.
- Я предпочту усыновление. Но в любом случае у меня вряд ли хорошие шансы.
- И да, и нет. С одной стороны проблемный ребёнок вам доверяет и уже у вас. Вы им занимаетесь, он к вам привык, а к моменту суда привыкнет ещё сильнее. С другой стороны даже самый снисходительный судья не может игнорировать букву закона, а в нормативных актах прописаны условия, которыми вы не обладаете. Кем вы работаете?
- Сейчас консьержкой. Это конечно не ахти какая зарплата, но зато я могу трое суток полностью посвятить ребёнку, а на сутки дежурства брать его с собой, поскольку там есть диван, где спать, стол, где заниматься и принимать пищу и полный комплекс бытовых удобств.
- Но предпочтение всегда отдаётся семейным парам с определённым уровнем дохода.
- Но семейной пары нет, а я есть. И он боится, что его куда-либо отдадут.
- Но вы могли бы быть фрилансером, в конце концов. Это больший доход.
Леди Шалот усмехнулась:
- Честно говоря, я довольно ленива и совсем не обладаю пробивными свойствами характера. Если бы вы видели, в каком виде квартира пребывала до того, как я подобрала этого малыша. Это была помойка в чистом виде.
- Сейчас так не скажешь, - Абель был удивлён, а Леди Шалот пожала плечами:
- Сейчас я протираю пол каждое утро. И мою лапы собаке после каждой прогулки. Детя′м чистота нужна. Ребёнки, они в грязи расти не могут. Так что естественно я немедленно начну искать работу.
Абель вспомнил роскошную картину в комнате.
- А почему вы не зарабатываете вышиванием? Ведь это такая красивая картина там, в комнате.
Леди Шалот раздражённо фыркнула, похоже, он задел больную тему. Затем она извлекла из кармана джинсов мобильный телефон и быстро защёлкала кнопками, кивком головы попросив его подождать. Захлопнув через минуту крышку, она спросила:
- А вы готовы выложить за неё тридцать девять тысяч восемьсот семь фунтов? Без багета.
- Конечно, - немедленно ответил Абель. Он вырос в весьма зажиточном семействе, так что цена его не слишком ошеломила. – Когда она будет готова?
- Вы что, серьёзно? – а вот Леди Шалот, явно была ошеломлена.
- Естественно, - пожал плечами Абель. – Вы её наверное лет пять делали.
- Ну, положим, не лет пять, а всего лишь десять месяцев. И через неделю-две могу закончить. Но только потому что вышиваю чуть не втрое быстрее норматива. Если считать по временным и скоростным нормативам, то у меня должно было на неё уйти 360 рабочих дней И то, я считала по самой высокой скорости, хотя там много одиночных крестиков. Но тогда бы получилась вовсе несусветная сумма.
- Вот видите, - теперь Абель достал телефон, открыл калькулятор и произвёл подсчёт. – Это четырнадцать с половиной календарных месяцев работы. И при делении получается как раз обычная среднебританская зарплата. Ещё же и положенный отпуск надо учесть, а так же страховку, коммунальные платежи и выплату налогов. А если вы работаете быстрее, то это только ваша заслуга. Итак, вы уверены, что сможете с ней расстаться?
- С удовольствием. Мне, если подумать, и повесить-то её негде. Но…
- Что?
- Мне почему-то не кажется, что у полицейского, пусть даже и руководителя отдела, зарплата позволяет делать такие траты.
- Не берите в голову, - улыбнулся Абель. – Я в этом отношении смахиваю на героя романов Нейо Марш.
- Полицейский-джентльмен? – усмехнулась Леди Шалот.
- Да. Мне хватает на жизнь моей зарплаты полицейского, потребностей у меня не так уж много. Но если появляется столь приятная и во всех отношениях полезная возможность себя побаловать, то почему, собственно, нет?
- Знаете, - осторожно сказала она. – Мне не нужна благотворительность.
Собрав воедино всю имеющуюся у него серьёзность, Абель уверил:
- Это не благотворительность. Видите ли, леди Шалот мой любимый персонаж практически с детства. Благодаря ей я открыл поэзию, благодаря ей работаю там где работаю. Во многом, она определила мою жизнь. А это лучший из имеющихся портретов. Я уж не говорю о том, что то, что в былые времена назвали бы состоянием, мне оставила в наследство как раз тётушка, подарившая мне в своё время на день рождения том Теннисона. Короче, я действительно хочу иметь эту картину, я в состоянии понять, что названная вами цена адекватна. И я вполне могу её заплатить.
- Что ж, - пожала плечами Леди Шалот. - Меня легко убедить, особенно если мне самой хочется, чтобы убедили. Получив эти деньги, я смогу решить большинство финансовых проблем и буду иметь время для поиска новой работы, достаточной для нашего суда, которому почему-то недостаточно того факта, что отрывать от меня этого ребёнка будет изуверством по отношению к нам обоим. И который не в состоянии понять, что этому малышу после той кладовки собственная комната нужна как вода в ботинках..
- У вас с ним проблемы?
- Не сказала бы.
- Но это ведь проблемный ребёнок.
- Проблемы у него, а не у меня. Это не мне снятся кошмары, и не для меня хорошесть и послушание являются синонимами. И это не я пытаюсь хвататься за любую домашнюю работу, пытаясь доказать свою полезность, чтоб не дай бог не прогнали вон, не выпороли и не отдали обратно.
Абель несколько опешил. Он именно это имел в виду, но разве это не было для неё проблемой? Должно быть удивление отразилось на его лице, потому что она усмехнулась:
- Что вы на меня уставились? Это всё его проблемы. Не мои. У меня с ним проблем нет, есть задачи. Задача успокоить, объяснить в двадцатый раз, что я никому его не отдам и ни за что не ударю, рассказать сказку и объяснить смысл. И дать ему в тактильном отношении пройти, наконец стадию двухлетнего.
- Не понял последнего, - насторожился Абель.
- А вы не знаете, наверно. Эти дети преступлений ещё не совершают. Когда малыш года в два начинает осваивать общение со сверстниками, он поиграет с ними минут пятнадцать, а потом бежит к маме, залезает к ней на колени и сидит пару минут. Не со страху, не от обиды. Просто так. Потом слезает и спокойно идёт обратно играть, и так всю прогулку.
- И?
- А он играет на диване, периодически подползает к краю ко мне поближе, когда я за компьютером. Или просто рядом, если я на том же диване, сидит. Ему хочется на ручки, но он боится.
- Вы изучали психологию?
- Я женщина, - фыркнула Леди Шалот. – К тому же я умею читать и у меня с полдюжины племянников от 16 до 4 лет. А через пару месяцев ещё один родится. Так что мне не особенно нужно изучать психологию. Разве что для того, чтобы рационально объяснить всё потом вам. Тактильных ощущений в младенчестве ему недодано. И чувство безопасности для него дело будущего. И его сейчас надо буквально облизывать, по принципу ласки много не бывает.
Слушая её и, пожалуй, соглашаясь со сказанным, Абель машинально кивал, глядя в пространство перед собой, взгляд его блуждал, пока не упал на висящую на холодильнике картинку. Этому его учили, толковать детские рисунки.
- Какая странная картинка, - задумчиво сказал он. - Если с точки зрения психологии, то тут присутствует двойственное восприятие себя, поскольку мальчиков нарисовано двое… Чего вы смеётесь?
Смех Леди Шалот был таким заливистым, что хотя смеялись над ним, губы Абеля непроизвольно тоже расползлись в улыбку.
- Поменьше бы вам думать о психологии, - сквозь смех сказала Леди Шалот. – Это просто учебная картинка, а мальчиков два потому что всучить одному и корзину, и велосипед было проблематично. Здесь просто нарисовано по пять слов на каждую из трёх первых букв алфавита. А для несообразительных, вроде вас, Алан даже подпись в углу сделал. Видите? АВС.
- Это вы сами придумали такое нарисовать?
- Бог его знает. Может, прочла где-нибудь.
- Кстати, как у него с умственным развитием?
- Нормально, всем бы такое. Алфавиту его вчера мальчики возле школы научили – сегодня он почти без ошибок ответил. И цифры хорошо выучил. У него вообще память прекрасная и логика в мышлении имеется. Вообще, мне кажется, эта женщина, Шарлотта Нобль, вела себя очень неглупо. Она его планомерно дрессировала, без воплей и раздражения. Из некоторых его слов я заключаю, что его «воспитывали» как неполноценное существо. Именно воспитывали. Планомерно и постепенно. И неконтролируемые побои и издевательства начались сравнительно недавно. Собственно без большого терпения такого маленького ребёнка домашней работе не выучить, значит терпение у неё было.
- Хорошо бы это доказать, - задумчиво сказал Абель. – Надо лишить их всякой возможности упирать на психические проблемы. У мальчика ведь и наследство есть от матери. Но, полагаю, они его присвоили. Это сейчас как раз выясняется. Ну ладно. Уже становится поздно, Алана, как я полагаю, пора укладывать. Я наведаюсь со следующей проверкой через пару дней. Как только будут новости по делу, позвоню. И мы точно договорились, что вы закончите эту картину как сможете, и я её приобретаю?
- Договорились.
- Отлично. К следующему визиту подготовьте мне ваш номер банковского счёта. Я переведу туда деньги, а вам надо будет сделать выписку для суда, что ваша финансовая стабильность достойна доверия.
- Ещё раз договорились.
Леди Шалот улыбалась, и Абель очень порадовался за себя. Похоже, у него есть шанс. Попрощавшись с малышом и усевшись в машину, Рыцарь Кубков подумал, что главное тут не переторопить. Всё-таки он не Ланселот, он пришёл в её башню незваным, и сходу бить зеркала явно не стоит. А картина действительно великолепна. Кстати, стоит подумать о том, что возможно у него будет для неё ещё один заказ. Абель любил своего отца, но сэр Арчибальд страдал по мнению младшего сына нудноватостью. Одни и те же сентенции он любил говорить многократно и повторял из раза в раз с завидной регулярностью. Абель даже научился предсказывать, когда тот или иной перл изольётся из уст маститого адвоката и с удовольствием про себя синхронно с отцом проговаривал эти тирады. Он всегда точно угадывал начало. Одним из любимых изречений сэра Арчибальда было: «Юриспруденция, сын мой, это беспристрастность и скрупулёзность. В первую очередь именно беспристрастность и скрупулёзность. С их помощью мы узнаём истину, а без истины нет речи о справедливости». Абель улыбнулся сам себе, прикидывая возможность подарить отцу изображение Фемиды размером этак два на полтора вышитое миллиметровыми крестиками. Воистину единение беспристрастности со скрупулёзностью. А Леди Шалот получит ещё один заказ. И он будет не последним, потому что в эту картину в кабинете отца увидят «Очень Важные Персоны» и наверняка многие из них тоже захотят себе нечто подобное. И кстати о новом жилье для неё. Абель даже ухнул вслух от удовольствия, когда очередное соображение пришло ему в голову. Когда-то на одной из охот, которые сэр Арчибальд, стремясь к аристократичности, проводил у себя каждую осень, кто-то из Важных Гостей показал двенадцатилетнему Абелю трюк: одним выстрелом из ружья расколотил сразу пять поставленных в ряд бутылок и объяснил, что стреляя правильно всегда можно убить двух птиц одним камнем. Этот урок здорово повлиял на Абеля. Сам он всегда несмотря на мирный характер работы сдавал нормативы по стрельбе на отлично, но помимо этого окончательно понял для себя, что всегда можно добиться того, чтоб все были довольны. И с зайцами побегать, и с гончими поохотиться. Утверждают обратное только те, кто слишком много хочет. А в его случае выиграть смогут все: он сам, Леди Шалот и даже один занудный агент по недвижимости. Хотя он сам, пожалуй, выиграет больше всех, но тут уж ничего не попишешь, это же его план, а у него прагматичность в крови, куда от неё деваться.
Именно с такой мыслью Абель припарковал машину возле дома. Завтра с утра он получит ордер и семейству Нобль мало не покажется.



Глава 39. Шесть лет и пять месяцев спустя. День пятый.

Утром опять позвонил Абель. Элен здорово беспокоило то, что как раньше он от раза к разу откладывал их встречу в реале, так сейчас заполнял собой, казалось, всё пространство её жизни, что ещё оставалось незанятым. Он собирался зайти через пару дней, чтобы снова проинспектировать жизнь Алана, а вместо этого позвонил вчера с утра ещё до того как она ушла на работу и напросился к ней с визитом прямо туда, чтобы обсудить какое-то важное дело. Дело действительно оказалось важным, и вот теперь она судорожно складывала вещи, поскольку уже через пару часов Абель и Дон приедут, чтобы отвезти их с Аланом на новое место жительства. У неё ещё один заказ на вышивку, а на столе у домовладельца лежит заявление об уходе по семейным обстоятельствам. А ещё надо будет найти риелтора и сдать эту квартиру, но это уже, слава Мерлину, не сегодня. Элен была так занята, что у неё просто не было времени анализировать свои чувства по этому поводу. Она могла только удивляться тому, как быстро Абель Торнтон сумел убедить её в необходимости всего этого. Вернее, как он сумел ей доказать, что с его стороны это не благотворительность, а напротив, она сделает ему одолжение, сняв дом его тётушки и приняв заказ на ещё одну вышитую картину, которую он хотел бы подарить своему отцу и за которую вполне сможет заплатить двадцать восемь с половиной тысяч фунтов. Элен согласилась не без внутреннего сопротивления, однако она решила про себя, что как только станет немного больше времени, она поговорит с ним начистоту. Его поступки предполагали её ответные действия. И ей, пожалуй, нравился Абель, но он действовал слишком быстро, а Алан сказал, что его отца зовут Северус. Сны, которые снятся каждую ночь – неспроста. Впрочем, прошлой ночью Алану ничего дурного не снилось, потому что она, уложив его на диван, до глубокой ночи тихо пела ему колыбельные, держа за руку. А когда малыш крепко уснул, она села вязать, но откладывала спицы и поглаживала его по голове всякий раз, как сон его становился беспокойным.
Как и обычно на дежурстве ей почти не пришлось поспать этой ночью, наверное именно поэтому, когда она начала укладывать в коробку словари, то самый большой русско-английский словарь выпал из рук, ударился об пол и открылся посередине, являя удивлённому взору Элен тетрадный лист в клеточку с нарисованной фломастерами картинкой. «Алан», «Мама», «Папа Севирус» прочитала Элен подписи и взглянула на малыша, который в данный момент сидел в углу и аккуратно складывал в коробку свои вещи. Пока он не заметил, что его секрет раскрыт, Элен быстро захлопнула словарь, положила его в коробку к остальным книгам и продолжила сборы. Большую часть мебели она предполагала оставить здесь, поскольку Абель сказал, что дом полностью обставлен, так что прямо сейчас можно взять только самое необходимое. Поэтому сейчас с ними ехали только компьютерный стол, настольные комоды-органайзеры вместе с содержимым, благо ящики вставлялись плотно, и рабочее кресло Элен, с которым она, по её собственному выражению, не рассталась бы даже в случае пожара. Ну и разумеется – станок. Элен глупо задумалась, а является ли он предметом мебели, потом молча ругнулась на себя за несвоевременные умствования и отправилась на кухню, упаковывать посуду, а перед этим глотнуть кофе, чтоб не уснуть стоя и не перебить любимый доставшийся от бабушки сервиз. Вскоре приехал Дон, оставивший кабинет на помощника-практиканта и поэтому сильно нервничающий. Оторвавшись на минуту от сборов, Элен налила ему кофе.
Выпив пару глотков, Дон, похоже, решил смириться с судьбой и махнуть на всё рукой, в конце концов у него была устоявшаяся спокойная клиентура, и он нечасто закрывал кабинет в неурочное время. А тут даже, собственно, и не закрыл.
- Он тебе нравится? – спросил он вдруг ни с того ни с сего, когда чашка наполовину опустела.
- Кто? – несколько ошалело откликнулась Элен, оборачивая тарелки старыми газетами.
- Этот полицейский.
- Абель?
- Он уже Абель?
- А ты давным-давно Дон. Ты ж знаешь, для меня это обычная практика, как и приглашение к маме. Хотя последнее время… Похоже, она будет последней, кто узнает о моём переезде. Кстати, ещё один плюс, она станет реже звонить! Определённо хорошо, что я поеду в маленький городок.
- Ты там со скуки зачахнешь.
- Дон, не смеши меня, если у меня будет интернет, у меня будет всё. Я никогда не была компанейским человеком.
- А на вопрос ты так и не ответила.
- На какой?
- Он тебе нравится?
Элен задумалась.
- Да вроде нравится.
- Судя по его поведению, он в тебя влюблён.
- Возможно, - не стала она спорить.
- Он много делает…
- Ты о том, что я буду ему обязана? – холодно спросила Элен. – Я отдаю себе в этом отчёт. Но во-первых, ради того, чтоб этот ребёнок остался у меня я приму помощь даже от Дамблдора. А во-вторых, я не Снейп, ничего кроме «спасибо» Дамблдор от меня не дождётся. И я достаточно осторожна, чтобы в разговоре с Абелем всякий раз это оговаривать. А он достаточно умён, чтобы на меня не давить.
- Ты мне скажи, у него есть шансы?
Элен задумалась. Абеля стало в её жизни очень много, но он ей действительно нравился: спокойный, доброжелательный, надёжный…благополучный. С первого же неформального разговора он вызывал у неё стойкую ассоциацию с муми-троллем, а это в её понимании было круто. Только вот Снейп. Его нет рядом, возможно он действительно погиб, как написала мадам Ро в последней, вышедшей совсем недавно книге. Но что, если нет? А ещё…В этот момент она осознала, что не давало ей покоя все эти несколько дней. Согласно книге война закончилась в 1998 году. Сейчас начался 2009, у неё на руках малолетний волшебник, который утверждает, что его отца зовут Северус. Если Снейп погиб, значит это не его ребёнок. Если Снейп жив, значит это всё равно не его ребёнок, потому что после войны и смерти Дамблдора Снейп уже мог себе позволить о нём заботиться. Если только…последний выход был для неё самым интересным. Если только мадам Ро не перенесла действие войны на более раннее время, тогда как на самом деле писала по горячим следам с опозданием, скажем, на год. В общем, Снейп маячил на периферии и именно поэтому Элен не подпускала Абеля вплотную, позволяя ему, тем не менее, существенно помогать ей материально. Она ужасно не любила финансовую зависимость, никогда не брала в долг и в данном случае пользовалась помощью Абеля всякий раз старательно заглушая голос совести, помощь нужна была ей не для себя, а для Алана. Она справилась бы без скоростного переезда под Манчестер в дом покойной тётушки Абеля, если бы дело не было передано судье-буквоеду. Именно из-за этого Абель примчался вчера к ней на работу и убедил, что все финансовые и жилищные вопросы должны быть решены за ближайшие несколько дней, чтобы к моменту слушания дела, через неделю, она удовлетворяла всем требованиям предъявляемым к усыновителю. Иначе старый сухарь без разговоров передаст Алана соцзащите до момента решения Элен всех жилищных и финансовых проблем. Додумав до этого места, Элен вспомнила наконец о вопросе Дона. И решилась:
- Да, шансы у него, пожалуй, есть.
- Но?
- О чём ты?
- Ты так произнесла это, что определённо есть какое-то «но».
- Сама не знаю. Хотя нет, пожалуй, знаю. Меня не покидает чувство, что он путает меня и мой ник. Я для него воплощённый образ.
- Да ладно.
Элен пожала плечами:
- Что я могу поделать, если у меня сложилось такое ощущение. Может, я и ошибаюсь, но до сих пор мой внутренний голос не давал неверных оценок.
В этот момент раздался звонок, и Элен впустила Абеля. Не тратя времени, мужчины принялись сносить вещи вниз в машину, а Элен тем временем заканчивала упаковку. Спустя сорок минут и чашку чая все погрузились в машины и отправились к новому месту жительства, по пути завезя собаку в гостиницу, она должна была пробыть там пару дней, чтобы не мешать распаковывать вещи и обживаться. Если Дон и хотел продолжить разговор, то у него ничего не вышло. Едва усевшись в машину, Элен отрубилась и крепко проспала всю дорогу.

Алан провёл интересный день у тёти Элен на работе. Он взял туда свои книжки и тетрадки, цветные карандаши, плюшевую мышь и подаренную коричневую лошадь. А ещё мозаику. Он учился решать настоящие примеры с цифрами, потом сам играл в волшебный квадрат, тётя Элен ему дала ещё целых три, а потом писал следующие буквы и рисовал картинку. На этот раз он решил нарисовать так, чтоб каждая буква была отдельно. Поэтому с одной стороны у него пёс протягивал ослу букет нарциссов, осёл стоял при этом в дверях на задних ногах и был одет в платье (dog, donkey, daffodil, dress, door), в середине глазастый эму снёс яйцо на спине ушастого слона (elefant, ear, eye, egg, emu), а с другого края он нарисовал королевскую семью. Король был папой, этого было достаточно, королева обмахивалась веером, а у принца в руках был флажок. На флажке была нарисована рыба. (flag, fan, father, family, fish) А потом он смотрел картинки, спал на диване, ему разрешили спать с мышкой, а когда он уже не днём спал, а ночью, то тётя Элен пела ему колыбельные. После его дневного сна приходил мистер Торнтон. Он долго говорил с тётей Элен, а потом похвалил рисунок, который Алан нарисовал, и сказал, что они завтра переедут в другой дом, где у него будет своя комната. Алан испугался, что из-за него опять много хлопот и честно сказал, что ему не надо целую комнату, ему и без комнаты очень здорово, но мистер Торнтон сказал, что если у Алана не будет комнаты, то тётя Элен не сможет его оставить, поэтому они завтра переезжают. А утром они пошли домой, быстро погуляли с собакой, и тётя Элен дала ему коробку и сказала, чтобы он свои вещи туда аккуратно сложил. Коробка была большая, и Алан сначала подумал, что куда положит, а потом стал класть туда одёжки, игрушки и книжки с тетрадками. Он хотел достать из большой книжки спрятанный рисунок, но незаметно у него бы не вышло, поэтому он понадеялся, что рисунок не найдётся, а потом он его перепрячет в свою комнату. Малыш собирался очень старательно, ему нравились его вещи, к тому же за эти несколько дней он уже не раз услышал, что они именно ЕГО, и окончательно в этом уверился, перестал считать их чем-то временным. У него образовалось огромное богатство в виде целой коробки собственных вещей, и уж конечно он постарался сложить их аккуратно. Он сказал тёте Элен о том, что закончил, но она была очень занята, поэтому только кивнула, сказала, чтоб он чем-нибудь занялся, а сама тут же принялась укладывать что-то ещё.
Алан немного побродил по квартире, предложил свою помощь, которую тётя Элен вежливо отклонила, а потом наткнулся в комнате на коробку из-под обуви, с которой соскочила крышка. Внутри были не ботинки, а много-много маленьких коробочек с цветными картинками. Они представляли явный интерес. Алан подумал, что надо бы спросить разрешения, но тётя Элен была очень занята, кроме того она много раз говорила, что разрешено всё, что не запрещено, а она не запрещала ему смотреть что в коробочках. Алан оттащил коробку в угол, чтоб не сидеть на пути, уселся на круглую сидушку, которую тётя Элен велела брать, если он хочет сидеть на полу, и вытащил из коробки первую маленькую коробочку. Внутри оказались картонные прямоугольнички. С одной стороны на них были одинаковые картинки, а с другой разные. Алан с любопытством пересмотрел все картинки, людей было двенадцать штук и у них было по две головы в разные стороны, а ног не было совсем. Было четыре короля в коронах, четыре принца и четыре королевы. В самом конце Алану попались ещё два шута в колпаках с бубенчиками, вот у них было всего по одной голове и обе ноги на месте. Малыш за них порадовался, аккуратно сложил все картонки в стопку и, засунув обратно в коробочку, выудил следующую. Там оказалось то же самое, только картинки были другие. Если в первой коробочке все короли, королевы и принцы были друг на друга похожи и отличались только цветом одежды, то здесь было по-другому. Здесь было как будто четыре семьи. Рядом стояли значки: два чёрных и два красных. И Алан рассудил, что это и есть семьи, потому что кто похож, у тех значки одинаковые. Постепенно он так увлёкся, что перестал складывать картинки в коробки, и вскоре с одной стороны от него выросла кучка пустых коробочек, а с другой - внушительная гора перемешанных картинок.
В таком виде ситуацию застала тётя Элен, пришедшая из кухни посмотреть, чем он занимается. Увидев всё это, она охнула, и Алан испугался, что всё испортил и сейчас его сильно накажут, но она только выудила из полупустой уже коробки несколько маленьких коробочек и унесла с собой.
Малыш немного посидел тихо, а потом продолжил своё занятие, благо его не заругали, а посмотреть было на что. Некоторые коробочки содержали намного больше картинок, там были сплошные картинки с какими-то людьми, с красивыми домами, со всякими рисунками. Когда тётя Элен позвала пить чай, чтоб потом сразу ехать в новый дом, почти все коробочки опустели. Тётя Элен ссыпала все картинки в пустую коробку, сверху побросала пустые коробочки, потом сказала:
- Завтра с утра, будешь всё собирать обратно.
Алан радостно кивнул головой, это будет интересно, как волшебный квадрат или мозаика. Надо, чтоб они получше перемешались, тогда их будет интереснее собирать. Алан нисколько не сомневался, что справится, ведь сзади-то все картинки были разными, так что у него есть подсказка. А потом они попили чай с мистером Торнтоном и дядей Дональдом, тётя Элен упаковала чайник и чашки в последнюю ещё не заклеенную коробку, они все оделись, забрали остатки и пошли вниз. В машине тётя Элен сразу уснула, поэтому Алан сидел тихонько, только гладил Табаки, которую они на несколько дней отправляли гостить к другим собакам. А потом они приехали в маленький город, и Алан увидел дом, где он теперь будет жить. Дом был двухэтажный, меньше, чем у Ноблей и крыльцо выходило прямо на улицу, без палисадника. Когда он вылез из машины и огляделся, то увидел, что недалеко есть детская площадка с качелями. Тётя Элен сказала, что завтра они туда сходят покачаться и слепят снеговика. А ещё Алану показалось, что за деревом кто-то стоит, но он не был уверен, потому что дерево было чёрное, и человек, который ему померещился тоже был чёрный. А потом тётя Элен сказала, что он сам выберет себе комнату и он не стал больше смотреть на площадку и пошёл в дом. Но он всё время помнил про дерево, за которым кто-то стоял, и потом много раз выглядывал в окно своей комнаты и в окно гостиной. Однако Алан почти никого не увидел, только пару старушек с собачками, а потом наступил вечер и он отправился в свою комнату спать. Тётя Элен подоткнула одеяло, спела песню и поцеловала. И плюшевая мышь была с ним. А ещё тётя Элен сказала, что обязательно услышит из комнаты внизу, если он проснётся. И вообще, он может её позвать, и она сразу придёт. И она пошла в гостиную вышивать свою красивую картину, она сказала, что отдаст её мистеру Торнтону. Алан ещё раз подумал про чёрного человека за деревом. Он его не пугал, просто Алан почему-то подумал, что этому человеку там за деревом очень грустно и у него наверное нету дома и своей комнаты. Человека за деревом было жалко. Вспомнив про разговоры с богом, Алан подумал, что хуже не будет, если он с ним поговорит, даже если тот и не ответит. Поэтому он вылез из-под одеяла, подошёл к окну, посмотрел на небо в звёздах и сложил ладошки, как тётя Шарлотта показывала Виктору. Малыш немного подумал, потом сказал:
- Добрый бог, спасибо тебе, что у меня теперь всё так здорово, и я хороший мальчик. Я теперь в своей комнате, и у меня игрушки и тетрадки. Пусть у того, кто стоял за деревом, всё будет хорошо, и чтобы ему было не холодно. И чтобы у папы Северуса тоже всё было хорошо и он пришёл. Потому что я теперь хороший мальчик и меня не надо отдавать к тёте и дяде. Благослови, пожалуйста, тётю Элен и папу Северуса, и дядю Дональда, и мистера Торнтона... Ах да! Еще Дороти, её маму с папой, Брендона и Уинстона. И того, кто стоял за деревом. Я не знаю, что такое «благослови», но это наверно что-то хорошее. Аминь.
После этого Алан снова забрался под одеяло и прижал озябшие ножки в шерстяных носках к бутылке с горячей водой, которую тётя Элен сунула ему в постель. В доме давно не жили и хотя котёл в подвале был раскочегарен, пока в комнатах было прохладно.
Малыш понятия не имел, что если бог его и не слышал (во всяком случае он, как это за ним водится, ничегошеньки не ответил, даже не кивнул, что понял), то уж во всяком случае, его слышала тётя Элен, потому что зная, что ему может присниться плохой сон, утром по дороге с работы она купила радионяню и включила её перед тем, как покинуть спальню.



Глава 40. Шесть лет и пять месяцев спустя. День пятый. Северус

Двое суток, что истекли с момента последнего разговора с Поттером, привели Северуса в преддепрессивное состояние. Вынужденное бездействие угнетало его сильнее нежели в своё время угнетали собрания у Тёмного Лорда. Он ничего не мог сделать для того, чтобы найти своего ребёнка. Оставалось только ждать совы от Поттера, который поклялся всем святым, что будет отслеживать и проверять всю информацию о вспышках магии у несовершеннолетних. Беда в том, что его сыну всего пять с половиной. Это в девять лет выбросы магии регулярны, а в пять… Да следующего можно ждать года полтора. А где он? Куда подевался? Поможет ли ему кто-нибудь, бесхозному маленькому оборвышу, тощему и некрасивому. У малыша была та же особенность, что у самого Северуса. Вопреки обычному порядку вещей они оба оказались в детстве обладателями здоровенного шнобеля, до которого потом долго дорастали остальными частями тела. Это сейчас о его носе можно сказать много неласковых слов, но прилагательное «здоровенный» к нему было уже не применить. А в детстве он казался сам себе необязательным приложением к собственному носу. Сколько неприятностей было с этим связано, и сколько неприятностей грозило его сыну, жизнь которого оказалась ещё хуже, чем его.
Северус бродил по единственной комнате Олдворта из угла в угол, то заложив руки за спину, то принимаясь нервно ими размахивать, пока Патрикей Кузьмич настоятельно не порекомендовал ему заняться чем-нибудь полезным. Северус внял совету и решил вручную навести порядок на полках шкафа с ингредиентами и зельями. Ему действительно помогло это довольно монотонное занятие, требующее концентрации памяти. Уборка шкафа подходила к концу, когда в дальнем углу нижней полки он обнаружил флакон. Его не должно было здесь быть, и внимательный осмотр шкафа показал, что доска, пошедшая на вторую снизу полку, оказалась с дефектом. С дальнего её края был сучок, который впоследствии, в результате ссыхания доски, выпал. В это отверстие с полки упал вниз маленький флакон. Зелье в нём было золотисто-жёлтым, от чего флакон, казалось, светился в глубине шкафа собственным светом. Феликс фелицис. Зелье удачи позволившее Северусу выжить в Последней битве. Он почувствовал, как мир вокруг словно отдалился, подёрнулся серой пеленой, в которой утонули все краски. Звуки исчезли, Северус более не слышал треска огня в печи и бульканья воды в одной из кастрюль. Он словно бы раздвоился и со стороны увидел, как медленно откупоривает флакон и выпивает содержимое. И как это содержимое течёт, светясь, внутри его горла, так что уродливой кривой линией на его фоне проступает шрам от змеиного укуса, разорвавшего ему шею. В следующий момент всё встало на свои места, а Северус подумал, что неплохо было бы проведать своё официальное жильё – дом в тупике Прядильщиков. Желание было очень сильным и не последовать ему было почти невозможно. Поставив домового в известность о своём намерении, Северус вынул палочку и уже собрался было аппарировать, как вдруг осознал, что хочет, нет ОЧЕНЬ хочет посетить ту детскую площадку, на которой когда-то решился заговорить с Лили. Он много лет не ходил туда. Он всегда аппарировал прямо в дом, но сейчас желание увидеть это место стало практически непреодолимым. Северус наскоро переоделся в маггловскую одежду, поскольку длительная трансфигурация ему не давалась, а район, где когда-то жила Лили был по-прежнему заселён мирными обывателями, в отличие от трущоб, где стоял его дом. Там жили рабочие фабрики, которые после её закрытия начали разъезжаться кто куда в поисках работы. А Лили жила в районе для публики почище, и там всё осталось по-прежнему.
Он аппарировал за то самое дерево, из-за которого когда-то наблюдал, как Лили взлетает над качелями и плавно опускается на землю будто невесомое голубиное пёрышко. Площадка обветшала и была засыпана снегом, на ней давно уже никого не было, следы кого-то, кто пересёк её несколько дней назад, превратились в бесформенные округлые ямки. Сиденье качелей под внезапным порывом ветра слегка качнулось на заржавевших цепочках, издав унылый раздирающий уши скрип. Вся улица, сколько он мог видеть её, была безлюдна. Северус стоял и безучастно смотрел на своё занесённое снегом прошлое. Отданные Поттеру воспоминания лишили его большей части эмоций по поводу пережитого. Когда-то это воспоминание было одним из тех, что он использовал при вызове патронуса, но сейчас… Сейчас оно было не более чем призраком, и Северус почему-то подумал, что это к лучшему.
Раздавшийся шум мотора заставил его оторваться от созерцания едва заметно покачивающегося сиденья качелей, засыпанного небольшим белоснежным сугробом. К площадке подъезжала машина. В силу редких контактов с миром своего детства Северус определил её для себя как нечто среднее между грузовиком, автобусом и обычным автомобилем, проще говоря, это был грузовой минивэн. За ним ехала легковая машина. Обе они остановились за два дома от площадки и Северус стал наблюдать за происходящим на улице, поскольку воспоминания кончились, а желания уйти он не ощущал.
Сначала у обеих машин открылись правые передние дверцы, то есть салон покинули водители. Оба они были лет тридцати с небольшим, но тот, что из легковушки, обладал ничем не примечательной среднестатистической фигурой и внешностью, водитель же минивэна оказался настоящим гигантом, его светлые волосы были увязаны в хвост, а на лице выделялись почти белые висячие усы. Именно гигант первым оказался у левой передней двери легковушки, и распахнул её, подавая одновременно руку пассажирке. На улицу выбралась полная молодая женщина, одетая в зелёное короткое пальто.
- Добро пожаловать на новое место жительства, - воскликнул гигант, картинным жестом демонстрируя женщине дорогу к крыльцу. Он говорил громко, а действовал решительно и Северусу показалось, что он имеет на эту женщину какое-то бесспорное право. Сперва он машинально отметил этот факт, потом ощутил, что это осознание ему почему-то неприятно, но продолжил стоя за деревом наблюдать за происходящим.
Гигант вручил женщине ключи, и она поднялась на крыльцо, чтобы отпереть дверь, а он обернулся ко второму мужчине и столь же громко сказал:
- Ну, Дон! Начинаем переноску мебели!
- Да какая там мебель, Абель. Вы же знаете, что там полтора предмета.
- Зато вещей вагон.
Тот, кого назвали Доном, пожал плечами и пошёл вслед за гигантом к задней дверце минивэна. Женщина тем временем скрылась в доме, оставив нараспашку входную дверь.
Северус всё стоял за деревом. У него замёрзли ноги, и поскольку он как обычно забыл о перчатках, пальцы уже начали терять подвижность, но почему-то ему по-прежнему не хотелось уходить. Он недоумевал, зачем ему нужно подглядывать за чужой, нормальной жизнью, он давным-давно уже этого не делал. С детства, когда он любил по вечерам пробираться на чёй-нибудь задний двор и смотреть на тени, движущиеся за задёрнутыми кухонными занавесками. Иногда он попадал на скандалы и тогда сразу уходил прочь, но куда чаще ему доводилось на экране окна видеть сцены совсем нехарактерные для его собственного дома. Тени за занавесками входили на кухни, мужья обнимали жён, коротко целовали их в щёку и усаживались за стол, а перед ними ставили тарелки с обильным горячим ужином, Северусу казалось, что он различает даже тень идущего от тарелки пара и запах. Матери целовали вошедших детей, отцы трепали их по волосам, а дети обнимали родителей. Через приоткрытые форточки до Северуса доносились весёлые голоса и смех, иногда музыка из радиоприёмника. Потом он чаще всего прятался на заднем дворе дома Лили, потому что там его почти никогда не ждали неприятные сцены, и потому что там была Лили. И сейчас он как в детстве зачем-то подсматривал за кусочком чужой жизни и не в силах был оторвать взгляд. Мужчины вытащили из недр минивэна странной конструкции предмет мебели, который Северус по некотором размышлении счёл всё-таки столом, и понесли его в дом. Изнутри донеслись неразборчивые голоса, потом из дома вышла женщина и подойдя к легковушке распахнула заднюю дверцу.
- Ну, Алан, вылезай, пойдём выбирать тебе комнату.
Из машины выбрался ребёнок в тёмно-зелёной куртке и полосатой шапочке с четырьмя зелёными кисточками. И сердце Северуса гулко стукнулось о рёбра. Это был его сын. Здоровый, добротно и тепло одетый, и кажется, вполне довольный жизнью. Он ухватился за руку женщины и заглянул снизу вверх ей в лицо. Северус видел это, словно стоял рядом, и ему стало больно, потому что именно такой взгляд он представил себе когда-то, когда этот малыш был зачат. Только он представил себе, что так он посмотрит на него. Они вошли в дом, а он развернулся и пошёл туда, куда собирался изначально. Пошёл через силу, просто сказав себе, что он опоздал, что ему нечего здесь делать.



Глава 41. Шесть лет и пять месяцев спустя. День четвёртый и пятый.Абель

Уже ранним утром, проснувшись до будильника, что само по себе было подвигом, да ещё и в приподнятом настроении, что уже вовсе ни в какие ворота не лезло, Абель ощутил, что эмоции у него действительно очнулись и теперь, похоже, отрываются на полную катушку. Умом он понимал, что торопить события нельзя, но сейчас ему больше всего хотелось заявиться к Леди Шалот домой, приобретя при этом по дороге корзину красных роз, такую, чтоб удержать можно было только растопырив руки до предела. И с плюшевым медведем для мальчика, причём размером с самого этого мальчика. Это был идиотизм, но удержаться от соблазна стоило Абелю существенных внутренних усилий. Ему почему-то с самого утра сегодня казалось, что нынче всё будет так, как задумано, никаких накладок, срывов или проблем в мире сегодня просто не существовало. Наверное, если бы Абель был стройной большеглазой девушкой, он запел бы, выбегая из дома, что-нибудь вроде: «Я танцевать хочу! Я танцевать хочу! До самого утра!» (Учитывая, что это происходило в без четверти восемь, речь, вероятно, шла бы о следующем утре, иначе зачем, спрашивается, огород городить?) Впрочем, наверное некая танцевальность и грациозность в его движениях нынешним утром присутствовала, потому что «убойная парочка» ещё рот раскрыть для дежурной шутки не успела, а он уже был в своём кабинете. Кипа распечаток на столе свидетельствовала, что его коллеги не теряли времени даром, а добросовестно выполнили все его поручения. Абель прочёл присланные сведения в рекордном темпе и понял, что сегодня действительно его день. Посему он, выполнив по дороге пару пируэтов, слетал к начальству за ордером, затем вытряхнул из экспертного отдела криминалиста Билла Ньюмарка и фотографа Клайва Коула, с которыми частенько ходил вместе обедать, а потому мог считаться приятелями. После этого он прихватил дежурную бригаду констеблей себе в помощь и отправился к миссис Шарлотте Нобль.
Когда она открыла им дверь, Абель машинально отметил покрытые пеной руки в жёлтых резиновых перчатках.
- Ну, где он? – раздражённо и безо всяких предисловий осведомилась женщина.
- Ваш племянник? – невинно переспросил Абель. – Его здесь нет. А нам нужно побольше сведений о нём. Для этого мы и пришли.
- Всё, что можно, я вам уже сообщила, - неприязненно сказала миссис Нобль.
- Нам хотелось бы посмотреть детскую.
- Детскую?
- Да. Комнату, в которой ваш племянник жил.
- Это зачем ещё? Нечего вам там делать. И в дом я вас не пущу.
- Вы уверены? - почти ласково осведомился Абель, хищно улыбнувшись, и извлекая на свет ордер. Если он кого-то на этом свете и ненавидел, так это взрослых, которые издеваются над детьми.
- Это…это?
- Ордер на обыск, - кивнул Абель, – в связи с заведённым на вас, вашего мужа и деверя уголовным делом о жестоком обращении с ребёнком. А прибывшие со мной джентльмены – эксперт-криминалист, фотограф и дежурный наряд полиции. А теперь будьте любезны пропустить нас внутрь.
Женщина нехотя посторонилась, и группа вошла в дом.
- Ребята, осмотрите дом, я больше чем уверен, что вы найдёте только две детских комнаты, причём обе на одного ребёнка. Мне понадобятся все документы на Стюарта Нободи. Билл, Клайв, особое внимание уделите кладовке на кухне. А я пока побеседую с миссис Нобль о её племяннике. Давайте куда-нибудь сядем, миссис Нобль.
- Итак, вы нашли его, – сказала женщина, садясь на диван в гостиной.
- Совершенно верно, - кивнул Абель.
- Когда я подавала заявление, то предупреждала, что он слабоумный лгунишка, вечно придумывающий страшные истории.
- А вместе с ним лгут трое свидетелей, фотоаппарат и весь экспертно-криминалистический отдел нашего управления полиции, - почти ласково согласился Абель.
Он смотрел на женщину и думал, что будь она хоть немного умнее, она уже отказалась бы отвечать без адвоката, но она упрямо стояла на своём. Абель не мог знать, что последние двое суток из памяти миссис Нобль благодаря усилиям молодых сотрудников министерства магии попросту выпали. Не особенно затрудняясь и не будучи в курсе сложившейся ситуации, министерские специалисты попросту стёрли некоторые воспоминания всему семейству, оставив лишь убеждение, что всё было как всегда. Как именно, они уточнять не стали, поэтому проводив детей в школу, а мужа на работу, миссис Нобль принялась чистить ковёр от подсохшего уже огромного пятна сливочного ликёра. Пытаясь свести не первой свежести пятно, она судорожно пыталась вспомнить, кто же пролил столько ликёра на ковёр, не разбив бутылку, поскольку нигде не было ни следа осколков, куда эта бутылка делась и почему, собственно, она не привела ковёр в порядок сразу после инцидента. Именно эта неуверенность в реальности происходящего стала причиной того, что миссис Шарлотта Нобль, уже изрядно выведенная из себя неподдающимся патентованному пятновыводителю ковром, быстро втянулась в дискуссию с полицейским. А Абель безошибочно распознал необходимый в общении с ней стиль. Ей надо было противоречить. На каждый её аргумент надо было приводить собственный.
- Итак, вы предупреждали, что он отстаёт в развитии. И какова причина?
- Дурная наследственность и родовая травма.
- Ну, о дурной наследственности мы поговорим немного позднее. Сначала о травме.
- Моя сестра…
- Не трудитесь. Историю о том, какой ужас испытал запоздавший с обеда Стредфордский патологоанатом, увидев на столе в покойницкой изуродованный труп жертвы автокатастрофы, в животе которой толкался совершенно живой ребёнок, можно услышать в местном пабе каждую субботу, сразу после того, как патологоанатом вольёт в себя третью пинту. Ваш племянник почти час провёл в материнской утробе после того, как мисс Миллисент Кроквуд скончалась в результате тяжких телесных повреждений, причинённых ей потерявшим управление автобусом.
- Вот видите!
- Вижу. Я вижу заключения практически всех врачей-специалистов клиники, куда её привезли для вскрытия, которые с неимоверным удивлением констатировали, что ребёнок совершенно, абсолютно и прямо-таки неправдоподобно здоров. Они так удивились, что не решились верить собственной квалификации и на неделю отправили его в специализированный научно-исследовательский центр по детским болезням. Где лучшие специалисты страны подтвердили с не меньшим удивлением их вердикт. И, кстати, всё это внесено в медицинскую карту вашего племянника, которая была выдана вам на руки.
- Справку вы видели. В три года специалист констатировал задержку умственного и физического развития. Мало ли что было, когда он только родился. Должно быть повреждения были отсроченными.
- Вот только его временный опекун не нахвалится на его сообразительность, координацию движений и хорошую память.
- А опекуна проверили на интеллект и координацию движений? – ядовито осведомилась женщина.
- Высшее филологическое образование и свободное владение двумя языками входящими в первую пятёрку по уровню сложности вас устроит? Плюс хобби, свидетельствующее о полном отсутствии склонности к истерии или другим нервным расстройствам и доводящее до совершенства мелкую моторику. Кстати, со специалистом поговорили. Он сказал, что ребёнок показался ему похожим на пьяного. Ему просто в голову не могло придти, что родственники способны были совершить нечто подобное.
- Доказательств у вас наверняка нет.
- Вы правы, у меня нет доказательств, что вы два с половиной года назад подпоили племянника, чтоб подтасовать справку о психическом здоровье. Зато у меня есть финансовые документы, свидетельствующие о том, что деньги, причитающиеся вашей сестре после смерти вашего отца и автоматически унаследованные вашим племянником, вы пользуясь своими полномочиями опекунов, а точнее злоупотребляя ими, перевели на себя.
- Эта шлюха никакого права не имела на деньги отца!
- Отчего же, она его законная дочь, к тому же ваш общий отец был юристом и составил совершенно законное завещание.
- Из-за мамаши моей сестрицы умерла моя мать! А отец тут же женился на этой…
- Не надо так нервничать, миссис Нобль. У вашей матери была опухоль мозга. И это подтверждает акт о вскрытии, которое проводилось, между прочим, по настоянию вашего же отца. Поскольку слухов было, как о супругах Пенгелли из рассказа Агаты Кристи. Ну, а что годичный траур он не стал соблюдать и почти тут же женился на своей секретарше, так вы, я думаю, не хуже меня помните, что ваши родители сильно не ладили.
- Я ещё помню, что она сбежала, оставив ему это отребье, свою новорождённую дочурку.
- А в городе помнят, что хотя ваша мачеха не отличалась особой респектабельностью и не имела склонности участвовать в благотворительных ярмарках и воскресных чаепитиях у жены викария, но основной причиной её побега были нелады с вами помноженные на условия брачного контракта.
В этот момент Абеля прервали. Вошёл Билл, стягивая на ходу резиновые перчатки.
- Мы закончили. Детских, как ты и предполагал, всего две, в каждой по одной кровати. А в кладовке попытались наскоро навести чистоту, но соскобы я снял, и несколько волосков нашёл, плюс образец запаха, который я тоже взял, так что наши кинологи на раз покажут тебе в каком именно помещении обитал твой подопечный. Ах да, дамочка, - ведро вы зря не вымыли. – Обратился он к миссис Нобль. - Я бы на вашем месте его не только вымыл, я бы кипятком ошпарил, а не надеялся, что мы не заглянем на задний двор.
- Какое ведро? – спросил Абель.
- Для, как бы это поделикатнее выразиться… Для дефекации, в общем, - радостно осклабился Билл. – А образец ДНК у нас имеется, но в целом, и так всё понятно. Кладовку посмотришь?
- Конечно, - Абель поднялся. – А потом мы с вами продолжим, миссис Нобль.
- Ну уж нет! – опомнилась наконец женщина. – Я от всего что вы тут сейчас услышали, отопрусь. И разговаривать мы будем только в присутствии моего адвоката.
- Да ради бога, - улыбнулся Абель. – Тогда сейчас будьте так любезны, сообщите мне адрес, куда отправились ваши дети, чтоб соцработник мог их оттуда забрать, потому что пока все показания по делу не будут сняты вы, ваш муж и деверь будете задержаны. Вам придётся проехать со мной в участок, оттуда вы вызовете своего адвоката.

Едва он привёз задержанную в участок, как получил от начальства информацию о том, какому судье поручено это дело. В первый момент Абель решил, что новость плохая, сэр Персивать Ламотт-Уиллоби был жутким занудой и буквоедом. Он не простит потенциальному опекуну нехватки пенса до нужной суммы. По участку ходили слухи, что в молодости он не отпустил кого-то под залог, потому что не хватало фартинга, но скорее всего это всё-таки была выдумка. Однако в следующий момент Абель понял, что судьба к нему благоволит, потому что ему очень не хотелось медленно добиваться Леди Шалот, а данный случай позволял ему подключить тяжёлую артиллерию. Ей нужен был не только счёт с определённой суммой, но и документально подтверждённый следующий заказ, а также иное жильё. И всё это до судебного заседания. Абель далёк был от того, чтоб на неё давить, он не собирался требовать чего-то взамен, просто доставшийся ему в наследство дом тёти Пруденс находился всего в сорока трёх километрах от Дома на озере. А большинство девушек, (включая сюда жену его старшего брата) знакомых с леди Сесили Торнтон горячо заверяли, что за любого из сыновей сэра Арчибальда можно выходить замуж не глядя, просто для того, чтоб заполучить такую свекровь.
Ну и агент перестанет доставать Абеля постоянными просьбами сдать, наконец, дом в аренду. Пожалуйста. Он его сдаст, и даже арендную плату возьмёт адекватную, вернув часть денег за вышивки. Ей так будет спокойнее, ему так будет полезнее, все выигрывают, просто ни у кого не будет сверхприбыли. Ему эта мысль пришла в голову ещё вчера вечером, но он собирался подводить к этому постепенно, а теперь из-за сэра Персиваля приходилось поторопиться.
Поэтому Абель тут же позвонил Леди Шалот, а потом наведался к ней на работу, где у него получилось всё, что он задумал.
И переезд на следующий день он тоже провернул рекордно, вот только задержаться помочь он уже не сумел, потому что надо было срочно возвращаться в участок заканчивать дела. Через неделю предварительное слушание, за это время надо ещё многое сделать, причём делать придётся именно ему, Элен Картер, Леди Шалот написала ему доверенность на то, чтоб он нашёл риелтора, который возьмётся сдавать её старую квартиру. Поскольку Элен из окрестностей Манчестера затруднительно было самой это устроить.



Глава 42. Шесть лет и пять месяцев спустя. Ночь на шестой день. Элен

Уложив Алана, Элен отправилась в гостиную, чтобы хоть пару часов повышивать. Во-первых, теперь это была ее работа, а во-вторых, ее уже ждал следующий заказ по картине Чиро Маркетти и приняться за него хотелось как можно скорее. Нитки она заказала утром, ещё до отъезда, чтоб не ждать, когда закончит эту картину. Она включила компьютер, чтоб вышивать с монитора, придвинула станок и села за работу. Новый дом ей нравился, он был, правда, пока довольно прохладным, но через день-два это должно было наладиться, а пока можно надеть носки потолще, укутать плечи серым пуховым платком и почаще ставить чайник. Зато здесь было очень тихо. Элен любила тишину не меньше чем хорошую старинную музыку, что ей всегда мешало в ее квартире, так это отличная слышимость. Вокруг всегда существовал назойливый шумовой фон, которого здесь не было и в помине. Она услышала, как снаружи стал усиливаться ветер и посмотрела на камин, здесь она сможет слушать вой ветра за окнами и шелест дождя по крыше, глядя на пляшущие в камине языки пламени. Надо будет заказать дрова. Ну а сегодня ей и так хорошо среди этой старой мебели. Вид у комнаты был такой, словно сюда вот-вот войдет мисс Марпл и сядет в уголок со своим вязанием. Элен подумала, что компьютерный стол сюда не слишком вписывается и завтра на свежую голову надо будет обдумать этот вопрос. За окнами кружились снежинки, и постепенно их танец становился все стремительней, грозя через некоторое время превратиться в дикую пляску. Ветер за окном пока еще только посвистывал, но этот свист явно со временем мечтал дорасти до качественного воя. Вышивка сегодня двигалась быстро, не требуя никакого допинга вроде музыки или открытого на четверть экрана детективного сериала. Элен полностью была поглощена работой, когда ей почудился стук в дверь. В первый момент она решила, что ей именно послышалось, кто мог бы стучать в ее дверь сейчас, среди ночи в этом маленьком городке, где ее не знала ни одна живая душа. Но секунду спустя она решила, что не переломится от того, что сходит посмотреть, а заодно поставит чайник. Ещё пара секунд ушла на то, чтоб найти где включается свет над входной дверью. Потом она вышла в прихожую, раздвинула планки жалюзи и посмотрела. И не смогла сразу открыть дверь, потому что руки мелко задрожали.
Она впустила его молча, потому что сказать что-либо было невозможно. Лишь закрыв дверь она нашла в себе достаточно самообладания, чтобы проявить минимальное гостеприимство. На кухне она поставила чайник, потом вспомнила его заснеженные пальто и волосы. Он очень долго стоял там, снаружи, прежде чем постучать. И она как-то автоматически вынула из холодильника миску со сваренным к обеду рисом и кастрюлю с тушёной курицей.
Когда он принялся за еду, она потихоньку принялась изучать его. Он бы совсем не такой, как ей представлялось. Как ни говори себе и окружающим, что Рикман не сыграл в её представлениях никакой роли – это не так. Чего в ночном визитёре точно не было, так это фирменного рикмановского обаяния, которое заставляло сочувствовать каждому, сыгранному им герою. У настоящего Северуса Снейпа с обаянием вообще было слабовато. И он пришёл за своим ребёнком. Элен подумала, что на её месте другая сказала бы, что раз сразу не забрал, то теперь поздно, поезд ушёл, но для неё это было неприемлемо. Он был совсем не таким, как ей представлялось, но он был отцом Алана. И если в каноне была хоть капля истины, то его поступки говорили за него. А ещё за него говорило то, как он ел. Элен знала сейчас, что сможет с ним ужиться, потому что то, как он ел, не вызывало ни малейшего отторжения. Оставалось самое сложное – не потерять голову. Для начала подойдёт её обычная манера общения, потом можно будет решать дальше. А сейчас, пока ситуация с Аланом не выяснена, ни в коем случае не надо прятать силу. Он должен понять, что она не слабая женщина, которую можно поставить перед фактом. Если он не аппарировал прямо в спальню и не забрал ребёнка силой, значит есть возможность компромисса, но она должна продемонстрировать, что за ней тоже кое-что есть. Он всё никак не начинал разговор, и чтобы продолжать демонстрировать иллюзию силы, она спряталась за вышивкой. В конце концов, это её работа, она делом занята. Для поддержания этой иллюзии, она вопреки собственному характеру и отчасти даже принципам (обязанности хозяйки есть обязанности хозяйки), попросила его налить ей чаю.
То, что он безропотно выполнил просьбу и даже спросил о сахаре, показало Элен, что он в этом противостоянии считает себя аутсайдером. Будь это кто другой, Элен списала бы всё на хорошее воспитание, а то и галантность, но перед ней сидел Северус Снейп, у него не было ни того, ни другого, так что он волен был выбирать, как себя с кем вести. Ей показалось важно донести до него, что она ценит его предупредительность, поэтому она слегка нелепо поблагодарила его за чай. И очень удивилась его реакции, она была ей знакома. Точь-в-точь так же на любое спасибо реагировал Алан, и Элен старалась благодарить его как можно чаще. Теперь она знала, что вероятно, эта политика была правильной и для Северуса. Молчание затягивалось, и Элен была почти благодарна судьбе за то, что Алану приснился страшный сон. Его штукушение дало ей возможность покончить наконец с этим стоянием на Угре. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Сцена в детской дала Элен понять, что её гость действительно внутри не такой твердокаменный, каким хочет казаться. А это означало, что может быть она и ошиблась в деталях, описывая Северуса Снейпа в своих фанфиках, но общий курс задан был верно. Оставалось последнее в очереди, но отнюдь не последнее по значению. Элен представила себе этого мужчину рядом с собой в постели. Несмотря на отчётливую разницу со своим воображаемым двойником, реальный Северус Снейп тоже отторжения не вызывал, хотя конечно, ей потребуется время, чтобы привыкнуть к тому, что он вот именно такой.
Когда, вернувшись в гостиную, он под её нажимом объяснил-таки ей, почему она кажется ему похожей на её аватарку, его акции поднялись до максимума. До сих пор этого не понимал никто. Видит бог, она даже задавала наводящие вопросы. Элен пока не спрашивала Абеля, но что-то ей подсказывало, что и его в этом отношении подведёт психология. Другие просто не хотели думать, а этот всё осмыслит и выдаст после этого в корне неправильный ответ. Его трудно винить за это, в конце концов безмозглые куколки сотнями выбирающие аватарки с пушистыми розовыми кисками себя так позиционируют. Абель правильно понимает, она не зря выбрала себе ник Леди Шалот, но для него Леди Шалот - вот она, грациозная красавица на вышивке. По его мнению, она должна была бы кадрировать для аватарки её лицо. Но это же слишком просто, совсем неинтересно, а главное…главное только что выразил Северус Снейп. Это нечестно. Почему она должна прятаться за этой блондинкой? Она не такая: не утончённая, не изящная, не поэтичная. Она полная, довольно шумная и при случае может рассказать не очень-то скромный анекдот, но она всё равно Леди Шалот. И она решилась-таки принести ему грелку, магия там, не магия, а она хозяйка дома, который ещё не прогрелся. К тому же это достаточно веский повод пожелать ему доброй ночи. Сделать это без повода Элен ни за что бы не решилась.



Глава 43. Шесть лет и пять месяцев спустя. Ночь на шестой день. Северус.

Пройдя знакомый путь от площадки к себе (он мог бы пройти его с закрытыми глазами или в сомнамбулическом состоянии), Северус поднялся на крыльцо и произнёс знакомое со школьных лет дежурное «аллохомора». Для такой ерунды он уже даже палочкой не пользовался. Дверь, однако, проявила стойкость, оставшись запертой. Внимательный осмотр выявил несколько гвоздей, забитых в дверной косяк. Пришлось-таки вынимать палочку.
Войдя, наконец, в своё убогое жилище, Северус понял, что больше ему делать здесь совершенно нечего. Только сейчас задним числом он осознал, что те несколько минут, что он фактически мёртвым пролежал в Визжащей хижине, заставили испариться охранные чары, наложенные на дом с условием «пожизненно». Так что тут побывали авроры. Пока Поттер не начал провальную кампанию по признанию его героем и вручению ордена Мерлина посмертно, здесь провели обыск с конфискацией. А потом, надо думать, полиция обнаружила в заброшенном районе открытую дверь и заколотила, чтоб не поселились бродяги. Северус поднял с пола обшарпанное кресло, смахнул рукавом пыль и уселся посреди пустой комнаты. Книги, что оставались здесь, исчезли, а больше ничего и не было, кроме некоторого количества старой видавшей виды мебели. Сейчас со стеллажей были сняты полки, а столик, и так всю свою долгую жизнь страдавшей неисправимой колченогостью, валялся ножками вверх. Одна из ножек была сломана пополам. Северус не замечал холода, внутри было пусто и больно одновременно. Он тускло удивился тому, что пустота может болеть, думать ни о чём не хотелось, но беспокойный мозг требовал работы, поэтому через какое-то время Северус осознал, что понимает теперь, зачем люди курят. Он никогда до сих пор не проводил время столь бесполезно, ведь в своём нынешнем состоянии он даже отдохнуть не мог. Если бы он курил, то хоть чем-то был бы занят. Больше всего ему хотелось вернуться туда, где жил теперь его сын. Это совсем недалеко, всего через несколько улиц. Может быть его везения хватит, чтоб хоть в окне его пару раз увидеть? А может, мальчик даже пойдёт поиграть на площадку. Может, получится сказать ему хотя бы несколько слов. Северус далёк был от мысли, скажем, просто забрать в этом случае сына с собой. Увидев, как он смотрит на женщину, с которой приехал, Северус понял, что потерял его. Его сын был обязан ему только одним – пятью с лишним годами каторги. Он, должно быть, ненавидит его за Ноблей. И он полностью прав. Северус поднялся и вышел. Дверь запирать не стал. К чёрту! Возвращаться он больше не собирался.
На крыльце он наложил на себя заклятие дезиллюминации, чтоб сливаться с фоном, на котором будет стоять. Не хотелось быть замеченным.
Северус стоял перед домом сына долго, и всякий раз, как мальчик выглядывал в окно, испытывал такую же боль, как в шестнадцать лет, когда видел Лили с Джеймсом. Счастье видеть любимое существо очень тесно было сплетено с мукой осознания, что ты вызываешь в нём лишь ненависть и презрение. Ему безумно хотелось подойти к двери, войти внутрь, сказать… Вот тут-то желание и обламывалось, что он скажет? Что он может сказать мальчику, которого по его вине планомерно превращали в домового эльфа? Что он не виноват? Что это было ради… ради чего? Ради большего блага? Оправдываясь, он приравняет себя к Дамблдору. Северус никогда не оценивал свои намерения, только последствия. И никогда себя не оправдывал. Может быть потому что никто его никогда не оправдывал. Когда он маленький ронял тарелку, мать сурово отчитывала его. И не важно, что тарелку он уронил нечаянно, вещь испорчена, значит о снисхождении речи быть не может. Впрочем, о снисхождении речь вообще никогда ни по какому поводу не велась. И сейчас Северус только и мог, что винить себя в том, что случилось с его ребёнком. В своё время он возненавидел Волдеморта за то, что тот убил Лили, но себя он возненавидел ещё больше и сейчас была абсолютно та же история.
Северус всё стоял и смотрел. Стемнело. Постепенно поднялся ветер и пошёл снег, но уйти было выше его сил, он всё стоял и стоял. В доме погас свет. Сперва в детской, потом в кухне. Осталось светиться только окно гостиной, и то слабо. Вероятно из-за того, что взгляд Северуса невольно оказался прикован к пятну света, он пропустил момент, когда его сын решил, что он достаточно хороший мальчик для того, чтобы поговорить с богом. На самом деле, это оказалось лишь к лучшему, ибо постучать хотелось неимоверно, и по идее Северусу стоило бы вспомнить, что он выпил зелье удачи, и она должна сопутствовать ему ещё целых несколько часов, так что надо слушаться своих желаний. Однако то отражающееся в зеркале пугало, что заключало в себе настоящего Северуса, заполонило сознание чувством вины. Не понимая толком, что делает, он постепенно, шаг за шагом приближался к дому, но стоило ему увидеть в окне черноволосую голову сына, как вина будто вскипала и заставляла отойти обратно, к стене дома напротив. Сейчас мальчик лёг спать, и Северус опять медленно, шаг за шагом двинулся вперёд. Перед ступенями крыльца он застыл очень надолго, не зная, что же сказать, когда ему откроют. Если откроют. И тут наконец его осенила спасительная мысль – он может обсудить с ней финансовый вопрос. Ведь хотя бы материально-то он должен поучаствовать в жизни собственного ребёнка, если уж потерял моральное право на то, чтоб быть с ним рядом. А может, он уговорит её хоть иногда давать ему встречаться с сыном. Зелье удачи наконец побороло чувство ложной вины, Северус снял заклятие, поднялся по ступеням и несколько раз негромко, боясь разбудить сына, ударил старомодным дверным молотком.
Сперва зажёгся фонарь над входом, затем послышались шаги, слегка раздвинулись планки жалюзи и сквозь стекло на Северуса уставились настороженные серые глаза. После этого в замке повернулся ключ. Дверь отворилась, и прежде чем Северус осознал, что так и не заготовил нужной фразы, хозяйка кивнула и отступила, давая ему войти. Она окинула его внимательным взглядом, снова кивнула зачем-то и сказала:
- Снимайте ваш балахон, переобувайтесь и проходите в гостиную. Я сейчас поставлю чайник.
С этими словами она покинула маленькую прихожую. Северус выполнил её указания и прошёл в заставленную коробками гостиную. Вещи после переезда были распакованы ещё далеко не все. Со старой мебелью царящей в комнате диссонировал тот самый предмет, который при Северусе выгружали из машины. Его расположили вопреки здравому смыслу чуть не посреди комнаты. Сейчас на нём стоял какой-то маггловский аппарат и была прикручена лампа, а перед ним располагались натянутая на раму и помещённая на козлы вышивка и старое деревянное кресло. Хозяйка на кухне позвякивала посудой, и чтобы занять себя, Северус прошёлся по комнате. На маленьком столике у окна лежала огромная куча разномастных игральных карт. Внимание Северуса привлекла лежащая с самого верха дама бубён, выполненная в виде слегка чокнутой смешной кошки, она была одета в средневековый костюм и держала в лапах пяльцы, а в зубах - розу. Казалось, она сошла со страниц детской книги. Он взял карту в руки, вгляделся, зачем-то стараясь запомнить, потом обернулся на звук сзади. Женщина вошла в комнату с подносом.
- Садитесь вон туда, к столику, - указала она. – Там вам будет удобно ужинать, и мы сможем видеть друг друга во время разговора.
Северус взглянул на поднос, но вместо чайных чашек там стояла тарелка с варёным рисом и куском тушёной курицы. Рис был залит сметанным соусом. Рядом с тарелкой стояли блюдце с помидором, огурцом и тремя редисками и солонка.
- Салат я нарезать не стала за недосугом, - объяснила она.
- Речь шла вроде бы только о чайнике, - удивился Северус.
- Вы мужчина, - пожала плечами хозяйка. – А мужчин надо кормить. Особенно тех, кто торчал на улице под окнами полсуток.
- Вы меня видели?
- Нет. Но когда вы вошли, у вас на плечах и на голове были небольшие сугробы. Значит на улице вы давно и двигались мало, иначе они бы осыпались. Садитесь и ешьте, а то остынет. Хлеба дать?
Усаживаясь, Северус покачал головой. Пахло вкусно. Он уже поднёс было вилку ко рту, как вспомнил, что они до сих пор незнакомы. Однако на его попытку встать обратно, чтобы представиться, она лишь махнула рукой.
- Потом всё. Вам что, кусок в горло не полезет, если вы немедленно не соблюдёте формальности? Ешьте уже.
Только прожевав первый кусок он ощутил, как проголодался. Впрочем, для него это было в порядке вещей, если было что-то поважнее, Северус начисто забывал о еде, а что-то поважнее как правило находилось практически всегда. Хозяйка рылась в одной из коробок, потом чертыхнулась тихонько и перешла к другой. Искомое она обнаружила лишь в третьей по счёту коробке, к этому времени Северус уже доедал предложенный ему ужин.
- Добавки? – коротко спросила хозяйка.
- Нет, спасибо.
- Значит, чаю, - кивнула она, забирая поднос и вручая ему свёрнутый свитер и пару шерстяных носков. – Пока я хожу за чайником, можете увеличить на себя. Соблюдение секретности – это святое.
У Северуса, пока он ел, мелькнула мысль, что эта женщина – ведьма. Она была лет на восемь - десять моложе его, значит он мог преподавать ей в самом начале своей школьной карьеры. У него была неплохая память, но всех запомнить он не мог, да ещё если она не с его факультета. Однако её слова о секретности диссонировали с этим предположением. Когда она вошла снова, на сей раз уже с чайником и чашками, он всё ещё раздумывал над этим.
- Вот теперь вам придётся увеличивать их при мне, фиг я отвернусь. И к чёрту ваш эдикт о секретности. Давайте же. Это вам сейчас пока тепло по контрасту с улицей, а когда придёте в себя поймёте, что дом пока не протопился как следует.
- Может быть мы всё-таки представимся друг другу?
- Ну, давайте представимся, если это заставит вас утеплиться поскорее. Я – Элен Картер.
- Северус Снейп, - кивнул в ответ Северус.
- Я, в общем-то догадалась, - она ухмыльнулась.
- Я учил вас? Не помню всех студентов.
Хозяйка весело хрюкнула и начала разливать чай.
- Нет, к сожалению. У меня нет способностей, меня в Хогвартс не приняли бы.
- Тогда откуда вы…
Носик чайника указал на книжный стеллаж. Взгляд Северуса проследовал к полке, на которой рядком выстроились книги. «Гарри Поттер и узник Азкабана», «Гарри Поттер и орден Феникса», «Гарри Поттер и принц-полукровка».
- То есть…о магах знают все?
- О магах слышали все, читало большинство, но при этом все думают, что это просто детские книжки.
- Но не вы?
- Ну не ко всем же магглам дети среди бела дня аппарируют. И далеко не всем этим детям снится, что их папу зовут Северус. Да и внешность у Алана очень характерная.
- Значит, вы назвали его Алан?
- Он сам выбрал себе имя. У вас есть возражения?
Северус только махнул рукой, какое право он имеет на возражения. Элен Картер забрала свою чашку и уселась за пяльцы.
- Возражений, как я понимаю, нет, - удовлетворённо констатировала она. – Ну и слава Мерлину, а то может вы ночей не спали, мечтая назвать его, скажем, Икебодом.
- Почему Икебодом? – изумился Северус.
- Да не знаю, просто на язык попало. Не Икебодом, так Ульфриком или Персеусом.
- Вас не удивляет моё появление?
- Если бы вы не появились, то в какой-то момент мне пришлось бы признать, что в Визжащей хижине вы всё-таки погибли. Кстати, когда закончилась война?
- Два с половиной года назад. Почему?
- Потому что вы не могли бы бросить своего ребёнка. Так я и думала.
- Что так и думали?
- Что Роулинг перенесла действие на более ранний срок. Какая я умная, это что-то.
Элен Картер отпила очередной глоток чая и, вытаращив глаза, сделала затейливое движение головой. Заметив его удивление, она посерьёзнела и сказала:
- Пейте чай, или вы хотите, чтоб он льдом покрылся?
Северус машинально отхлебнул.
- И вкусняшки там специально для вас поставлены.
- Вкусняшки?
- Алан их так называет. У него вся еда делится на вкусняшки и объедки. А конфеты и прочие сласти – это вообще вкусняшные вкусняшки.
Элен Картер принялась вышивать, время от времени отхлёбывая чай. Северус тоже принялся за свой. Оба умолкли, на комнату спустилась та ватная тишина, что бывает зимой во время снегопада за городом. Тишина была разбавлена только тиканьем висящих на стенке старых часов с тусклым латунным маятником да ещё иногда за окном свистел ветер. Северус чувствовал от этого молчания мучительную неловкость, но не знал, как начать разговор о том, зачем он, собственно говоря, пришёл, поэтому он пил чай. Элен Картер видимо считала, что всё в полном порядке, потому что спокойно вышивала свою картину, а когда чай у неё кончился, она не глядя протянула ему чашку и попросила:
- Налейте ещё, пожалуйста, профессор.
Северус налил ей чай, посмотрел на сахарницу, которой сам не воспользовался.
- Сахар? – осведомился он.
- Нет, спасибо.
Северус протянул ей чашку обратно. Принимая её, она улыбнулась и снова сказала:
- Спасибо большое, профессор.
Северус удивлённо отметил это повторение, а потом ощутил, что в комнате стало прохладно. Ноги во всяком случае замёрзли. Он решил не заморачиваться с сохранением тайны, вынул палочку и увеличил носки и свитер. Элен Картер с любопытством наблюдала за ним, но никак не прокомментировала. Когда он принялся надевать их, она вернулась к вышиванию. Утеплившись, Северус налил и себе вторую чашку чая. Часы тикали. Ветер временами выл за окном. Иголка с шуршанием протаскивала за собой нитку сквозь ткань. Чашки периодически тихонько стукались о блюдца. Часы зашипели и начали бить полночь.
- О! – негромко воскликнула Элен Картер. – Вот сейчас и проверим, не соврали ли провайдеры.
Она встала с кресла и споро отодвинула вышивку в сторону, а потом выдвинула вперёд полку с клавиатурой. Северус ощутил, что выпитый чай в совокупности с прохладной комнатой причиняет ему изрядное неудобство, и поднялся с кресла.
- Могу я?.. – он неловко умолк.
- О да. Из прихожей прямо и до упора, - кивнула женщина, даже не взглянув на него, за что Северус почувствовал к ней смутную благодарность.
Вернувшись он увидел, что она что-то печатает, а в углу синего с белым экрана помещается при этом изображение той самой дамы бубён, которая лежала на столике у окна. Причин, чтобы просто сесть на своё место и может быть налить ещё чаю у Северуса было предостаточно, начиная с самой уважительной, а именно с нежелания ей мешать, однако он зачем-то сказал:
- Ещё одна.
- Ещё одна кто?
- Дама.
- Я её сосканировала. Это моя аватарка.
- Вы её что?
- Ну, положила вот в этот прибор, - она указала на одну из пластиковых коробок составлявших аппарат. – И он перенёс изображение в компьютер. А там я его слегка обрезала.
- Будем считать, что мне всё понятно. Кроме слова аватарка.
- Есть такое место – интернет. Виртуальное пространство. Там можно общаться с кем угодно невзирая на расстояния. Письменно, устно, даже по видеосвязи. Люди в интернете собираются в различные сообщества, обмениваются новостями, делают массу вещей. И представляют себя ником, который становится сетевым именем и аватаркой. Это как бы моё лицо для моих сетевых знакомых.
В следующую секунду до Северуса словно со стороны донёсся его собственный совершенно серьёзный голос:
- Да, она похожа на вас.
Элен Картер резко обернулась к нему, поскольку всё это время он продолжал стоять у неё за спиной. До него дошло, что он только что сравнил молодую, в целом должно быть привлекательную женщину (конкретно он об этом как-то не задумывался) с какой-то довольно уродливой, кошкой с вытаращенными глазами скошенными к красному толстому носу и с дурацкой розой в зубах. Что его только дёрнуло?! Где это чёртово везение, которого по идее должно бы хватить ещё на добрых три часа?
- Я не…
- Да погодите вы оправдываться, - замахала она на него руками. – Лучше скажите, почему вы это сказали?
Чтобы выгадать время Северус прошёл к своему креслу. Почему он это сказал? Да чёрт его знает. Потому что так и есть.
Северуса спас небольшой пластмассовый ящик, стоящий возле её компьютера. Может быть, он был его частью. Из ящика сначала раздался шорох, а потом донеслось шёпотом:
- Штушу-кутушу, штушу-рукутуш, ляпа-паляпа, шмапа-ляпаляп…
Элен Картер вздохнула.
- Ведь сказала же, что вполне можно меня позвать, и я приду.
- А что это?
- Это Алану приснился страшный сон.
Она поднялась с кресла.
- Пошли.
- Куда?
- Как куда? Успокаивать. Вы ему папа или кто?
Северус хотел сказать ей, что будет только хуже, что Алан наверняка только сильнее испугается. Но она уже вышла, видимо не испытывая ни тени сомнения, что он идёт следом. И Северус пошёл, потому что желание увидеть сына стало абсолютно невыносимым. Он поднялся вслед за хозяйкой дома по лестнице и нагнал её у одной из дверей на втором этаже.
- Ну наконец-то, - прошептала Элен Картер. – Главное не кричать и не делать резких движений. По-моему, вы вполне справитесь.
Она вошла в комнату и Северус последовал за ней. Если бы сейчас он посмотрел в зеркало, то увидел бы там именно себя, а не жуткое безобразное чудовище, что обычно на него оттуда смотрело.
Малыш сидел на постели поджав ноги и завернувшись в одеяло, так что снаружи было только лицо. Увидев вошедших, он перестал бормотать и испуганно посмотрел на Элен Картер, а потом на Северуса.
- Я не хотел мешать, тётя Элен.
- Ты не мешаешь. Я же сказала, что если что-то произойдёт, я сразу услышу и приду. Я и пришла. И папа пришёл.
- Папа?
- Да, папа.
- Папа Северус? – уточнил малыш.
- Конечно.
Элен Картер села на постель и посадила Алана в одеяле к себе на колени. Северус застыл в дверях, жадно, не отрываясь глядя на своего ребёнка, своего сына, которого сейчас ласково укачивала почти незнакомая ему женщина, непонятно с какой стати кажущаяся ему похожей на дурацкую, довольно безобразную кошку.
- Тебе что, опять тот сон приснился?
- Нет.
- А что тебе приснилось?
- Миссис Нобль. Она кричала и ругалась. А вас не было, и она кричала, что нету никакой тёти Элен, всё мне приснилось, а сейчас она мне пропишет по первое число, так что зарекусь всякую чушь придумывать.
- Ну не надо бояться, всё нормально. Мистер Торнтон её накажет.
- Больно-больно? – испуганно спросил малыш.
- Нет. Но страшно-страшно.
- А меня обратно к ней не отдадут?
- Нет.
- И папа не отдаст?
Элен Картер промолчала, и Северус понял, что слово за ним. Оно встало в горле жёстким угловатым комом, так что он едва смог его проглотить, чтобы хрипло выдохнуть:
- Я никогда тебя ей не отдам. Ни за что. – Малыш продолжал не мигая смотреть ему в глаза, поэтому Северус добавил. – Честное слово.
Алан серьёзно кивнул, продолжая прижиматься к женщине, покачивающей его на коленях.
- Пойдёшь к папе на ручки? – спросила она. Мальчик подумал, потом спросил:
- А вы не уйдёте?
- Нет. Я рядом буду сидеть.
- Пойду, - кивнул малыш.
На ватных ногах Северус подошёл к кровати и сел рядом с Элен Картер. Ему следовало бы взять Алана с её колен как он был, завёрнутого в одеяло, но сейчас он не доверил бы себе даже пробирку, такими слабыми внезапно стали руки. Малыш выбрался из одеяльного кокона и переполз к нему на колени, усевшись на них верхом. Он поглядел Северусу в глаза, а потом случилось невозможное. Алан обнял его, прижался щекой к груди и сказал:
- Папа.
А потом потёрся щекой. Северус обнял сына и крепко прижал к себе. А потом не менее крепко зажмурил глаза, потому что там внезапно защипало, а уж чего ему точно не хотелось, так это плакать при посторонних. Словно указывая, что ему делать, маленькая ладошка погладила его волосы и Северус вернул сыну ласку. А потом осторожно погладил по худенькой спине, обтянутой зелёной пижамой. Наличие рядом Элен Картер как-то утратило актуальность. Чувство вины не ушло, но далеко отступило под натиском огромного доставшегося ему счастья. И надежды на то, что всё ещё может сложиться для него не так уж плохо. Счастье сделало его слабее и пара слезинок всё-таки проложила себе путь наружу. Этот момент Алан выбрал для того, чтоб изогнувшись посмотреть Северусу в лицо. В следующую секунду малыш слез с коленей на пол и потопал к стоящему у стены сундуку. Сундук был здоровенный и видимо почти пустой, потому что Алан свесился внутрь перегнувшись пополам. В какой-то момент, Северусу показалось, что сейчас малыш целиком окажется в сундуке, ножки в шерстяных носках оторвались от пола. Наконец Алан выбрался оттуда, в руках у него были две лошадки, побольше и поменьше. Он посмотрел на них, немного подумал и положил маленькую обратно в сундук. С лошадью побольше, осёдланной и сделанной из пластика абсолютно неестественного для лошади оранжевого цвета, он подошёл к Северусу и протянул ему игрушку.
- На! Это будет твоя лошадь, – сказал он. – И больше не плакай, потому что у тебя будет лошадь. А иметь лошадь – это здорово.
Северус взял протянутую игрушку и неумело улыбнулся, поднимаясь с кровати.
- Спасибо, Алан. Я больше не буду. А тебе пора засыпать. Давай, ложись в постель.
Малыш молча кивнул и забрался в кровать, а Элен Картер укрыла его, подоткнула одеяло и поцеловала в щёку.
- А ты меня поцелуешь, как тётя Элен? – спросил малыш.
Северус кивнул, наклонился и поцеловал сына.
- Закрывай глазки, - прошептал он. – Спокойной ночи.
- Угу, - пробормотал мальчик в ответ. – Спокушки.
Он уже спал.
Вслед за Элен Картер Северус спустился обратно в гостиную. Они оба вновь заняли свои места, причём женщина снова придвинула к столу вышивку. Чай в чайнике был едва тёплым, но Северус налил себе чашку, и Элен Картер снова протянула ему свою. Он наполнил чашку и ей, причём опять получил благодарность и подумал, что когда она говорит спасибо, это слово словно бы имеет вес. Это спасибо не проскакивало мимо, не затрагивая толком даже ушей, оно откладывалось внутри, оставляя ощущение, что для неё действительно сделано было сейчас нечто значительное.
- Заварить ещё чая? – спросила она.
- Нет, спасибо, - ответил Северус. – Вы позволите мне время от времени с ним видеться? – решился он наконец.
- Надо же, - тихо выдохнула Элен Картер. – А я всё ждала, когда же вы скажете, что пришли его забрать.
- Разве у меня есть на это право?
- А разве нет? Вы его отец.
- Я его бросил.
- Вы сами-то в это верите?
- Это факты. Вы же знаете, на кого я его оставил.
- А какой у вас был выбор?
- Я мог взять его с собой в школу.
- И смогли бы это скрыть от директора?
- Правила этого не запрещают.
- Да к чёрту правила! Дамблдор знал бы.
Северус посмотрел на полку с семью книгами. Что бы там ни было написано, она их читала.
- Да, - согласился он. – Дамблдор знал бы.
- Я бы ни за что не допустила в вашем положении, чтоб он узнал.
- Почему?
- Потому что того поводка на котором он вас держал, было вполне достаточно. Ни к чему превращать его в цепь. Этому человеку я бы любимого хомячка не доверила, не то что своего ребёнка. Потому что с кого-с кого, а с него станется превратить этого ребёнка в заложника. С полным убеждением в собственной правоте и «ради большего блага»!
Элен Картер говорила тихо, но очень чётко и яростно, и Северус с каждым её словом убеждался, что она возвращает ему его слова. То, что он сказал Дамблдору перед уходом из директорского кабинета, он слушал сейчас и ощущал спокойствие. Он был прав.
- Этот человек никого не любит, он говорил, что боится власти, но себе он взял максимальную. Ведь всё магическое сообщество ваше воспитано в Хогвартсе. Все пляшут под его дудку по сути. Кто воспитал Волдеморта? Кто видел куда катится Том Риддл и ничего не сделал? Мог, но не сделал. Кто приравнял людей к шахматным фигурам? Кто вас в эту яму зашвырнул своим попустительством банде обнаглевших отморозков? Этого человека на пушечный выстрел нельзя было подпускать к школе. И я благодарю бога, что Алан пойдёт в школу, где Дамблдора не будет.
- Вы ещё скажите, что то, что я убил его – это подвиг, - криво усмехнулся Северус.
- Убийство – всегда убийство. Но в конце концов мой дед во вторую мировую войну был лётчиком. Командиром эскадрильи истребителей. Бог знает, сколько он и его люди сбили немецких самолётов. Сколько людей погибло на земле, когда эти самолёты падали и взрывались. Он убил очень много людей, но он мой дедушка. И я его люблю.
- Это кровные узы, - пожал плечами Северус.
- А бабушка его полюбила и вышла замуж тоже по зову крови? – улыбнулась Элен Картер. – Они встретились только после войны.
- Может быть, дело в том, что он был победителем?
- Дело в том, что он делал, что должно. И остался человеком. И никогда не рассказывал о том, что видел на войне. Говорил только, что не думал вернуться живым. И служа после войны в Германии наблюдателем в составе британских войск, он нормально относился к немцам. – Она сделала секундную паузу, а потом резко сменила тему. - Если помните, когда нас прервал Алан, вы собирались ответить на мой вопрос. Мне правда очень интересно.
- Про эту…картинку?
- Да.
- Вы уверены, что хотите?
- Более чем.
- Вам может не понравиться то, что вы услышите. Это может звучать…обидно.
- В Запретном лесу подохнут все акромантулы, - развеселилась Элен Картер. – Северус Снейп боится кого-то обидеть.
- Я слишком многим вам обязан, - пожал плечами Северус. – Это не говоря о том, что от вас зависит, увижу ли я ещё хоть раз своего сына.
- Профессор, пожалуйста, давайте обсудим эту скользкую тему позже, лучше вообще утром. А сейчас мне не просто хочется, мне нужно знать почему вы думаете, что мы похожи.
Северус посмотрел на её вышивку, потом на неё саму. Потом протянул руку и взял с приоконного столика карту.
- Вы похожи тем, что оформление отлично от содержания. Эта чокнутая кошка – она стремится показать, что она средневековая дама, романтичная и утончённая. Эта демонстрация кажется смешной и неуместной, но на самом деле она должна быть принята во внимание. Потому что в конечном счёте высокой оценки хочется каждой женщине, даже такой. Не честно считать прекрасной дамой только таких, как на вышиваемой вами картине. Её кудри, лилейная шея, изящная поза и опущенный долу взгляд не свидетельствуют ни о чём, кроме того, что ей повезло с наследственностью. Когда видишь вас, возникает то же ощущение двойственности. Ваша внешность и манеры не располагают к тому, чтоб считать вас прекрасной дамой, скорее наоборот. А поступки и движения голосуют за то, что это звание ваше по праву. Я бы сказал – ваш выбор лица логичен. Вы требуете признать ваше право на то, чтоб к вам относились так же как к женщине на вашей вышивке, вся заслуга которой в том, что она в силу своей внешности выглядит нежной, ранимой и романтичной. Эта кошка на вашей как её, аватарке, заявляет: «Как бы я ни выглядела, я тоже хочу, чтоб во мне видели прекрасную даму». По крайней мере так мне кажется.
- Вам очень правильно кажется, профессор. Больше того, вам первому это правильно кажется, за что большое вам спасибо. Я не поняла только, почему вы к «поступкам» добавили «движение»?
- Потому что вы движетесь значительно грациознее, чем можно было бы предположить, исходя из вашей внешности, манер и комплекции. Пока мы молча пили чай мне надо было куда-то смотреть. На ваше лицо? Неприлично. Разглядывать комнату? Глупо, здесь почти темно. К тому же вы могли решить, что я обращаю слишком пристальное внимание на беспорядок. Оставались ваши руки, они тем более привлекали взгляд, что находились прямо под лампой и всё время двигались. Я бы назвал ваши движения подчёркнуто красивыми, хотя не являюсь, откровенно говоря, ценителем чего-либо подобного. Я способен оценить точность движений, чёткость, но не грациозность. В данном случае я сумел оценить последнее, значит грациозности было много, иначе я бы попросту не заметил.
- Что ж. Я буду считать это комплиментом, - сказала Элен Картер, и Северусу показалось, что она при этом вздохнула. – У меня есть потрясающее по своей оригинальности предложение. Не пойти ли нам спать?
- Вы правы, уже поздно. Мне, вероятно, следует уйти.
- Интересно, почему вы не сказали «идти домой»?
- Может быть потому что дома у меня нет? – Сказав это, Северус почувствовал укол совести. Место, где его ждали и даже наверное волновались, всё же существовало. Но именно сейчас ему мучительно не хотелось в Олдворт. К тому же первым, о чём он вспомнил, был всё-таки разорённый дом здесь неподалёку.
- А знаете, мне даже в голову не пришло, что вы можете в такое время куда-то уйти, - задумчиво сказала Элен Картер. - Наверное, это потому что я маггла. Теоретически я знаю, что вы можете аппарировать и тут же окажетесь там, где вам надо, но практически мне даже в голову не приходит выставлять вас, тем более в такую погоду. Слышите?
Северус прислушался. За окном, похоже, бушевала метель. Раньше ветер лишь изредка посвистывал, а теперь выл по-настоящему, вкладывая в дело всю душу. За разговором они оба как-то пропустили момент, когда погода испортилась окончательно.
- О чём же вы думали, если не о том, что мне пора уходить? – спросил он, наблюдая, как она склоняется над какой-то коробкой.
- О том, что к счастью точно знаю, в которой коробке лежит постельное бельё. И о том, что наверху аж три спальни. – Она выпрямилась, держа в руках стопку белья. – Вот, держите. Подымайтесь наверх, ваша комната рядом с ванной, напротив детской.
Северус чуть не спросил: «А вы?» Но в последнюю секунду захлопнул рот. Вопрос показался ему невероятно двусмысленным. Однако Элен Картер, видимо уловила его, поэтому ответила.
- А я сначала вымою посуду.
Когда Северус заканчивал застилать постель, раздался осторожный стук в дверь.
- Войдите, - сказал он.
- Я на секунду, - сказала Элен Картер, появляясь на пороге. – Принесла вам вот это. Ну и спокойной ночи.
Она от двери бросила на постель что-то увесистое и тут же ушла. Северус посмотрел. Это была бутылка с горячей водой. На ум ему снова пришла чокнутая кошка с вытаращенными глазами и розой в зубах.



Глава 44. День шестой . Алан

Проснувшись рано утром, Алан вспомнил, что ночью приходила тётя Элен и привела папу. Папа гладил по голове и целовал в щёку и как тётя Элен пообещал ни за что не отдавать Ноблям. А ещё папа плакал, это было очень грустно, поэтому Алан подарил ему лошадь. На самом деле, лошадь было ужасно жалко, она была красивая, хотя и оранжевая. Цвет по мнению Алана совершенно её не портил. Но в конце концов малыш рассудил, что папа теперь никуда не денется, значит можно будет попросить лошадь поиграть на чуть-чуть, папа наверняка не откажет. Именно сейчас с утра Алану пришёл в голову вопрос, а почему, собственно, папа плакал? Может он, Алан, сделал что-то не так и поэтому папа расстроился? А вдруг он теперь из-за этого ушёл? Эта мысль напугала мальчика. Следовало как-то прояснить этот вопрос, причём немедленно. Алан знал две вещи. Первое – тётя Элен в соседней комнате и туда ведёт дверь прямо отсюда. Второе – тётя Шарлотта и дядя Роджер спали в одной комнате, где стояла огроменная кровать, примерно как у тёти Элен. Вывод: папа в соседней комнате. Потому что тётя Шарлотта и дядя Роджер - папа и мама для Джудит и Виктора, а у него папа и тётя Элен, которая как мама, значит они тоже спят в одной комнате.
Малыш выбрался из-под одеяла и спустил на пол ноги. За ночь комната прогрелась, так что Алан проигнорировал тапочки и сразу же двинулся к межкомнатной двери. Тётя Элен сказала, что приходить можно, когда он захочет, поэтому Алан распахнул дверь и вошёл. Папы не было, тётя Элен была одна, лежала свернувшись клубком, так что из-под одеяла торчал только нос. Папа ушёл, не захотел быть с ним. Алан плюхнулся на пол где стоял и громко заревел. Это было не как в зоопарке, когда он старался скрыть слёзы, сейчас он ничего не скрывал, в этом не было смысла, всё самое плохое уже случилось. Он буквально за пару секунд ушёл в плач целиком, сжавшись в комок на полу. А в себя пришёл уже на руках у папы одетого в серую пижаму. И тётя Элен стояла рядом. Алан вцепился обеими руками в папину пижаму, одновременно оглядываясь, проверяя, что тётя Элен здесь, никуда не уходит. Она мотнула головой и папа положил его на постель, а когда Алан так и не выпустил из рук его пижаму, лёг рядом. Малыш продолжал оглядываться на тётю Элен, он знал совершенно точно, родителям положено быть рядом. Тётя Элен улеглась с другой стороны, и тогда уставший от внезапного слезоразлива Алан мгновенно провалился в сон.



Глава 45. День шестой. Северус

Северуса разбудил громкий плач. Плакал его ребёнок. Мыслей не было. Звук просто подбросил его вверх, а в следующую секунду он уже поднимал своего сына с пола, лоб у него дико болел, а в глазах стояли слёзы. И то и другое было результатом того, что у Элен Картер обнаружилась сходная реакция на плач Алана, но, видимо, чуть более крепкий сон, так что они крепко столкнулись над ребёнком лбами.
Подняв сына, Северус застыл столбом, не зная, как успокоить заходящегося плачем мальчика. Элен Картер сделала руками укачивающий жест, и он тупо повторил его, словно следовал инструкции, а потом застыл снова.
Элен Картер поощрительно кивнула несколько раз. Северус решил, что вероятно она призывает его продолжать в том же роде. Чувствуя себя глупо донельзя, он продолжил. Пару минут спустя Алан заплакал тише, потом стал всхлипывать, потом наконец распахнул зажмуренные глаза и вцепился Северусу в пижамную куртку. Вспомнив во что одет, Северус покраснел. Пижама выдана ему была вместе с комплектом постельного белья. Она была ему широкой и короткой, кроме того, она была голубой в белые снежинки. Зато она была тёплой, и перед тем как улечься спать Северус, поколебавшись немного, всё-таки подогнал её под себя и сменил цвет на более привычный серый. За ночь чары вполне могли рассеяться, и сейчас Северус кинул весьма обеспокоенный взгляд на собственное плечо, чтоб определить степень ущерба. Впрочем то, что он в какой бы то ни было пижаме стоит перед практически незнакомой женщиной уже само по себе ужасно, хотя оказалось, что вечером он постарался на совесть и с пижамой ничего не произошло. А ребёнок заозирался вокруг, глотая остатки слёз и не отпуская его ворота. Почему Северус слушался сейчас жестов Элен Картер, он и сам не знал. Просто почему-то казалось, что ей виднее. Поэтому он сперва опустил сына на постель, а потом чувствуя себя полным идиотом, лёг рядом. А после этого он почувствовал себя полным идиотом в квадрате, потому что с другой стороны от Алана улеглась Элен Картер, практически незнакомая ему женщина. А хоть бы и знакомая. Северус подумал, что если бы он в данной ситуации оказался в одной постели с Минервой, которую знал практически как облупленную, ему было бы совершенно точно нисколько от этого не легче. Северус уставился на сына, стараясь даже краем глаза не смотреть на Элен Картер, одетую в одну лишь ночную рубашку, правда длинную и тёплую. Ничего особенно эротического в ней не было. Сказав себе это, Северус про себя удивился тому, что успел это заметить и осознать, хотя специально старался не смотреть. Алан внезапно перестал всхлипывать. К удивлению Северуса мальчик практически мгновенно погрузился в сон. Он с удовольствием немедленно покинул бы постель, но сын по-прежнему крепко держал его, расцепить его пальцы не разбудив малыша было невозможно.
- Обнимите его, - прошептала Элен Картер. Северус изумлённо вскинул на неё глаза.
- Обнимите его, - повторила она. – Я тоже обниму. Ему полезно.
- Полезно? – переспросил Северус.
- Ну да. Полезно, - невозмутимо подтвердила Элен Картер и поцеловала лежащего на спине малыша в лоб. Она вела себя так, словно на ней была не ночная рубашка на голое тело, а полный комплект одежды. И на нём, кстати, тоже. Создавалось впечатление, что ей положение не кажется двусмысленным. Северус осознал, что по сути говоря ему впервые довелось присутствовать в женской постели и чтобы женщина была не против. То есть не то, чтобы он чего-то такого от неё хотел, просто те несколько раз, что ему приходилось участвовать в развлечениях «приближённых недоумков» речь не шла ни о наличии постели, ни о желании женщины.
Обнять сына хотелось, но Северус никак не мог решить, как же быть при этом с тем, что ему неизбежно придётся при этом прикоснуться к Элен Картер, а она вряд ли будет этому рада. И он тоже. Пока их разделяет ребёнок всё ещё туда-сюда, но… Конец сомнениям положила сама Элен Картер, повернувшись на бок и положив поверх Алана правую руку. Северус ощутил вдруг ревность и немедленно повторил её жест, только левой рукой и стараясь не касаться своей визави.
- Погладьте, - скомандовала Элен Картер.
- А он не проснётся?
- Вряд ли. Сильно сомневаюсь.
Северус осторожно погладил плечо сына.
- Досыпать будем или поговорим? – буднично поинтересовалась Элен Картер.
- А вы уверены, что для досыпания сейчас подходящий момент?
- Я уверена, что хочу спать, Алан меня разбудил в самый НЕподходящий момент.
- А то, что у вас незнакомый мужчина в постели, вас не смущает?
- Ну не такой уж вы и незнакомый. Кроме того, почему-то я сильно сомневаюсь, что вы будете ко мне грязно приставать, профессор, - усмехнулась она. – По-моему это как-то не вяжется с вашим имиджем.
- Что вы знаете о моём имидже.
- Ну, если книжки не врут, то довольно много. И сексуальная распущенность как-то не входит в перечень ваших …особенностей. Многое, но не это.
- Вообще-то если бы я не был способен на изнасилование, то этот мальчик между нами сейчас не лежал бы, - тон Северуса был полон привычного сарказма, а мозг при этом отметил, что она не употребила вполне уместное в данном случае слово «недостатки».
- Правда? - Элен Картер чему-то усмехнулась. – И почему мне кажется, что из нескольких зол вы, соглашаясь на это, выбирали наименьшее? Это я вас не оправдываю, я не имею на это права, лично передо мной вы ровно ничем не провинились. Но для себя учтите пожалуйста, меня изнасиловать у вас не получится.
- Вот как? – Северус удивился и тому, что она точно определила причину, и её последнему заявлению, а в особенности тому, что сам он вообще поднял эту тему и развивает её. Более того, что намерен продолжить, потому что её последнее заявление требовало уточнения. Она что, считает, что он с ней не справится? А собственно, не много ли она на себя берёт? Северус осознал сейчас, что она всё-таки привлекательная женщина. А он уже очень давно не пил того школьного зелья.
- Именно так, - кивнула, сминая подушку, Элен Картер.
- Почему же, позвольте поинтересоваться?
- А вам действительно интересно? – удивилась она.
- Если бы это было не так, я бы не спрашивал, - их странный разговор раздражал Северуса, почему-то он брал его за живое.
- Вы же профессор, примените логику, - улыбнулась она. – Без чего изнасилование никак невозможно?
- Я полагаю, достаточно моего намерения, приведённого в жизнь.
- Отнюдь, - она сделала попытку покрутить головой. – В мире каждую минуту многие тысячи мужчин совершают подобного рода действия в отношении многих тысяч женщин, но изнасилованием при этом будут являться лишь единичные случаи.
- Вот как? – снова сказал Северус исключительно чтобы выиграть время.
- Именно так.
- Вы имеете в виду, что очень немногие пойдут после этого в полицию? И ещё меньшее число случаев дойдёт до суда?
- Меня не волнует юриспруденция, только факты. А факты таковы, что в процессе участвуют двое, и изнасилованием будет тот процесс, который производится не по взаимному согласию. Чтобы меня изнасиловать вам надо, чтоб я не хотела с вами спать, желательно сопротивлялась. А я буду сопротивляться ровно до того момента, как Алан пойдёт вниз в гостиную раскладывать мою коллекцию игральных карт обратно по колодам. Он их вчера все распатронил, так что сегодня будет всё складывать обратно.
- Вы что, хотите сказать…
Удивлению Северуса не было предела.
- Ну да, хочу, - спокойно сказала Элен Картер. – Чёрт! Лёжа плечами пожать никак не получается. На самом деле это единственный способ безболезненно для всех решить вопрос с Аланом.
- Спать со мной - единственный безболезненный способ…
- Послушайте, профессор, да, я понимаю, что вы меня не любите. Но посмотрите на вещи здраво. Либо я оставлю мальчика у себя и вам будет больно, даже если вы будете навещать его по три раза в неделю. Либо вы у меня его заберёте и больно будет мне, потому что я к нему привязалась. Но и то, и другое чёрт бы с ним. Главное не это. Главное то, что в обоих этих случаях больно будет Алану. Потому что это он на следующий же день как очутился у меня нарисовал тайком картинку и подписал меня мамой, а вас - «папа Севирус». Нарисовал и припрятал, чтоб я не увидела.
- Но вы увидели.
- Вчера, когда вещи собирала. Впрочем, рано или поздно всё равно бы увидела, он очень неудачно её спрятал. Сунул в словарь, которым я чаще всего пользуюсь.
- Откуда он узнал моё имя? – уже спросив, Северус вспомнил, как зачем-то велел той девушке каждый день говорить ребёнку как зовут его отца. Элен Картер не могла знать этого, а он, откровенно говоря, не особенно надеялся на то, что от этого будет хоть какой-то прок. Он сам не знал, зачем приказал это. Наверное просто потому что очень хотел этого ребёнка, потому что это был его ребёнок.
- Оно ему снилось, - спокойно сообщила Элен Картер. – Кстати, вы случайно не в курсе, что случилось с его биологической матерью? Я знаю, что она умерла, но хотелось бы больше конкретики.
- Конкретики? – невесело переспросил Северус. Именно в этот момент он вдруг отдал себе отчёт, что его уже не заботит, что они ведут этот разговор в постели. – Что ж, будет вам конкретика. Она попала под автобус и скончалась на месте от полученных тяжких телесных повреждений. Настолько тяжких, что никто не усомнился в смерти плода. Её отвезли на вскрытие, причём патологоанатом задержался в пабе, куда обычно ходил обедать. Досматривал футбольный матч. Мальчика извлекли из вот уже почти час как совершенно мёртвой утробы.
- Что, она не была подключена к аппарату искусственного жизнеобеспечения?
- Я не знаю, что вы имеете в виду, но могу сказать, что это время она провела на столе в морге. И хорошо, что не в холодильнике.
Элен Картер примолкла, глядя куда-то сквозь него. Её невозмутимость раздражала Северуса, поэтому он злорадно спросил:
- Неужели мне удалось вас шокировать?
- И это тоже, - всё также глядя куда-то не то вдаль, не то внутрь себя отозвалась Элен Картер. – Но в первую очередь вы мне кое-что прояснили. Он, стало быть, видит во сне собственное рождение. Интересно, если ему это разъяснить, он будет видеть этот кошмар или это закончится наконец?
- Что он видит? – требовательно спросил Северус. Выслушав рассказ он решил, что если это не прекратится, надо будет применить легилименцию. А потом вдруг спросил, требовательно, словно она гарантированно знала ответ:
- А почему он плакал?
- Сейчас или вообще? – хмыкнула Элен Картер.
- Сейчас естественно. На кой мне общие моменты?
- Понятия не имею. Проснётся – спросим. Что-то серьёзное по его мнению произошло. Иначе он бы не пискнул. Он даже когда сильно ушибается, молчит. Результат пребывания в том доме, я полагаю. Заодно спросим, как он видит нашу дальнейшую жизнь.
Северус вспомнил, как вчера наблюдал за их приездом сюда. Вспомнил белокурого гиганта, который каждым словом и движением заявлял право на эту женщину и она этого не оспаривала. А минуту назад она сказала, что не против жить с ним. Делить с ним постель. С ним, а не с тем светловолосым атлетически сложенным красавцем. Неужели это только ради ребёнка? Неужели можно ради чужого ребёнка так поступиться собой? Спросить об этом? Северус не смог бы сделать этого ни за какие сокровища. Это было совершенно немыслимо. Ну, а для него-то самого? Однако стоило только подумать об этом, как перед глазами встала Лили, и Северус предпочёл сфокусировать взгляд на своём сыне. Мальчик лежал на кровати и спокойно посапывал. Рука, держащая Северуса за ворот пижамы сама собой разжалась, но он старательно этого не увидел. Северусу не хотелось уходить от своего ребёнка. Элен Картер явно заметила это, потому что тихонько фыркнула, осторожно убрала свою руку и выскользнула из постели. Северус тут же отвёл взгляд, хотя ощущая внутри какое-то не поддающееся определению, но от этого не менее препаршивое чувство, отметил про себя, что отворачиваться смысла нет, поскольку фланелевая рубашка чуть не до пят, с воротником-стойкой и длинным рукавом так и так не даёт ни малейшего обзора. Чувствуя себя всё так же неопределённо-паршиво, он при этом умудрился заметить, что она ещё и в шерстяных носках. Осознавать, что несмотря ни на что его тело видит в ней женщину было неприятно. Северус не любил вспоминать о том, что он мужчина. Словно будучи в курсе его ощущений, Элен Картер быстро завернулась в толстый и длинный махровый халат.
- Я пойду готовить завтрак. Вам чай зелёный или чёрный.
- Я предпочитаю кофе, - сказав это, Северус почувствовал себя наглым, но это было лучше, чем чувствовать себя кобелём. Она пожала плечами.
- Что-то мне подсказывает, что растворимый вы пить не будете, и это правильно – гадость страшная. Но ничего другого у меня нет.
- Если знаете, что гадость, зачем держите? – Северус так удивился, что забыл на секунду об обоих неприятных ощущениях. Элен Картер фыркнула.
- Всё очень просто. У меня к приготовлению кофе ярко-выраженный антиталант. Я способна, скрупулёзно следуя всем инструкциям, изгадить даже самый лучший молотый кофе. А растворимый испортить невозможно.
- А чай? Тоже растворимый?
- Нет, на чай антиталант не распространяется. Скорее наоборот. Я его нежно люблю, у меня всегда полдюжины сортов в доме и свой чайник для каждого типа. На последний день рождения мне даже набор для чайной церемонии презентовали. Вот только до покупки столика специального всё никак руки не дойдут. – Она улыбнулась, и Северус вдруг почувствовал себя хорошо. Это было очень смутно, но приятно и причина была не ясна.
– Так вам чёрный или зелёный? – снова поинтересовалась она.
- Чёрный, - решил Северус и вдруг забеспокоился. – А если он не проснётся?
- Проснётся, - усмехнулась Элен Картер. – Есть беспроигрышный способ заставить Алана проснуться.
- Какой?
- Если я скажу, то он проснётся прямо сейчас, а это рановато, получится, что я его обманула.
Снова тихонько фыркнув, Элен Картер вышла. Оставшись один, Северус снова уставился на мирно спящего сына. Он секунда за секундой прокручивал события ночной встречи с мальчиком. Именно сейчас он вдруг удивился. Но удивился не тому, что вопреки всем его страхам сын не возненавидел его, а тому, что после всего этого он сумел заснуть и спал всю ночь как убитый. Обычно сон Северуса особой крепостью не отличался, а нервничая, он неизменно впадал в бессонницу. А вот нынче несмотря на то, что ему было из-за чего нервничать, он заснул почти сразу и спал очень хорошо.
Северус снова осторожно погладил сына. Сейчас, когда Элен Картер ушла, он уже не чувствовал себя таким идиотом, делая это. Наоборот, он вспомнил прилив нежности, посетивший его, когда он увидел сына впервые. И сейчас нежность пришла снова. Было непривычно и страшновато, но он сейчас был по сути один, Алан спал, а Элен Картер что-то делала внизу на кухне, так что испытывать непривычное чувство было не очень сложно.
Целых десять минут он его испытывал, постепенно привыкая к тому, что это можно. Не возбраняется, а даже приветствуется. О наличии в этом мире Элен Картер как-то забылось, поэтому когда она вошла в комнату, Северус почувствовал раздражение. Она была нужна мальчику, это он понимал. Она имела на него больше прав, это он тоже понимал. Но это было…обидно.
- Алан, - она наклонилась к постели и коснулась щеки ребёнка. – Пора завтракать.
Северус понял, что это и был беспроигрышный способ поднять сына. Малыш тут же открыл глаза, покрутил головой и вдруг широко улыбнулся, отчего у Северуса защемило в груди.
- Давайте, джентльмены, - усмехнулась Элен Картер. – Вставайте, умывайтесь, одевайтесь и марш на кухню. И да, профессор, в ванной есть бритва.
Сама она, кстати, уже оделась, видимо вытащила что-то из всё ещё не разобранных коробок.
Cловно поняв, что он думает о своем виде, она вышла из собственной комнаты и спустилась вниз, Северус слышал, как скрипели ступени.
- Ну что, - сказал он, глядя на сына и опять ощущая стеснение. – Давай вставать.
Мальчик кивнул, а потом вдруг прижался к Северусу всем телом и потёрся щекой об его грудь.
- Папа хороший, - услышал Северус, его шёпот.
- Спасибо, Алан.
Мальчик выбрался из-под одеяла и побежал в свою комнату.
- Тётя Элен не велит без тапочек ходить, - сказал он оттуда. – Она говорит, пол холодный.
- Правильно говорит, - вынужденно признал Северус, тоже выбираясь из-под одеяла и вздрогнув от прикосновения босых ступней к холодным половицам. Рука сделала привычное движение, чтоб вынуть палочку и призвать обувь, но движение это пришлось оборвать на середине. Северус осознал, что первый раз за последнюю четверть века не взял с собой палочку, покидая комнату. Это было неслыханно. Так или иначе, он пересёк коридор и вошёл в предоставленное ему для ночлега помещение. Когда он заканчивал одеваться, за спиной раздался шорох. Обернувшись, Северус увидел уже полностью одетого сына.
- Ты, что ли, тут спал? – спросил мальчик, оглядывая комнату.
- Да.
- А я думал, что в той комнате. С тётей Элен.
- Почему? – Северус слегка опешил.
- Потому что ты папа.
- Да, и что?
- А тётя Элен, она совсем как мама, а мамы и папы всегда спят в одной комнате на такой здоровенной кровати. На как у тёти Элен, а не на как тут, - он критически осмотрел стоящую у стены стандартную кровать какого-то тёмного дерева.
Северус покраснел, услышав такое откровенное предположение от собственного ребёнка.
- Ну, видишь ли, Алан. Мама и папа обычно давно и хорошо друг друга знают, а мы с тётей Элен только этой ночью познакомились. А малознакомые люди обычно не ночуют в одной комнате, если есть возможность этого не делать.
- А я подумал, что я был плохой и ты поэтому ушёл.
- И ты из-за этого заплакал? – удивился Северус.
- Угу, - кивнул малыш и добавил. – Надо идти умываться. Я не люблю быть чумазиком. Тётя Элен мне разрешает мыться в настоящей ванне. Я каждый вечер купаюсь, а утром надо умыться, а после завтрака почистить зубы. У меня паста, которая пахнет бананом.
Северус слушал сына и чувствовал, что внутри у него полный сумбур. Алан испугался, что он ушёл. Испугался, что плохо себя вёл и не понравился ему. Из-за него, Северуса, он оказался у Ноблей, из-за него жизнь мальчика с рождения стала адом, а он не просто не злился, он его, ну да, кажется, любил. Просто так, несмотря ни на что, просто потому что он папа. Это было именно то, чего Северус всей душой возжаждал в тот момент, когда осознал факт зачатия. То, на что, как ему казалось, не мог никоим образом рассчитывать после того, что случилось. И тепло от внезапно пролившейся на него столь желанной безусловной любви растворялось в горьком чувстве вины и отдающей мятным холодком растерянности. Он смотрел как малыш, забравшись на скамеечку перед раковиной, старательно трёт намыленными ладошками щёки, а потом смывает мыльную пену.
- А ты почему вчера плакал, пап? – спросил он вдруг, уже вытирая личико маленьким махровым полотенцем, розовым с красными тюльпанами.
От неожиданности Северус вздрогнул и порадовался тому, что бритва в его руке была безопасной. Секунду он раздумывал, как лучше ответить. Победила честность, ему слишком много врали и он знал, как это неприятно, поэтому даже многолетняя привычка скрывать чувства не смогла заставить его солгать сыну.
- От радости, - просто ответил он, и продолжил бритьё.
- А разве от радости плакают?
- Плачут, - почти машинально поправил Северус сына. – Да, от радости иногда тоже плачут.
- А почему ты обрадовался?
На это ответить было ещё сложнее. Точнее сложно было выдавить из себя правду, да ещё простыми словами, чтоб малыш понял, а не запутался в словесной шелухе, которая так удобна взрослым, чтоб прятать за ней душу. В этот момент на помощь Северусу пришли воспоминания о своих беседах с домовым, Патрикей Кузьмич как никто в его жизни умел называть вещи своими именами не будучи при этом жестоким.
- Я обрадовался тому, что ты обрадовался мне. Я думал, что ты винишь меня в том, что я не забрал тебя у… тех людей. Я не знал, что они такие плохие, но это меня не оправдывает.
- Оправдывает? – переспросил мальчик, слово оказалось слишком сложным.
- Я всё равно виноват, что оставил тебя там, хотя я и не знал, - объяснил Северус.
- Ты не хотел со мной быть?
- Я очень хотел с тобой быть, но… - Северус мучительно пытался подыскать слова. Как объяснить сыну, что в той войне, из-за которой он вынужден был оставить его, не было плохих и хороших? У него язык не поворачивался сказать Алану, что он был за хороших и против плохих., не мог он сказать, что Альбус Дамблдор был хорошим. Это было бы такой чудовищной ложью, что все жертвы этой войны, в том числе и Лили, перевернулись бы в своих гробах.
- Я постараюсь объяснить, Алан, - решился он наконец. – Когда ты родился, шла война. Это была война не между странами, а в пределах одной страны, такие войны называются гражданскими. На такой войне нет хорошей и плохой стороны, иногда люди оказываются на той или другой стороне просто случайно. В любом случае, если человек находится на одной из сторон, то соратники его защищают, у своих человек, в общем, в безопасности. Я же находился между ними, на каждой из сторон я считался своим и одновременно был чужим.
- Как это?
Северус ждал этого вопроса, он понимал, что объясняет путано и сложно, но поделать ничего не мог. Ему придётся рассказывать сыну чуть не всю свою жизнь. Выдохнув, он попробовал начать сначала.
- Когда война началась, я заканчивал школу. У меня было очень много проблем. Я чувствовал себя очень несчастным. Меня никто не любил, не понимал и не ценил. А единственного человека, который ко мне хорошо относился, я сильно обидел.
- Зачем? – удивился Алан.
- Нечаянно, - Северус решил не вдаваться в подробности. Такого признания было вполне достаточно для дальнейшего объяснения. – Я не хотел, но так вышло, и меня не простили. Я очень хотел, чтоб меня оценили по достоинству, и к тому же был обижен на весь свет. Я не подумал тогда хорошенько, потому и ввязался в эту войну. И человек, который несмотря на ссору был мне дорог, тоже в неё ввязался. И мы оказались в разных армиях. Некоторое время спустя, опять-таки нечаянно я подставил этого человека под удар. Я этого не хотел, но несколько сказанных мною слов были истолкованы таким образом, что этот человек оказался в смертельной опасности. Я опомнился, понял, что оставаться на этой стороне больше не могу, и что я должен исправить то, что сделал. И единственный, кто мог мне помочь, был главой другой армии. Я не мог просто перестать воевать, я должен был сменить сторону, а такой поступок никому не нравится, ни тем, от кого уходят, ни тем, к кому приходят. В обмен на защиту этого человека, я готов был отдать всё, что угодно. Я готов был умереть любой смертью, даже самой долгой и страшной, только бы тот человек остался жить. И я согласился стать шпионом. Я должен был вернуться туда, откуда пришёл, узнавать планы той армии, частью которой недавно был, и рассказывать об этом в другой армии. И чтоб никто об этом не знал. Начальник той армии, в которой я как бы всё ещё состоял, решил сделать то же самое. И его выбор снова пал на меня. Так я оказался между армиями. Одной я рассказывал всё, что знал о второй, а другой только то, что нужно было рассказать. Но мне не доверяли ни там, ни тут. К тому же человек, ради которого я пошёл на это, всё равно погиб. И мне оставалось только мстить за его смерть и искупать свою вину. Я был совсем один. И если бы на любой из двух этих сторон узнали, что у меня появился ты, то тебя постарались бы схватить, просто чтобы была уверенность, что я сделаю всё, что прикажут ради твоей безопасности. Поэтому я никому о тебе не сказал. Я боялся даже в том городе появляться, чтоб о тебе не узнали.
Малыш сунул в рот палец и наморщил лоб.
- Ты хотел, чтоб меня не забрали плохие люди?
- Да, я хотел, чтоб тебя не забрали плохие люди. – Северус был по-настоящему ошеломлён тем, что все вот эти путаные объяснения действительно можно обобщить одной этой фразой и на секунду ощутил тщеславную гордость за то, что интеллект сын похоже унаследовал всё-таки от него.- Я не знал, что эти люди тоже плохие. Обычно с родственниками всё-таки обращаются по-человечески. Но я всё равно виноват, что тебе было плохо. Это же я тебя там оставил.
- Не-а, - малыш помотал головой. – Ты же хотел как лучше. Тётя Элен говорит, что самое-пресамое главное – это намерения, потому что человек на самом деле всегда знает, хорошо он хочет сделать или плохо. Только кто хочет сделать плохо, тот на самом деле как врушка говорит, что будто бы хотел сделать хорошо. Но сам про себя он всё равно знает, что он врушка и хочет сделать плохо.
Северус закончил умывание и бритьё, и это мнение выслушал уже вытирая лицо.
- Но разве результат не важнее?
- Тётя Элен говорит, что человек предполагает, а Бог располагает. Не всегда получается как задумано. Главное – не врушничать по большому счёту.
- А по-маленькому? – развеселился вдруг Северус.
- А по-маленькому иногда приходится, - раздался вдруг из-за его спины голос Элен Картер. – Вы спускаться намерены? Завтрак стынет.
Алан радостно ускакал вниз по лестнице, а Северус задержался.
- Много слышали?
Элен Картер покачала головой.
- Только пару фраз, я ждала, потому что хотела, чтоб Алан успел сказать то, что сказал. Я могла бы вам и сама это сказать, но разве ж вы мне поверите, - она вздохнула и добавила. – Вы и ему не верите, но хотя бы примете к сведению.
Ничего более не добавив, она развернулась и пошла к лестнице.
Завтракали в молчании. Алан был сосредоточен на процессе, Элен Картер к удивлению Северуса уткнулась в книгу, а сам Северус не привык болтать за едой, к тому же ему было о чём подумать.
За чаем предварительное решение было принято.
- Я отлучусь за вещами, - сказал Северус, поднявшись из-за стола. Сказал совершенно индифферентным тоном, чтоб было ясно только одно – его намерение вернуться и остаться на какое-то время.
- Отлично, - не менее индифферентным тоном ответила Элен Картер. – Я пока поработаю, а Алан, как собирался, разложит карты по колодам.
- А ты скоро придёшь, папа? – спросил малыш. Он был единственным сейчас, кто не прятал своих эмоций.
- Не знаю, Алан. Но наверняка сегодня. И не думаю, что поздно.
- Правда?
- Честное слово. Просто мне нужно кое с кем поговорить, и я не знаю, сколько времени займёт разговор, иначе я бы вернулся уже через час.
- А ты близко живёшь?
- Нет, не близко, но я могу очень быстро добраться. За одну секунду.
- Здоровско.
- Это очень сильное колдунство, - неожиданно фыркнула Элен Картер и сказала, обращаясь к Алану, - Это как когда ты оказался у меня. Раз – и всё, ты уже тут
- Но это же потому что я не хотел быть у Ноблей, а папа что, не хочет быть тут? Пап, ты, что ли, не хочешь?
- Нет, Алан. Просто дело в том, что ты совершаешь волшебство нечаянно, так происходит со всеми маленькими волшебниками. А когда становишься старше, то идёшь в школу и учишься делать это не тогда, когда получается, а тогда, когда это необходимо. Когда ты вырастешь, ты сможешь перемещаться по собственному усмотрению туда, куда захочешь. Я скоро вернусь, честное слово. И я очень хочу вернуться.
- Я тебя буду ждать.
Мальчик подбежал и обнял его. Северус погладил сына в ответ, с трудом справляясь с очередным приступом нежности. Затем он взглянул на Элен Картер. Женщину, выносившую Алана он мог бы игнорировать, Северус знал это без тени сомнения. Во внезапное пробуждение со стороны той девицы материнского инстинкта он не поверил бы даже спьяну. Знал, что это не делает ему чести, но не поверил бы. А эту женщину игнорировать было нельзя. Значит, следовало хоть как-то с ней попрощаться. Поэтому Северус коротко кивнул Элен Картер, нехотя отстранил от себя сына и аппарировал.



Глава 46. День шестой (продолжение). Северус

В Олдворте всё было как обычно, домовой пил чай. На скрип двери он обернулся, спокойно сказал: «Утро доброе, милостивый государь!», - и не спрашивая ни о чём, наполнил вторую чашку.
Возражать Северус не стал, ему надо было поговорить, а с Патрикеем Кузьмичом лучше всего говорилось за чаем. Усаживаясь на привычное место, Северус удивлённо подумал, что само намерение поговорить, чтобы разложить происходящее по полочкам ранее было ему совершенно не свойственно. Он всегда молча всё обдумывал и раскладывал про себя. А вот сейчас… Конечно, это был не первый разговор, но именно теперь Северус осознал, что с некоторых пор Патрикею Кузьмичу не надо так уж стараться, чтобы он, Северус, выложил вслух, что творится у него в душе. Однако сейчас он не знал, как начать, поэтому заводить разговор всё же пришлось домовому.
- Нашли?
- Нашёл, - кивнул Северус и умолк.
- Для нашедшего не больно-то вы, батенька, ликуете.
- Да не с чего вроде.
- Ну как же «не с чего». Сын ваш жив, здоров, как я понимаю. Значит, всё образуется.
- Он нашёл себе мать.
- Так это же ещё лучше! – просиял домовой.
- Вы думаете? – скептически отозвался Северус, отхлёбывая чай.
- Конечно. Вы простите меня, батенька, но ваше монашество ни к чему хорошему привести не может.
- Она не одна.
- То есть замужем?
- Нет, и даже сказала, что готова быть со мной, но…
- Так чего вам ещё?
- У неё есть мужчина.
- Быть того не может.
- Я его видел.
- Если она сказала, что готова быть с вами, значит его нет. Поверьте чело... домовому, который старше вас почти на пятьсот лет.
- Она хочет сделать это только ради ребёнка. Она не может…
- Стоп, батенька, - поднял ладонь Патрикей Кузьмич. – Давайте-ка мы свернём с этой скользкой дорожки. Вы снова сейчас начнёте городить Даждьбог знает что.
- Но…
- Никаких «но»! Вы сейчас пытаетесь по привычке уйти в спекуляцию о том, чего не знаете и знать не можете. Вы с этой женщиной сколько знакомы? Сутки?
- Если быть предельно точным, то я знаком с ней приблизительно шесть часов. Сон ведь не в счёт.
- И вы претендуете на знание о том, что она может, чего не может и чего хочет. Вы не знаете об этом ничего, кроме её слов. Поэтому давайте говорить о вас.
- Что тут говорить-то? – буркнул Северус.
- Вот тут как раз многое можно сказать, батенька. Вы разберитесь в себе, в ней потом будете разбираться. Она красивая?
- Не знаю, - пожал плечами Северус.
- Лжёте, милостивый государь.
- Вы забываетесь, Патрикей Кузьмич, - процедил Северус. Разговор оказался совсем не таким комфортным, как он привык. Обычно домовой был существенно мягче, и формулировал свои мысли предельно корректно.
- Нет, батенька, - неожиданно тихо сказал домовой. – Я не забываюсь, я за вас возмущаюсь тем, что вы от самого себя скрываете правду.
- Я ничего не скрываю, - возразил Северус.
- И сами себе верите, - покачал головой домовой. Северус снова ощутил, что спорит сам с собой, настолько домовой был похож на него внешне.
- Ну, я не могу её так рассматривать.
- Почему?
- У меня не так уж много места в сердце. И то, что отвечает за такого рода вещи, уже занято.
- Она давно умерла, не говоря о том, что не отвечала вам взаимностью.
- С чего вы взяли, что…
- Я очень давно практикуюсь в умении делать выводы из поступающей ко мне информации, - перебил его домовой.
- Всё равно, - упрямо покачал головой Северус. – Она внутри и даже если бы я хотел что-то с этим сделать, я не могу.
- Иными словами проблема в том, что вы не можете предложить этой живой женщине горячей подростковой влюблённости.
- Я не могу предложить ей ровно ничего, - сухо сказал Северус и чтобы занять руки долил себе чаю.
- Не уверен, батенька. Ой, не уверен, что так уж и ничего, - теперь головой качал уже Патрикей Кузьмич. – Давайте подойдём к этому с позиций рационализма. Начнём с самого простого. Вы её хотите?
- Вы!.. – задохнулся от возмущения Северус. – Я же только что…
- Не кипятитесь, батенька, - улыбнулся домовой. – Давайте рационально. Хотите или нет? Есть такая простая вещь, как физиология. И у мужчин она куда проще, чем у женщин. И ничего плохого в этом нет. Это просто данность. Итак…
- Ну, предположим, отвращения она у меня не вызывает, - выдавил Северус, глядя на своего двойника почти с омерзением, если бы не сам затеял этот разговор, давно бы уже послал его куда подальше.
- Я так понимаю, что за этой сдержанной формулировкой скрывается вполне активное «да, хочу», в котором вы почему-то стыдитесь признаться, - усмехнулся Патрикей Кузьмич. – Продолжим. Она глупа?
- Нет, - тут же ответил Северус и к собственному немалому удивлению сопроводил свои слова весьма энергичным мотанием головой.
- То есть вам есть о чём поговорить?
На сей раз Северус задумался.
- Не знаю, много ли у нас общих тем для разговора, но…
- Я попробую выразиться ещё конкретнее. Для вас, батенька, это, мнится мне, весьма важно. Вы стали бы её учить? Потому что вряд ли у вас общая специальность, это уж было бы чересчур.
- Вряд ли она захочет, - начал было Северус, но взгляд его снова упёрся в выставленную ладонь.
- Без спекуляций, пожалуйста. Что она захочет, вы не знаете. Вопрос в другом: вы хотите, чтоб она понимала что-то в том, что для вас важно? Вы будете что-то делать для этого, если с её стороны не будет возражений?
Северус вспомнил грациозные движения рук над ярко освещенными пяльцами. Несколько секунд он созерцал их перед своим внутренним взором. Память услужливо подсунула ему сколько раз она по мелочи ошибалась. Её движения были красивы, но как ни странно отнюдь не всегда точны. Возьмись она готовить ингредиенты, вряд ли она добилась бы по-настоящему хорошего результата. Это его всегда раздражало. Но вот рассказать ей что-то о том, как действуют те или иные компоненты и готовые составы… Если бы ей было интересно…
- Теории – да, - сказал он наконец. – Практике навряд ли. Она относится к тем, кто постоянно при всём старании делает в тексте описки и помарки. Точность не её конёк.
- Хорошо, - кивнул Патрикей Кузьмич и с улыбкой добавил. – А ведь столь развёрнутый ответ свидетельствует о том, что вы внимательно за ней наблюдали, что она вам интересна.
- У неё мой сын, - сухо отозвался Северус. – Ещё бы она была мне неинтересна.
- Но когда речь шла о его биологической матери, вы, милостивый государь, вполне категорично заявляли, что она вам полностью безразлична. Что вам нужен только ребёнок.
- Я и сейчас могу это сказать, - фыркнул Северус.
- Если бы вы могли сейчас это сказать, то вернулись бы с сыном.
Северус передёрнул плечами.
- Сейчас всё несколько сложнее. Эта женщина нужна Алану.
- Ага, вы назвали его Аланом.
- Она уверяет, что он сам себя так назвал. В любом случае возражать я не вправе, к тому же я столько ждал этого, и не знал при этом кто у меня, что мне действительно всё равно. У меня нет никаких ассоциаций с этим именем, ни дурных, ни хороших.
- Ну и то хлеб, - кивнул домовой. – Однако вернёмся к теме. Вы говорите шесть часов. Что она делала в это время?
- Что вы имеете в виду? – Северус удивился.
- Я имею в виду её действия. Что она делала начиная с того момента, как вы её увидели?
- Мне что, всё подряд перечислять? И диалоги воспроизводить?
- Нет, но сами для себя составьте последовательность.
- Ну, не знаю, - неуверенно проговорил Северус. – Выдала мне еду и тёплую одежду, вышивала, успокаивала Алана, завтракала, читала. Ну и потом мы разговаривали, но это уже мы, а не она.
- Вам нравится, как она ела?
- Почему вы спрашиваете?
- Потому что это один из основных индикаторов, по которым можно понять, уживутся ли люди друг с другом.
- Мне было всё равно, к тому же она уткнулась в книгу, так что…
- Это тоже манера есть. Вас не раздражало, что она читает?
- После долгих лет, проведённых рядом с толпой студентов, которые в принципе читали только если что-то задано…
- Вы опять уходите от темы, батенька. Не сравнивайте жизненные ситуации. Отдайте себе отчёт в конкретных сиюминутных ощущениях.
Северус хотел раздражённо спросить, почему, собственно, Патрикей Кузьмич так цепляется к этим проклятым ощущениям? Ясно же, что лично он, Северус, согласится жить даже с баньши, если от этого будет зависеть благополучие его сына. Какая, к бесу, разница, что он при этом будет испытывать? Его эмоции давным-давно свелись к шкале от «не слишком бесит» до «кошмарно злит», и какой смысл выискивать на этой шкале нюансы? Но этот вопрос остался невысказанным, потому что на самом деле последнее время эмоций стало несколько больше, в привычные рамки они не укладывались, а главное, именно сейчас он чётко осознал, что это расширение ему скорее нравится, но вот понять, что он конкретно чувствует, с непривычки было непросто. Патрикей Кузьмич со стороны видел это ещё чётче и попросту хотел, чтоб он, Северус, сам себе начал отдавать отчёт в том, насколько убогой была до сих пор его эмоциональная сфера. Какие там ощущения за сегодняшним завтраком, это уже нюансы. У него от нежности к сыну в узел всё внутри завязывается и пальцы мелкой дрожью дрожат, а он сам себе стесняется признаться, что чувствует именно нежность. Он отвык от этого слова, не то, что от чувства. С трудом вернувшись к тому, с чего начал размышлять, Северус воскресил в памяти картину завтрака.
- Нет. Меня это немного удивило, но раздражения не было, - припомнил он. – Но я, честно говоря, больше на сына смотрел, чем на неё.
- Отлично. А скажите мне, батенька, что вы в течение этих шести часов по отношению к ней испытывали? Я имею сейчас в виду главным образом.
- Благодарность, естественно, - не задумываясь сказал Северус. – Она добра к моему ребёнку. Просто так, ни о чём не думая и ни на что не рассчитывая. И она могла бы попросту послать меня к мерлиновой матери с моим стремлением увидеть сына. Объективно говоря, права на него я потерял.
- Почему это потеряли?
- Я его бросил.
Патрикей Кузьмич с досадой вздохнул и снова пробормотал что-то неразборчивое по-русски, так что Северус расслышал только знакомое уже слово «стоеросовая» и снова дал себе обещание посмотреть значение в словаре.
- А кроме благодарности за то, что ваш сын уцелел? Что вы сами себе думаете, когда на эту женщину смотрите? – тон у домового стал такой, что Северус ощутил себя на мгновение безнадёжно тупым студентом, которому тем не менее сильно повезло с бесконечно терпеливым преподавателем.
- Да много чего думаю, - пожал он плечами, вспоминая, как вынужден был ей, да и самому себе объяснять, почему она кажется ему похожей на чокнутую уродливую кошку, притом что ни чокнутой ни уродливой она объективно не является. А уж кошкой и подавно.
- Батенька, мне из вас что, клещами слова вытягивать? – вздохнул Патрикей Кузьмич. – Я не прошу вас сказать мне как вы к ней относитесь. Мои притязания куда как скромнее, я всего лишь хочу, чтоб вы обозначили сами для себя словесно хоть пару-тройку ощущений, посетивших вас за шесть часов общения с женщиной, с которой вам необходимо сохранять достаточно близкую дистанцию, чтобы вы могли почувствовать хоть что-то. Это мимолётные ощущения, они никакой картины представлять из себя не могут, но вы потренируетесь на этом разбираться в собственных эмоциях, которые у вас по сию пору соответствуют подростковому возрасту, да ещё слежались и ссохлись от долгого забвения. Вам эмоции надо тренировать, как до этого вы интеллект тренировали.
- Я просто не слишком эмоциональный человек, - заметил Северус.
- Вы себе льстите, батенька, - усмехнулся домовой. – Вы очень даже эмоциональны, просто те эмоции, что у вас к 15 годам развились, вам не особенно были приятны и вы научились их прятать. А то, чего бы вам хотелось испытывать, у вас не было случая тренировать. Вот вы и не научились.
- Вас послушать, так можно чувствовать по заказу всё, что угодно, - криво усмехнулся Северус.
- Ну, не то, чтобы по заказу, но в общем… - протянул Патрикей Кузьмич и щёлкнул пальцами, заставляя самовар снова наполниться водой и углём. – Хорошо сидим, - ответил он на невысказанный вопрос Северуса. – Отвлекаться не хочется.
- Как бы вам объяснить, батенька, - задумчиво протянул он, потирая подбородок, пока самовар, нагреваясь, начинал шуметь. – Ну вот, допустим, вы, с вашим опытом приготовления зелий, сколько времени потратите на то, чтоб определить, какое перед вами зелье и сварить такое же?
- От зелья зависит, - пожал плечами Северус.
- Ну, а если рядом с вами будет стоять ваш студент, пусть даже и отличник, но курса, скажем, с пятого? То есть кое-что всё-таки знает.
- Ну, если не говорить о том, что программу мне спускает отдел образования министерства магии, и она грешит идиотизмом на уровне любого курса, то у меня уйдёт в любом случае намного меньше времени на определение, насколько-то меньше на подготовку ингредиентов, поскольку отмеряю и шинкую я значительно быстрее и качественнее, а на приготовление… одинаково. Рецепт радикально не поменять. Если варить три дня, значит варить три дня.
- Вот и с эмоциями то же самое. Кто с детства привык их испытывать и отдавать себе отчёт в том, что испытывает, тому намного проще. Он называет вещи своими именами, нежность нежностью, любовь – любовью. И испытывать что-то такому человеку легче. И так же как зельеварению, этому надо учиться. Смотреть, как делают это окружающие, и повторять за ними. Именно поэтому почти у всех первая любовь несчастна и заканчивается ничем. Потому что первый блин комом, потому что не умеет ещё человек любить именно так. Эмоций много, сил на это идёт как на рубку строевого леса, а умения управляться с топором – никакого. И это касается любых эмоций. Не научен их испытывать – не умеешь их испытывать и не наслаждаешься той же нежностью к кому-то, а испытываешь всё что угодно от страха, до стыда, вместо того, чтоб просто быть нежным.
Эта постановка вопроса была для Северуса весьма необычна. До сих пор ему не приходило в голову, что эмоциям надо учиться. Вероятно потому что процесс обучения для него был равнозначен регулярным занятиям со спаренными классами гриффиндор-слизерин. А сейчас ему на секунду пришло в голову, что если он будет жить в одном доме с сыном, то мальчик будет немало знать о зельеварении ещё до школы просто потому что будет это слышать и наблюдать, даже если не будет каждый день по несколько часов простаивать у котла и штудировать учебники. Просто впитает, как он сам в своё время впитал вопреки собственному осознанному желанию множество весьма цветистых папашиных выражений. И с эмоциями получается то же самое. Что он видел, к чему привык, то и научился демонстрировать. А что непривычно, то кажется глупым, неуместным и вызывает раздражение на самого себя. Именно сейчас он вдруг подумал, что Лили была непонятна его холодность и неприятны вспышки эмоций именно поэтому. Потому что они были неловкими, а оттого чрезмерными в её глазах, они пугали. Он копил их и выплёскивал только тогда, когда не мог удержать, и тогда они фонтанировали как гейзер и были столь же горячими и безудержными, а из неё эмоции текли ровным ручейком. И Поттер со всеми его зазнайством, наглостью и отмороженностью оказался ей ближе просто потому что его приземлённое: «Эванс, пошли, погуляем», - было привычным, понятным и оттого не вызывающим дискомфорта. Это открытие отозвалось в душе Северуса болью, а его несвоевременность, опоздание на добрую четверть века делало его и вовсе почти нестерпимым. Как и мысли об Элен Картер. А думать о ней всё равно было надо.
- Давайте вернёмся к нашим баранам, - холодно попросил он домового. - Мы очень далеко ушли от того, что именно я могу дать женщине, ставшей матерью моему сыну. Как я уже сказал, места в моём сердце хватило только для одной женщины, и что бы ни случилось, оно занято.
- Ну-ну, - хмыкнул Патрикей Кузьмич, заваривая новую порцию чая. – Хорошо, давайте подведём итоги. Вы можете дать ей уважение, благо не считаете её дурой. Можете дать ей физиологическую близость, коль скоро испытываете желание, а значит в перспективе у вашего сына появятся братья и сёстры. Это многое значит для женщин. Кроме того, вы вполне в состоянии дать ей финансовую стабильность. Как видите, это не так уж мало, я бы сказал, куда больше чем страстная и слепая подростковая влюблённость.
- Всё это может ей дать и тот мужчина. Причём он моложе, сильнее, красивее и он маггл, а значит она не будет ни бояться его, ни завидовать.
- Но тот мужчина не отец мальчика из-за которого, собственно, весь сыр-бор. Это во-первых.
- Если она сумела стать ему матерью, то он вполне сможет стать отцом, - вздохнул Северус.
- Или не сможет, - парировал домовой. – И потом, есть ещё во-вторых. Она знает, что вы волшебник?
- Знает, - нехотя признал Северус.
- Вы колдовали при ней?
- Да, пришлось.
- И ощутили страх или зависть?
- Я всего лишь увеличил носки, чтоб по ноге были, ну и аппарировал оттуда сегодня, я не знаю…
- Бросьте, - жёстко перебил его домовой. – Бросьте, милостивый государь! Вы прекрасно знаете, что такое страх и зависть. Прекрасно в этом разбираетесь, эксперт, можно сказать. Вы в этой атмосфере выросли, вы умеете и бояться и завидовать, не говоря о том, что даже непривычный человек остро ощущает эти чувства, если они направлены на него. Это очень сильные чувства, но испытывать их никто не обязан. Вы ощутили это, когда с ней общались? Ну?! Только честно!
Северус сначала попытался вспомнить и только потом удивлённо констатировал, что домовой от него чего-то требует и это не вызывает протеста. Это началось не так уж давно и вроде бы по чуть-чуть. А самое главное, даже сейчас, при полном осознании этого факта ситуация не возмущала, не раздражала и не злила, а всего лишь удивляла его. Северус внимательно посмотрел на своего двойника, пытаясь понять, в чём причина такой его небывалой сговорчивости. Может быть, именно в похожести? Кстати, сейчас Патрикей Кузьмич показался ему старше, чем обычно. Ненамного, но всё же… В чём же причина того, что он слушается своего домового? А причина нашлась быстро. Патрикей Кузьмич за эти несколько месяцев сумел добиться от него доверия. Этому способствовали две вещи: во-первых сама природа сближавшая домового и домохозяина, а во-вторых, как ни странно, манипулирование. «Логически рассуждая, - подумал Северус, разглядывая сидящую напротив свою двухфутовую копию, - я должен был бы впасть в бешенство и встать в жесткую оппозицию. Дамблдор своими манипуляциями должен был меня радикально отучить от желания идти на поводу. Но я шёл. Почему? Почему я делал и делаю то, чего он от меня хочет и это меня не злит? Когда подчинялся Дамблдору злило, а сейчас – нет». И снова ответ был найден на удивление быстро. Северус отдал себе отчёт в том, что всякий раз, подчиняясь манипуляции Патрикея Кузьмича, поступал так, как ему самому бы хотелось. Дамблдор, манипулируя, заставлял его делать так, как было нужно ему, Дамблдору, а домовой, как было нужно самому Северусу. И сейчас как раз манипуляции уже как таковой не было, он слушается домового, потому что успел убедиться, что ему это надо. Что честные ответы на вопросы, заданные Патрикеем Кузьмичом, нужны прежде всего ему самому, даже если эти ответы неприятны, непривычны и оттого пугают. Домовой был прав: говоря, что он не слишком эмоционален, Северус льстил себе. Просто гейзер довольно давно заснул, и он старательно навалил на жерло как можно больше камня, чтоб придавленная почва и не думала шевелиться и пропускала лишь редкие и слабые струйки пара. А сейчас уснувший было гейзер потихоньку пробуждался к жизни, так что образно говоря, ему следовало бы подсуетиться и убрать камни до того, как они начнут разлетаться в стороны, картечью раня тех, кто на свою беду окажется с ним рядом. Северус хмыкнул, вот уж действительно, высоченной бьющей вверх струи кипятка им будет более чем достаточно.
- Вы что-то, батенька, притихли, - сказал Патрикей Кузьмич.
- Задумался о собственных эмоциях, - признался Северус.
- Вот как, и к чему пришли? Или я сбил вас с мысли?
- Да нет, я как раз добрался до вывода, - и Северус поделился метафорой.
- Образно, милостивый государь, - одобрительно кивнул домовой. – Образно и очень точно. Но вы к себе что-то не очень требовательны. Всего лишь убрать камни. Этого мало. Гейзер красив, но в своей непредсказуемости опасен. А вот горячий источник не только красив, но и полезен.
- Ну, обвариться-то и там можно.
- Верно, но это уже на совести того, кто в нём засиделся. Всё хорошо в меру.
- Есть ведь ещё и чисто практический момент, - сказал Северус.
- Вот как?
- Официально Северус Снейп мёртв. И пока я мёртв, у меня нет проблем. Если воскресну – проблемы будут.
- Ну, а как вы планировали решить это затруднение, если бы у вас был лишь ребёнок?
- Это был бы сын Сержа Санфруа.
- Что вам мешает сделать то же самое сейчас?
- Вы же его видели!
- И что?
- Я даже не знаю, кто из нас непрезентабельнее, я или он.
- Да ну вас, батенька. Разумеется вам придётся попросту всё обсудить с этой женщиной. И с сыном. И чтоб они знали правду.
- Что знают двое, - начал Северус поговорку.
- Да, только вот вам, милостивый государь, всё равно придётся с ней поговорить по душам и обо всём.
- Я… мне, - замялся Северус.
– Я понимаю, что вы не умеете разговаривать по душам, - улыбнулся домовой, - однако позвольте заметить, что со мной же вы это успешно делаете.
- Это потому что мы уже довольно давно знакомы.
- Что ж, понимаю и хочу вам напомнить, что в случае, если разговор свернёт не туда, вы всегда можете стереть ей память о том, что он состоялся.
На лице Северуса выразилось такое отвращение к подобному способу решения проблемы, что домовой даже недоверчиво приподнял бровь.
- Вы не стеснялись на моей памяти это проделывать уже дважды, и думаю, это было далеко не впервые.
- Но она мать моего сына, - сказал Северус. – Я уже не говорю о том, что мне с ней жить. Есть вещи, которые нельзя.
Неожиданно Патрикей Кузьмич нагнулся через стол и крепко пожал Северусу руку. Тот так удивился, что не мог оторвать взгляд от этого процесса, а когда всё же взглянул домовому в лицо, брови его взметнулись вверх от еще большего изумления. Патрикей Кузьмич больше не был похож на него, то есть был, но совсем иначе. Волосы его обильно поседели на висках, отдельные нити седины заблестели и надо лбом, а у глаз появилась заметная сетка морщин. Теперь домовому можно было дать на вид около шестидесяти лет.
- Что случилось? – ещё более блёклыми чем раньше губами спросил он у Северуса.
- Посмотрите в зеркало, - сказал тот и голос его невольно дрогнул. Патрикей Кузьмич не стал смотреть в зеркало, он осмотрел лишь собственные руки и улыбнулся.
- Я старею, не так ли? Это потому что вы взрослеете, батенька. Это очень хорошо. Ещё немного и я войду в свой нормальный возраст, уж очень я последнее время несолидно выглядел.
- Взрослею? – Северус в изумлении приподнял брови.
- Ну да, а чему вы, собственно, удивляетесь? – вопросом на вопрос ответил Патрикей Кузьмич. – Да, вы взрослеете. Ещё немного, и можно надеяться, что ваш внутренний возраст наконец совпадёт с биологическим.
- И сколько же мне сейчас по-вашему? – недоверчиво усмехнулся Северус.
- Сейчас, пожалуй, точно не скажу, но вас определённо уже можно причислить к совершеннолетним. А вот когда вы вскоре после нашей встречи пришли в себя, то вам было примерно пятнадцать, и то с некоторой натяжкой. Короче говоря, жениться вам уже можно, - домовой сказал последние слова таким тоном, что Северус вопреки всему ранее сказанному почувствовал желание рассмеяться. Патрикей Кузьмич явно шутил и шутил абсолютно беззлобно.
Поднявшись с табурета, Северус принялся собирать вещи. Домовой остался на месте, потом задумчиво сказал:
- Я, пожалуй, останусь пока здесь, если вы не против.
Северус вздрогнул и отвлёкся от упаковки, отчего слетающиеся к саквояжу предметы нерешительно застыли в воздухе.
- А ваше тело? – с беспокойством выговорил он, осознавая в этот момент, что привязался к своему странному соседу и волнуется за него.
- Не беспокойтесь, батенька, - махнул рукой домовой. – Со мной ничего не будет, пока вы считаете этот дом своим или хотя бы вообще помните о его существовании. Просто видите ли, проблемы, которые перед вами встали сейчас, вам нужно решать уже самому. Без помощи старших. А я, грешный, привык уже как-то вмешиваться в вашу жизнь. Да и кроме того, вы же идёте не домой. А я всё-таки домовой. Ваш, прошу заметить, домовой. Вот когда у вас будет свой дом помимо этого…
- Постойте, - Северус даже прекратил укладывать одежду в саквояж. – Но у меня же есть свой дом.
- Быть того не может, - решительно возразил Патрикей Кузьмич.
- Да как же не может, когда…
- Послушайте, милостивый государь, я охотно допускаю наличие у вас недвижимости, но домом вашим она никак не является. Вы не думаете о ней, как о своём доме. И мой вам совет, батенька, не рассматривайте даже как вариант возможность вашего переезда туда. Ни одному, ни с семьёй нечего вам там делать.
- Но почему?
- Счастья вам там не было. И вы это помните, хорошо помните. Вы вообще слишком крепко всё помните, не так это хорошо, как кажется.
- Даже если помнить хорошее? – удивился Северус.
- Даже если помнить хорошее. Памяти следует выцветать со временем, яркий блеск меди должен с годами тускнеть, покрываться благородной патиной. Чтобы можно было идти дальше, не страшась возможных неудач, боль утрат и горечь потерь должны сгладиться, превратиться в тихую печаль, иначе начинаешь бояться повторения. И память о радости тоже должна потускнеть, иначе вам не захочется снова испытать её, будет довольно уже пережитого. Столь цепкая память как ваша, сударь мой, только помеха, поверьте.
- Что ж мне, забвениума выпить что ли? – невесело усмехнулся Северус, приступая к укладке книг.
- Вряд ли это поможет, - улыбнулся домовой. – Надо просто отпустить прошлое. Начать с чистого листа. Поэтому вам надо либо построить новый дом, либо, если уж переезжать в подержанный, выяснить кто и как там жил и почему съехал. И сами понимаете, дома одиноких стариков вам не подойдут, равно как дома, где кто-то был убит или совершил самоубийство. В общем, думаю, вы поняли. Но в любом случае, новый дом лучше. Как минимум двоим из вас стоит начать жизнь с чистого листа, так что новый дом тут весьма кстати.
Северус закончил паковаться и обвёл взглядом опустевшую комнату. Здесь было не бог весть как уютно, не говоря о том, что обстановка оставляла желать много лучшего, но сейчас комната производила особенно убогое впечатление и Северусу стало жаль остающегося здесь на неопределённый срок Патрикея Кузьмича. Тот видимо ощутил настроение уходящего и улыбнулся:
- Не волнуйтесь, у меня есть чем заняться, и всё будет хорошо. Интересно, что вы чувствовали, когда уезжали первый раз в школу?
- Восторг, с облегчением пополам, - буркнул Северус. – Первых два курса меня ещё тянуло домой на каникулы, я скучал по матери, ну и прочее, как водится…
- А потом перестали, - кивнул домовой.
- Ну да, дома меня не ждало ничего хорошего, - пожал Северус плечами.
- А сейчас?
- А сейчас сам не знаю. Слишком много всего.
Тут Северус подумал, что Патрикей Кузьмич сейчас всё равно начнёт вытягивать из него словесное описание накатившего чувства, и решил не дожидаться.
- Я не знаю, что меня ждёт впереди, вроде и надежда есть, поскольку сын меня любит, а вроде и… не знаю… страшно что ли. Что делать толком не решил, как объяснять им всё буду тоже непонятно. И вас оставлять жалко.
- Иными словами, батенька, вы испытываете всё то, что как правило испытывают молодые люди, которым предстоит впервые в жизни уехать от родителей и зажить самостоятельно.
- Но я абсолютно самостоятелен уже четверть века.
- То-то, что абсолютно, - хмыкнул домовой. А сейчас у вас появился тыл, как у всякого нормального молодого человека. Можете считать, что вам снова двадцать. Всё, отправляйтесь, не стоит больше мешкать. Вы всегда можете вернуться сюда, поговорить со мной, обсудить положение, но не злоупотребляйте этой возможностью. Ну, прощайте.
- Лучше уж «до свидания», - сказал Северус и вышел, наконец, за порог.



Глава 47. День шестой Элен

Она активно делала вид, что всё в порядке, что она контролирует ситуацию. Он сильно покраснел, когда вспомнил, что стоит перед ней в пижаме. И Элен мимолётно и как-то вчуже подумала о том, что это была её любимая пижама, и что этот странный человек, пусть он даже и Северус Снейп, превратил её в какое-то серое безобразие. Точнее сказать, «безарбузие», Элен любила вставлять в свои мысли особо впечатлившие её в своё время исковерканные не без смысла русские слова. В Петербурге остался человек, который коверкал их особенно привлекательно, впрочем, он всё делал привлекательно, вздохнула про себя Элен, но потом так же про себя хмыкнула и обозвала того человека его же словечком «распустяй». Не было ничего. А если что и было, так давно прошло и позабыто. Почти. «А вот странно, - подумала Элен, улегшись по другую сторону от Алана. – Сейчас я стесняюсь куда больше, чем тогда. Хотя казалось бы, чего мне стесняться сейчас? Одета с ног до головы, ребёнок рядом, о чём-то интимном и речи нет. И непонятно толком, хочет ли хоть один из нас того интима» Ещё более странным было то, что она ничуть не покривила душой, когда сказала ему, что хочет спать. Никакое стеснение этому оказалось не помехой. Элен подумала, что это организм попросту не справляется с обилием эмоций, будь у неё нервы, а не корабельные канаты, она бы, наверное, винтом ушла сейчас в обморок. Мысль эта позабавила Элен. За всю свою жизнь она ни разу в жизни не падала в обморок, даже когда вроде было положено. Другая могла бы хотя бы сделать вид, но только не она, ей бы не поверили, перед обмороком надо было побледнеть, это непременное условие и хороша бы она была, заваливаясь на пол с жизнерадостно-розовым цветом лица. Она умела только краснеть, так что обмороки, увы, были не для неё. В самые нервные моменты своего бытия Элен ухитрялась хоть мельком глянуть на себя в зеркало в тайной надежде, что может ну хоть чуточку побледнела. Всякий раз ей приходилось переживать очередное скорбное разочарование. Много бы она дала за то, чтоб взглянуть в зеркало сейчас, когда она лежит в постели почти рядом с настоящим Северусом Снейпом. Однако ближайшее зеркало было в ванной комнате, так что приходилось довольствоваться сознанием того, что всё к лучшему, потому что побледнеть ей наверняка так и не удалось.
Зато судя по его поведению, ей в полной мере удалось создать видимость абсолютного самообладания. Собственно, в её ситуации это могло фактически быть приравнено к сохранению этого самого самообладания. Она даже вполне рассудочно понимала, что несмотря на то, что этот Северус Снейп совсем не такой, каким она его представляла, он ей всё-таки нравится, а поэтому она не стала, уходя из комнаты, прихватывать с собой одежду. Большинство тряпок всё равно ещё неразобранные лежат по коробкам в гостиной, а она с неопрятным комом одежды в руках будет плохо смотреться со стороны. А так он не увидит, что её барахло брошено как попало в кресло, потому что во-первых, спинка прикрывает, а во-вторых, вчера, ложась, она бросила сверху таким же комом покрывало, сдёрнутое с кровати. Ну неаккуратна она, неаккуратна, и ничего с этим не поделаешь. Предъявлять к ней претензии, что она не складывает всё педантично по местам, всё равно, что предъявлять к тому же Снейпу претензии в отсутствии снисходительности и сердечности. Она теперь (вот уже четыре дня) мыла тарелки сразу после еды и ежедневно подметала полы, а один раз их даже протёрла. Требовать от неё большего было бы садизмом.
Она нарочно неторопливо оделась, а потом чуть не пять минут пялилась в открытый холодильник, чтобы решить, что подать на завтрак. Не то, чтобы был большой выбор, просто она хотела дать этому незнакомому Снейпу побыть наедине с сыном, всё-таки есть же в этом мире вещи, которые «надо». Однако тянуть долго было всё-таки невозможно, поэтому повытаскивав из холодильника продукты, она всё же закрыла его. А когда всё уже действительно было готово и чай был уже налит по чашкам, но никто так и не спустился вниз, ей таки пришлось подняться наверх. Она подошла к ванной на фразе: «…хотел, чтоб меня не забрали плохие люди…» и остановилась, давая сыну возможность закончить. Однако и стоять в коридоре до скончания века в её планы не входило, поэтому дождавшись удобного, по её мнению, момента в разговор она всё-таки вмешалась. А потом весь завтрак сидела, уткнувшись в любимого Пратчетта. Раз за разом она перечитывала один и тот же абзац, совершенно не вникая в смысл, а мысли всё крутились в голове по замкнутому кругу, словно тот хомяк в колесе, записку от которого старикашка Рон выудил из страшдественской хлопушки, пока она не перестала понимать, о чём, вообще, думает. От сердца у неё отлегло лишь в тот момент, когда отец Алана собрался за вещами. Именно это позволило ей через некоторое время осознать, что малыш не особенно интересуется своими колдовскими способностями. Он больше волновался по поводу возвращения папы, чем по поводу того, что он, оказывается, волшебник. Элен усадила его разбирать перепутанную вчера коллекцию, а сама села за пяльцы, ей надо было поскорее закончить работу для Абеля, да и вообще последние шаги обычно вызывали у неё прилив энтузиазма. Когда она совсем было уже расслабилась и отрешилась от проблем, раздался телефонный звонок. Положив через две минуты трубку, Элен сперва спокойно продолжила вышивку, и лишь ещё через пять минут до неё дошло, что сейчас произойдёт. Позвонил Абель и сказал, что сегодня освободился рано, а поэтому забрал собаку и вот прямо сейчас её и завезёт, потому что завтра, как они уговаривались, никак не выйдет. То есть это значило, что… О перспективе было тошно даже думать, Элен прекрасно понимала, что по закону подлости эти двое столкнутся совсем скоро нос к носу. И это до того, как она сама в себе хоть чуть-чуть разобралась. Самое паршивое заключалось в том, что если раньше (то есть до этой ночи) она знала, что Абелю Торнтону ничего не светит от неё, то сейчас почему-то стала сомневаться. Даже не столько сомневаться, сколько всё это было очень не вовремя. Ей и так сильно не нравилась масштабная финансовая поддержка Абеля, и приходилось постоянно давать ему понять, что она не обещает себя взамен. Он, естественно, соглашался, но всё равно его опека являлась фактически осадой её замка. А теперь получается, что кто-то другой просто подъехал и ему открыли ворота. Ей следовало решить этот вопрос и решить как можно скорее, а обстоятельства складывались так, что она не успевала этого сделать, но ситуация всё равно сейчас будет соответствовать словам из песни: «явился муж, а я без парашюта», причём самым паскудным является то, что кто, собственно, у нас муж решительно непонятно. Идиотская ситуация. Элен понимала, что в сложившемся положении дел не виновата, но всё равно ощущала себя непорядочной, а что может быть хуже. Ощущение собственной неправоты нервировало, что проявлялось вполне физическими приступами дурноты и дрожанием пальцев, из-за этого работа сильно замедлилась, а мысли встали как кони над рекою. Рухнуть с этой окаянной кручи ей совершенно не хотелось. Блуждающий по комнате взгляд остановился на Алане. Говорят, шанс один на миллион срабатывает в девяти случаях из десяти, хотелось бы ей, чтобы это был её случай, однако верилось в это с трудом, да и склонность всё, что только можно, держать под контролем своё брала.
- Алан, солнышко.
- Да, мэм? – малыш оторвался от своего занятия и испуганно взглянул на неё.
- Сейчас приедет мистер Торнтон. Пожалуйста, не говори ему ничего про папу, ладно?
- А… - малыш осёкся, не решаясь задать вопрос.
- Что?
- А папа придёт?
- Конечно. Он же сказал, что скоро вернётся. Просто я хочу сначала с папой поговорить, а потом уже рассказывать о нём мистеру Торнтону. Итак, что я попросила?
- Не говорить мистеру Торнтону про папу.
- Ты не будешь говорить?
- Не буду, - пообещал малыш, но голос у него был грустный и неуверенный. Элен подумалось, что, похоже, он считает, что чем больше людей будет знать, что у него есть папа, тем больше шансов, что этот папа никуда не денется. Оставшееся до приезда Абеля время Элен просидела за пяльцами, делая по два крестика в минуту, вздрагивая всякий раз, как Алан ронял на пол карту, и прикидывая, не стоит ли пойти, что-нибудь особенное приготовить. Последнее, впрочем, было трудновыполнимо по причине всё так же подрагивающих ослабевших конечностей из которых регулярно выскальзывала даже иголка.
Разумеется Рыцарь Кубков явился точно в соответствии с собственным обещанием. Элен не могла нормально поддерживать беседу, как не могла и не заметить попыток дипломированного психолога выяснить причину. У неё была способность словно со стороны видеть ухищрения такого рода и поддаваться им только по своему желанию. То, что Абель обладал такими навыками, до сих пор было скорее его плюсом, но сейчас в Элен возникла к нему глухая неприязнь из-за того, что он пытается лезть, куда не пускают. И Элен решила, что вполне можно провести тест на аватарку уже сейчас и окончательно определиться с выбором. Буквально парой фраз она навела его на нужную тему, для этого всего-навсего надо было пожаловаться, что любимая аватарка никак не хочет вставать на любимый форум по вышиванию. Поскольку несколько предыдущих попыток разговорить её не привели ни к какому результату, уверенность Абеля в себе и своих позициях несколько пошатнулась, он был дезориентирован и совершил грубейшую ошибку, о которой много раз говорили им на занятиях и которой он очень давно себе не позволял. Он начал разговор с Я.
- Я всё никак не могу понять, почему ты выбрала для аватарки эту придурочную кошку? Она как-то совсем не сочетается с ником.
- А ты предпочел бы, чтоб я вырезала личико красотки, которую сейчас вышиваю?
- Ну, это же действительно Леди Шалот. Я бы понял и лицо с любой из картин тех же Ханта и Уотерхауса, хотя на мой взгляд это и не идеал, но это было бы хотя бы понятно.
И Элен поняла, что была права, он видит только образ. Точнее не хочет видеть ничего кроме образа. Он, наверное, не Ланселот, но он может по сути предложить ей не больше, чем тот смог предложить леди Шалот. А ещё она поняла, что и сама не может ничего дать ему. Он спокойный, ласковый, надёжный и уравновешенный как муми-тролль, а для того, чтобы подходить муми-троллю, надо быть фрёкен Снорк. А она не фрёкен Снорк и никогда ей не будет. Она Леди Шалот, причём не та Леди Шалот, чьё зеркало он может разбить. Её рыцарь понимает, что прятаться за смазливую мордашку нечестно. И он не свяжет милосердие господне с красотой живого или мёртвого лица.
- Но Ланцелот, помедлив миг, сказал: «Её прекрасен лик; Господь, во благости велик, будь милостив к Шалот», - процитировала она.
- Это к чему вдруг? – брови Рыцаря кубков вскинулись вверх.
- К тому, что представь на миг, что Шалот безобразна. Или просто обычна. И её обычную или безобразную увидели в пресловутой ладье мёртвой. И все крестятся. Скажет ли Ланселот эти слова? Или пожмёт плечами и пойдёт под балкон к своей Гвиневре? Я похожа на эту кошку, именно поэтому это мой аватар.
- Но тогда почему вышивать ты стала…
- Потому что эта интереснее прочих. У меня есть схемы на четырёх Леди Шалот. Одна слишком простая, ещё две с набивших оскомину прерафаэлитских картин, а эта нетривиальна. Кстати, её название не «Леди Шалот» эта картина называется «Башня каменной рощи», но мы оба видим в ней одно и это приятно.
Рыцарь кубков предпринял ещё одну попытку:
- Но ты же красивая женщина.
- Может быть, хотя это спорный вопрос, – вздохнула Элен. – Я отношусь к тем женщинам, которые не доверяют в этом вопросе ни себе, ни другим. Моя самооценка в рамках внешности полностью согласуется с тем, желанна ли я тому, кто желанен мне. Мнение всех прочих в расчет попросту не берётся, даже моё собственное.
- Но это…
Договорить ему было не суждено. В прихожей раздался какой-то тихий звук, собака, до этого смирно лежавшая у ног Алана, вскочила и с грозным лаем понеслась охранять территорию, малыш, разом забыв все наставления, завопил, что пришёл папа, и кинулся вслед за собакой. Всё, что Элен могла прежде чем закричать, чтоб собака умолкла, было тихонько выругаться по-русски, очень коротко и очень нецензурно, попутно в очередной раз констатировав своё несходство с изящной девицей с картины.
Итак, всё-таки «явился муж, а я без парашюта», кто бы сомневался. Именно с такой мыслью вышла она в прихожую, встречать Снейпа и, как будто ей было мало создавшейся двусмысленной ситуации, тот ещё и дезориентировал её окончательно, назвав какое-то постороннее французское имя. Слава богу, что ребёнок на это смолчал. Элен смотрела на двух мужчин, стоящих в её прихожей друг против друга. Трудно было представить себе людей настолько не схожих между собой. Один высокий, другой едва дотягивает до среднего роста. Один блондин, другой брюнет. У одного профиль почти греческий, у другого, скорее римский. Один - с серыми, другой с чёрными глазами. Один накачанный атлет, второй худой как палка. Один явно привык к своей привлекательности, второй к тому, что его внешность отталкивает. Этих мужчин объединяло только одно, каждый из них хотел взять её крепость. И напрягало при этом то, что она ни одному, ни второму, собственно, была не нужна. Одного волновал образ, который он в ней видел, второго привлекал только ребёнок, которого нельзя было от неё оторвать. Это делало молчаливую дуэль в прихожей неприятной для Элен. Ей хотелось бы хоть раз на собственном опыте познать, что чувствует женщина, за которую сражаются, но не так. Видит бог, совсем не так. И когда Абель наконец ушёл, ей стало действительно намного легче.



Глава 48. День шестой (вечер). Северус

Вместо того, чтобы аппарировать сразу, Северус двинулся вперёд по почти неразличимой в снегу тропке вглубь леса. Не то, чтобы ему внезапно захотелось подышать свежим воздухом, просто он вдруг понял, что никак не может решить, куда ему аппарировать. Правила хорошего тона предписывали аппарацию на крыльцо дома Элен Картер, а законы конспирации внятно заявляли, что надо вернуться прямо в дом, иначе окрестные жители могут увидеть то, чего им не следовало бы видеть. Северус почти сразу нашёл компромиссное решение, но ему пришлось прошагать с дюжину шагов прежде чем он сумел достаточно подробно вспомнить прихожую, которую вчера видел лишь мельком. Он успел только поставить саквояж на вешалку под пальто и в эту же секунду машинально отметить, что на вешалке рядом с зелёным пальто Элен Картер висит чёрная мужская куртка. Осмысливать этот факт стало уже некогда, потому что из гостиной в этот момент вылетела с истошным лаем немаленькая, смахивающая на волка собака. Вслед ей раздался вопль: «Табаки! Тихо! Свои!!!» - и радостный возглас Алана: «Ура! Папа вернулся!»
В следующую секунду в дверях появилась Элен Картер, а за её спиной нарисовался вчерашний атлетический блондин. Женщина несколько натянуто улыбнулась.
- С возвращением. Знакомьтесь, Абель Торнтон, инспектор полиции, занимается делом Алана, он любезно привёз нашу собаку из гостиницы. Се…
- Серж Санфруа, - опередил Северус её слова и слегка поклонился. – Я отец Алана.
- О! Тогда нам необходимо поговорить официально, - заявил блондин. Разглядев его вблизи, Северус почувствовал безотчётную зависть и страх. Что бы ни говорила эта женщина, но стоит только посмотреть на них двоих, стоящих рядом, чтобы стало ясно, кому следует отдать предпочтение. А Алан в любом случае останется с ней.
- Никаких официальных разговоров! – воскликнула Элен Картер, улыбка её стала ещё шире и по уровню душевности напоминала сейчас крокодилий оскал. - Давайте лучше пойдём на кухню, уже пора обедать.
- Да нет, мне уже пора, - Абель Торнтон проговорил это спокойным голосом, не сводя с Северуса пристального взгляда. – Как с вами связаться, мистер Санфруа?
- Меня можно будет легко найти по этому адресу, - отчеканил тот, обозначая таким образом, что поле боя осталось за ним.
- Хорошо, - кивнул инспектор, и Северус отметил, что недовольство данным положением вещей хотя несомненно и наличествует, тем не менее мастерски скрыто. Это могло означать две возможности: либо вчера он сильно переоценил степень их близости, и полицейский не чувствует себя вправе требовать объяснений, либо это будет очень опасный противник, и его сдержанность свидетельство того, что он предпочитает вооружиться прежде чем нападать. Вчерашние наблюдения говорили за второй вариант.
Гигант снял с крючка куртку, и Северус мог поклясться, что он заметил саквояж, потому что назвать кинутый во время одевания в его сторону взгляд дружелюбным не решился бы даже самый отпетый оптимист. Вежливо попрощавшись с Элен Картер и Аланом, инспектор полиции «отошел на заранее подготовленные позиции», поле боя осталось за Северусом.
Как ни удивительно, сознание этого определённо принесло ему удовлетворение. Будто кто-то толкнул его, он вспомнил только что оставленного домового и отчитался перед самим собой, словно перед ним в том, что это удовольствие для него непривычно, поскольку кроме обычного удовлетворения от оставленного за собой последнего слова или даже поля боя, ему однозначно было приятно, что он победил именно в борьбе за женщину. Это осознание, однако, привело к тому, что он вспомнил, что собственной ценности эта женщина для него тем не менее не представляет, и накатило привычное, но от этого не менее неприятное чувство вины, усугублённое тяжестью от осознания неотвратимости разговора с ней по душам. А ещё он видел, что ей тоже неловко, он пришёл не вовремя, он помешал. Вслед за Элен Картер он прошёл на кухню, она позвала их с Аланом обедать, и наблюдая, как она накрывает на стол, Северус подумал, что в сущности, они могли бы просто жить под одной крышей, и пусть она встречается с кем ей приятно, хоть бы и с этим полицейским. Однако от этого предположения его немедленно аж замутило, настолько оно показалось ему противоестественным. Это была не ревность, а что-то такое, чему он не мог найти определения. Просто так было нельзя, нельзя и всё тут.
После еды Алан отправился в свою комнату спать. Северус лично туда его отвёл и сидел с сыном, пока тот не заснул, а потом спустился назад в кухню, где Элен Картер мыла посуду. Когда он вошёл, она как раз снимала передник.
- Нам надо поговорить, - буркнул Северус, усаживаясь за стол. Элен Картер молча кивнула, щёлкнула кнопкой электрического чайника и достала из шкафчика заварку. Эти действия странным образом приблизили её, она напомнила Северусу только что оставленного домового, который тоже предпочитал беседовать непременно за самоваром. Пару минут спустя, разлив чай по чашкам, она уселась напротив, подпёрла сцепленными в замок руками подбородок и, внимательно взглянув на него сквозь завитки ароматного пара, сказала:
- Итак?
- Что «итак»?
- О чём вы хотите со мной поговорить?
Постановка этой фразы показалась Северусу обязывающей его к чему-то и это ему не понравилось.
- А вы не хотите?
- Я тоже хочу, - примирительно улыбнулась Элен Картер. – Но у вас много информации, без которой я не смогу принимать решения. У меня же только логические выкладки, не более.
- И что за выкладки? – Северусу самому не нравилось вечно отвечать вопросом на вопрос, но он никак не мог решить как же начать разговор, поэтому отгораживался этими встречными вопросами, надеясь, что разговор этот начнётся в конце концов как-нибудь сам собой.
- У вас неприятности, - констатировала Элен Картер. - И я их своим присутствием сильно усугубляю, однако сбросить меня со счетов вы не можете.
- Да, у меня неприятности, - кивнул Северус. – И да, вы влипли в них по уши и теперь уже не сможете откреститься. Я так понимаю, что если вы отдадите мне Алана, то резко вырастет уровень ваших собственных проблем?
- Естественно, - сухо подтвердила она.
- Ну так у вас выбор: ваши проблемы или мои, - Северус хмыкнул, а Элен Картер пожала плечами.
- Это даже не вопрос. Передо мной две телеги, одну из них придётся везти, я однозначно предпочитаю подпрячься, а не впрягаться. И вам того советую. Груз сильно теряет в весе. Ровно вдвое. Итак, чем ваша телега нагружена?
- Главным образом условной реабилитацией. Мёртвый я герой, живой – козёл отпущения. Пока я мёртв.
Северус рассказал вкратце о том, каковы его шансы на нормальную работу в магическом мире под прикрытием своего alter ego, рассказал и о планах, которые были у него пока не выяснилось положение вещей с его сыном, а также упомянул о своей встрече с Шарлоттой Нобль, последствиях этой встречи и вкладе Поттера.
- Ну что ж, - Элен Картер отхлебнула остывающего чая. – Теперь слушайте обзор ситуации с этой стороны.
Выслушав её, Северус быстро понял, что неприятностей у них много. Главным образом неприятно было то, что Абель Торнтон был в курсе того, что он отец Алана. Искать виновных было бессмысленно, он и так знал обоих, надо было решать, что делать. Да, собственно говоря, даже и не решать. Северусу надо было просто смириться с тем, что этому самому Абелю Торнтону придётся всё рассказать. Ну, почти всё. В ситуации, когда против него обе системы, Северус должен был искать союзников. Он смотрел через стол на эту практически незнакомую ему женщину, которая деловито и чётко только что разложила ситуацию на составные, перечислив все основные пути развития, а также все плюсы и минусы того или иного пути. Она действительно впряглась в его телегу и повезла этот воз. Он задавал ей самые разные, самые каверзные вопросы, она лишь растягивала слегка губы в подобии улыбки, видя его недоверие, и чётко объясняла, почему предложила именно то, что предложила.
В предложенном Элен Картер плане было всего два момента, которые Северусу очень бы хотелось свести на нет. Один из них требовал от него доверия без гарантий. Если бы сейчас он объявил, что является биологическим отцом Алана, даже при наличии у него полного комплекта маггловских документов он был бы вынужден пройти через долгую выматывающую нервы бюрократическую процедуру, сдать анализ на отцовство, обойти множество инстанций, нигде не пользуясь ни одной из своих палочек, поскольку магия в общественных места была позволена теперь только сотрудникам министерства магии, причём не всех, а только некоторых отделов. И самое паршивое во всём этом было то, что эта процедура совсем не гарантировала положительного результата, ювенальная юстиция в стране достаточно распоясалась. Её же предложение заключалось в том, что он должен был просто остаться сейчас за кадром, а позже жениться на женщине с ребёнком и вот уже тогда они оба будут оформлять усыновление как супруги Санфруа. Не доказывать биологическое родство, просто усыновить. Всё это было здраво, и хотя Северусу очень не хотелось неизвестно сколько существовать тут на птичьих правах, но идти против маггловской судебной машины не будучи поддержан магической было бы самоубийством, самоубийцей Северус не был.
Второе, что ему не нравилось, это необходимость рассказать всё час назад ушедшему отсюда Абелю Торнтону. Он предложил просто стереть ему память об этой встрече. В конце концов, не так уж много придётся стирать. Предлагая это, Северус внимательно смотрел в лицо своей визави, стараясь ухватить малейшее изменение в его выражении. Элен Картер не понравилось это предложение, так же, как не понравилось ему самому этим утром аналогичное предложение Патрикея Кузьмича. И высказала она это неприятие теми же словами.
- Есть вещи, которые нельзя, профессор, и вы это хорошо понимаете, поэтому не надо меня провоцировать и пытаться на чём-то поймать.
- Почему вы думаете, что я не считаю возможным стереть ему память? – удивился Северус.
- Ему – можете. А мне?
Ему оставалось только хмыкнуть.
- Вот то-то же. Из нас троих завязался сейчас неслабый узел, рубить который никак нельзя. Александр Македонский личность, конечно, знаменитая, но он мало жил и плохо кончил. И мне кажется, что его поступок с тем узлом был не от большого ума, потому что то, что когда-то было завязано, всегда можно развязать, хотя, кто спорит, завязать куда легче.
- Как вы к нему относитесь? – в лоб спросил Северус.
- С большой симпатией. Что, впрочем, ничего не доказывает, я ко многим отношусь с большой симпатией. Но с Абелем я связана материально, по сути, он стал гарантом моего шанса на опеку над Аланом, в противном случае, у меня не было бы ни шанса, ребёнка отобрали бы без вопросов.
- И вы боитесь, что он может отобрать всё, что дал, если вы лишите его… - Северус замялся, подбирая слово.
- Можно использовать добрую старую «надежду», - усмехнулась Элен Картер. – Нет, этого я не боюсь. Но мне стыдно, что я не дам ему того, на что он надеется. Я не лгала, я всегда это говорила, я никогда ничего не обещала. Более того, я тщательно слежу за тем, чтобы с моей стороны была вся необходимая материальная же отдача. Но эти отношения деловые только с моей стороны, я это знаю и получается, что я этим пользуюсь. Неприятно, но я лишена сейчас возможности выбирать. Именно поэтому я не могу принять вашего предложения стереть ему память, против этого восстаёт вся отпущенная мне небесами порядочность. Абель Торнтон заслуживает правды, - Элен Картер усмехнулась собственным пафосным словам и добавила уже более холодным тоном. – Впрочем, здравый смысл против этого тоже восстаёт.
- Отчего же?
- В ситуации, которую требуется подкорректировать, участвовало слишком много народу, а за кадром мы можем оставить только собаку. Допустим, в себе вы уверены. Мне вы по этическим соображениям память стереть не можете, так что я уже слабое звено. Но даже если я буду врать как по нотам, то как быть с Аланом? Вы же не будете корректировать память и ему.
Северус вынужден был и тут признать её правоту.
- А кроме того, лучше иметь на одного союзника больше, - резюмировала Элен Картер. – Зная факты, он по крайней мере нечаянно ничего не испортит. Ужасно не люблю врать, – призналась она неожиданно, одним глотком допив чай и поднявшись. – Мало того, что вечно забываешь, кому чего врал, так ещё потом можешь от облегчения проболтаться. И вот тогда наступают неприятности куда большие чем те, от которых ты хотел избавиться с помощью того вранья.
Тон её несмотря на откровенно морализаторскую тираду вызвал у Северуса интерес. Было ощущение, что она что-то вспомнила, но рассказывать не торопилась, и он не спросил, так как рассудил, что не вправе расспрашивать о личном женщину, которая терпит его рядом только ради ребёнка. То, что она впустила его, и честно впряглась рядом в пресловутую телегу проблем, которые он принёс с собой, уже было куда больше, чем то, на что он мог рассчитывать. Лезть к ней в душу было бы при этом совершенно неправильно. Больше они в этот день практически не разговаривали. По крайней мере наедине. Реплики, которыми они перебрасывались, по очереди занимаясь с сыном, в счёт не шли, как и просьбы передать соль за ужином.



Глава 49. День шестой (вечер) Абель.

Абель гнал машину на предельно разрешённой на автостраде скорости. Он был ошарашен, возмущён и даже, пожалуй, обижен. Причём он и сам не понимал сейчас, на кого, собственно обижен? На невесть откуда взявшегося потрёпанного мужика, который не прикладывая никаких усилий разом оказался так близко к его любимой девушке? На Леди Шалот, мгновенно подпустившую этого пыльного субъекта вплотную только потому что у того внешность, как у выдуманного книжного героя? На себя самого, что не сумел подойти ближе? На судьбу, которая не дала ему времени и сделала такую подлянку?
Куда девалось его профессиональное хладнокровие, умение посмотреть на ситуацию со стороны и вообще всё, чему долгие годы учился в колледже? Последнее усилие интеллекта перед тем, как сдохнуть, тихо пискнуло, что об этом надо с кем-то поговорить, и не снижая скорости Абель развернулся в первом подходящем месте и помчался в Дом у Озера. Когда ему позарез требовалось о чём-либо поговорить, он говорил с мамой.
Сорок с небольшим километров он преодолел менее чем за полчаса и вскоре, всё ещё в совершенно растрёпанных чувствах очутился в комнате, которая официально именовалась Зелёная гостиная, хотя все домашние называли её обычно «мамина комната». Сесили Торнтон здесь вела свой дневник, когда ей взбредало это в голову, писала письма, отдавала распоряжения кухарке, читала, словом делала тут практически всё, что только можно делать в гостиной и кабинете. А когда муж во время особенно сложных дел отправлялся на несколько дней в Лондон, она тут даже обедала, хотя сэр Арчибальд полагал, что принимать пищу следует исключительно в столовой.
На сей раз леди Сесили Торнтон читала. Когда Абель вошёл в комнату, с её колен соскочил нынешний питомец – здоровенный чёрно-белый кот по кличке Соломон. Посмотрев поверх очков на сына, леди Сесили сказала:
- Если ты будешь так любезен и дважды дёрнешь за сонетку, то через пару минут у нас будет горячий чай.
- Я же сказала дважды, а не трижды, - укоризненно произнесла она, когда сын выполнил просьбу, от души подёргав за старинную вышитую ленту звонка. – И тем более не четырежды. Что обо мне подумают на кухне, если я прошу принести вина ещё до обеда?
- Я думал, она просто заедает, - сказал Абель оправдываясь.
- Сын мой, ну как она может заедать? Ты меня что, первый день знаешь? Как только что-то начинает заедать или ломается, я тут же вызываю тех, кто это починит.
- Да, правда, я как-то не подумал, - Абель нервно передёрнул плечами. – Но может, оно и к лучшему. Мне бы не помешало сейчас выпить.
С этими словами он упал в кресло, стоящее напротив того, в котором сидела мать. Кресло жалобно застонало.
- Хорошо, что отец не слышит, - вздохнула леди Сесили. Последнее время респектабельность сэра Арчибальда стала совсем уж перехлёстывать всякие рамки и вид сына со стаканом портвейна в руках задолго до вечера, да ещё в присутствии дамы мог бы спровоцировать нешуточную драму в благородном семействе.
В комнату вошла горничная с подносом. Леди Сесили вздохнула и разъяснила:
- Мой сын был слишком энергичен, Грейс. Оставьте вино и принесите ещё, пожалуйста, чаю.
- Да, мадам, - кивнула горничная и удалилась.
Абель подтянул поднос к себе поближе. Соломон уселся прямо перед ним и принялся сверлить его таким пронзительным взглядом, что на миг Абель смутился. Однако в следующую секунду удивившись сам себе, он снова передёрнул плечами.
– Не возражаешь, если себе я всё-таки налью?
- Да пожалуйста, - вздохнула мать.
Кот вдруг не издав ни звука прыгнул вперёд, коротко, но больно цапнул Абеля зубами за лодыжку, отскочил, а потом, пока Абель пытался осмыслить причину этого наглого нападения, спокойно, даже горделиво вышел из комнаты, держа пушистый хвост высоко поднятым, словно военное знамя.
- Вот теперь намного лучше, - констатировала леди Сесили с улыбкой. – А то когда ты вошёл, у тебя было такое лицо, словно конец света уже завтра, а ты только что бесповоротно провалил доверенную лично тебе миссию по его отсрочке.
- Ну и нет тут ничего смешного, - обиженно пробурчал Абель.
- Сейчас Грейс принесёт чай и ты мне всё расскажешь, - успокоила она сына. Словно в ответ на эти слова горничная вкатила в комнату столик с чайной посудой.
– Спасибо, Грейс, - кивнула ей леди Сесили. – Я обслужу себя сама. - И, едва горничная покинула комнату, с любопытством спросила сына:
- Ну, что у тебя случилось?
Сперва Абель говорил медленно и трудно, но постепенно его отпустило, слова полились сплошным потоком, будто прорвав плотину. Почти с самого начала он отставил недопитый портвейн, чай ему тоже не был нужен, он говорил, говорил и говорил, перемежая восторги с жалобами, и нежность с неприязнью. Кончив рассказ, Абель почувствовал внутри себя пустоту, и, ощущая потребность хоть чем-нибудь её заполнить он машинально долил себе портвейна и залпом выпил его.
А леди Сесили слушала сына и у неё прямо-таки глетчер с сердца сползал. Она любила всех своих детей, никогда не делала между ними различия и ни в коем случае не говорила им, что они должны делать. Однако Абель всегда казался ей чем-то вроде гадкого утёнка. Очень уж он был правильный и рассудительный. Слишком уж не как все. Она гордилась его победами на почве психологии, но и побаивалась, что слишком много зная с детства о проблемах, которые бывают у людей, он не столько научится их решать, сколько не научится с ними встречаться. Леди Сесили была свято уверена, что дети должны самостоятельно набивать шишки, иначе они никогда не вырастут. Она, конечно, иногда говорила: «Учитесь на чужих ошибках, всех своих всё равно не успеете совершить», - но это было скорее шуткой, на самом же деле она знала, что пока человек сам не наступит в темноте на грабли, он никогда не узнает что именно осветят искры, посыпавшиеся из его глаз при ударе. Слушая сейчас младшего сына, она понимала, что пусть и с существенным опозданием, её отпрыска накрыла сейчас самая что ни на есть нормальная первая любовь с её розовыми очками, преувеличенными восторгами и страданиями, а также, вероятно с полным несоответствием реального объекта чувства вдохновенному описанию, которое она сейчас выслушала. Хорошо если хотя бы цвет и размер соответствуют действительности. Ей даже стало любопытно, и она подумала, что завтра, пожалуй, съездит в город и покараулит неподалёку от бывшего дома тётушки Пруденс. Заодно, глядишь, и на более удачливого конкурента полюбуется. Слушая его описание в исполнении Абеля, леди Сесили ехидно подумала, что должно быть это довольно красивый мужчина, просто сын не в состоянии сейчас отнестись к нему объективно. Когда Абель сказал, наконец, всё, что хотел, то получил от матери то, в чём, собственно, больше всего нуждался, а именно, уверение в том, что всё будет хорошо. Собственно, конкретных советов он не ждал, да и просить её вмешаться было сейчас несвоевременно. Он хотел простой поддержки, а в этом на леди Сесили можно было положиться. Её дети всегда знали, что в нужный момент их подбодрят, а при настоятельной необходимости помогут. Только необходимость должна быть очень настоятельная, такая, что собственных сил действительно не хватило бы ни в коем случае. Абель попросил бы её познакомиться с Леди Шалот, если бы речь шла лишь о дополнительном козыре, о том, чтоб подтолкнуть её. Но сейчас он должен был выплывать сам.
Выпитый портвейн не превышал дозволенного правилами, так что Абель не стал задерживаться в Доме у Озера. Он попрощался с матерью и отправился домой, в конце концов, у него было дело, которое нельзя было отложить, приближалось слушание.



Глава 50. День какой-то. Элен.

Утром на прикроватной тумбочке как обычно раздался голос её первого и единственного настоящего парня: «Добрый день. Я хочу быть с тобой всегда. Не только в постели, а вообще по жизни. Ты ведь тоже этого хочешь, правда, любимая?» С этого начиналось каждое её утро. Когда-то в Павловском парке он наговорил эти слова ей на мобильный, а она поставила запись как мелодию будильника. Тогда ей казалось, что это поможет ей легче просыпаться, что оказалось форменной ерундой. А сейчас и вовсе… Та связь закончилась сразу после того, как она вернулась на Родину. И она тогда же с удивлением поняла, что не так уж её это и трогает. Досадно, но и только. А сейчас просто глупо держать эти слова в качестве будильника. Надо поменять их на что-нибудь другое. В комнате напротив находился сейчас Снейп. Настоящий реальный Снейп. Совсем не такой, какого она навоображала и наверняка совсем другой не только внешне, но и внутренне, но всё-таки Снейп… Это бесконечное мыслетечение надоело ей ещё вчера, но она никак не могла отвлечься от него. Даже сквозь сон это назойливое склонение Снейпа продолжалось, не давая ей как следует отдохнуть. А едва она открыла глаза, как накатило вчерашнее чувство неловкости при мысли о том, что она сейчас будет снова сидеть с ним за одним столом за завтраком. И надо будет скрывать эту неловкость. А ещё надо будет изображать для Алана, что между ними царит полное согласие, хотя по сути они чужие друг другу люди, по крайней мере пока. А главное, она совсем не была уверена, что Снейп хочет это преодолеть. Она-то хотела, но что если для него она навсегда останется ненужным придатком к сыну? Как с ним сближаться? О чём с ним говорить? Наверное надо как можно больше стараться делать с ним вместе. Алан в этом отношении по идее неиссякаем. Вместе с ним играть, гулять, заниматься, делать покупки. Всё это прекрасно, но одновременно в его присутствии они не смогут ни о чём серьёзно разговаривать. О многих вещах при детях распространяться нельзя. Господи, как же всё это сложно. А ещё по идее, они должны быть при мальчике нежны друг с другом, а какая тут нежность? А если они так и будут соблюдать дистанцию, то Алан получит неправильную картину отношений между полами и у него будут потом проблемы в личной жизни.
Да что это она, в самом деле, проблемы выдумывает. Тоже ещё нашлась умная Эльза. Усмехнувшись, она выбралась из кровати. Надо было вставать и готовить завтрак. На кухне обнаружился Снейп, стоя у плиты, он помешивал что-то в кастрюле. Кастрюля была эмалированная с цветочками, а Снейп оделся в привычный чёрный костюм с застёгнутым на все пуговицы сюртуком, жилетом и галстуком образца позапрошлого века. Это сочетание было настолько диким, что ей пришлось помотать головой, а по лицу прошла судорога, поскольку необходимо было избавиться от совершенно неуместной ухмылки.
- Доброе утро, - невозмутимо сказал Снейп не оборачиваясь.
- Доброе, - согласилась она, подходя поближе и заглядывая в кастрюлю. В кастрюле была манная каша. На троих. Это было ещё более дико, чем сочетание кастрюли с сюртуком, и он здорово выручил её, когда сказал:
- Разбудите, пожалуйста, Алана. Я скоро закончу.
Мысленно сказав Снейпу огромное спасибо, она, перескакивая через две ступеньки, взлетела по лестнице и лишь на верхней площадке смогла перевести дух и кое-как расправить лицевые мускулы. Что, собственно, во всём этом было смешного, она сказать затруднялась и её несказанно бесила сейчас собственная неспособность управлять выражением лица.
- А почему, собственно, манка? – спросила она, когда они втроём уже уселись за стол.
- Во-первых, овсянки не оказалось, - сказал Снейп, невозмутимо зачерпывая очередную порцию каши. – Во-вторых, Алану полезно. – И он отправил кашу в рот. – А в-третьих, скажу честно, овсянку я терпеть не могу. С детства. Даже если бы была, не стал бы варить.
- А с чего вы вообще взялись завтрак готовить? – с любопытством спросила она и тут же пожалела об этом. Снейп недовольно передёрнул плечами и нехотя ответил:
- Просто не спалось. Ну и решил с пользой время потратить.
Ей показалось, что он хотел сказать, что-то ещё, но одёрнул себя, поэтому она тут же до-бавила:
- Очень вкусно получилось, правда, Алан?
Малыш с энтузиазмом закивал. Снейп криво улыбнулся, а она подумала, что Алан считает сейчас вкусным решительно всё без исключения, так что его мнение никак не может считаться комплиментом, и Снейп это прекрасно понимает. Под ложечкой у неё засосало от обострившегося чувства неловкости, вспомнилась героиня «Ребекки» с её вечными терзаниями, а ей-то казалось, что она от таких переживаний уже избавлена в силу возраста и характера. Оказывается, чёрта с два, просто до сих пор ей было в большей или меньшей степени по барабану как сложится её общение с тем или иным представителем противоположного пола. Такого рода ощущения беспокоили её лишь когда она влюблялась в кого-нибудь без малейшей надежды на взаимность, а этого давно уже не случалось. После завтрака она предложила всем вместе пойти погулять. Предлагая это, она думала о том, что от её поведения не попахивает даже, а прямо-таки воняет ненавистным ей позитивным подходом, что голос её звучит невероятно фальшиво, а вымученная жизнерадостность делает её не то дурой, не то лгуньей и неизвестно ещё, что хуже. Однако Снейп просто кивнул, соглашаясь, что погулять надо. Через полчаса они уже вышли на улицу все четверо. Алан держался за руку Снейпа, а она вела на поводке собаку. На противоположной стороне улицы стояла машина. Она ничего не понимала в машинах, но эта производила впечатление дорогой и, наверное, престижной. Честно говоря, машина несколько диссонировала с небольшими односемейными домиками эконом-класса, которыми была застроена улица. Впрочем, Элен было это безразлично. Она пожала плечами и тайком принялась смотреть на Снейпа, что было возможно, поскольку она шла сзади из-за собаки, той надо было постоянно останавливаться, орошать фонари и углы домов, а также обнюхивать всё интересное, что встречалось по пути на детскую площадку. За те две минуты, что они шли туда, она успела заметить, что хоть Алан и держал Снейпа за руку, но пару раз оборачивался, словно бы для того, чтоб убедиться в её присутствии. И от этого она чувствовала стыдную радость, словно задала Алану вслух идиотский и отвратительный вопрос, который взрослые так часто задают детям: «Кого ты больше любишь: папу или маму?» - и получила приятный для себя ответ. На площадке она снова испытала эту радость, когда сказала, что Алан останется с папой, а она пройдётся с собакой по окрестным кварталам. Малыш три раза спросил точно ли она вернётся и когда это будет. И одновременно она видела лицо Снейпа и думала, что ему, наверное, обидно и неприятно это слышать, и что надо рассказать ему, как вчера Алан спрашивал о том же самом про него. Только вот когда об этом рассказать? Интересно, показалось ей или Снейп фыркнул, когда она пообещала Алану разведать, нет ли в округе каких-нибудь интересных детских площадок? Именно об этом она думала, заворачивая с собакой за угол. Мысль о том, что этот момент удобен для Снейпа, чтобы попросту исчезнуть с Аланом неизвестно куда, кольнула всего на миг, а потом она жёстким прессингом затолкала это гадкое подозрение поглубже. Ей вообще иногда казалось, что она чересчур разумна. Вот и сейчас разум подсказывал, что исчезновение Снейпу просто невыгодно, а наблюдательность подтверждала, что он не сделает ничего, что было бы вредно для ребёнка.

Из-за угла ей навстречу вышла женщина средних лет. Довольно высокая и совсем не стройная, она однако не казалась ни большой, ни толстой. Больше всего этой женщине подходило слово «статная», и Элен машинально отметила это просто потому что находить увиденному точные эпитеты было у неё в привычке. Секундный интерес прошёл, но тут незнакомка спросила:
- Вас ведь зовут Элен Картер, не так ли?
Весь тон вопроса, больше смахивал на утверждение, Элен удивлённо взглянула на неё и тут уже безошибочно уловила семейное сходство.
- Ну-ну, не надо так волноваться, - улыбнулась незнакомка. – Я так понимаю, что вы догадались, кто я такая.
- Да.
- Наверное вы полагаете, что меня послал Абель.
Элен неопределённо пожала плечами, она ещё не успела об этом подумать, но озвученная, такая возможность показалась ей нехарактерной для Абеля. Он показался ей мужчиной самостоятельным.
- Он не знает, что я тут, - подтвердила неясную догадку незнакомка. – И не узнает. Не его это дело. Если я ему и расскажу, то когда-нибудь потом, когда всё это быльём порастёт. Просто он так много о вас рассказал, что мне стало очень любопытно.
- Мне, пожалуй, тоже интересно, - честно кивнула Элен.
- Пойдёмте куда-нибудь, поговорим?
- У меня собака.
В этот момент упомянутая собака решила, что пора вытянуть палкой хвост.
- Моя машина стоит против вашего дома. До любой забегаловки отсюда далековато.
- Боюсь, я не могу оставить собаку, к тому же ваша машина видна с детской площадки…
- А вы не хотите, чтоб нас видели вместе. Разумно, - согласилась мать Абеля. – Тогда я могу подъехать, скажем вон туда, - она махнула рукой. – И возьмём собаку в салон.
- В машине и придётся разговаривать. У меня мало времени, к тому же, если собаку оста-вить в машине и пойти в кафе, она подымет ужасный лай.
- Ну что ж, подходит. Идите, я сейчас приеду.
Через минуту Элен Картер уже запустила собаку на заднее сиденье, а сама уселась слева от матери Абеля на пассажирское место.
- Итак, что бы вы хотели узнать, миссис Торнтон?
- Сесили.
- …?
- Меня зовут Сесили. И не возражайте, пожалуйста. Я этого официоза терпеть не могу. Достаточно того, что по настоянию мужа меня прислуга в доме вместо нормального «мэм» именует не иначе как «миледи». Форменный кошмар!
Элен посмотрела на собеседницу с улыбкой, мать Абеля принадлежала к той редкой по-роде женщин, за сыновей которых стоило выходить замуж просто ради того, чтоб получить такую свекровь. За свои тридцать три года Элен встречала их всего с полдюжины. Потом она подумала, что в случае со Снейпом она от свекрови вообще избавлена, а это, в принципе, тоже плюс, и весьма существенный. После этой жизнеутверждающей мысли Элен заставила себя вернуться к разговору.
- Ну, а меня зовут Элен, Абель вам об этом, как я понимаю, сказал.
Беседа их текла легко и непринуждённо, то, что так трудно было объяснять Снейпу и почти невозможно Абелю, моментально обретало словесное выражение.
- Хуже всего то, что без его финансовой поддержки я не имею ни шанса, а значит, я не могу от неё отказаться, - призналась Элен.
- Вы хотите сказать, что взяли у него деньги? – удивилась леди Сесили. – По-моему Абель попросту не сумел бы их предложить. По мне так ничего такого в этом нет, будь я на его месте, я бы оформила беспроцентную ссуду и только. Но мой младшенький начитался рыцарских романов.
- Он купил мою вышивку. И заказал ещё одну.
- Да что вы говорите? – удивилась леди Сесили. – И что там?
- На той, которую я заканчиваю, леди Шалот.
- Ну да, ну да. Это у него пунктик.
- А потом я начну «Правосудие» по картине Маркетти.
- Браво! – леди Сесили рассмеялась и захлопала в ладоши. Вышитое Правосудие, единение скрупулёзности с беспристрастностью. Арчибальд будет очень доволен.
- Арчибальд?
- Мой муж. Абель наверняка хочет это подарить отцу. Хитрый мальчик. Весь в мою род-ню.
- Хитрый?
- Ну, не то, чтобы совсем хитрый, но двух птиц одним камнем сбивать научился. Видите ли, милочка, с одной стороны, Арчибальду действительно должно понравиться, а с другой – это для вас не только заработок, но и очень хорошая реклама. У него в кабинете столько богатых снобов бывает.
- Но ведь он такую кучу денег мне заплатил, а я…
- А вы честно выполнили работу, за которую он вам их заплатил. Ну, или выполните. Ведь так?
- Но он делает это только потому что я ему нравлюсь.
- А вот это уже его проблемы, - веско заметила леди Сесили. – Вы не обязаны его любить, хотя мальчик он хороший и вполне того заслуживает.
- То-то, что заслуживает.
- Ну-ну, милочка. Мы с вами обе женщины и обе знаем, что влюбиться нарочно невозможно. И если вам больше нравится тот человек, что с ребёнком на площадке остался, это ваше право и ваш выбор. Я, кстати, очень удивилась, когда его увидела, довольно непрезентабельный экземпляр, простите мне это выражение. Абель мне вчера его описал, но я, признаться, подумала, что мой сын в кои-то веки погрешил против истины и был пристрастен. А его рассказ, оказывается, был вполне точен, разве что излишне эмоционален. Так он вам действительно нравится?
- Ох, и сложный же вопрос вы мне задали, - вздохнула Элен. – Кабы дело было только в этом.
- А в чём оно ещё может быть?
- Он отец моего приёмного ребёнка и причина, по которой он так долго не появлялся, более чем уважительная.
- Неужели? – в голосе леди Сесили прозвучало недоверие.
- Увы. Я не могу рассказать вам больше. Вам придётся поверить мне на слово.
- Что ж, пусть так, но этого недостаточно.
- Конечно если бы дело было только в этом, проблема выглядела бы совсем иначе.
- Абель уверен, что причина успеха его соперника в его сходстве с вашим любимым литературным героем. Честно говоря, мне показалось это самым невероятным из его вчерашних высказываний.
- А между тем тут он прав на все двести процентов, - усмехнулась Элен. – Но и этим его успех не обусловлен.
- Ну тогда что же? Неужели он влюблён в вас сильнее чем мой сын?
- Он не влюблён в меня вовсе, - вздохнула Элен. – Но он видит меня такой, какая я есть. А Абелю кажется, что я Леди Шалот из поэмы.
- Так я и поняла. Знаете, что интересно, - задумчиво сказала леди Сесили. – Вы ведь по-знакомились через интернет, не так ли?
- Так.
- Он вчера ни разу не назвал вас по имени, пока я сама не спросила, а вы сегодня ни разу не упомянули его ник. Он для вас Абель, не так ли?
- Вот именно. А я для него Леди Шалот.
- Да, - вздохнула леди Сесили. – Пожалуй, это стоит всего остального. На фоне глупости моего сына.
- Ну так уж прямо и глупости.
- Видите ли, Элен. Он раньше ни разу не влюблялся, так что от глупости никуда не денешься.
- Никогда? – удивилась Элен.
- Никогда. Расскажу уже вам всё, мало ли, вдруг пригодится.
- Постойте, может, лучше оставить как есть? Это всё-таки его жизнь.
- Потому и рассказываю. Я понимаю, что ему придётся смириться с поражением. Но пусть это будет помягче, он мне всё-таки сын. Да и переживать такое лучше лет на пятнадцать-двадцать пораньше.
Леди Сесили обернулась назад и, собираясь с мыслями, потрепала за ухом довольную со-баку.
- Он уж очень рассудительный у меня уродился. Правильный, как я не знаю что. Ну и романтичный, не без этого. Вот и втемяшилась ему в голову Леди Шалот. В детстве ещё. Он знал как нормально должны развиваться отношения, честно пытался, даже жил с какой-то девушкой одно время. Но влюбиться у него до сих пор не выходило. А сейчас у него получилось, но вы-то не хуже меня знаете, что первая любовь всегда неудачна. Слава богу, это проходит, а на ошибках мы учимся. Чего вы вздыхаете?
- Если бы это проходило у всех.
- А у кого-то не прошло?
- Не прошло. И поди-тка, потягайся с этакой Прекрасной Дамой?
- Ну, в сущности, почему нет. Время прошло. Дама подвяла, обзавелась мужем и детишками, можно ещё какие-нибудь огрехи ума и воспитания найти.
- Дама умерла в двадцать один год, оставшись навеки недостижимым идеалом.
- Да, это уже намного хуже. Тут уж статую с пьедестала не снять. Не знаю что вам и посоветовать.
- Ничего не советуйте, - улыбнулась Элен. – Само утрясётся. Он мне, в общем, нравится, я ему вроде бы не противна, так что привыкнет. А там поглядим. Как только с ребёнком всё устаканится, постараюсь максимально слезть с шеи Абеля. Мне хотелось бы остаться с ним в дружбе, если это окажется возможно.
- Вот уж в этом я не сомневаюсь, - улыбнулась леди Сесили.
- Я думаю, мне пора, - сказала Элен. – Я обещала Алану поскорее вернуться.
- Алан это…
- Мальчик. С его отцом мы пока в натянутых отношениях.
- Даже в натянутых?
- Думаю, мы испытываем взаимную неловкость. Как два человека, которых слишком крепко притиснули друг к другу в метро. Но когда они свыкаются с ситуацией и принимают в отношении друг друга чуть более удобные позы, эта неловкость изрядно сглаживается. А можно и положительные моменты в этой ситуации отыскать.
- Даже так?
- Мне случалось очень удачно подремать в институтские годы. О соседа греешься, упасть невозможно…Ну, вы понимаете.
- Действительно удача, - рассмеялась леди Сесили. – Вы мне нравитесь. Даже жаль, что вы не станете моей невесткой. Но ещё как-нибудь поболтать мы ведь можем?
- Почему нет, - улыбнулась Элен.
- Тогда вот моя карточка, - леди Сесили порылась в бардачке и вытащила оттуда визитку с золотым обрезом и текстом напечатанным, как заметила Элен, её любимым шрифтом «Калли-графия».
- А у меня нет визитки, - смущённо сказала она, пряча карточку в карман пальто.
- И слава Богу, - сказала леди Сесили, извлекая из своего кармана весьма потрёпанную записную книжку. – Я бы незамедлительно её потеряла. Вы сейчас живёте в доме тётушки Пруденс, и полагаю, что телефонный номер там не меняли.
- Не меняла. Я его даже не знаю.
- Тогда запишите себе на обратной стороне визитки. Вот. – И леди Сесили сунула Элен записную книжку раскрытую на букве А. Элен списала собственный стационарный телефон.
- Спасибо.
- Не за что. А я сейчас запишу здесь ваше имя и, если вы мне продиктуете, то номер ваше-го мобильника.
Элен продиктовала.
- Ну вот и всё. Попрощаемся на сегодня, милочка. Не страдайте из-за моего сына. Особенно из-за денег. Зарабатывает он достаточно, наследство от меня и Арчибальда ему светит немаленькое, так что уж деньги оставленные ему тётушкой Пруденс, в чьём доме вы сейчас поселились, он может безо всякого вреда прокутить, верьте слову. Старушка была ужасной занудой и, как оказалось, не менее ужасным гарпагоном. Я уверена, что если важные знакомые Арчибальда не поторопятся к вам с заказами, то он закажет ещё что-нибудь для меня или Рози, это моя дочь, младше Абеля на добрую дюжину лет, в следующем году заканчивает медицинский колледж. Не отказывайтесь и выбирайте то, что вам самой понравится, а то ничего хорошего не выйдет. Ну, до свидания.
- До свидания, - улыбнулась Элен и выбралась из машины. Как только она захлопнула заднюю дверцу, машина умчалась, ездила леди Сесили довольно лихо.
- Табаки, - сказала Элен. – Пойдём играть с Аланом.
И собака, радостно тявкнув, немедленно развернулась в сторону детской площадки и рванула поводок, заставляя Элен бежать за собой.



Глава 51. День какой-то. Северус

Северусу не спалось. Прошедший день заставлял думать о том, что ждёт его дальше, на-сколько можно верить женщине, что спала всего в нескольких метрах от него через коридор. Её присутствие стесняло. Не то, чтобы он только и думал, что об этом, просто всем телом ощущал её близкое наличие. Он к этому попросту не привык. Время от времени проваливаясь в некрепкую дремоту, он проворочался до семи утра, после чего оделся и спустился вниз. Одеваясь, Северус подумал, что вероятно поступает сейчас неправильно, он в маггловском доме, а магглы сейчас так не ходят, однако привычная одежда была нужна ему. В ней он чувствовал себя спокойнее и хоть немного раскованнее.
Спустившись на кухню, он подумал, что раз уж он всё равно здесь, то мог бы приготовить завтрак. Должен же он как-то вносить вклад в общую жизнь, раз уж она теперь у них общая. Северус наложил заклятье звуконепроницаемости на дверь кухни, чтоб нечаянным шумом не разбудить весь дом, и принялся осваивать пространство. Дотошно проверив содержимое шкафов и холодильника, он принялся готовить завтрак. В Хогвартсе по утрам неизменно подавали кашу и сандвичи, поэтому не особенно задумываясь, Северус решил приготовить то же самое. Да и выбора особого у него не было, ассортимент продуктов был весьма ограничен. Оно и неудивительно, переезд был всего лишь позавчера.
Едва он всыпал манную крупу в молоко и начал помешивать, как услышал, что сзади от-крылась дверь. Это заставило его вздрогнуть, поскольку прозвучало очень неожиданно, он за-был снять с двери заклятье. Доли секунды хватило ему, чтобы понять, что за ним стоит Элен Картер. Даже оборачиваться было незачем, Алан вёл бы себя по-другому, а вот она… Он отчётливо понял, что своим внешним видом насмешил её, и это его задело. Тем не менее, он ни-чем этого не показал. И не сказал ничего, когда за завтраком она фактически поставила ему на вид, что он лезет куда не надо. Ну да, это был не его дом и ему это дали понять. Правда она тут же попыталась это загладить, но Северусу всё было ясно. Он присутствовал тут только из-за Алана. Какое уж тут сближение. Она, правда, предложила после завтрака погулять, но и на прогулке тут же ушла с собакой, оставив их с сыном на детской площадке. Северусу стало смешно, когда она сказала, что поищет другие детские площадки в округе. Достаточно было бы спросить его, тут ничего не изменилось со времён его детства. На тех качелях, на которых сейчас со скрипом раскачивается его сын, когда-то качалась Лили. Лили. Северус вздохнул. Он чувствовал себя не менее стеснённым даже сейчас, оставшись с Аланом наедине. Он не знал, что ему говорить и делать. Он не умел играть, не помнил, во что и как играл детстве. Да и не особо он играл, читать и рисовать нравилось ему больше. Рисовать, правда, было обычно нечем и не на чем. Вроде бы зимой положено лепить снеговиков. Он попытался начать, но снег рассыпался в руках, и он с трудом слепил снежок, а уж попытка скатать снежный ком и вовсе потерпела фиаско.
Алан осваивал площадку самостоятельно, не требуя к себе внимания, и Северус чем дальше тем больше начинал ощущать растерянность. С одной стороны, от него ничего не требовали, так что его полная неосведомленность в играх никак его не скомпрометирует, а с другой, он вроде бы сыну был не нужен, а это пугало.
Через четверть часа вернулась Элен Картер и мальчик тут же подбежал к ней, это обстоятельство дополнительно царапнуло его и без того ноющее нутро. День прошёл так же, как предыдущий. Они оба были вежливы друг с другом, ласковы с ребёнком и тщательно скрывали обоюдную неловкость. Каждого стесняло присутствие второго и Северус очень чётко ощущал это и не знал как преодолеть. И стоило ли преодолевать? Надо ли?
В половине девятого они уложили спать Алана. Северус лично подоткнул сыну одеяло, дождавшись, когда Элен выйдет из комнаты, поцеловал малыша, потом посидел на краю постели, пока он не уснул. Что делать дальше было неясно. Самое простое и безопасное – пойти к себе в комнату, лечь на кровать и читать, пока не придёт время спать. Однако было в этом нечто неприятное. Во-первых, он не любил читать лёжа, сидеть в кресле ему нравилось куда больше. А во-вторых Северус очень хорошо отдавал себе отчёт, что его нежелание спускаться в гостиную вызвано только тем, что там находится Элен Картер. Днём они оба удачно скрывали чувство обоюдной неловкости, Алан был идеальной ширмой для этого. Но сейчас, когда между ними никого не будет…
И ещё эта вчерашняя встреча с полицейским. Северус не мог избавиться от мысли, что Абель Торнтон не просто чиновник, занимающийся делом его сына. Всё его поведение свидетельствовало, о личном интересе, а ответное поведение Элен Картер свидетельствовало о том, что интерес взаимен. Вряд ли ей понравится, что он спустится вниз. Она терпит его ради сына и не обрадуется, если придётся общаться с ним сейчас. Северус уже почти решил пойти к себе, как вспомнил настойчивые требования Патрикея Кузьмича. Домовой всё время подчёркивал, что он не знает и знать не может, что ей понравится или не понравится. И вообще, она стала матерью его сыну. Должен же он знать, что она из себя представляет? Как проводит вечера? В конце концов он может спросить, имеет ли она что-нибудь против его общества.
Спускаясь по лестнице, Северус мучительно пытался подобрать формулировку вопроса. Слуга двух господ, он долгие годы вынужден был подчиняться им во всём, а чтобы хоть как-то это компенсировать, ни в чём не подчинялся остальным. Доходило до смешного ( и об этом он тоже вспомнил, спускаясь по лестнице), если он входил в учительскую одновременно с кем-либо ещё из преподавателей, то демонстративно и без всяких расшаркиваний занимал негласно считавшееся лучшим кресло. И его раздражало, если войдя, он находил его занятым. Кстати, то кресло, в котором он сидел позавчера, ему очень даже понравилось.
Результатом этих сумбурных размышлений стала крайне нелюбезная фраза, которую только незначительный оттенок голоса, позволял причислить к вопросам:
- Я посижу здесь?
- Буду рада компании, - улыбнулась Элен Картер из-за компьютера. Мельком взглянув на экран, Северус увидел сетку с цветными пятнами.
- Только села, - сказала она. – Утром совсем мало сделала, а так хочется поскорее закончить.
- Это долго, да? – сказал Северус просто чтобы что-то сказать.
- Я её шила восемь месяцев. Очень быстро для такого размера.
- Вот как, - сказал он и умолк, загородившись книгой. Она вернулась к вышиванию. На этот раз он был уверен, что продолжать разговор не стоит. Если бы его отвлекали от работы болтовнёй, он был бы весьма нелюбезен, и подумал, что она тоже вряд ли обрадуется. Да и о чём говорить?
Некоторое время в гостиной царила тишина, прерываемая только шелестом страниц и периодическим щёлканьем ножниц. Потом где-то в глубине дома раздались странные звуки, будто кто-то царапает стену. Северус не сразу вспомнил, что в доме есть собака. Не испытывая к этим животным никаких чувств, он забывал о четвероногом жильце всякий раз когда не видел. Элен Картер на звуки никак не реагировала, хотя они усиливались буквально с каждой секундой, Северусу они мешали читать и изрядно раздражали, неужели ей совершенно всё равно? Наконец, он не выдержал и сказал:
- Там собака что-то натворила.
Никакой реакции, как оглохла в самом деле!
- Мисс…Элен, я говорю, там собака что-то делает! – повысил он голос. Она словно очнулась, посмотрела на него, нажала какую-то кнопку и только потом вынула из ушей маленькие затычки с проводами. «Точно, оглохла», - подумал Северус, который в полумраке затычек до этого не видел.
- Простите, не расслышала сразу, - начала она, а потом отреагировала, наконец, на происходящее в глубине дома. – Боже! Табаки в дом просится!
- Она что, на улице была? – удивился Северус.
- Во дворике за домом. Господи, как я без него раньше жила? Три раза приходилось гулять с ней на улице. А сейчас только прибрать завтра последствия, какая благодать. Подéржите её, чтоб я вытерла ей лапы, а то наследит?
Северус не горел желанием держать малознакомую псину, но повода для отказа приду-мать не сумел и покорно пошёл за ней в сторону задней двери. Минуту спустя собака с вытертыми лапами помчалась наверх в комнату Алана. Они остались вдвоём. Элен Картер внимательно взглянула на него и сказала:
- Ну что, может, чаю?
- Как в тот раз, в гостиной, - согласился он.
- Обязательно в гостиной. Я ещё не отшила дневную норму. Что заварим?
- Что хотите, на ваш вкус.
- Вы посмотрите только, что я нашла, пока вы Алана днём укладывали, - донёсся её голос из кухни, куда она двинулась ещё во время предыдущей реплики. Северус вошёл и увидел, что она достаёт с нижней полки кухонного стола спиртовку. Он видел её, когда сегодня утром осматривал помещение.
- Это же какая роскошь! Можно теперь действительно по семь раз зелёный чай заваривать. Эх, было бы время, пошла бы я на курсы чайных мастеров. Сейчас-то что. Дилетантизм!
Спустя четверть часа они заняли в гостиной те же места, что и в ночь знакомства. Так же разлили чай, на сей раз зелёный. Молча выпили по полчашки. Она нажала на своей машине пару кнопок и в комнате зазвучала какая-то чуть слышная звенящая музыка.
- Нам что-то делать надо, - сказала Элен Картер, склоняясь над вышивкой.
- Что делать?
- Что именно пока не знаю. Это вместе надо решить. Просто мы с вами как с двух сторон стенки находимся. Вы общаетесь с Аланом, я тоже общаюсь с Аланом, а друг с другом – нет. А надо.
- Надо? – переспросил Северус.
- А как же? Конечно надо. А то мы с вами словно двое разнополых командированных, которых нечаянно поселили в гостинице в одном двухместном номере. Стесняемся друг друга и ни один не чувствует своим это пространство.
- Это ваш дом.
- Нет не мой. Это дом Абелевой тётки, она ему в наследство оставила.
- Так он вас к себе домой поселил?
- Не к себе, а к тётке. Сам он тут не жил никогда. А последние годы и не бывал даже. Мы не туда движемся, профессор. Не важно кому это здание принадлежит. Как только это станет возможно, нам надо будет сменить жильё. Я не хочу ни секунды лишней от Абеля зависеть. Но дело-то разве в этом?
- А в чём?
- А в том, что мы и в любом другом доме будем так же себя чувствовать, как здесь, если ничего не сделаем. Оба.
- Ну хорошо, что вы предлагаете?
- А вы?
Северус задумался. В принципе она была права. Он, конечно, даже думать не хотел об интимной близости, но по крайней мере в быту они должны были как-то притереться друг к другу.
- Ну хотя бы для начала начните называть меня по имени, что ли, - решился он.
- А вы – меня, - согласилась она. – А то это безличное обращение выбивает меня из колеи.
Она протянула чашку и он снова наполнил её чаем.
- Спасибо. А ещё, знаете, нам нужно обо всем говорить. А то, если верить этим книжкам, вы сами говорили Поттеру, что мысли читать нельзя. Взять хоть сегодняшнее утро. Мне показалось, что вы обиделись на меня.
- Обиделся?
- Ну, когда я спросила, с чего вы взялись завтрак готовить.
- Я могу понять ваше недовольство. Это всё-таки ваша кухня, не каждому нравится…
- Вот-вот, - перебила она. – Об этом я и говорю. Никакого недовольства не было. Я просто удивилась. До сих пор мои знакомые мужчины не проявляли интереса ни к раннему вставанию, ни к кулинарии. Ну и ещё...
Она смутилась и уткнувшись в чашку стала мелкими глотками отпивать чай.
- Ладно, признаюсь. У вас был такой строгий подтянутый вид. Ну, как для профессорской кафедры, для лекции или доклада. И рядом эта кастрюля с манной кашей. Да ещё в цветочек. Если бы она хоть металлическая была.
- Я смешно выглядел?
- Не смешно, нет. Я, конечно, фыркнула, каюсь. Но это скорее от неожиданности, чем от избытка весёлости. Ну, прощаете меня?
- Прощаю? – удивился Северус.
- Ну, вы же обиделись, я правильно поняла?
Ему стало удивительно легко и приятно от этих её слов. И одновременно говорить: «Прощаю» ему не хотелось. Это бы выглядело так, словно она действительно в чём-то перед ним виновата, хотя налицо было простое недопонимание.
- Давайте забудем, - предложил он.
- Только обещайте в следующий раз сказать, если что-то будет не так.
- Это трудно. Я не привык.
- Я знаю. Но в следующий раз я могу ведь и не догадаться. Кто может поручиться?
- Ну, я попробую.
- Вот и слава богу, - с облегчением выдохнула она.
- Давайте поговорим о более приземлённых вещах, - попросил Северус. Эта проблема была не такой острой, как новые эмоциональные переживания, но всё равно так же как и они не давала ему спокойно спать.
- Давайте, - с готовностью кивнула Элен.
- Я тоже должен работать. И мне бы не хотелось куда-либо для этого аппарировать. Хотя бы потому что Алану будет полезно это видеть.
Он сказал последнюю фразу с опаской. Как-то она ещё отнесётся к тому, что он хочет видеть пятилетнего сына в лаборатории. Сам Северус в себе был уверен, он сможет присмотреть за Аланом, занять его, сможет начать учить базовым вещам, если мальчик захочет. Неволить его он не собирался, но пусть он увидит, чем занимается его отец. Опасения оказались беспочвенными, Элен кивнула и сказала:
- Тут есть подвал, в нём хранятся дрова и стоит установка парового отопления. Можем утром сходить и посмотреть, что там есть ещё и как это можно использовать.
- И вы будете не против, чтобы иногда я брал туда с собой Алана?
- А почему я должна быть против? Это опасно, я знаю. Но жизнь вообще опасная штука, и я не вижу причин, по которым дети должны быть от неё полностью ограждены. По-моему, если ребёнка не научить пользоваться ножом в пять лет, он просто порежется в двадцать. Рано или поздно он всё равно порежется, этого не избежать. Так пусть он учится под вашим руководством. Я лично вполне уверена, что одного вы его там не оставите, ничего по-настоящему опасного в руки не дадите, всему, чему надо, научите. Я уж не говорю о том, что вы сумеете вдолбить в него правила техники безопасности, а в случае чего и помочь ему.
Северус удивлённо улыбнулся, тут же осознал сам факт улыбки, и она автоматически сама собою погасла, оставшись незамеченной собеседницей, которая в это время прилежно дорабатывала свою дневную норму.
- Ну, тогда остался только один вопрос, - сказал он сухо. Вопрос был неприятный, но от него никуда было не деться и поэтому он хотел отделаться от него поскорее.
- Какой?
- Когда и в какой форме мы сообщим факты этому полицейскому?
- Тянуть нельзя. Я бы завтра же с этим разделалась. Есть только два НО.
- Да? Всего два? И какие же?
- Во-первых, очень сложно решать сейчас где как и когда, поскольку мы с вами работаем дома, а вот у Абеля есть место работы и оно в трёх часах быстрой езды отсюда. А во-вторых, нам придётся доказать ему, что наши слова не выдумки. Вы готовы к тому, чтоб продемонстрировать ему свои возможности?
- А без этого никак?
- Поставьте себя на его место. Если бы я вам сказала, что произошло что-то заведомо не-возможное, как бы вы отреагировали?
- Чёрт возьми! Хоть когда-то вы бываете неправы?! – вспылил Северус.
- К счастью, бываю, и не редко, но сейчас не тот случай. И вот ещё что, Северус. Мы, конечно, приняли с вами вчера это решение. Но чужая душа потёмки, поэтому если разговор пойдёт совсем уж не так, если реакция Абеля будет по-настоящему негативной, думаю, будет безопаснее и правильнее стереть ему память об этом разговоре. Я не очень верю в негативную реакцию, но сбрасывать со счетов такую возможность не могу.
- А то я без вас бы не догадался, - проворчал Северус. Проворчал, а потом посмотрел на Элен и почему-то почувствовал странный болезненный укол в сердце.
Множество ощущений сейчас накатило на него. Они ложились слоями, по мере того, как он осознавал их, и напоминали сложносоставной сандвич. Базовым куском хлеба в этом сандвиче являлось раздражение. В данном случае тем, что она в очередной раз оказалась права и в запасе у неё как всегда были железные аргументы в пользу её точки зрения. А он, Северус, как ни крути, за время службы у Дамблдора привык в качестве компенсации придерживаться со всеми остальными неуклонного курса, гласящего, что существует два мнения – одно его, другое неправильное. На этот ломоть хлеба словно нежные листья салата легло полностью противоречащее раздражению одобрение её умственных способностей. Далее словно слой помидоров, яркий и сочный, появилось ощущение, что ему на самом деле повезло, ведь судьба могла свести его с какой-нибудь курицей вроде Нарциссы или кликушей наподобие Трелони. А то и стерва вроде Беллы Лестрендж или бой-баба типа Молли могла попасться. Элен ни на одну из них была не похожа, и не похожа в лучшую сторону. Следующим слоем было вкусное словно ветчина воспоминание о том, что буквально пять минут назад ему продемонстрировали, что доверяют, и сильно доверяют. Всё это было залито острым соусом, то есть болезненным ощущением, что последние две его реплики не способствуют созданию доверительной атмосферы, и что она могла обидеться. И на этот соус приклеилось словно сыр чувство, что извиниться тем не менее свыше его сил. Вторым завершающим куском хлеба стало привычное чувство страха, что если что-то пойдёт не так, то Алана он не увидит. «Одним словом – кушайте, не обляпайтесь», - подумал Северус, настороженно поглядывая поверх своей чашки с чаем на Элен.
- Вам очень трудно, да? – неожиданно спросила Элен, не глядя на него, а выбирая иголку из стоящей перед ней жестяной коробки. Иголки были воткнуты каждая на своё определённое место в соответствии с цветом вдетой нитки. И Северус вместо того, чтобы просто сказать «да» или «нет» зачем-то загадал, что если она вытащит нитку какого-нибудь холодного цвета, то он признается, что да, ему трудно, а если оттенок будет тёплым – соврёт. Нитка оказалась чёрная, и он индифферентным тоном спросил:
- Что вы имеете в виду?
- Ну, вы привыкли к одиночеству, думаю, вам вообще достаточно сложно со мной контактировать. И потом…миссис Поттер…
- Об этом тоже в книжке написано? – снова рассердился Северус.
- Да.
- Мерлинова…борода!
- Это не я её написала, честное слово.
- Я понимаю. Просто всё-то вы знаете.
- Вам не нравится, что вы обо мне знаете меньше?
- И это тоже.
- Ну, вообще-то, вам достаточно спросить. И я вам всё расскажу, что вы хотели бы знать.
- Про враньё расскажите, - неожиданно сам для себя попросил Северус.
- Про что?
- Про враньё. Помните, вы давеча сказали, что от вранья всегда больше проблем, чем пользы. Вы тогда что-то вспомнили.
- Ах это! – Элен звонко расхохоталась, но спустя буквально секунду оборвала смех и при-крыла рот ладонью.
- Вот видите, я тоже привыкла к одиночеству. А ещё я привыкла вас выдумывать. Представляете, как мне сейчас сложно, когда вы сидите передо мной, и я всё время должна повторять себе, что вы наверняка не такой, какого я сочинила. А ещё вы сердитесь и обижаетесь, а выдуманный вариант, сами понимаете, никогда этого не делал. А ещё я на самом деле ужасно бестактна, а в вашем присутствии я всё время держу все свои невеликие дипломатические способности и весь имеющийся такт в полной боевой готовности.
- Вы обещали рассказать, - напомнил Северус несколько огорошенный таким вот признанием.
- Про враньё? Ну слушайте сказку на ночь, - фыркнула Элен. - Были у меня дедушка и бабушка, мамины родители. Чаю ещё налейте.
Северус налил чаю, и Элен продолжила.
- Был себе дедушка работником на ферме, учился водить трактор, а тут вторая мировая война. Его мобилизовали в авиацию и там он после войны и остался. После войны же женился, мама моя у них родилась, а когда маме было уже девять лет, дедушку отправили служить в Германию, в англо-американскую, естественно, зону. Служил он там пять лет, семья жила с ним, мама ходила в школу и училась играть на пианино. Поскольку пианино, купленное в Германии было старинное, очень качественное и вообще распрекрасное, его не стали продавать, когда срок службы деда вышел, а взяли с собой сюда. Дальше у этого пианино была весьма бурная жизнь, в частности оно лет двадцать простояло в очень сырой квартире, потом пережило несколько переездов, короче, уже не инструмент, а дрова дровами, его реставрация стоила как покупка нового первоклассного рояля. К тому времени родилась и подросла я. На этом пианино меня начинали учить играть, оно тогда было ещё инструментом, но играть я не стала, быстро бросила. Когда мне исполнилось шестнадцать лет было, наверное, максимальное количество гостей в доме за всю мою жизнь и в частности первый и единственный раз к нам в дом приехала бабушка.
- Первый и единственный? – удивился Северус, у которого бабушки вообще не было. Был вроде бы дед со стороны отца, но помнил он его весьма смутно.
- На той квартире да, - кивнула Элен. – Бабушка к тому времени очень болела, с трудом ходила с палкой по квартире, поэтому в гости ездили всегда мы. Так вот из-за приезда бабушки и заварилась вся каша. Дочь наших соседей пошла в колледже на курсы фортепиано, ей нужно было хоть на чём-то делать домашние задания и мы безвозмездно одолжили им наше уже совершенно никудышное пианино на неопределённый срок примерно за пару месяцев до бабушкиного визита. Дальше было так. Старушку провели по квартире, после чего задвинули за стол в дальний угол, а по окончании празднества вывели к машине и доставили домой. Через неделю позвонил дядя и спросил, где наше пианино? Мама честно ответила на его вопрос, а он предупредил, что бабушка интересовалась, и что он автоматически сказал, что оно стоит в одной и комнат, и бабушка его не заметила просто потому что на него свалили верхнюю одежду гостей, не поместившуюся в прихожей на вешалке. Потом он засомневался в своём ответе и позвонил проверить и предупредить заодно. Если бы бабушка узнала, что мы отдали такое замечательное пианино, нам бы промывали мозги до конца бабушкиных, а может быть и наших дней.
- Но вы же сами сказали, что оно никуда не годилось.
- А вы объясните это старушке, которая помнит его качество тридцатилетней давности. Короче говоря, мы всей семьёй при каждом бабушкином каверзном вопросе стали говорить дядину версию и продержались целых пять лет, пока в моей академии не открылся класс игры на клавесине, куда я записалась. Записавшись, я тут же ощутила отсутствие пианино, целых несколько месяцев я делала домашнее задание не выходя из академии, слоняясь по пустым хоровым аудиториям. А потом у соседки кончились её курсы и она отдала нам пианино назад. Я была настолько счастлива, что эти дрова вернулись домой и мне не надо клянчить ключи от аудиторий… Короче говоря, от полноты чувств я немедленно поделилась своим счастьем с бабушкой. Ещё пять лет, до самой своей смерти старушка пилила нас по поводу пианино, как до этого пять лет допрашивала.
- Да уж, - усмехнулся Северус. – Мораль очевидна.
- Ну да, лучше бы пилила за что-нибудь одно.
- Вы вот что, - решился Северус. – Вы не берите в голову, если я скажу что-то не так или злиться буду. Вы правильно предположили, я привык быть один. К тому же я хорошо умею чувствовать только раздражение. Мне ко многому надо привыкать. Так что, сами понимаете.
- В голову не брать очень легко, - печально улыбнулась Элен. – Голова у меня хорошая. Только слишком умная. Уж простите, не умею прикидываться глупее чем есть. Надо бы, хотя бы потому что вы тут ещё не адаптировались, но не умею. Трудно не принимать близко к сердцу. У меня только вид спокойный и невозмутимый, а внутри очень легко поцарапать.
- А я поцарапал?
- А куда денешься? Я вам, наверное, тоже царапаю. Хотела вам, кстати, сказать. Алан вчера, пока вы за вещами ходили, раз десять спросил точно ли папа вернётся.
- Правда?
- Правда. А ещё я заметила, что сообщение о том, что он волшебник, его не слишком впечатлило. Куда меньше, чем сообщение, что у него есть папа.
- Кстати, заметьте, сегодня он спит спокойно.
- Да. Наверное ваш рассказ подействовал, хорошо бы, чтоб больше ему ничего такого не снилось.
- Хорошо бы.
- Если честно, - призналась Элен, – меня до сих пор не покидает уверенность, что его рано класть отдельно.
- В смысле?
- В смысле он недополучил тактильных ощущений в младенчестве. Кабы не требования соцслужб, я бы укладывала его с собой вместе ещё с месяц, - с этими словами она зевнула и сквозь зевок проговорила. – Надо спать ложиться. Норму я как раз добила.
- Тогда пойдёмте, что ли.
- Пойдёмте.
Она воткнула иглу на её место в жестяной коробке и закрыла её. Северус собрал чайную посуду на поднос и понёс её на кухню. Элен понесла за ним спиртовку. В кухне он тут же встал к раковине, чтоб ополоснуть чашки, и Элен с усмешкой сказала:
- Учтите, я домашними делами заниматься не люблю. Разбалуете – самому придётся это делать
Северус пожал плечами:
-Домашнего эльфа найму. Это, кстати, наилучший выход. Вы работаете, я работаю, с ребёнком заниматься надо, а у нас обоих не по шесть рук и не по сорок восемь часов в сутках.
-А их разве нанимают? – удивилась Элен.
- Можно, хотя и непросто. Есть, правда, вариант поселиться в доме, где они есть, но это вас вряд ли устроит.
- Почему?
- Такие дома стоят там, где электричества нет, а ваша машина без него работать не будет. Да и мне, честно говоря, стоит держаться поодаль от магического сообщества. Наведываться можно, жить – опасно.
- А вы под оборотным зельем туда ходите? – заинтересовалась Элен и любопытство в её голосе было столь явным, что Северусу стало весело.
- Нет, - улыбнулся он и на сей раз улыбку не сдерживал. – Я хожу туда в гриме. В обычном маггловском гриме. Увидите как я выгляжу, подымете меня на смех. Рожа Сержа Санфруа на мой взгляд ещё хуже моей природной.
- А вы себе не нравитесь? – В тоне Элен звучало скорее утверждение, чем вопрос и Севе-рус пожал плечами. Развивать эту тему ему не хотелось.
- Зря, - сказала Элен и не добавив больше ни слова пошла наверх.
Он думал, что больше сегодня не увидит её, но когда он поднялся на второй этаж, Элен вышла в халате из ванной комнаты.
- Спокойной ночи, - сказала она, подошла, поцеловала его в щёку, как будто это было в порядке вещей и, пока он стоял столбом на последней ступеньке лестницы, закрыла за собой дверь.



Глава 52. Тот же вечер. Элен

Скинув халат, Элен быстро забралась в постель, укуталась одеялом и задумалась. Ей хотелось воскресить в памяти сегодняшний день, особенно оба состоявшихся разговора, и как следует всё проанализировать. Думать было трудно, из-за одеяла. Лучше всего Элен думалось, когда она закидывала руки за голову, но сейчас это было холодно. По выходе из душа она все-гда зябла. Едва она приняла более-менее удобную для размышлений позу, как раздался звонок мобильника. Из её груди вырвался вздох досады, в такое время звонить могла только мама. Элен очень её любила, но в некоторых аспектах развития она, видимо, так же как и Абель сильно отстала. Когда нормальные подростки всеми лапами отпихиваются от родителей, стараясь всему миру доказать свою взрослость, самостоятельность и независимость, Элен рассудительно полагала, что независимость никак не связана с тем, что не надо пользоваться чужим опытом, и жила с мамой душа в душу. Миссис Картер в принципе была мамой того же плана, что и леди Сесили, хотя, пожалуй, всё-таки напора в ней было побольше, а женственности, дипломатичности и такта поменьше. Словом, в отличие от матери Абеля, мать Элен мумимамой не была, так что неудивительно, что из Элен никак не получилось фрёкен Снорк. Стихийный протест расцвёл в Элен пышным цветом к тридцати годам. И, пожалуй, он базировался на интересном наблюдении. Элен заметила, что стоит ей воодушевлённо рассказать матери о чём-то важном в своей жизни, как это важное благополучно делало ей ручкой. Она провела опыт, пару раз до последнего держа в секрете свои дела. То, о чём она не проговорилась, прошло прекрасно и принесло свои плоды. Поэтому всю эту неделю, хотя ей безумно хотелось поговорить о том, что происходит в её жизни и разложить тем самым всё по полочкам, она сознательно не звонила матери и радовалась, что та не звонит ей. Всё это мгновенно пронеслось у неё в голове, пока она хватала телефон, требовательно выговаривающий: «Это я! Я тебе звоню! Возьми трубку! Быстро!!!»
- Алё, - тихо проговорила Элен.
- Ты меня совсем побросала, - в голосе миссис Картер с годами прорезались интонации, которые сильно напоминали Элен бабушкины. Маму они когда-то, помнится, сильно раздражали. – Не звонишь, не пишешь.
Элен судорожно думала, что лучше: рассказать матери вкратце, что у неё происходит и потребовать полного невмешательства или соврать, что ничего не изменилось, всё по-старому и говорить не о чем. Врать матери Элен не любила и не умела, но уж очень важные перемены происходили с ней сейчас, чтобы позволить матери надеждами или сомнениями вмешаться в процесс и развалить всё, что Элен успела построить. Она заметила, что неважно как мать относится к её начинанию. Рушится это начинание независимо от того, обрадовалась ему мама или сказала, что это воздушный замок и несерьёзный прожект. Сейчас у Элен было столько проблем и одновременно столько надежд, что думать ещё и о том, как сохранить от этого маму на дистанции, было просто свыше её сил. А мама продолжала тянуть:
- Ты не нашла себе приличную работу? Так и сидишь консьержкой? Неужели ты не понимаешь, что с каждым годом шансов всё меньше…
Эту лекцию Элен слышала уже тысячу раз. Про пенсию, про шансы, про налаженную жизнь, про хроническую депрессию из-за нехватки денег. В коридоре раздались шаги, это Северус вышел из ванной и направился в свою комнату. Звук его шагов что-то сдвинул в беспорядочной куче эмоций, нагромоздившихся сейчас в её душе и она всё тем же громким шёпотом заявила, перебивая монолог в трубке.
- Нет, я не работаю консьержкой. Я вышиваю на заказ. Ещё я больше не живу в Лондоне, переехала на север. И пожалуйста после девяти вечера не звони, потому что ребёнок уже спит, да и муж сейчас ляжет. Всё. Подробности будут тогда, когда моя жизнь окончательно установится. Ничего больше говорить не буду, даже не надейся. Я хочу, чтоб у меня всё было наконец в порядке, без советов, вопросов, восторгов и вообще чужого мнения о происходящем. Спокойной ночи.
Она судорожно нажала отбой, а потом дрожащими пальцами, не попадая с первого раза на кнопки, отключила мобильник вовсе. На душе было невероятно гадко, мать наверняка обиделась, но Элен чувствовала, что поступила сейчас правильно. Она всей душой и предумышленно хотела сохранить Алана, Снейпа и новую работу. И мамина обида не была такой уж большой ценой. О её постоянном вмешательстве они говорили уже раз двадцать, и миссис Кар-тер упрямо продолжала расспрашивать дочь о её жизни, хотя все последние три, а то и четыре года Элен открытым текстом говорила, что желала бы оставить подробности своей жизни при себе и не нуждается ни в советах, ни в поощрениях. И что слова: «Ну мне же интересно», - ни-как не оправдывают маминого любопытства. Помимо гадкого чувства, что мать обиделась, Элен очень боялась, что даже той малости, что она сказала, будет достаточно, чтобы всё испортить. Она вскочила, накинула халат и, выбежав из комнаты, дважды коротко стукнула в дверь напротив.



Глава 53. Тот же вечер. Северус

Северус едва успел сесть на кровать, когда раздались два быстрых и тихих удара в дверь. В них было столько тревоги, что он сперва сказал: «Войдите!» и только потом осознал, что на нём только ночная рубашка, правда, практически такая же как та, что вчера была на… Мысленно он запнулся, не зная, как же её назвать. А раздумывать было некогда, потому что носительница ночной рубашки уже влетела в комнату и кинулась к нему.
- Вы колдун, сделайте что-нибудь! – потребовала она. – Она знает, я ей сказала.
- Кто что знает? О чём вы говорите?
- Мать позвонила.
- И что? Что вы такого ей сказали? – удивился Северус. В голову ему пришло, что за то время, что он умывался и переодевался в ночнушку, она никак не могла успеть разболтать в деталях о происходящем.
- Я сказала, что у меня изменения в жизни.
- И только-то?
- Она теперь всё испортит!
- Не порите горячку, - Северус почти ничего хорошего не мог вспомнить о собственных родителях, но чтоб они специально, намеренно портили ему жизнь такого не было.
- Вы не понимаете. Она не специально. Просто удачи теперь не будет.
- Да вы, по-моему, просто бредите! – раздражённо воскликнул он.
- Ох, если бы я бредила, - воскликнула она в ответ. – Я годами замечаю, что если она о чём-то важном узнает раньше времени, то это важное расстраивается. Хор на концерт в Германию не едет, парень не звонит, грант уходит другому, вышивку в багетке и ту косо натянут. Это если я в парня влюблена, а вышивка ну очень нравится, если так себе, просто нормально, то ничего такого не будет, всё пойдёт как надо. Северус, пожалуйста, это можно как-то нейтрализовать?
- Вы уверены? – её тон сделал своё дело, Северус забеспокоился.
- Уверена. Просто терпение у меня лопнуло её слушать. Я сказала минимум. Просто что работа поменялась, жильё тоже. Ну и сказала, чтоб по ночам не звонила, потому что муж и ребёнок спят.
- Ребёнок и кто??? – Северус вытаращил глаза.
- Это короче, чем объяснять ей, что вы может быть им будете. Я же сказала, что призналась ей по минимуму. Не сказала куда съехала, назвала только направление. И дала понять, что у меня семья. Единственная конкретика, которая прозвучала – это то, что я теперь вышиваю на заказ. Честно говоря, за эту новую работу я теперь боюсь больше всего. Она всегда говорила, что это пустая трата времени.
- И сколько у нас времени?
- До чего?
- До неприятностей?
- Понятия не имею. В плане работы времени вообще может не быть, в плане Алана самая большая опасность - слушание. А вы – не знаю.
- А какие неприятности от меня могут последовать?
- Северус, я не хочу вас терять, ясно? Не меньше Алана. Мне не улыбается, например, что ваше магическое сообщество проведает, что вы живы, и вышлет вас из страны или посадит в Азкабан.
- Объективно говоря, вам станет намного легче. Не надо будет собой жертвовать. Алан привыкнет к Абелю в роли отца, меня он ещё практически не знает.
Северус сам не очень понимал что несёт, знал только, что её слова насчёт Азкабана ерунда, она не может так думать. Тем не менее она вытаращила глаза и покачала головой:
- Дурак. Господи, ну какой дурак. Да зачем мне сдался Абель? Что мне с ним делать? С человеком, который вообще меня не видит.
- Насколько я могу судить, он вас любит.
- Не любит, а влюблён.
- Ну я-то даже не влюблён.
- Зато вы меня видите перед собой. Меня, а не леди Шалот. Вы понимаете, почему у меня кошка на аватарке, а он – нет.
- Да какая, к мантикоре, разница, что у вас на аватарке?! Можно подумать, это имеет значение! При сравнении любого внешнего или внутреннего качества он выигрывает. Начиная с возраста и кончая лёгкостью в общении.
- А с чего вы взяли, что лёгкость в общении – это плюс? И что тридцать пять лучше чем сорок два? И что серые глаза красивее чёрных, а высокий рост привлекательнее среднего? Ка-кое всё это вообще имеет значение, если он меня не видит и не понимает? Он смотрит на меня, а видит героиню моей вышивки. Нежную, ранимую и нуждающуюся в срочном спасении. А я в спасении не нуждаюсь.
- А в чём нуждаетесь? И с чего вы взяли, что я могу вам дать то, в чём вы нуждаетесь?
- Хотя бы с того, что вы это уже сделали.
- Когда?
- Когда сказали, что моё несходство с этой чёртовой вышивкой не отменяет моего права на то, чтоб меня тоже считали прекрасной дамой. Вы можете понять меня, если захотите. И то, что с вами трудно общаться – не недостаток. У вас их вообще нет…
- Что вы несёте?! – возмутился Северус. Её заявление не лезло ни в какие ворота. – Тоже мне нашли идеал.
- Дайте договорить! Только вы имеете право искать в себе недостатки. Вы сами себе архитектор и дизайнер. Вы видите перед собой то, что вам хочется получить, вы видите, что у вас получается построить, вы говорите себе, где недостаток и вы же его меняете. Всё это вы. Я – зритель. Нравится мне или не нравится здание, я не имею никакого права не только перестраивать его, но даже утверждать, что та или иная деталь некрасива или находится не на месте. Я должна посмотреть на это здание и решить, нравится ли оно мне настолько, чтобы я захотела туда войти. И если я хочу, то всё, что я могу – это подняться на крыльцо и постучать. Впустите ли вы меня, это ваше дело. И если впустите, то в какие комнаты – это тоже решать вам. И я не имею права заявлять, что в гостиной мебель с обоями не сочетается и безделушки на каминной полке все чохом надо заменить. Я могу только принять или не принять то, как устроена гостиная. Не нравится – могу идти на выход. То есть нет, я могу сказать о своём впечатлении. Вежливо и тактично. Но менять ли безделушки, переклеивать ли обои и переставить ли мебель – это только ваше решение. Понятно? У вас для меня есть только особенности. Недостатков нет. Но и я со своей стороны имею такое же устройство. Вам тоже придётся принять мою гостиную такой, какая она есть.
- Ну, тогда уж мы не архитекторы, а только дизайнеры. Наш дом – это наследственность.
- Бросьте. Если я приложу усилия, я похудею. Ещё я могу сменить стиль в одежде, покрасить волосы, встать на высокие каблуки. Я могу за два часа в салоне изменить себя так, что вы меня не узнаете, когда я оттуда выйду. И это будет не грим, в котором долго не походишь, а просто другой стиль.
Северус живо в красках представлял себе всё, что она говорила. И тут представил, как в какой-то салон заходит она: рыжая, длинноволосая практически без косметики, в джинсах и зелёном коротком пальто. А выходит какая-нибудь ярко накрашенная брюнетка с короткой стрижкой, на высоких каблуках, в шубке и миниюбке. Зрелище ему совсем не понравилось.
- Воздержитесь от наглядной демонстрации, ладно, - сухо сказал он. - Лично меня в вас сейчас всё устраивает. Будете менять имидж каждую неделю, я никогда не привыкну к тому, что вы вообще наличествуете в моей жизни. А это для ребёнка плохо.
- Разумеется, воздержусь, – фыркнула Элен. – Меня во мне тоже почти всё устраивает. Но вы согласны, что я не имею права выискивать у вас недостатки и пытаться вас переделать?
- Пожалуй, что так, - кивнул Северус. В душе у него забрезжило какое-то неясное воспоминание, но подтащить его поближе к свету и как следует рассмотреть не получалось. Элен заговорила снова.
- Раз согласны, давайте вернёмся к нашим баранам. Можно что-нибудь сделать, чтоб она не напортила.
- Надо подумать, - ответил он и спросил. – А ваша мать маггла?
- Да, но у неё очень мощное биополе. У меня, впрочем, тоже.
- Я не знаю, что такое биополе.
- Ну, например, если я нервничаю, то вокруг меня останавливаются часы. Электронные, механические, короче, любые. Разве что песочные не встанут, и то, бог их знает, я просто не проверяла. На себе я часы вообще никогда не ношу, они точно ходить не будут.
- Может, это просто часы такие? – насмешливо поинтересовался он.
- Ага, а как только их надевает кто-нибудь другой, эти же самые часы ходят так, словно сделаны в Швейцарии, - ехидно парировала она. – Ну что ещё. Головную боль руками могу снять или хотя бы облегчить. Много всякой ерунды по мелочи, которую никак не проверить. Это развивать надо, а я никогда к этому не стремилась.
Северусу пришла в голову мысль.
- Ну-ка, вот что. Возьмите, - он протянул ей свою палочку.
- Зачем?
- Возьмите-возьмите.
Она несмело взяла палочку.
- Укажите на вон тот стул. Так. Теперь одновременно скажите «Акцио, стул!» и дёрните рукой на себя.
Результата не последовало, хотя он проследил, чтоб она всё сделала правильно.
- Теперь «Акцио, книга!»
Результата по-прежнему не было. Он постепенно уменьшал размер предметов, и расстояние с которого их надо было призвать. Наконец, его носок нехотя покинул ботинок, пролетел с полметра и плюхнулся на пол посреди комнаты.
- У вашей матери такие же способности как у вас?
- В общем, да. А я, что же, получается, могу колдовать?
- Да нет, не можете. Магические способности настолько слабые, что наше министерство их не отследило. Без палочки вообще ничего заметного глазу не случилось бы. Но сколько-то магии там есть, отсюда и эффект. У вашей матери, вероятно, тоже.
- Но на других-то она так не действует.
- Другие не имеют к ней отношения. А вы с ней крепко связаны. Слишком крепко для вашего возраста. Я подумаю, что можно сделать.
- А можно?
- Говорят, что только со смертью ничего нельзя поделать.
- Ну, вам-то и с ней удалось справиться, - улыбнулась она. – В седьмой книжке написано, что вы умерли на глазах у Поттера. Правда я никогда не хотела этому верить.
- Я не умер, - строго сказал Северус. – Просто он не удосужился как следует проверить.
- Вот и мне почему-то так казалось. Но в любом случае, вы были на самом краю, в одиночку никто другой не выбрался бы. И это так здорово.
Северус пытался понять, зачем она это говорит, и не мог. А ещё он пытался понять, по-чему она, зная или, по крайней мере, веря, что мать негативно воздействует на её жизнь, всё-таки проговорилась? На её месте он не сказал бы ни слова. Но с другой стороны, это он привык молчать обо всём, совсем не обязательно, что она такая же. К тому же, одно противоречило другому. Если не хотела неприятностей, зачем сказала? Спросить? А что она подумает? Может, потом спросить, что подумала? А скажет ли правду? Северус совсем запутался, а самое паршивое, что он был практически уверен в существовании одного довольно простого с технической точки зрения выхода, но совершенно не готов был ни предложить его, ни тем более передоверить это кому-то другому. Поискать информацию у него не было ни времени, ни возможности. И всё шло к тому, что завтра ему придётся отправлять сову Поттеру, чтоб тот сделал это за него. Мысль о Поттере, как ни странно былого раздражения уже не вызывала. Да и некогда было раздражаться, потому что он заметил, что она как-то странно отворачивается и неровно дышит. Через пару секунд снизошло озарение: да она собирается заплакать! Только этого ему не хватало. И какого чёрта? Ну не с чего же! Объективно говоря, она вообще могла себе всё придумать.
- Послушайте, - он ухватился за то, что сказал когда-то Поттеру. – Вы теперь существенно дальше от своей матери, а в магии, как бы там ни было, пространство имеет большое значение. Думаю, вам не о чем беспокоиться.
Говоря это Северус, в принципе, сам себе верил. Его слова не грешили против истины, но цели своей он не достиг. Слёзы у неё из глаз всё-таки покатились, и он смотрел на неё растерянно, не зная, что с этим делать.
- Не обращайте внимания, - всхлипывая, проговорила она. – Просто слишком много всего и сразу. Должно было прорваться рано или поздно. Я не плакса, честно. И не истеричка. Просто всё сразу и так быстро…
Северус впервые подумал о том, что ей, наверное, действительно очень трудно сейчас, ведь он понятия не имеет, как она жила раньше. Может, если спросить и она начнёт рассказывать, то успокоится быстрее?
- Так сильно всё изменилось?
Она кивнула.
- Что же было раньше?
- Раньше? Маленькая квартирка в Лондоне. Непрестижная низкооплачиваемая работа, оставляющая время для хобби. Навязанная мне по случаю гибели брата собака. Она хорошая, но от неё некуда деться. А главное – одиночество. Я никому не нужна была, понимаете? Даже себе самой. Разве что этой собаке, но она не в счёт. Каждый день похож на предыдущий. Я так боюсь, что всё это вернётся. Но одновременно я всё время сомневаюсь в том, правильно ли я поступаю, получится ли у меня. Смогу ли я быть матерью и…женой. Не станет ли мне скучно вышивать не по вдохновению, а по заказу. Понимаете? Я и так боюсь не справиться, а тут ещё это. И сейчас. Если бы вы только знали, как мне страшно признаваться, что я боюсь. Я привыкла быть сильной, привыкла делать хорошую мину при плохой игре. Привыкла притворяться своим парнем. Но я не свой парень. Не добродушный толстокожий хемуль. И я первый раз в жизни вижу кого-то, кто точно сильнее, чем я. – Она всхлипнула, судорожно вздохнула и вы-терла слёзы. – Господи, что я несу. На вас и так все подряд что-нибудь наваливали, а теперь и я туда же. Всё, я уже успокаиваюсь.
Северус слушал её, всё больше и больше удивляясь. Кто такой хемуль он не понял, но общий смысл уловил. Как уловил и ещё две совершенно новых для себя вещи. Во-первых, первый раз, если не считать Нарциссы, женщина сочла его подходящим для роли защитника. А Нарциссу можно было смело сбрасывать со счетов, она просто не могла выбирать. Эта женщина могла. И выбор у неё был. А во-вторых, и это уж точно было первый раз в его жизни, перед ним извинялись за то, что всего лишь рассказали о страхах и проблемах. До сих пор его подводили под крупные неприятности и вынуждали прилагать огромные усилия и считали, что так и должно быть. Ещё и выговаривали, когда осмеливался под непосильным грузом роптать. А сейчас извинялись, ничего ещё толком не потребовав и не получив. И мотивировали-то как! Эта женщина, предпочитала сама волочь свои страхи и трудности, лишь бы не стать одной из тех, кто на нём ездил.
Что-нибудь он просто обязан был для неё сделать. Сова Поттеру – это завтра. А вот прямо сейчас… Северус взял палочку и призвал из толком ещё не разобранного саквояжа флакончик с успокоительным.
- Вот, - сказал он, вытащив с тихим хлопком пробку и протягивая его Элен. – Выпейте.
Она ни слова не говоря опрокинула в себя содержимое флакона и только потом спросила:
- Что это?
- Просто очень лёгкое успокаивающее. Вы сейчас сможете сказать себе, что всё это суета сует и томленье духа. И заснёте нормальным лёгким сном, а проснётесь без похмельной тяжести в голове и следов сегодняшних слёз. Всё будет хорошо, я постараюсь что-нибудь сделать. А ещё, знаете что?
- Что?
- Я думаю, нам действительно не стоит откладывать разговор с этим полицейским. По-этому вы завтра с ним свяжитесь и назначьте встречу у него дома. Кстати и доказательство будет, что в деле замешана настоящая магия. Уж у него-то дома мы не могли состряпать сложную иллюзию. Есть ведь какое-нибудь место поближе к нему, куда я мог бы с вами и Аланом аппарировать?
- Есть. Вы наверняка были в Чизвике, там сейчас живут эти люди.
- Да, конечно.
- Абель в тамошнем управлении полиции служит. Думаю, и живет где-нибудь неподалёку.
- Хорошо. Договаривайтесь о встрече где-нибудь поблизости от полицейского участка.
Ведя этот разговор, Северус с радостью обнаружил, что это помогает. Она успокаивается даже быстрее, чем можно было бы ожидать после приёма зелья.
Наконец, она встала и кивнула:
- Спокойной ночи. Я пойду. Вы извините меня за это, - она круговым движением кисти очертила лицо со следами недавних слёз.
- Да не за что извиняться, - пожал Северус плечами и вздохнул. В этот момент он подумал, что был бы рад поменяться с ней местами. Выговориться и выплакаться, и, возможно, после этого почувствовать себя лёгким и свободным. Но он не умел этого. И сейчас знал, что не умеет и уже вряд ли научится. Дверь за ней закрылась, Северус лёг, наконец, в постель и выключил свет.



Глава 54. Те же сутки. Алан

За завтраком стабильное радостное всю последнюю неделю настроение Алана слегка по-тухло. А всё потому что он ощутил похолодание домашней атмосферы. Источник похолодания он чутко определил сразу. Папа сердился на тётю Элен. Это напоминало периодические диалоги за завтраком в семье Ноблей, которые Алану доводилось слышать. Только там неприязнь источали оба голоса. Диалоги были такие: «Денег на хозяйство как обычно не хватило!» - «Я тебе не Онассис, я их не печатаю!» Недовольны были оба, а тут недоволен только папа и непонятно почему. Папа оказывался совсем даже не таким хорошим, как тётя Элен, которая вообще ни разу не была недовольна, даже когда он наглел, ревел и вообще. Папы приходилось опасаться. Поэтому Алан на всякий случай всё время оглядывался на улице, а оставшись с папой на площадке, старался держаться поодаль и не надоедать. Когда вернулась тётя Элен, ему стало спокойнее.
Однако полностью спокойствие так и не вернулось. Алан всем телом ощущал, что согласия и мира между родителями нет. С ним они были очень хорошие, но если малыш оказывался между ними, ему становилось почти по-настоящему зябко. Он украдкой посматривал то на папу, то на тётю Элен, когда был уверен, что они не смотрят, пытаясь понять, что он делает не так. Причина, конечно же, была в нём, к чему Алан привык, так это к тому, что при любых неприятностях он оказывается крайним. Однако за весь день малыш так ничегошеньки и не понял.
Перед сном папа рассказал, почему Алану снится страшный сон. И они с тётей Элен сказали, что надеются что теперь, когда он знает это, сон не вернётся. Малыш подумал, что это и правда было бы очень здорово и потихоньку заснул. Но сон его был не такой крепкий как обычно. И когда в комнате тёти Элен зазвонил мобильный телефон, Алан проснулся. Он сел на кровати, и тут оказалось, что вечером в комнату пробралась собака. Табаки тут же встала с коврика и положила морду на кровать рядом с ладошкой малыша. Алану нравилось гладить и тискать Табаки, нравилось, когда она облизывала его тёплым мокрым языком. Это была добрая собака, совсем не такая как у дяди Родерика.
Алан гладил собаку и слушал, как тётя Элен что-то тихо говорила, а потом выбежала в коридор. Дверь хлопнула совсем рядом и Алан понял, что она пошла к папе. А потом она вернулась. Может, они опять поссорились? Задав себе этот вопрос, малыш засомневался. Они вроде бы не ссорились по-настоящему, просто как-то всё непонятно. И неприятно. А может быть они наоборот помирились? Но это же папа сердился на тётю Элен, хотя она совсем ни в чём не была виновата, значит это он должен был ходить мириться. Тётя Шарлотта всегда говорила, что просить прощения должен тот, кто виноват. Правда, это всегда означало, что просить прощения должен он, Алан.
- Собака, - прошептал он, поглаживая ладошкой серую остроухую голову. – Тебе нравится папа? Не знаешь? И я сейчас не знаю. Он тётю Элен расстраивает, а она хорошая как мама. Я не хочу, чтоб тётя Элен была грустная.
Некоторое время малыш прислушивался, но из соседней комнаты не доносилось ни звука. Наверное, тётя Элен заснула. Алан решил, что должен сходить и посмотреть, в конце концов ему разрешили.
Он слез с кровати, тихонько отворил дверь между комнатами и вошёл.

Элен услышала позади себя тихий шорох и первый раз на краткий миг испытала раздражение к Алану. Всего на секунду, но испытала. Больше всего на свете ей сейчас хотелось лечь, закрыть глаза и заспать весь этот вечер с его бесконечными разговорами, сложностями и при-знаниями. Было так трудно произносить вслух всю эту психологическую муру. Она чувствовала себя такой невыносимой дурой. Говоря все эти «нам нужно говорить друг другу обо всех наших переживаниях» Элен чувствовала себя так, словно намалевала себе клоунский грим и идёт на руках по канату, протянутому в пяти сантиметрах от тротуара, где идут все нормальные люди. Те самые, у которых простая понятная жизнь. Ну те, что вечно бесятся с жиру, у которых практически нет проблем, с кем очень хотелось бы поменяться местами, потому что в их жизни всё идёт как положено, как у всех… Ох! Какая скука, если задуматься. Долю секунды и все эти мысли спустя, Элен стало стыдно за раздражение. К Алану она повернулась уже с улыбкой.
- Что случилось, зайчонок?
Алан во все глаза смотрел на следы слёз на её щеках, подбородок малыша задрожал.
- Не хочу папу! – заявил он и заревел.



Глава 55. Та же ночь. Северус.

Северус в своей комнате включил свет снова. Сна не было ни в одном глазу. Мешало странное скребущее чувство, что он сделал для Элен Картер…э-э-э… просто Элен недостаточно. Наверное стоило сказать что-нибудь… мягкое, не те деловитые слова, что произнёс он. Вероятно она просто сделала вид, что всё в порядке. А на самом деле может быть она плачет од-на? Совершенно невозможно было сидеть тут и думать о том, что женщина, которая была столь добра к его сыну и столь терпима к нему самому, плачет тут рядом, а он ничего не делает. Успокоительным он её напоил, благодетель тоже. Северус встал, надел халат и выйдя в коридор остановился перед её дверью, поскольку его посетила внезапная мысль, что его стук к ней в это время суток и когда они оба в таком виде, может быть неправильно истолкован. Остановившись, он услышал плач и слова:
- Это почему это?
- Папа плохой!
Будь это хоть на неделю раньше, Северус уже аппарировал бы отсюда к чёрту на рога, раз он не нужен сыну. Он уже даже потянул из кармана халата палочку. Новую палочку. С сердцем единственного в мире обретшего разум дракона. И остановился. В голове у него словно взаправду зазвучали два голоса. «Не торопись!» - говорил Патрикей Кузьмич. «Подумай!» - вторил ему неизвестный голос, столь низкий, что ухо почти отказывалось понимать смысл сказанного. И Северус остался стоять и слушать.
- Нет хороший.
- Плохой, он на вас злится, и вы из-за него плакаете.
- Совсем даже не из-за него, глупышка.
- А из-за кого?
- Пойдём-ка в постель.
Раздался шорох одеяла, под которое, как резонно предположил Северус, забрались его сын и Элен.
- Слушай меня внимательно, Алан, - раздался затем тихий голос. – Твой папа очень-очень хороший человек, может быть, даже самый лучший на свете.
- Тогда почему он злится?
- Все иногда злятся, Алан.
- Он на вас злится.
- Нет, что ты. Просто у твоего папы была очень трудная жизнь. Представь себе, жизнь как у тебя, только в несколько раз дольше. Как бы тебе объяснить? Вспомни, что ты чувствовал прямо перед тем как попасть ко мне?
- Ну, я хотел оказаться подальше.
- А ты не собирался защищаться? Не злился на этих людей?
- Злился.
- А когда ты разозлился, ты продолжал их бояться? Или уже только злился?
- Я…наверно пока я злился, я не боялся, а потом увидел, что это не они, и испугался.
- Да, потому что перестал злиться. Тебе сейчас немного больше пяти лет и ты уже начал понимать, что гнев сильнее страха. Твой папа понял это уже очень давно и сердится всякий раз, когда ему страшно.
- Но тут же нет Ноблей, чего тут бояться?
- Взрослые боятся совсем других вещей, Алан. Думаю, сейчас твой папа боится снова тебя потерять.
- А утром я никуда не девался, а папа сердился.
- Папа чувствует себя здесь чужим. И боится, что если он сделает что-то не так, ему придётся уйти. А бояться твоему папе кажется очень стыдно, поэтому свой страх он тщательно скрывает, настолько тщательно, что сразу сердится, чтоб только не бояться. Так что мы с тобой должны как можно чаще показывать папе, что он здесь совсем не чужой, что мы его любим и ценим, что он самый хороший.
- А вы любите папу, тётя Элен?
За дверью повисла тишина, Северус затаил дыхание, ему показалось, что если он выдох-нет сейчас, то его будет слышно в комнате. А потом Элен Картер сказала:
- Да, Алан. Я люблю твоего папу. А теперь ложись поудобней и засыпай.
В комнате завозились, потом Алан сказал.
- А он больше не будет сердиться?
- Будет. Он вообще человек строгий и суровый. Но это совсем не то же самое, что плохой. И бояться этого не надо. Надо просто понять, сердится он по делу или чего-то боится. Если по делу – то надо принять к сведению и больше так не поступать, а если от испуга, то надо просто папу успокоить.
- А как это понять? – спросил Алан. Элен вздохнула.
- Что я могу сказать, солнышко? Такое понимание приходит только с опытом. Но думаю, что от страха твой папа сердится гораздо чаще, чем по делу. Я как-то читала одну книжку, где было высказано мнение, что из самых запуганных мальчиков получаются самые злые колдуны. Думаю, это справедливо. Правда я бы сказала, что из таких мальчиков получаются самые сердитые люди. Короче говоря, давай постараемся как можно скорее убедить папу, что мы ему рады, любим его и что без него нам плохо. И он станет гораздо меньше сердиться, поверь мне.
- Я люблю папу. И вас тоже люблю.
- Вот и хорошо. А теперь надо спать. Уже очень поздно.
Голоса в комнате затихли, шорохи тоже. Погасла полоска света, пробивавшаяся из-под двери, а Северус всё стоял в коридоре, не решаясь пошевелиться и тем выдать своё присутствие. Он начисто забыл, что с самого раннего детства умеет ходить бесшумно. Совершенно необходимое умение для того, кто хочет как можно реже обращать на себя внимание вечно раздражённых, сердитых на весь свет родителей. «Да, Алан. Я люблю твоего папу. Он человек строгий и суровый, но я люблю твоего папу. Он самый хороший на свете. Я люблю твоего папу. Он здесь не чужой, мы любим его и ценим, нам без него плохо, я люблю твоего папу». Эти слова звучали внутри его головы. Они были такими громкими, что Северусу казалось, будто они не внутри, а снаружи. Будто они витают в воздухе. Он даже подумал, что если приглядеться, то можно увидеть, как они полупрозрачными цветными полосами вьются вокруг него и светятся в темноте. Северус так удивился собственной фантазии, что пришёл, наконец, в себя, ощутил, что ноги в холодном коридоре замёрзли, и что надо было давным-давно вернуться в свою комнату, никаких препятствий к этому нет и быть не может.
Пару секунд спустя он тихо прикрыл за собой дверь, а ещё несколькими секундами позже лёг, наконец, в постель.
Потом снова встал, отыскал оставшиеся здесь с самой первой его ночёвки шерстяные носки, убедился, что размер всё ещё его, и натянул их на замёрзшие в коридоре ноги.
Потом Северус понял, что заснуть не получится, поэтому сел за старое бюро, стоявшее в углу его комнаты и принялся писать письмо Поттеру. Если Элен себе всё это не выдумала, то её мать действительно могла бы стать проблемой. В сглаз и подобные ему явления не верят только магглы, и то исключительно стараниями министерства магии, которое, судя по всему, ничем кроме антимагической пропаганды в маггловском мире вот уже пятый век не занимается. Во всяком случае, только эта функция исправно выполняется, подумал Северус, запечатывая письмо и запирая бюро. Отправить письмо он собирался утром, поскольку среди ночи подниматься по скрипучей лестнице на холодный чердак, куда он поселил свою сову, у Северуса не было ни малейшего желания.



Глава 56. Следующий день. Абель.

Абель пришёл на службу едва ли не пританцовывая. Сегодня утром, ещё до того, как он вышел из дома, ему позвонила Леди Шалот. Позвонила сама и назначила встречу, причём не в кафе. Она дала понять, что хочет побывать у него дома. Абель сообщил до какого часа плани-рует сегодня пробыть в участке, занимаясь её же делом, и обговорил время встречи с ней в ка-фетерии напротив, чтоб оттуда поехать к нему. После этого он окрылённый вышел из дому и успел проехать половину дистанции от дома до работы. Лишь тогда эйфория спала настолько, что он вспомнил, что сам же поселил её в нескольких часах езды от Лондона и Чизвика и встревожился. Если в самый первый момент он просто решил, что соперник то ли исчез сам, то ли сильно разочаровал Элен, что по мнению Абеля было бы неудивительно, то теперь Абель забеспокоился, что могло случиться что-то действительно неприятное, да и просто неудобно будет ей, не имея водительских прав, ехать с ребенком на такое расстояние. Мысль о том, что в подобных случаях родители просто приглашают няню, Абеля не посетила вовсе, это был не тот ребёнок, которого можно было спокойно оставить с няней, хотя бы и с самой лучшей, так что он не сомневался, что его гостями будут оба. В беспокойстве Абель воспользовался слу-жебным положением и позвонил, сидя за рулём, ей на мобильный, но телефон оказался вы-ключен. Это заставило Абеля встревожиться ещё больше, настолько, что он не сделал ничего, чтобы безопасно миновать надоедливую убойную пару, а их дежурная шутка сегодня по-настоящему его задела. Беспокойство усиливалось, и никакие психологические приёмы Абелю толком не помогали. Включившаяся, наконец, логика выдвинула гипотезу о том, что возможно во встрече будет участвовать и этот подозрительный «отец». Она сказала: «Мы приедем к уча-стку», - но кто они эти «мы»?
Абель весь извёлся, и лишь благодаря тому, что работал действительно там, где по-настоящему хотел, он не бросил дела к чёрту, а всё-таки выполнил всю сегодняшнюю часть работы и даже немного больше.
Когда он открыл, наконец, дверь хорошо знакомого кафетерия, куда всё их управление ходило обедать, сердце его упало. Они приехали втроём, Серж Санфруа никуда не делся, ско-рее наоборот, судя по выражению лица Элен Картер, собранному и спокойному, его позиции лишь укрепились. Об этом же говорил весь вид Алана, который сидел за столиком между ними и выглядел очень довольным.
Когда Абель вошёл, они встали и подошли. Задерживаться здесь было незачем, поэтому приветствие состоялось буквально у порога. Впервые в жизни Абель с ненавистью подумал о том, как его воспитали. Больше всего на свете ему хотелось сейчас сказать этому тощему урод-ливому ублюдку что-нибудь непечатное, а то и дать ему в лоб, но рядом были Элен и ребёнок. На худой конец можно было бы не здороваться с ним, проигнорировать его сухой кивок и чо-порное приветствие, и вот тут-то воспитание показало, на что оно способно. Абель совершенно автоматически и улыбнулся, и поприветствовал, и руку протянутую пожал. Уже в следующую секунду он понял, что это всё хорошее воспитание, но легче ему от этого не сделалось. Однако уже возле машины его ждал реванш. Он открыл ей левую заднюю дверцу, причём успел сделать это первым, во-первых, машина его, а во-вторых этот Санфруа, похоже, был не в курсе, что так положено поступать, ему пришлось открывать правую. Но она не воспользовалась их любезностью. Вместо этого она самостоятельно открыла переднюю дверь и уселась на пассажирское место рядом с водителем, так что Санфруа отчётливо скрипнул зубами, а сам Абель гордо улыбнулся и самодовольно прищурился, сопернику пришлось самому усесться на заднее сиденье рядом с Аланом.
Едва сам Абель уселся на водительское место, Леди Шалот сказала:
- Не хочу рисковать. Меня иногда укачивает на заднем сиденье. Это зависит от стиля во-ждения и марки автомобиля, так что на всякий случай сейчас я поеду здесь. Нам далеко?
- Минут десять от силы, - ответил Абель.
- Значит я зря перестраховалась, обычно меня укачивает не раньше, чем через полчаса, но пересаживаться уже не будем. Полагаю, у нас у всех много дел.
Что-то в её тоне показалось Абелю неправильным и фальшивым, хотя обе фразы прозву-чали вроде бы вполне нормально. Это впечатление отравило короткую радость от того, что она будет дорогой сидеть рядом с ним и Санфруа останется лишь лицезреть её затылок. В душе за-клубились неясные подозрения. Что она хочет ему сказать? Куда втравил её этот угрюмый то-щий субъект? Всю дорогу Абель ощущал на своей спине его взгляд, впрочем, в долгу он не ос-тался, благо в его распоряжении было зеркало.
Дорога не заняла много времени, уже через четверть часа они стояли в небольшой прихо-жей его квартиры. Леди Шалот спросила, куда можно отправить поиграть Алана, и он предло-жил спальню. Других вариантов, собственно и не было. Спальня была единственным помеще-нием с плотно закрывающейся дверью. В гостиной и кухне были просто дверные проёмы, так что если речь шла о взрослом разговоре, то мальчика можно было оставить только в спальне. Абель отвёл его туда вместе с его рюкзачком, спустил пониже сиденье у велотренажёра и опус-тил до максимума боксёрскую грушу. Ему нравился Алан, он не имел ничего против того, чтоб стать ему отцом и сейчас спросил:
- Как тебе живётся, малыш?
Бог знает, что он рассчитывал услышать. Может, что Леди Шалот ссорилась с этим Сан-фруа? Но Алан сказал:
- Хорошо живётся. Меня папа теперь тоже учит. Я уже умею писать все цифры и целых двенадцать букв. Папа их называет «дюжина».
- Ну хорошо, поиграй тут. Нам надо поговорить.
Абель вздохнул и плотно закрыв дверь вернулся в гостиную. Там его встретил полыхаю-щий яростью взгляд. Впрочем, досталось не ему одному.
- Вы…вы оба… Это просто чёрт знает что такое! – голос Леди Шалот был тихим, но очень сердитым. – Вы бы ещё подрались! В машине обивка дымилась от ваших взглядов! Если бы я вперёд не села, вы бы ругаться начали при ребёнке. Мы что отношения выяснять собра-лись? Вы полагаете, сейчас для этого подходящее время?
Вот оно, именно поэтому она села вперёд, понял Абель. А ещё ему показалось, что на Санфруа её недовольство оказывает довольно странное действие, оно его злит и пугает одно-временно. Тем временем она выдохнула и пару раз дёрнула выставленными перед собой ладо-нями.
- Всё, хватит. Давайте о деле. По идее, Абель, ты должен сейчас обрадоваться.
- Правда? – против воли голос Абеля прозвучал холоднее, чем ему самому бы хотелось.
- Полицейские же любят, когда им говорят правду, верно? – она криво усмехнулась. – Скажи, ты не чувствовал, что я вру, когда я рассказывала тебе историю о том, как нашла Ала-на?
- Ну, допустим, - осторожно сказал Абель. – Но я всё проверил и нашёл свидетеля. Очень дотошного свидетеля.
- Который тебе соврал, - припечатала Элен. – Я очень не хотела, чтобы он в это впутывался, но раз уж ты с ним говорил, то понимаешь, что его упёртость переломить очень сложно.
- Он соврал?
- Именно. И я тоже. Просто, видишь ли, если бы я рассказала тебе правду, ты бы мне не поверил. А сейчас я могу это сделать, потому что могу доказать, что такое возможно.
- И что же случилось на самом деле?
- На самом деле я пришла домой с дежурства, пошла на кухню ставить чайник, и в это время Алан просто появился у меня в комнате.
-Что значит «просто появился»?
- То и значит, что я сказала.
- Это примерно вот так происходит, - сказал Серж Санфруа, поднимаясь со стула и исче-зая с тихим хлопком.
Абель оторопело таращился на то место, где только что стоял его соперник. Однако не успел он порадоваться, что его черти взяли, как тихий хлопок раздался за его спиной и холод-ный голос проговорил.
- Вот так, только Алан сделал это неосознанно.
С этими словами чёртов Санфруа вошёл из прихожей назад в абелеву гостиную, обошёл хозяина и уселся обратно на стул.
- Сам понимаешь, не могла же я тебе такое рассказать, - вступила вновь Леди Шалот. – По мне так хватало и его аномально быстрой регенерации.
- И как же было на самом деле?
Она рассказала. Абель выслушал рассказ, поверить в который действительно было весьма трудно. Он сказал бы невозможно, если бы этот субъект не продемонстрировал сейчас на прак-тике, как это бывает.
- Это была первая часть Марлезонского балета, - сказала она, то ли увидев, то ли просто почувствовав, что он переварил сказанное.
- Есть ещё и вторая? – Абель криво усмехнулся.
- Есть, - ответил вместо неё Санфруа. – Для начала позвольте представиться ещё раз.
- Вроде уже познакомились.
- Не перебивайте меня, - прошипел вдруг брюнет и Абель понял, что всё это время он сдерживал ярость, причём делал это столь виртуозно, что Абель этого не видел. Недовольство, пожалуй даже злость, а ещё страх, но никак не бешенство. И сейчас это бешенство вырвалось лишь на краткий миг, и тут же вновь оказалось занавешено безукоризненно спокойной маской.
- Меня зовут Северус Снейп.
- Что?!
- Вы оглохли? У меня где-то было зелье, улучшающее слух, - язвительно проговорил Санфруа. Или всё-таки Снейп? Абель не знал, что думать. А тот тем временем коротко, но ёмко изложил причины по которым он так надолго оставил своего ребёнка и откуда у него другое имя.
- Подвожу итоги, - сказала Леди Шалот, когда Снейп (всё-таки, видимо, Снейп) умолк. – Тебе мы рассказали, потому что так будет честно. Но для всех остальных остаётся та версия, которая была с самого начала. Думаю, не надо объяснять почему.
Абель машинально кивнул. Он всё ещё не очень во всё это верил и его соперник, похоже, заметил это, потому что с досадой вздохнул и смёл рукавом подаренную Абелю матерью вазу со стоящего рядом с ним стола. От коллекционного фарфора осталась лишь кучка цветных ошмётков. Прежде чем Абель успел возмутиться, Снейп-Санфруа вытащил из рукава, видимо волшебную палочку и парой слов, знакомых Абелю по книгам Роулинг, заставил осколки со-единиться обратно в вазу, после чего ваза взлетела в воздух и водрузила себя на прежнее место.
- Долго мне ещё фокусы показывать? – с издевательской улыбкой осведомился Снейп (точно Снейп, куда деваться?).
- Да нет, хватит, пожалуй, - слегка хрипло ответил Абель, обуреваемый весьма разнород-ными чувствами. На крайних полюсах стояло горькое чувство поражения, с реальным Снейпом тягаться вероятнее всего было бессмысленно, и радостное облегчение от того, что осталась цела дарёная ваза. Не то, чтобы он был очень привязан к вещам, но мать в отличие от покойной тёти Пруденс дарила только то, что Абелю очень нравилось. А примерно посередине было ощущение, что жизнь не слишком справедлива к нему, подсовывая роль чуть ли не юного Вертера. Ну, во всяком случае многократно описанную в мировой литературе роль навеки влюблённого героя, благородно остающегося другом семьи. И ведь никуда он от этой роли не денется, совесть не позволит. Ну что ж, придётся помочь им, куда деваться от собственной совести? Только надо всё это сперва спокойно обдумать. Сейчас достаточно будет сказать, что он будет их союзником. Абель уже открыл было рот, как в спальне раздался звон разбившегося стекла и детский вскрик.
В спальне все трое оказались мгновенно, но своим склонным к анализу всего и вся умом Абель отметил, что Снейп был там первым, хотя сидел дальше всех от входа. И никакой магии на сей раз не применялось.
Алан стоял посреди комнаты, губы его дрожали, глаза были полны слёз, а у ног лежало зеркало в жёлтой пластмассовой рамке. От центра во все стороны разошлась сетка трещин, сквозь которые виднелось белое лицо, похожее на маску театра Но.
- У всех у вас всё будет хорошо, - прошелестел бесполый голос, и лицо исчезло. Абель вопросительно посмотрел на Снейпа. Тот покачал головой.
- Осколки соединить могу, но толку не будет. Больше оно в этом зеркале не покажется. Так что разве что на память. И тут уж ничего не попишешь.
Он шагнул к мальчику. Тот вздрогнул, но когда отец обнял его, то облегчённо вздохнул и прижался к нему. Из глаз тихо покатились слёзы.
- Ну, не плачь. Ничего такого не случилось, - тихо сказал Снейп.
- Оно разбилось. Я плохой, всё порчу.
- Совсем не всё, - Леди Шалот присела рядом с ним на корточки. – Расскажи-ка, что слу-чилось.
- Я его взял посмотреть, и сказал, как в сказке, которую читали, про Белоснежку. А оно как появилось, и как сказало… И я его уронил, а внизу была тяжёлая штука…
Абель посмотрел на пол и узнал одну из собственных гантелей. По сути дела сам виноват, не бросил бы посреди комнаты, не случилось бы ничего с зеркалом. Упало бы на ковровое покрытие и осталось целёхоньким, а так хорошо, что не вдребезги. Потом никакими силами осколки было бы не вымести, и пылесос бы не помог.
- А что оно сказало? – спросил он.
- Сказало «Опять ты с этой ерундой пристаёшь?».
- И всё?
- А потом оно упало на эту штуку. Меня сильно накажут?
Абель невольно затаил дыхание. Ситуация была с педагогической точки зрения довольно сложной, а если судить по книгам, то педагог из Снейпа был отнюдь не образцовый. Будь здесь кто-то из его студентов, ему уже было бы высказано много «ласковых» слов. Что будет он делать теперь? А главное, как отнесётся к этому Леди Шалот?
- Думаю, тебе следует попросить у мистера Торнтона прощения, - сказал Снейп. – И бу-дем считать инцидент исчерпанным.
- Что будем?
Снейп как-то беспомощно взглянул на Леди Шалот, и она тут же пришла ему на помощь.
- Ты попросишь прощения у мистера Торнтона и больше мы не будем вспоминать об этом происшествии. Все иногда роняют хрупкие предметы, это не проступок, а просто несчастный случай.
Алан посмотрел на Абеля, вытер кулачком слёзы и сказал:
- Я правда-правда нечаянно, мистер Торнтон. Простите меня, пожалуйста.
- Забыли, - кивнул Абель и снова посмотрел на разбитое зеркало. Идея оставить его на память показалась ему привлекательной, поэтому он добавил: - Тем более, твой папа вполне может его починить.
Снейп коротко пожал плечами и заставил трещины исчезнуть, после чего Леди Шалот сказала, что им, собственно, пора. Пока все трое одевались в прихожей, Абель заметил, что Снейп как-то странно на него посматривает. Он последним остался в квартире и, когда Леди Шалот и Алан уже вышли, тихо сказал:
- То, что Алан его разбил, к лучшему. Поверьте, я не видел ни одного волшебного зеркала от которого был бы прок. За приносимую весьма невеликую пользу они берут в конечном итоге слишком большую цену. Не знаю, чем пришлось бы расплачиваться вам, но радуйтесь, что улизнули от расплаты.
Произнеся это, Снейп вышел, не оглядываясь и не дожидаясь его ответа. Когда дверь за ним захлопнулась, Абель, не особенно понимая, что и зачем делает, пошёл в спальню, поднял с пола восстановленное зеркало, машинально поставил на тумбочку, где оно стояло раньше, и завалился на кровать. Всё случившееся надо было обдумать, но перед тем, как приступить к процессу, следовало это случившееся перечувствовать. Слишком много чувств теснилось в груди, и Абель не то, чтобы не хотел дать им волю, но не желал, чтоб вся эта буря захлестнула разум, лишая его остатков здравого смысла вовсе.



Глава 57. Следующий день. Северус

На следующий день за завтраком в стекло постучала почтовая сова. Северус открыл окно и впустил большого филина на внутренний подоконник. Птица, принесшая довольно заметного размера коробку, требовательно заухала, и ему пришлось попросить Элен достать из холодильника немного мяса и пообещать себе купить для подобных случаев совиного корма. Свою сову он предпочитал кормить нормальными живыми мышами, как тому и положено быть.
Увидев в блюдце угощение, почтовый филин соизволил, наконец, выпустить из когтей коробку, и дал Северусу возможность взглянуть на сопроводительный лист. Прочтя, Северус удивлённо присвистнул. Поттер в очередной раз нарушил какие-то служебные предписания, изъяв из аврората конфискованные из его дома книги.
- Что там? Поинтересовалась Элен.
- Мои книги, - признался Северус, снова испытывая чувство неловкости от того, что сей-час придётся, видимо, обсуждать, как их расставить, а места в гостиной не так, чтобы много. Своим он этот дом всё ещё не ощущал. И сразу он в очередной раз убедился, что стесняется зря.
- Ага, то есть пора, наконец, навести порядок. А то несколько дней уже на коробках живём, - радостно заявила Элен Картер. – И много там книг? С виду не очень.
Северус с помощью палочки поднял коробку с подоконника, осторожно поставил на пол и ухмыльнулся.
- А вы поднимите.
Она попробовала, но коробка не сдвинулась с места.
- Пара тысяч томов, - прокомментировал Северус.
- Как же их сова тащила?
- Почтовое заклинание позволяет уменьшить вес практически до неощутимого, но как только я взял сопроводительный лист и расписался в получении, действие заклинания заканчивается. Вес как бы хранится на почте и передаётся только в тот момент, когда адресат расписался в получении.
- Ну, раз их так много, то надо решить, что куда поставить.
- У вас есть система?
- Конечно. Вниз и вперёд справочники и то, что чаще всего читаю. Вверх и вперёд многотомники, которые читаю редко, но которые хорошо смотрятся. Вверх и назад всё остальное.
- А вниз и назад?
- То же, что вниз и вперёд. Этого довольно много, вперёд всё не помещается.
- Интересная концепция. Я ставлю по тематике.
- У вас специальной литературы много, а у меня в основном художественная.
- Учитывая нехватку места, есть смысл воспользоваться вашей системой. Часть моих книг придётся оставить нераспакованной.
- Моих тоже. А кстати, почему они в уменьшенном виде, а всё равно такие тяжёлые?
- Груз знаний, - ухмыльнулся Северус. – Книги почти не теряют в весе при уменьшении размера.
- Прямо как архив с джипегами, - понимающе кивнула Элен, и Северус предпочёл сделать вид, что понял, что она сейчас сказала. На самом деле он не понимал половины её высказываний, но не желая казаться в её глазах глупцом, не просил высказаться яснее. Впрочем, он небезосновательно полагал, что она испытывает такое же затруднение. В эти моменты их обоих здорово выручал Алан, который задавал вопросы обо всём, что видел, что слышал и чего не понимал. Малыш выручил и на сей раз.
- А что такое архив с джипегами? – незамедлительно спросил он.
Северус слушал и запоминал факты, не пытаясь пока понять. Компьютер был очень интересной машиной, которая, судя по всему, могла если и не всё, то очень, очень многое. Сам он пока к нему не подходил, но на всякий случай запоминал всё, что с ним связано, не без оснований подозревая, что со временем можно будет попробовать с его помощью производить предварительные расчёты при создании новых зелий.
Однако это было делом будущего, пока же ему следовало обустроить лабораторию, разослать сов заказчикам и браться за работу.
- Вернёмся к нашим баранам, - сказал он, когда урок компьютерной грамотности можно было счесть законченным. – Что с книгами будем делать?
- В гостиной стеллажи по обе стороны двери. С одной стороны поставим ваши книги, с другой – мои. О том, что не помещается, будем думать после.
- Часть справочников я отнесу в лабораторию.
- А я часть книг отнесу в спальню. Обожаю читать в постели.
- Правда? Я, честно говоря, не пробовал. Обычно я добирался до постели настолько поздно, что мог только погасить свет, - он хотел ещё добавить, что вскоре просыпался от очередного кошмара и это не располагало к чтению, но смолчал, потому что не стоило об этом говорить при Алане, а ещё потому что по его мнению это не могло её интересовать.
- Сказки и детские книги поставим к Алану, там тоже есть стеллаж, и он уже совсем скоро сможет читать самостоятельно.
- Правда? – обрадовался малыш.
- Слова ты же уже читаешь, скоро всё сможешь прочитать.
- Здорово!
- Конечно здорово. А часть книг, которые почти никогда не нужны, можно отнести на чердак.
- Там сова, - указал Северус.
- Я там видела запирающийся шкаф, - отметила Элен. – Сова не хорёк, куда не надо не лезет.
- Папа, а почему у тебя сова?
- Она носит почту, Алан.
- А собака носит почту?
- Нет, собаки делают другие вещи.
- А что делает Табаки?
- С этой собакой я ещё почти не знаком. Тётя Элен лучше знает.
- Эта собака охраняет дом и дружит с тобой, - объяснила Элен Картер.
- Охраняет дом? От кого?
- От чужих
- От каких?
- От всяких. Если твоя тётя Шарлотта придёт, когда нас нет дома, Табаки её не пустит, а может быть, даже укусит.
- А я думал, наша собака не кусается.
- Если поступать хорошо, то не кусается.
- А если я буду плохо себя вести, она меня укусит?
- Думаю, она укусит тебя, только если ты встанешь ей на лапу и не сойдёшь, даже когда она завизжит.
- Я не буду ей на лапу вставать, Табаки хорошая.
- И это правильно, - резюмировала Элен и спросила. – Ну что? Приступаем? Все наелись?
- А кому я буду помогать?
- Ты сперва вымоешь посуду, как мы договорились, а потом пойдёшь вниз помогать папе. У него интереснее. Наши вещи ты видел и помогал укладывать, а папины не видел.
- А вам никто не будет помогать?
- Вы с папой мне поможете, когда закончите внизу.
- Хорошо.
Алан вытащил из-под раковины скамеечку, надел фартук и начал переносить посуду к мойке. Северус отозвал Элен в сторону:
- Вы уверены, что ему следует этим заниматься?
- Уверена. Во-первых, все дети помогают родителям по дому, если, конечно, у них вменяемые родители. Просто во всем должна быть мера. А во-вторых, он сам настаивал. Так что у нас с ним уговор: посуда после завтрака и уборка своих вещей. Это нормально.
- Тогда давайте я хоть подниму сразу наверх то, что на чердак пойдёт.
- Да я пока сама не знаю, что туда пойдёт. Не волнуйтесь, Северус, поверьте, я сама их ни в коем случае не поволоку, это всё равно на вас. Пойдёмте в гостиную, отнесёте туда свои книги, а я посмотрю на очередное маленькое чудо.
Северус насторожился. Он хорошо помнил, как относился к магии его отец. Он боялся. Маленьким Северус этого не понимал, только запоминал слова, позы и жесты, поступки и выражение лиц родителей. Понимание пришло позже. Отец запугивал мать и доказывал ей, а прежде всего себе, что он сильнее. А ещё он завидовал. Повзрослев, Северус понял, что отец хотел бы не обрести такие же способности и не лишить этих способностей мать. Он хотел бы отобрать их у матери в свою пользу. Северусу показалось это, в целом, естественным. Он и впоследствии неоднократно сталкивался с таким положением дел в семьях учеников. Слизеринцев – реже, там не так часто встречались полукровки, на других факультетах чаще. Правда, надо признать, почти все смешанные семьи были как у него: мать – ведьма, отец – маггл. В любом случае, Элен Картер, как он честно сказал домовому, не испытывала ни зависти, ни страха. Только любопытство.
Он произнёс заклинание левитации и ящик с книгами поплыл перед ними в гостиную. Элен смотрела на это… Северус пытался сформулировать, но не получалось. Вместе с тем, он уже это где-то видел. Не то же самое, но изрядно похожее. Озарение пришло в гостиной.
- Вы на это смотрите, как Алан на игрушки.
- Ну, да, - пожала она плечами.
- Почему?
- Как «почему»? Это же сказка. Чудо. И потом, я так не умею.
- Вот именно!
- Вот именно, - повторила она, но повторила совершенно другим тоном, и Северус понял, что абсолютно одинаковые слова имеют в устах каждого из них различное, даже, вероятно, противоположное значение. Интересно, подумал он, как же они смогут понять друг друга?
- Я всегда восхищаюсь тем, чего не умею. Например, умением валять из шерсти или де-лать японские шары темари.
- Но этому вы можете научиться!
- Но ведь не обязательно захочу. Если темари у меня в дальних планах, то валянию я учиться не буду. Нельзя объять необъятное.
- Но левитировать тяжести вы не научитесь, даже если очень захотите.
- Ну, я и петь как сэр Томас Аллен не научусь, хоть я провались, а не будет у меня баритона.
Такая постановка вопроса была для Северуса внове. Ему требовался таймаут, чтоб всё это обдумать, поэтому он очень обрадовался тому, что из кухни притопал Алан, и они могли отправляться в подвал обустраивать лабораторию.



Глава 58. Гермиона Гренджер

Гермионе Гренджер было очень тошно. Она только что побывала на приёме у своего отца, убедилась в том, что они с матерью по-прежнему столь же безупречно официальны как и два с лишним года назад, когда она не без труда отыскала их в Австралии и вернула им память.
Тогда она ожидала радости от долгожданной встречи, благодарности за заботу, заслужен-но гордилась своими достижениями. Она не была готова к тому, что родители холодно заявят, что коль скоро у них не было дочери весь предыдущий год, пусть это так и остаётся дальше. Сначала она решила было, что неправильно что-то сделала при снятии заклятия, но оказалось, что всё совсем иначе. Просто родители не были ни горды, ни благодарны. Напротив, они были возмущены тем, что она сделала.
- Ты кажется в этой своей школе забыла всё, чему тебя когда-то учили дома. В частности, ты потеряла всякое понятие о том, что можно, и чего нельзя делать, - отчеканил мистер Гренджер. – Тебе ни на минуту не пришло в голову, что взрослые дееспособные люди имеют право выбирать, как им жить, совершенно самостоятельно. Ты посмела, не спросив нашего согласия, поступить с нами так, как тебе было это удобно.
- Но я…
- Нас не интересуют благие намерения, - спокойно проговорила миссис Гренджер, беря в знак солидарности мужа за руку. – Благими намерениями ад вымощен. Твой поступок показывает, что ты не считаешься с нами ни как с родителями, ни просто как с людьми. Показывает абсолютное неуважение к свободе воли, свободе выбора. Неуважение к людям. Нельзя жить бок о бок с человеком, которому не доверяешь. А доверие к тому, кто тебя не уважает и вообще не считает за человека невозможно.
- Уходи, Гермиона, - резюмировал мистер Гренджер. – У нас раньше была дочь, теперь мы полагаем, что она умерла. Той Гермионы, которую мы знали и любили, больше нет. И не пробуй снова сделать с нами это. Мы-то, может, и начнём думать как тебе удобно, но ты будешь знать почему это так. Не думаю, чтобы ты изменилась настолько, что подобный результат тебя удовлетворит.
Часы на стене сказали своё неизменное «тик-так» целых восемь раз, прежде чем до Гермионы дошло, что всё это всерьёз и эти люди действительно не желают больше быть её родителями, но знают её по-прежнему настолько хорошо, что предугадали её желание колдовством вернуть то, чего она лишилась. И озвучили прямо сейчас то, к чему она пришла бы не через день, не через месяц, а может даже не через год. К тому, что этот суррогат любви её не устроит.
Гермиона развернулась и вышла из родительского дома, чтобы никогда не вернуться. Звук захлопнувшейся за спиной двери включил раздражение. Следующий год Гермиона провела под знаком раздражения на чёрную родительскую неблагодарность. Она и замуж за Рона выходила в присутствии только его родни и Гарри Поттера, находящегося в таком же положении. Ему тоже некого было позвать на собственную свадьбу. Но время шло и раздражение угасало, оставляя взамен пустоту. И в один прекрасный момент Гермиона подумала, что «готова простить горячность своих родителей». Осторожность заставила её обставить визит домой как профилактический приём у стоматолога. Идя к дому, Гермиона представила много приятных сцен примирения, не представляла только, что просидит всё время визита в кресле дантиста, после чего получит уверение в том, что её зубы в идеальном состоянии и следующий визит к стоматологу стоит планировать не раньше, чем через полгода.
Через полгода всё повторилось. Родители даже не показывали, что узнают её, не говоря уже о чём-то большем. Это была её третья попытка. Она закончилась даже быстрее первых двух. Гермиона несколько минут просидела в приёмной, теребя машинально взятую с журнального столика газету. Мать вышла из кабинета, провожая посетителя. Тепло распрощавшись с ним, она повернулась к Гермионе и холодно попросила миссис Уизли пройти в кабинет. Гермиона выскочила на улицу и заметила, что прихватила с собой газету, только пробежав три квартала. Она была до слёз обижена и расстроена. Ей надо было успокоиться. И Гермиона за-шла в первое попавшееся кафе. В ожидании заказанного кофе с мороженым надо было хоть как-то отвлечься и Гермиона раскрыла газету. С первой страницы на неё смотрели глаза пере-пуганного ребёнка. Он прижимался к кому-то взрослому, во всяком случае в кадре было чьё-то пальто и рука в перчатке, за которую ребёнок ухватился. Мальчик показался ей похожим на кого-то знакомого, но её состояние заставило её изрядно отупеть, она чуть не целую минуту пялилась на фото, прежде чем поняла, что малыш сильно смахивает на её покойного профессора зельеварения. Покойного, хм. Гермиона вспомнила, что Гарри год назад из кожи вон лез, чтобы добиться отправдания Снейпа, присуждения ему посмертно ордена Мерлина за заслуги перед магической Британией и признания его героем. Рон тогда крутил пальцем у виска, да и сама Гермиона скептически хмыкала. Их друг пёр напролом против всего министерства, которое придерживалось мнения, что о Снейпе лучше всего просто забыть. Гермиона в этом была с министерством полностью солидарна. О Снейпе надо было забыть. В частности, забыть о том, что она имела больше знаний, чем у Гарри и Рона вместе взятых. И что если у них не хватило соображения хотя бы пульс ему пощупать, то ей следовало это сделать. Не то, чтобы она не была уверена…с разорванной артерией на шее выжить невозможно, особенно, если артерия разорвана ядовитыми зубами, но проверить не мешало. Совесть была бы чиста, а так оставалось место сотой доле процента сомнения в том, что она всё сделала правильно. А как ни крути, Гермиона любила поступать правильно. Она углубилась в статью. Оказывается, в маггловской Англии произошло ЧП национального масштаба: некая семейная пара, от фамилии которой осталась только первая буква Н., издевалась несколько лет над племянником-сиротой, взятым под опеку при рождении. «Интересно, где все они были, когда Дурсли издевались над Гарри?» - насмешливо подумала Гермиона, но по мере прочтения всё яснее понимала, что этому ребёнку повезло куда меньше, чем Гарри, что эти родственнички были куда хуже Дурслей, а главное, она начинала понимать, что по сути примерно об этом говорили ей родители. Может быть. Кажется. Наверное. Надо бы проверить. Гермиона дочитала статью и посмотрела на часы. Слушание было сегодня, до него оставалось около часа.
И Гермиона отправилась в суд.
Народу в зале было очень много, но Гермиона прошла и заняла место вверху на хорах. В обычном своём состоянии, будучи спокойной и собранной, она, вероятно, куда больше поняла бы в запутанных, невероятно трудных для понимания фразах всех этих господ в париках и мантиях. Однако нервное состояние Гермионы периодически отключало её внимание от событий заседания и заставляло её взгляд бесцельно блуждать по залу. В какой-то момент взгляд остановился на одном из зрителей внизу и Гермиона вздрогнула, словно её ударило током. Это был профессор Снейп. Казалось, ошибиться было невозможно. Правда, видела Гермиона лишь неполный профиль, да и одежда была обычная, маггловская, но она столько лет имела возможность лицезреть Снейпа во всех ракурсах… Всё так, но с разорванной сонной артерией люди не живут. А маги? И тело, кажется, не нашли, не само же оно ушло? В зале было душно, у Гермионы начинала кружиться голова. Взгляд то и дело возвращался к предполагаемому Снейпу и оставался обращённым к нему всё дольше. Уже намного дольше, чем позволяли приличия. «Будь это настоящий Снейп, - подумала Гермиона, - он бы давно уже обернулся. У него глаза на затылке были, это всем известно. Он бы точно не потерпел, что кто-то сверлит его спину взглядом. Наверное, это не он. Просто похож, мало ли, как бывает».
Когда был объявлен перерыв, Гермиона чуть не первой кинулась вниз, рассчитывая по-смотреть на незнакомца анфас, чтобы окончательно убедиться в том, кто же он такой, но похожего на Снейпа человека она обнаружить не смогла, а когда после перерыва вернулась в зал, не нашла его. На месте незнакомца, так напомнившего ей Снейпа, теперь сидел другой человек: полноватый, румяный, с усами и бородкой. На физиономии красовались очки в роговой оправе, а лысину окружал венчик каштановых кудряшек. Правда и это лицо показалось Гермионе знакомым. Выходя ближе к вечеру из зала суда, она задумчиво пробормотала:
- Где-то я его видела.



Глава 59. Перед слушанием. Элен

День был с самого утра неприятный. Ожидание слушания, назначенного на два часа пополудни, заставило Элен плохо спать ночью. Она пребывала в лихорадочном возбуждении, а это заставляло мозг интенсивно работать на холостых оборотах и ночь она пролежала бревном с плотно закрытыми глазами, ни в одном из которых, однако, не было сна. Утром она чувство-вала себя разбитой и сонной, а к общей нервозности добавлялся страх, что она может сказать что-то не то или не так. Элен не любила врать и не умела соответствовать моменту. Она всегда была такой, какая есть, и знала, что не обладает респектабельностью, столь любимой чиновниками любого государства.
В десять утра приехал Абель, чтобы везти её на слушание в Чизвик.
- Что? – изумился он, увидев её. – Ещё не переоделась?
- Что тебе не нравится? – нервно огрызнулась Элен. – Это мои лучшие джинсы.
- Какие джинсы?! Я сказал одеться строго.
- И что?
- Костюм! Строгий костюм. С жакетом и юбкой до колена.
- Ну нет у меня костюма. И юбки до колена тоже. Я макси ношу. Если вообще ношу.
- Поехали! Быстро! Может, у сестры в гардеробе чего-нибудь найдём, тут недалеко.
Полчаса спустя Элен была представлена матери Абеля и ей пришлось изрядно постараться, чтобы остаться в этот момент невозмутимой. А вот миссис Торнтон оказалась на высоте. Она и бровью не повела, когда Абель представил ей Элен. А в ответ на его просьбу посмотреть сестрин гардероб спокойно заявила, что Рози выше на добрых полфута и лучше никакого костюма чем такой, что сидит, как на корове седло.
- Езжайте за нами, мальчики, - спокойно сказала леди Сесили. – Мы поедем вперёд и про-сто купим нужный костюм.
- А вы не опоздаете?
- Абель, милый, ты же знаешь, как я езжу. И видел ли ты меня хоть раз опоздавшей куда-либо?
- Мам…
- Не пори горячку. Мы успеем на слушание. Элен, пойдёмте.
Элен послушно последовала за леди Сесили в гараж и минуту спустя они уже летели по шоссе.
- Нервничаете? – спросила миссис Торнтон.
- Да, - честно призналась Элен, – и сейчас больше чем раньше.
- Почему? Неужели боитесь, что они там подерутся?
- Знаю, что они себе не смогут этого позволить, там Алан остался, но всё равно волнуюсь. И костюм этот… Терпеть не могу офисный стиль.
- Могу вас понять, но это придётся перетерпеть. А по инстанциям вам ещё долго ходить придётся, так что лучше уж обзавестись.
- Если бы вы знали, в какое бешенство меня приводит понимание того, что без этого не обойтись, - вздохнула Элен. – Большую злость, чем наши чиновники, во мне может вызвать только пытающийся со мной заговорить пьяный.
- Надо с этим что-то сделать. А то ещё заметит судья.
- Не заметит. Я не могу себе этого позволить.
- И вы так в себе уверены?
- Я уверена в том, что мой антистрессовый запас сегодня закончится, - мрачно усмехнулась Элен.
- А чем вы снимаете стресс?
- Бью посуду. Все надколотое и безобразное, что появляется в доме, откладываю в специальное место, а когда надо избавиться от раздражения, швыряю об пол. Господи, какое это наслаждение, расколотить что-нибудь в мелкие дребезги, - по её телу пробежала волна сладостной дрожи от одного только предвкушения, и Элен засмеялась. Ей полегчало.
Приехали они вовремя.



Глава 60. После слушания.

После слушания была вечеринка. Северус был мрачен и немногословен настолько, что это казалось невежливым. Впрочем, у… Элен (он всё ещё делал над собой усилие, чтобы мысленно называть её по имени) хватило соображения ни о чём его не спрашивать. И только после того как они втроём оказались дома, более того, когда Алан отправился спать, Северус услышал вопрос, которого с содроганием ждал с самого конца слушания:
- Что стряслось?
Ему безумно захотелось ответить вопросом на вопрос. Это позволило бы выиграть время, а он старался его выиграть всегда по многолетней привычке разговаривать с противником, так как сторонников у него попросту не было. Вместо этого он ответил:
- В зале суда была Гренджер. То есть теперь, насколько я читал газеты, она Уизли. Боюсь, она узнала меня.
- Вы поэтому загримировались?
- Естественно. Чёрт! Почему всё так сложно?
- И я хотела бы это знать.
Он увидел, как она помрачнела.
- Вы-то что насупились? Вы даже не представляете, чем это грозит.
- Боюсь, представляю лучше, чем мне хотелось бы. Весь этот сегодняшний многоэтажный судейский сленг, где в предложении по восемь запятых, а каждое второе слово содержит больше трёх слогов, преследует всего одну цель: доказать, что я одинокая женщина без стабильного ежемесячного дохода. А в Британии есть масса семейных пар, мечтающих кого-нибудь осчастливить и в силу возраста неспособных самостоятельно этого кого-нибудь родить. Зато они уже сделали карьеру, и со стабильностью и доходами всё в порядке. А это значит, что весьма вероятно нам придётся предъявлять суду вас. Причём придётся доказывать, что у вас в порядке психика, и что вы имеете этот самый стабильный доход. И мы приходим не только к отсутствию стабильного банковского счёта (они и мой сегодня выпотрошили и осмотрели через лупу), но и к отсутствию признаков присутствия у вас своего бизнеса или доказательств того, что вы трудитесь в чужом. А самое главное, в каком виде и под какой фамилией вы будете перед ними стоять? И что будет, если Гренджер заявится на заседание ещё раз? Нам от этого суда ещё год никуда не деться, чёрт бы побрал этих бюрократов!
Северус первый раз в своей жизни ощутил себя большим оптимистом, чем собеседник. Впрочем, у него были для этого основания.
- Насчёт счёта можете не особо беспокоиться, - ухмыльнулся он. – У меня есть счёт в Гринготтсе. Даже два: на Северуса Снейпа и на Сержа Санфруа. Гоблины знают, кое-что о том, что я с господином Санфруа связан, но знают не всё и в любом случае, они скрывают сведения о вкладчиках от всех без исключения. Гоблины не подчинены никому, нет такого ордера, который обладал бы для них силой закона. На обоих счетах вполне солидная сумма, и при необходимости гоблины переведут её в любой из маггловских банков так, что никто не подкопается. Если я правильно понял претензии к вам, то их заботило то, что на вашем счету густо стало совсем недавно, а до этого было почти пусто. Так вот мои деньги переведут так, словно они всегда там были. Вместе со всеми операциями. С работой тоже что-нибудь сообразим, а вот вторая проблема действительно куда серьёзней. Однако, тут тоже можно что-нибудь придумать. Собственно, главное, чтобы Гренджер не появлялась на заседаниях. Это, как я понимаю, может постараться устроить Поттер.
- Вы видитесь с Поттером?
- Иногда. Я сам по-вашему должен пробраться в министерскую или хогвартскую библиотеку и почитать там что-нибудь на тему разрыва затянувшихся магических связей? Он поумнел за эти пару лет… И я тоже.
Элен удивлённо хмыкнула, и Северус отдал себе отчёт, что удивление её скорее радостное, чем недоверчивое.
- Ладно, - сказала она. – Вы глава семьи, вам и карты в руки. Кстати, к какой конфессии вы принадлежите?
- К чему?
- Вы англиканин, католик или ещё кто-нибудь?
- Я не был в церкви с двенадцати лет. А зачем вам?
- Потому что этим мумиям в судейских мантиях надо будет в случае чего предъявить свидетельство об оглашении брака. Я вообще некрещёная и, строго говоря, всё это необязательно. Но это уважение к традициям, а значит, лучше всё-таки не только регистрироваться, но и венчаться.
- Знаете что, пусть они идут со своими традициями туда, куда солнце не светит. Меня отец и пастор ещё в детстве так задолбали проповедями, что в церковь я пойду только если это будет вопрос жизни и смерти. Не верю, чтоб это было настолько принципиально.
- Я тоже не верю, просто стараюсь не упустить ни одного шанса. Сама я, к слову, люблю церковную музыку и церковную архитектуру, но церковь как организацию не приемлю категорически. Если мне приспичивает пообщаться с богом, я общаюсь напрямую, без посредников.
- И часто приспичивает?
- Честно говоря, не очень, бог у нас занятой, зачем надоедать лишний раз. Стараюсь сама справляться.
- Давайте попьём чаю, - предложил Северус, и ему показалось, что Элен была рада, что он поставил точку в не нужной никому теософской дискуссии. Да и вообще это был повод отрешиться от сегодняшних проблем, хотя бы на часок.



Глава 61. Гермиона Гренджер

Отправляясь на обед, Гермиона встретила Гарри. Оба работали в министерстве, но характер работы был настолько различен, что встречались на работе они крайне редко. Более того, Гермиона вполне сознательно весь последний год старалась свести встречи к минимуму. Конфликт с родителями давил на неё. Не то, чтобы она ежечасно думала об этом, совсем наоборот, но подспудное ощущение тяжести мешало ей. А кроме того, в Гарри тоже появилась какая-то тяжесть, которую Гермиона ощущала. Избегая встреч с другом, она корила себя за эгоизм, но не находила в себе сил в очередной раз утешать Гарри, как делала это в школе. Тем более она не хотела рассказывать ему о своих трудностях, да и зачем? Гарри никогда не был образцом понимания, Гермиона со школьных лет привыкла к тому, что он весь мир старается перекроить по своей мерке, и приняла это как данность. Кстати, Гарри и сам не так уж рвался пообщаться, поэтому укоры совести с каждым разом были всё тише. Тем удивительнее было то, что сейчас, увидев её в каминном зале, Гарри улыбнулся и помахал ей рукой. Сделать вид, что она его не заметила, было решительно невозможно, и Гермиона подошла к школьному другу. Самым естественным развитием событий стал совместный обед в одном из кафе Диагон-аллеи. Сперва процесс сопровождался ни к чему не обязывающим обменом новостями. Что нового у Рона? Как Джинни переносит беременность? Что сказал мистер Уизли, когда увидел присланные Биллом колдографии. Но почти сразу Гермиона почувствовала, что Гарри изменился. В его вопросах слышался живой интерес, и в ответах тоже жизни было куда больше, чем до сих пор. Он словно стал ярче. Ярче и чётче. А ещё – легче. Гермиона почувствовала безотчётную зависть ощутив всем телом, что на Гарри ничего сейчас не давит. Вообще ничего. Такого никогда раньше не было и это было вполне объяснимо, на Гарри всегда давила его избранность, именно осознание этого давления помогало Гермионе в школе многое терпеть. Она помогала, потому что понимала, что Гарри тяжело. Она полагала, что после войны эта тяжесть рассеется и была удивлена, когда поняла, что она только усугубилась. Но избранности больше не было, а на Гермиону свалилась собственная большая проблема, именно поэтому она постаралась устраниться от поддержки. А вот теперь перед ней сидел совершенно свободный от каких бы то ни было грузов Гарри Поттер. Гермиона судорожно пыталась разобраться в лавине собственных ощущений, поэтому не сразу поняла, что Гарри начал рассказывать что-то о заинтересовавшей его недавно проблеме чрезмерно затянувшейся зависимости между детьми и родителями.
- И вот тут я пожалел, что не слушал тебя в школе и нечасто ходил в библиотеку. Совершенно не представляю, где и как искать книги, в которых было бы об этом написано. Может ты подскажешь, куда мне с этим ткнуться и что искать? – жизнерадостно спросил Поттер, уставившись на неё с таким привычным Гермионе выражением лица «ну-дай-списать-что-тебе-жалко», что её прорвало. Тяжесть достигла критической массы и вылилась наружу потоком слёз и упрёков. Кажется, это была натуральнейшая истерика, общей темой которой было то, что «все мужики козлы, а некоторые так ещё и слепые козлы, а есть ещё и такие слепые козлы, которые норовят любую свою проблему взвалить на хрупкие женские плечи, не замечая, что там и так навалено три Эвереста». Он, кажется, пытался вывести её из кафе, она, кажется, отбивалась, потом Гермиона вообще ничего не помнила, а потом была аппарация, которая отрезвила её не хуже оплеухи. Она огляделась по сторонам и поняла, что Гарри аппарировал их на окраину Хогсмита.
- Пошли в «Три метлы», Гермиона, - сказал Гарри. – Нам, похоже, есть о чём поговорить. Ты извини меня, я не заметил что у тебя неприятности. Я не самый наблюдательный человек в Британии, да и угол зрения менять толком не умею. Но я один раз всё-таки сумел влезть в чужие ботинки, будем надеяться, что смогу сделать это ещё раз.
Четверть часа спустя они сидели в пабе, Гермиона рассказывала, а Гарри слушал. Она с удивлением видела, что он слушает её с неослабевающим вниманием, более того, он задаёт уточняющие вопросы. Гермионе пришлось признать, что изменился Гарри куда сильнее, чем ей показалось поначалу, что дело не только в отсутствии проблем, а ещё и в том, что он действительно честно пытается составить себе представление о том, что случилось. Когда она окончательно выговорилась и умолкла, Гарри задумчиво отхлебнул сливочного пива из совсем было позабытой кружки.
- Знаешь, Герми, я последнее время очень много об этом думаю. Именно об этом.
- О чём?
- О том, что можно и чего нельзя. Об уважении. И о том, что многим его очень не хватает.
- При чём тут уважение?! Я же хотела как лучше!
- Я знаю. И говорю сейчас не о тебе. Я не могу пока сказать тебе что я думаю о твоей проблеме, Гермиона. Мне нужно всё, что я от тебя услышал, хорошенько обдумать…
Гермиона смотрела на Гарри вытаращив глаза. Гарри собирается всё «хорошенько обдумать»? Гарри, который обычно начинал реагировать ещё даже не дослушав, что ему говорят? Что с ним случилось? Что вообще должно было случиться, чтобы Гарри Поттер занялся «думанием». У Гермионы было много лет, чтобы понять, что думать Гарри не любит, не хочет, а со-ответственно не умеет.
- Тебе ведь не нужно, чтобы я вот так сходу тебе выдал мнение. Ты выговорилась, тебе полегчало, так?
- Да, мне полегчало. Настолько полегчало, что я не могу не спросить, что с тобой происходит? Ты совсем не такой… не такой…
- Я не такой, к какому ты привыкла, Герми. Да, я не такой. Ты тоже изменилась, Гермиона. Куда делать девочка, которая пыталась дать свободу домовым эльфам даже против их желания? Ты изменилась. И я изменился. Наверное, я понемногу становлюсь, ну, не знаю, настоящим, что ли.
- Но раньше всегда на первом месте были чувства…Ты всегда…
- Закатывал истерику, - усмехнулся Гарри. – Чувства никуда не делись, Герми. Просто я отдал себе отчёт, что на них можно играть словно на арфе. А я больше не хочу, чтобы на мне играли. Чувства должны быть осознанными, иначе их можно дёргать, как струны. Что тебе толку, если я скажу, что мои чувства, которые изменились, как и я сам, говорят мне, что в твоей проблеме виновата только ты? Что тебе это даст, кроме ощущения, что тебя предаёт друг? Я не могу пока не то, что аргументировать своё мнение, я не могу даже внятно описать свои ощущения. Тем более не могу предложить ни путей решения, ни помощи. Я пока не знаю, могу ли я хоть чем-то помочь. Я могу только предложить тебе спокойно и внятно разложить свою жизнь за последние десять лет по полочкам и всякий раз, как в твоей жизни будет появляться Дамблдор, умоляю тебя, смотри на него трезво.
- Дамблдор?
- Именно. Последние два года я медленно, буквально по крошке выковыриваю из себя Дамблдора.
- Выковыриваешь? Гарри, но он же…
- Самый светлый маг столетия, - саркастически фыркнул Гарри. – Гермиона, хочешь при-мер?
- Какой пример?
- Для начала абстрактный. Представь, что у тебя есть дочка. И эта дочка пошла в школу.
- Ну и?
- И она начинает тебе говорить, что ей в школе кто-то очень сильно не нравится. Кто-то из учителей, например. Что ты сделаешь?
- Я объясню ей, что все люди разные, кто-то нравится больше, кто-то меньше, но надо всегда вести себя с учителем вежливо. Уж всяко я бы не стала своего ребёнка провоцировать на конфликтное поведение с педагогом. Мне всегда не нравилось, как ты хамишь Снейпу, к примеру.
- Прекрасно, - ухмыльнулся Гарри. – Допустим, что она вняла твоему совету, ведёт себя спокойно, но учитель ей по-прежнему активно не нравится. А через год дочь приходит и говорит, что всё это время она сильно ошибалась. Что учитель, который казался ей таким плохим, на самом деле хороший человек. Дочь говорит, что ей стыдно перед этим учителем. Твой совет?
Гермиона опешила.
- Но если она вела себя с ним вежливо, то он об этом понятия не имел.
- Ну и что, что не имел? Но она, к примеру, могла об этой своей неприязни говорить одноклассникам. И обзывать его как-то за глаза могла, как мы Трелони, к примеру. Она же понятия не имела, что мы её обзывали. Прорицательница-то из неё, честно говоря, практически ни-какая.
- И это говорит Избранный?! – улыбнулась Гермиона.
- Об этом пророчестве вообще разговор отдельный. Ты не уклоняйся от темы. Дай своей дочери совет. Ей стыдно перед учителем за свои мысли, слова и действия, даже если он об этом не знал.
- Знаешь, я не могу тебе ответить, - подумав, признала Гермиона. – Мне кажется, будет довольно глупо отправить её извиняться, если она весь год вела себя вежливо, и учитель ни о чём не знал.
- Ты правда считаешь, что этот учитель полный пень? Набор образовательных функций? Что он не ощущает её неприязни? Что менее дисциплинированные детки под влиянием слов твоей дочери ничего не делали и сидели смирно и вежливо?
- То есть свою дочь ты в этой ситуации отправил бы извиняться?
- Да, Гермиона. Я сказал бы, что это очень трудно, но это надо сделать и сделать сейчас, потому что потом будет поздно. Я через это прошёл. Помнишь, что я нёс о Снейпе на первом курсе? Я обвинял его в воровстве и покушении на убийство. Неоднократно обвинял. Причём не про себя, а вслух перед полудюжиной людей. И вы мне верили! И ты ему мантию подпалила, помнишь?! Мне было очень стыдно, когда я в себя после встречи с Квиррелом пришёл. И мне очень хотелось попросить у Снейпа прощения и сказать ему спасибо, но ещё мне было очень страшно. И сама понимаешь, неприятно признаваться в таких вещах. И я не был уверен, что это будет правильно, вы же не говорили ему о моих подозрениях, и МакГонагалл с Хагридом тоже не говорили. А знаешь, что сказал Дамблдор? Он сказал, что я могу не чувствовать себя обязанным. Он сказал, что профессор Снейп просто отдавал долг моему отцу, который когда-то спас ему жизнь. Знаешь, как это легко, забыть о собственной гадости, когда так уговаривают? И кто уговаривает, самый светлый маг столетия! Он был для меня всем, Гермиона, но он меня растил, по выражению всё того же Снейпа, как свинью на убой. Снейпа это шокировало, а Дамблдор считал, что всё в порядке.
- Ты стал ненавидеть Дамблдора?
- Ненавидеть? Нет, Гермиона, начать его ненавидеть – это снова стать его же игрушкой. Он это очень любил при жизни. Играть людьми. И дёргал он как раз за эти ниточки. Это так легко, когда в человеке одни только чувства и никаких размышлений. Я вспоминал, Герми. Вспоминал Снейпа, перед которым так и не извинился, которому так и не сказал спасибо. И то и дело натыкался на это. Каждый раз, как я мог начать уважать Снейпа, Дамблдор дёргал за очередную ниточку, чтобы я отвлёкся на очередную истерику. Иначе Снейп мог бы научить меня думать, помнишь, ты говорила, что у него очень развитое логическое мышление, а думающий, я бы как баран на бойню не пошёл. Я выжил, я многое понял, и теперь я стараюсь сначала думать, а потом что-то делать. Это довольно трудно и не всегда получается, к примеру, моя кампания по посмертной реабилитации Снейпа, как ты знаешь, провалилась, я не слишком качественно соображал тогда. Но постепенно я привыкаю и мне это нравится. Только вот академического знания всё равно не добавляет. Я не просил тебя за меня идти в библиотеку и искать мне книжки, я только прошу показать мне в какую сторону идти. Мне действительно позарез нужно понять, каким способом расторгается затянувшаяся связь между поколениями.
- Какая связь? - Заинтересовалась Гермиона.
- Ну например такая ситуация: мать самопроизвольно оказывает влияние на жизнь взрослой дочери. Если мать узнаёт о чём-то важном в жизни дочери, то это «что-то» терпит неизменное фиаско. Происходит это само собой, без всякого активного участия обеих сторон.
Перед мысленным взором Гермионы что-то замаячило. Разговоров о проблемах с неё пока было достаточно и она охотно переключилась.
- А сколько дочери лет и, прости за нескромный вопрос, у неё есть ну, скажем так, личная жизнь?
- В этом примере ей слегка за тридцать и, если я правильно тебя понял, никого нет и практически не было.
- Мне попадалось что-то такое или примерно такое. В какой книге я тебе сейчас не скажу, потому что давно это было и что я тогда в массе читала я уже не помню. Это была не специальная тема, а мельком упоминалось в какой-то главе. Насколько я помню, в качестве единственного средства разрушения этой связи рекомендуется именно чтобы кто-то был. То есть сперва втайне, чтоб не развалилось, ищешь пару, а потом эта связь с матерью сходит на нет, когда от-ношения с мужчиной становятся стабильными. Правда, мне не очень помогло.
- А ты-то при чём?
- При том же! Когда девушка становится женщиной, связь с матерью истончается, заменяясь связью с мужем. Мне особо не помогло в моей нынешней проблеме. Но, если честно, то и не могло помочь. Я это понимала, но когда выходила за Рона, надеялась, что и с этим станет полегче.
- Слушай, то есть то, что Джинни переменилась после свадьбы… Знаешь, она стала решительнее что ли. Или самостоятельнее.
- Ну да. Я в себе не копалась, мне не до того было.
- А как же те, кто замуж не выходят? Они так и остаются с этой связью и неприятностями?
- Насколько я помню, эта связь становится такой уродливой только если дочь хочет замуж, ну, ты меня понял, мы говорим не о походе к алтарю. Её готовность сменить статус и невозможность в силу разных обстоятельств это сделать приводит чему-то вроде изменения полярности и появляется вот этот эффект, что ты описал. Это тоже конфликт. Ну как сказать, женщина, она сначала дочь, потом мать, а потом бабушка. Последние два состояния могут быть потенциальными. А здесь получается, что она душой уже мать, а по факту осталась дочерью. А её мать не может перейти в состояние бабушки, потому что внукам даже гипотетически взяться неоткуда. Это вроде двух хозяек на одной кухне.
- А если она возьмёт приёмного ребёнка?
- Увы, - помотала головой Гермиона, - тут всё завязано именно на тело. И дело не в рождении ребёнка, а в наличии фактического мужа. Заметь, если её телу этот самый муж не нужен, то данный конфликт просто не сможет возникнуть.
- Ясно, - задумчиво кивнул Гарри. – Мораль: замуж нужно выходить вовремя.
Гермиона посмотрела на часы.
- Ну нам и влетит с тобой, - сказала она. – Обеденный перерыв давно закончился.
- Не самое страшное испытание в нашей жизни, - улыбнулся Гарри. – Ну, влетит. Зато по-говорили. Когда мы с тобой последний раз говорили по-душам?
Гермиона задумалась, но Гарри неожиданно ответил сам.
- Знаю, что никогда, потому что я никогда никого не слушал. Но просто по-человечески мы уже тоже, кажется, несколько лет не разговаривали. Чуть ли не с самого конца войны.
- Да, пожалуй. Знаешь, у меня иногда было такое чувство, что вот война кончилась и нам уже и поговорить стало не о чем. Одна пустая болтовня осталась. А сейчас…
- А сейчас я стал нормальным собеседником, да? – Гарри рассмеялся и встал с табурета. – Можно начинать книжки обсуждать. Пойдём-ка на службу, Герми. Только не вздумай снова исчезать на несколько месяцев, я уже научился думать довольно быстро. Так что максимум послезавтра нам будет о чём поговорить снова.



Глава 62. Гермиона Гренджер

Их следующая встреча состоялась уже через два дня. На сей раз Гарри заглянул к ней в отдел, чтобы сообщить, что собирается идти на обед и приглашает составить ему компанию. Когда они уселись за столик в кафе и им принесли заказ, Гарри сказал:
- Я обдумал всё хорошенько, Герми, и вот о чём хочу тебя спросить. Скажи, зачем ты сделала это со своими родителями?
- Ты же знаешь!.. – вскинулась Гермиона и наткнулась на выставленные вперёд ладони.
- Стоп! Не надо нервов. Я хочу, чтоб ты внятно и подробно сказала, почему ты сделала именно это.
- Хорошо, - с досадой сказала она. – Потому что моим родителям грозила опасность со стороны Упивающихся смертью. Потому что они наверняка напали бы на моих родителей, чтобы остальным неповадно было поддерживать тебя и Орден Феникса.
Всё это Гермиона проговорила размеренно и чётко, словно объясняла элементарные вещи совершеннейшему имбецилу.
- Очень хорошо. А теперь скажи, пожалуйста, ты вот сейчас веришь в то, что нужно было настолько перегибать палку? Что Волдеморт на твоих родителей напустил бы весь ближний круг и сам не поленился бы заявиться по их души.
- Знаешь, одного Упивающегося для них было бы вполне достаточно.
- Правда? А тебе не кажется, что ты за годы учёбы в Хогвартсе начисто забыла всё, что видела до этого. А заодно утратила постепенно свойство рационально и логически мыслить?
- Нет, не кажется!
- Хорошо, тогда может быть ты вспомнишь, что для того, чтобы воспользоваться пистоле-том не нужно быть морально готовым на убийство? Нужно только нажать на курок. Понимаешь? Всего лишь нажать на курок. Иными словами, когда Волдеморт послал бы какого-нибудь вчерашнего школьника вроде Малфоя разобраться с парочкой никчёмных магглов, твоему отцу достаточно было бы всего лишь взять пистолет и нажать на курок. И мы оба знаем привычки упивающихся, у твоего отца было бы на это время, потому что тихо аппарировать среди ночи и тихо прикончить – это, сама понимаешь, не их стиль. И самое смешное, этого вчерашнего школьника какое-то время даже не хватились бы, потому что Волдеморту по большому счёту было бы фиолетово, где этот мальчишка застрял. Как видишь, так уж срочно уезжать нужды не было. После гипотетического, описанного мной инцидента можно бы и уехать, даже в Австралию, почему нет. Но стирать им память и заставлять забыть о тебе – это уже перестраховка. Волдеморт и так бы их не нашёл. Гермиона, думать о них как о «никчёмных магглах» простительно Малфою или Рону. Они никогда не бывали в маггловском мире. Не дольше пары часов во всяком случае. Но ты, Гермиона?! Ты же там родилась! И не знать, что связь у волшебников на несколько порядков хуже, что немагическим оружием можно разнести земной шар в клочья за пару часов, что транспорт тоже намного лучше, маги обогнали магглов только в способности аппарировать, но ведь не все волшебники умеют аппарировать. И ты полагала, что твои родители нуждаются прямо вот в такой вот защите?! И даже не спросила их, согласны ли они её принять? Что касается ложной биографии, то вот это уже совсем ни в одни ворота не лезет. И знаешь что?
- Что? – буркнула Гермиона.
- Меня не покидает весьма неприятное ощущение, что ты сделала это для того, чтобы они не мешали тебе. Не отговаривали присоединиться ко мне. Не упирали на то, что в их мире совершеннолетие наступает на год позже. Не думаю, что это был твой единственный резон, но он был главным, а в необходимости этих мер ты себя с лёгкостью убедила. Я прав?
Гермиона молчала. Она не привыкла, что Гарри думает, тем более она не могла поверить, что он умеет думать настолько хорошо. Когда он научился, интересно? И как признаться ему, что он прав? Она действительно попросту перестраховалась тогда. И перестраховалась от всего, в том числе и от траты времени на то, чтобы объяснять родителям свою правоту. Она хотела сэкономить время и силы.
- Но ведь я хотела как лучше! – воскликнула она в конце концов.
- Но кому от этого стало лучше?! Им? Тебе? Кто выиграл в конце концов, Гермиона? По-ставь себя на их место! Тебе понравится, если такое проделают с тобой? Вот просто так без предупреждения «ради твоего же блага» лишат тебя памяти и отправят к чёрту на рога, по большому счёту просто для того, чтобы сэкономить время.
- Но я же не для этого… Ну хорошо, не только для этого…
- Но сейчас всё позади. И именно это стало важнее всего.
- Отец попытался бы увязаться со мной.
- Ты могла постараться отговорить его. Не говоря о том, что, быть может, это было бы и неплохо.
- Неплохо?!
- Гермиона, успокойся, на самом деле сослагательное наклонение тут не уместно, главное заключается именно в том, что ты отнеслась к родителям, как к любимым и дорогим тебе, но абсолютно недееспособным существам. А теперь ты не хочешь понять их точку зрения и при-знать свою неправоту.
- Можно подумать, это что-то изменит.
- Только это и может что-то изменить, Гермиона. И поверь мне, я знаю, как трудно тебе будет это сделать и извиниться. Так же трудно, как мне было бы трудно извиняться тогда на первом курсе перед Снейпом. И заметь, этого наверняка мало было бы для того, чтобы Снейп стал воспринимать меня с симпатией или хотя бы просто адекватно. А вот твои родители, думаю, тебя простят.
- За два года не простили.
- Потому что ты ждёшь, что они признают свою вину, разве нет? Ты раз в полгода давала им такую возможность. Но извиняться придётся тебе, потому что неправа была ты. А они тебя любят, и думаю, всё-таки простят. Хотя, вероятно, вам понадобится время, чтобы оставить всё это позади.
- Когда ты стал таким умным, вот чего я не могу понять?
- А я стал? – улыбнулся Гарри.
- Настолько, что мне рядом с тобой неловко. Мне всегда казалось, что у меня шарики крутятся в голове лучше и быстрее всех в нашей маленькой компании.
- Герми, то, что я тебе говорю, к «шарикам» отношения не имеет. Это те самые чувства, которые у меня были и остаются на первом месте. Просто я сел и спокойно в них разобрался, прежде чем давать волю языку и начинать бестолково действовать. А «шарики»… вчера полдня убил в библиотеке, чтобы найти хоть что-то из того, про что в прошлый раз говорили. Пользы кот наплакал. Спасибо, хоть нашёл ту книжку, из которой ты почерпнула те сведения. А ты говоришь, умный.
Он рассмеялся, и Гермиона невольно засмеялась тоже. Она не была вот так прямо сразу принять его слова, но ей почему-то стало легче от того, что они прозвучали. Хотя они и были очень неприятными, выставляли её поступки в плохом свете и, как ей всё ещё казалось, не вполне соответствовали действительности, Гермиона получила толчок. Гарри словно выловил её из кастрюли, где она два года варилась в собственном соку, плавая по кругу вдоль стенок. Проблема предстала под другим углом и, может быть, теперь её можно будет как-то решить. В отдел она вернулась с чувством благодарности к Гарри Поттеру и желанием как-то отплатить ему. На глаза ей попалась брошенная на стол маггловская газета. Та самая, с которой она ходила на слушание. В их с Гарри разговорах что-то слишком уж часто последнее время упоминается Снейп. Гермиона, села за стол, уставилась на газету и задумалась.
Несколько дней спустя Гермиона отправилась домой. Она почти три года старательно называла так Нору, где они с Роном жили с момента свадьбы, но всякий раз ей приходилось делать над собой усилие. Впрочем, его пришлось сделать и сейчас, отправляясь в маггловский Лондон, но далось оно ей куда легче. Приём у дантиста уже закончился, она прекрасно знала распорядок дня своих весьма организованных родителей, как знала и то, что, находясь дома, люди в их респектабельном районе нередко забывали запереть дверь. Мать, к примеру, как правило вспоминала об этом только перед тем как отправиться спать. Гермиона не стала аппарировать к дому, она вышла после работы из «Дырявого котла» и отправилась к пункту назначения общественным транспортом. Последние кварталы, когда пришлось идти пешком, дались Гермионе особенно тяжело. Сейчас она могла доподлинно узнать, как чувствовал себя Гарри на первом курсе, испытывая потребность извиниться перед Снейпом. Вряд ли намного хуже, чем она сейчас. Однако Гермиона не была бы гриффиндоркой, если бы отступила. Поэтому она всё-таки поднялась на крыльцо, тихо открыла дверь и вошла в дом. А потом сделала ещё три шага до дверей гостиной, где родители сидели перед камином со специальными медицинскими журналами, посвящёнными проблемам стоматологии. Чета Грейнджер всегда стремилась поддерживать высокий уровень профессионализма. Эти шаги напомнили ей роковые шаги леди Шалот, только были в противоположность тем очень медленными. И была надежда, что в отличие от леди Шалот, которая тремя шагами навлекла на себя проклятье, Гермиона проклятье с себя сбросит. Остановившись в дверях гостиной, она тихо сказала:
- Пожалуйста, простите меня.




Глава 63. Гарри Поттер.

Гарри в очередной раз обедал с Гермионой. Последнее время это стало почти привычкой. Она не рассказывала Гарри о том, как проходит примирение с родителями. Они сказали, что прощают, но два с лишним года, даже три, учитывая Австралию, так просто со счетов не скинешь. Гарри чувствовал, что Гермиона благодарна ему, а ещё чувствовал, что у неё появилась теперь какая-то другая проблема, но она не хотела говорить, поэтому пока он не спрашивал. Обедая вместе, они, как это ни смешно, действительно обсуждали книги. И это были отнюдь не сборники заклинаний. Оба ударились в философию, обществознание и политику, потому что им обоим пришлось столкнуться вплотную с достаточно серьёзными и глобальными проблемами. При этом о самих проблемах они не говорили, по крайней мере не прямо. Однако Гарри было ясно, что Гермиона пытается разрешить проблему взаимодействия магов и магглов, а сам он всей душой хотел полной реабилитации Снейпа. Иногда Гарри удивлялся сам себе, ему становилось стыдно за то, что он не может ничего для этого сделать. Чем больше он читал, тем больше понимал, что магическое сообщество Британии имеет очень большие проблемы, он даже вспомнил к месту слышанную когда-то в школе до Хогвартса цитату из Шекспира. Всякий раз, как он начинал об этом думать, на ум ему неизменно приходила фраза: «Прогнило что-то в датском государстве», причём буквально с третьего раза, Гарри начал заменять в этой фразе «датское» на «магское».
Сегодня они решили отправиться в «Башку борова». Собственно, это было не гаррино решение. Обычно место обеда выбирали по очереди, но сегодня несмотря на то, что решать по-лагалось ему, Гермиона выразила недвусмысленное желание заглянуть в Хогсмит. Честно говоря, сегодняшний день вообще как-то выпадал из обычного распорядка, так как была суббота. Обычно их совместные обеды были просто рабочими. Пару раз они даже брали с собой Рона, забирая его из семейного магазина, но с ним было скучно. Как ни странно, Гарри больше не мог искренне восторгаться тем, как мастерски на девятой минуте матча нападающий «Пушек Педдл» засадил кваффл в кольцо противника, а это была единственная тема, которую Рон готов был связно поддерживать. Уже несколько раз Гарри ловил себя на мысли, что Гермионе должно быть с Роном очень скучно. Хотя…ему, к примеру, не было скучно с Джинни, хотя о политике и философии они с ней не говорили и профессора Снейпа он при ней не упоминал. Было полно других тем для разговора, чего стоил один только ремонт дома. Гарри с упоением играл в заботливого хозяина. Но Гермиона ведь была намного умнее его, в чём-чём, а в этом Гарри ни минуты не сомневался. О чём они разговаривают с Роном по вечерам? И по выходным, если уж на то пошло. Лично он, Гарри, когда Гермиона связалась с ним через камин и выразила недвусмысленное желание поговорить за обедом и сделать это непременно в «Башке борова», пытался решить следует ли в детской оформлять всё в голубых тонах, учитывая скорое рождение мальчика, или всё-таки другие цвета тоже имеют право на существование и не вообще, а в детской тоже. Собственно, проблема была не в нём, а в Джинни. Выйдя замуж и вполне ожидаемо, но моментально обретя материальное благополучие, она много времени уделяла тому, чтобы выяснить как положено поступать, имея такой уровень достатка, а дизанерские детские на картинках в журналах, что маггловских, что магических, грешили именно скудостью красок. Разноцветье появлялось потом, в маггловских журналах. Магглы весьма пёстро оформляли интерьеры для школьников, маги же заботились об этом очень слабо, памятуя о том, что ребёнок появляется дома лишь на каникулах. Ну а для младенцев все предлагали почти стерильную белизну, разбавленную голубыми или розовыми бантиками и рюшечками. Скорого решения проблемы ждать не приходилось, так что Гарри с радостью вырвался из дому и укоры совести, по поводу оставляемой наедине с кипой журналов по интерьеру супруги были едва слышны, их легко можно было игнорировать.
Они аппарировали в Хогсмит, вошли в паб и поздоровались с Аберфортом, а потом прошли к дальнему, стоящему в углу столику, причём и столик тоже выбрала Гермиона. Не стала ничего говорить, просто прошла в дальний угол, словно так и надо. А когда они уселись и сделали заказ, Гермиона подвинула к нему через стол листок бумаги.
- Рита Скитер, - прочитал Гарри, - это к чему?
- Это решение твоей проблемы, - ответила Гермиона.
- Какой ещё проблемы?
- Ты ведь хочешь реабилитировать профессора Снейпа, верно? И сейчас хочешь куда сильнее, чем год назад.
- С чего ты взяла?
- Ты не умеешь врать, Гарри, и скрывать важные для тебя вещи ты тоже не умеешь. Во всяком случае не от друзей.
- Когда это я врал? – возмутился он.
- Сейчас пытаешься, - парировала Гермиона. – Скитер – вот единственное решение проблемы в том обществе, которое мы имеем. Я говорю тебе это, потому что хочу отблагодарить за помощь, а сам ты не догадаешься. Хотя, представления не имею, что ты скажешь Снейпу, когда он об этом узнает.
- Но профессор…
- Не пытайся сделать из меня дурочку. Я не один раз рассмотрела факты, прежде чем придти к этому выводу.
- Какие факты?
- Факт первый, после победы тебе полегчало очень ненадолго, а потом стало хуже. Факт второй, ты настойчиво добивался признания заслуг Снейпа и очень переживал, что у тебя ничего не получилось. Факт третий, не так давно тебе внезапно полегчало и полегчало очень сильно, при этом в каждом разговоре со мной в последнее время Снейпа ты упоминаешь минимум трижды. Далее, вот смотри, - на стол легда маггловская газета, - ребёнок похож на профессора как две капли воды, на судебном процессе я была и видела в зале человека, которого однозначно приняла бы за профессора, а стоило ему заметить моё внимание, как он бесследно исчез. И факт последний. На месте исчезнувшего профессора появился другой человек. Совершенно мне незнакомый, но мне почему-то казалось, что я его где-то видела. И в голове при этом все время крутилось воспоминание об этом пабе. Я долго не могла вспомнить, потому и вытащила тебя сюда. А когда вошла, убедилась, что он сидел тогда вот за этим самым столиком, а когда мы вошли, он встал и ушёл, помнишь?
- Что я должен помнить?
- Ну он ещё вас растолкал и извинился, пьяный был, как сапожник. Такой человек в очках и с кудряшками вокруг лысины.
- Убей не помню, когда это было?
- На пятом курсе.
- Ну ты даёшь, Гермиона! Как я могу помнить, кто меня пять лет назад толкнул в пабе?!
- Ну не помнишь и не надо. Я зато помню, я еще порадовалась, что он растолкал вас с Роном, а меня миновала чаша сия, так вот я теперь уверена, что это был Снейп.
- С чего это?
-Ну… ты сам мне напомнил, о маггловских технологиях. Достала фотографии с процесса, и сличила фотографии на компьютере. Точнее, попросила сличить, благо специалиста всегда можно нанять.
Гарри не знал, что ему сказать на всё это. По идее, надо было отпираться. Он хорошо уже представлял, что ждёт ожившего профессора Снейпа в магическом мире, если не будет полной и громогласной реабилитации. Отпираться до последнего.
- Всё это не больше чем фантазии, Гермиона, - начал было он, но она треснула кружкой по столу и прошипела:
– Гарри, Снейп жив, и если это не так, то пусть у меня вырастет борода, мне произнести формулу условного проклятья?! Просто, чтобы ты убедился в степени моей уверенности. И я на многое пойду, чтобы вернуть ему доброе имя.
-С чего это?
- Как минимум с того, что когда он истекал кровью в Визжащей хижине, я не подошла и не помогла, хотя должна была это сделать. Я не подошла, потому что была в ступоре, потому что была свято уверена, что с разорванной веной на шее, и ядом в крови да еще так близко от мозга не живут. Я была уверена, что он мёртв, но я всё равно должна была проверить и помочь. А я не проверила и не помогла. Или ты считаешь, что только у тебя есть совесть?!
-Разумеется я так не считаю, - примирительно сказал Гарри.
- Ну и какого лешего?! Скитер единственная, кто может тебе помочь, просто потому что только она сможет сформировать соответствующее общественное мнение. Её хлебом не корми, дай сенсацию какую-нибудь опубликовать, это во-первых. Во-вторых, время идёт и ты, как главный герой магического мира, уже слегка приелся, а сенсации ей хочется. И в-третьих, на твоём месте я бы поставила на Риту ещё и из чувства самосохранения. Потому что еще не-сколько совместных обедов и мы с тобой не отмоемся от сенсационного сообщения о том, что Золотое трио героев войны стало банальным любовным треугольником. Я совершенно не хочу, чтоб Рон начал пестовать и отращивать несуществующие рога.
- Он не поверит!- ошеломлённо выдохнул Гарри.
- Поспорим на галеон? – усмехнулась Гермиона. - В отличие от нас с тобой Рон воспитан именно в магическом сообществе. Здесь всего два источника информации, если не считать слухов. Это правительственный «Ежедневный пророк» и оппозиционный «Придира». Обрати внимание, «Придиру» всерьёз не воспринимает ровным счётом никто, потому что последнее, чему учат в Хогвартсе – это критическому мышлению и логике. Написанное в Пророке рассчитано на косность обывателей, каковых в магическом сообществе большинство. Это как в любом другом сообществе, но магов слишком мало, чтобы было большее разнообразие. Рита пишет так, чтобы задеть за живое обывателя. Её сенсации потому и сенсации, что обыватель может и хочет ей поверить. И поверь мне, сенсация о наших совместных обедах не за горами и ей поверят, потому что очень сладко поверить, очень хочется. Обывателю очень приятно будет сказать себе, что «хоть они и герои, а моральными качествами не блещут». В это приятно поверить. Поэтому, Гарри, поверь мне, если ты убедишь Риту, что сделать из Снейпа героя – это круто и сенсационно, она напишет так, что ей поверят. И Министерство вынуждено будет снять какие бы то ни было претензии, потому что большая часть этого министерства те же самые обыватели. Собственно, это всё, что я тебе хотела сказать, предлагаю вернуться с лоно семьи.
С этими словами Гермиона решительно поднялась со стула. Гарри поднялся следом и только тут понял, что пообедать они так и не пообедали.



Глава 64. Через несколько дней после слушания. Северус

С наступлением очередного вечера Северус спустился в гостиную без книги. Он полдня думал о том, что ему на очередной встрече сказал Поттер. Дав себе слово не действовать в отношении Поттера по привычке, он едва не лопнул во время этого разговора от бешенства. Чтобы Рита Скитер писала о нём книгу!!!! Надо же было до такого додуматься!!! Как такое вообще могло в голову придти?! Но Северус умел держать данное даже самому себе слово. Он не сорвался, обещал подумать и весь следующий день честно пытался думать об этом, но единственным результатом размышлений стал вывод, что Поттер, кажется, действительно повзрослел. В противном случае, он не спросил бы у Северуса разрешения, прежде чем действовать. Идея книги была сама по себе чудовищной. Северус категорически не хотел, чтобы кто-то, а тем более Скитер, рылся в его прошлом. Сама мысль о том, чтобы выставить на всеобщее обозрение свою жизнь заставляла сжиматься кулаки и задыхаться от бешенства и унижения. И потом появиться в обществе этих людей?! Ощущать их жалость? Их любопытство? Эта книга разрушит построенный им между собой и людьми барьер и все эти тупицы, многие из которых долгие годы портили ему нервы и здоровье на уроках, перестанут его бояться. В их сочувствие Северус не верил. Эта книга приведёт только к тому, что они обрадуются. Обрадуются, что жуткий подземельный монстр мог страдать. А если кто и пожалеет… да это же еще хуже! Но всё же… Вдруг в этом что-то есть? Северус был согласен перетерпеть это при условии, что над ним перестанет висеть опасность воскреснуть. Нужно было нейтрализовать хотя бы одну из восставших против него систем, а магическую нейтрализовать было бы если и не проще, то выгоднее. Невзирая ни на что Северус оставался частью магического мира, только там он был востребован. Но был ведь Серж Санфруа, так нужно ли всё это? И потом сын. Как Алану объяснить, что его отец пользуется двумя именами и двумя лицами? Нельзя же всё время сваливать вину на абстрактных «плохих людей», даже если по сути именно они и виноваты. Он уже почти три недели жил в одном доме с сыном и Элен. Его пустили сюда и терпели. Как ни крути, а он был ей обязан. Поначалу ему даже казалось, что может быть они найдут общий язык. Но со времени первого слушания прошло уже дней десять, а они ни разу с того вечера не разговаривали. Сидели по вечерам каждый в своём углу, он с книгой, она с вышиванием и затычками в ушах. Обоюдная неловкость, поначалу немного ослабевшая, вернулась, а может быть даже усилилась. Северус не винил Элен. Он понимал, что не подарок. Да и потом она уже должна была сто раз пожалеть о своём решении пустить его. Ведь на слушании выяснилось, насколько он всё усложнил. Он был ходячей проблемой. Где бы он ни появлялся проблемы и сложности словно конденсировались из воздуха. Ей стоило бы тогда же послать его подальше, а сын, ну что сын… Скоро забыл бы, в конце концов он и привыкнуть-то, наверное, толком не успел. А она терпела его. Она была вежлива и даже заботлива. И сидя за работой, она хотя бы раз за вечер обязательно улыбалась ему. Северус ценил эту улыбку, определял её как мужественную. Ему казалось, что таким образом она показывает, что честно тянет свою половину воза. Ещё ему хотелось улыбнуться в ответ, но не получалось, слишком велико было нависшее над ними облако тревоги и неуверенности и казалось, что улыбка в её сторону будет с его стороны выглядеть как издёвка. Дескать вези-вези, а я ещё груза подкину. Поэтому он только кивал в ответ. Алан снова стал плохо спать, чуть ли не каждую ночь они из гостиной поднимались к нему и на этом обычно заканчивался их вечер, от сына они расходились по спальням.
Сегодня он спускался без книги. Он должен будет рассказать ей о предложении Поттера. Элен имела на это право. Он обещал, что она будет знать обо всём, имеющем отношение к делу. А ещё…а ещё ему просто хотелось поговорить и была уважительная причина для того, чтобы прервать затянушееся молчание. Северус усмехнулся самому себе. Столько лет один, сейчас он что-то говорил то ей, то Алану постоянно. В течение всего дня он по идее вёл диалог, а не про-сто вколачивал в кого-то знания. В Алана не надо было вколачивать, он впитывал информацию как губка и всё время просил еще. И вот Северусу мало было разговоров. Его тяготило их вечернее молчание, но он не знал, как его нарушить и не хотел мешать ей работать.
Когда он спустился, она уже сидела за вышивкой. Днём она больше занималась ребёнком и повседневными домашними делами, работать могла только вечером, тогда как Северус свою норму выполнял именно днём. Работы пока было не много, так что его вечера были свободны. Отсутствие обещанного домовика, которого можно было бы нанимать только после окончательного решения ситуации с жильём, добавляло Северусу чувства вины за вечера. Он помогал по дому, но всё равно она работала куда больше его, а это было неправильно. В знак того, что не хочет ничего слышать, она вставила в уши свои обычные затычки. Поскольку компьютерный стол переехал к стене, ему пришлось подойти к ней сзади и коснуться её плеча.
Кричать не хотелось, а обычного голоса, она бы не услышала. По крайней мере так Севе-рус себе это объяснил, а на самом деле… А на самом деле он старательно избегал прикосновений, но не мог забыть как во второй вечер после его переезда сюда, она вечером перед сном поцеловала его в щёку. Больше такого ни разу не было, но эту секунду он помнил. И был бы не прочь повторить, однако…как же Лили! Сейчас он мог коснуться плеча Элен Картер законно. У него была уважительная причина.
От касания она вздрогнула всем телом и испуганно обернулась. Северус почувствовал себя винованым, хотя Элен тут же смущённо улыбнулась.
- Я не слышала, как вы вошли, - сказала она, что-то делая с компьютером, а затем вынимая из ушей свои вечные затычки. Северус почти машинально отметил, что кроме цветных пятен на мониторе примерно четверть площади занимало кино.
- Извините, что напугал, - хмуро сказал он. – Нам надо поговорить.
Выслушав его, Элен на пару минут задумалась.
- Интересная идея, - высказалась она наконец.
- Вы думаете?
- В целом – да. Но вот форма исполнения… Вас должно быть в ужас приводит сама мысль о том, чтобы всем рассказать, что вам пришлось пережить. Мне бы на вашем месте это тоже очень не понравилось. И потом – это слишком грубо и прямолинейно. Думаю, кампания Поттера ещё не всеми забыта. Я бы сделала немного иначе. Рите нужно предложить написать продолжение шокирующей правды о Дамблдоре.
- А смысл? Она достаточно выкопала грязного белья в первой части.
- Это старое бельё. Времён войны с Гриндевальдом. А её надо настроить на более новые события. На судьбы, поломанные добрым дедушкой, боящимся власти. Он ведь не только вашу жизнь сломал. У него жертв десятки, начиная с Тома Риддла и заканчивая Гарри Поттером. Вот пускай Поттер в основном и отдувается. Инициатива всегда имеет инициатора. Тогда вы избегаете дешёвой популярности и всё, что вам так не хочется обнародовать, приобретает совсем другой угол зрения.
- И что это меняет?
- Ну как же. Не бедненький, несчастненький, забитый подросток у озера, а вопиющий случай педагогического пофигизма.
- Но это… Что это даст?
- Именно то, что сказал Поттер. Изменение общественного мнения в вашу пользу, а это единственный способ избавить вас от системы. Она у вас устроена так, что обязательно должны быть виновные. И чем больше, тем лучше.
- Зачем?
- Потому что дементоров надо кормить. Если их не кормить, то они перестанут слушаться. И что тогда будет?
Северус ошалело уставился на неё. Он никогда не задумывался об этих вещах. Это была данность, думать о которой было примерно так же бессмысленно, как думать о том, как бы перекрасить небо в жёлтый цвет. Только сейчас до него дошло, что дементоры в Азкабане – это не закон природы. Что кто-то когда-то вместо того, чтобы признать этих тварей опасными и объявить их вне закона, заключил с ними договор. Он остро пожалел о том, что в бытность свою директором Хогвартса не уволил Биннса к ёлкиной матери. Биннс ведь ещё ему самому преподавал и в те годы на его уроках точно так же спали или писали эссе по другим предметам. И никому даже на ум не вспадало, что история кому-то зачем-то нужна. Ему резко расхотелось возвращаться в магический мир. Беда была только в том, что в маггловском ему негде себя применить, так что у него нет большого выбора. Должно быть это отразилось у него на лице, потому что Элен улыбнулась и сказала:
- Северус, вас никто не заставляет там жить. Я бы сказала, что ваша реабилитация нужна только для некоторого упрощения жизни. А если вы при этом будете ходить туда не чаще раза в месяц за покупками при своём собственном лице, то ничего страшного не произойдёт. Вас же не заставят снова преподавать. Одной проблемой меньше. И кстати, у вас случайно нет второго имени?
- Нет. Отец не был поклонником этой традиции, а мать слишком возненавидела своего отца после выхода замуж, чтобы добавлять мне имя в его честь. Зачем вам второе имя?
- Просто тогда можно в этом мире оставить для употребления вашу фамилию. Она достаточно обычная, а вот имя, учитывая книжки… Ничего, - улыбнулась она, - прорвёмся! И как насчёт чая?
- Я заварю, не вставайте, - попросил он. – Я вообще не хотел мешать вам работать, просто сами понимаете, это нужно было обсудить.
Северус очень быстро покинул гостиную и вернулся только дождавшись, когда закипит чайник. Он очень надеялся на продолжение разговора. Тогда, до слушания, она никогда не за-тыкала уши во время чаепития. Элен встретила его второй за вечер улыбкой и словами:
- Но вы мне и не мешаете. Я люблю поговорить за работой. Вышивание занимает глаза, руки и очень небольшой процент сознания. Вы же видели, я параллельно фильм включила. Я его не смотрю практически, просто слушаю.
Северус застыл с чайником в руках.
- Слушаете? Но… как?
- В наушниках, - удивленно сказала она, демонстрируя свои затычки с проводками. – Не хотела мешать вам читать.
Он взял себя в руки и разлил чай по чашкам, а потом уселся в своё кресло. Господи, каким же он был идиотом. Прав был Патрикей Кузьмич, никогда и ни за что нельзя предполагать что она хочет и чего не хочет. Он совершенно зря отгораживался книжкой и терпел. Она была не прочь с ним поговорить. Ей не мешало его присутствие.
- Но я вас всё-таки напугал сегодня, - сказал он.
- Я очень боюсь внезапных звуков, - призналась она. – Задумалась о чём-то, совершенно не услышала, как вы вошли и вдруг голос и прикосновение. У меня была бы совершенно та же реакция, если бы залаяла собака или со стола упал карандаш Алана. Секунда невероятного ужаса прежде чем я пойму, что произошло.
- Я постараюсь больше так не делать.
- Да ну, забудьте, - она опять улыбнулась. – Как Алан ведёт себя в вашей лаборатории?
- Но он же рассказывал, что мы там делали.
- Но это его точка зрения, а мне интересна и ваша тоже.
- Ну, я не знаю, гены это или что другое, но он очень осторожный. В плане послушания пока просто идеальный. И ему так нравится учиться. Мне иногда кажется, что он даже слишком много запоминает, что слишком много учится. И почти совсем не играет. Правда, я тоже больше читал и рисовал в детстве.
- Хотела бы я посмотреть, что вы там делаете. Как оно всё булькает и меняет цвет.
- Вам интересно? – Северус был так изумлён, что это отчётливо отразилось у него на лице.
- Да, но если я помешаю, то не надо.
- Нет-нет, сейчас там ничего сложного, - несколько поспешнее, чем следовало, сказал он. - Я совсем не против, если вы завтра туда придёте.
Она протянула ему опустевшую чашку. Северус налил новую порцию чая и протянул на-зад. Он поймал себя при этом на мысли, что не предпринял специального усилия, чтобы при передаче чашки не соприкоснуться с ней пальцами. И снова вспомнил тот вечер, когда она его поцеловала. Пальцы не соприкоснулись, но воспоминание осталось. А заодно и воспоминание о том, что несколько дней спустя Поттер прислал сову с подтверждением. Северус и так знал об этом способе избавить Элен от материнского влияния. Но он не мог. Она, конечно, сказала, что не против. Сказала в самом начале, и это он тоже помнил. Но Лили… он не мог забыть Лили. Северусу стало стыдно своего желания прикоснуться к пальцам женщины, сидевшей напротив. Он уткнулся в свою чашку, мучительно раздумывая, что ещё сказать и как прекратить думать о том, чтобы изменить Лили. Это ведь измена, как ни по-дурацки это звучало, но Северус думал именно так. И неправильно было думать о том, что раз Элен мать Алана, то между ними может что-нибудь быть. И всё же…
- А какой фильм вы смотрели? – спросил он.
- Я люблю детективы, - ответила она, снова протягивая ему свою чашку. – Сейчас пересматриваю сериал «Убийства в Мидсомере».
- Вам нравятся убийства?
- Мне нравятся люди, которые достаточно умны, чтобы их раскрыть. А в этом сериале их раскрывает инспектор Барнаби, он такой симпатичный. Симпатичнее его, пожалуй, только Морс из соответствующего сериала.
- Может, посмотрим вместе? – спросил он. – Вам не помешает, если я поставлю кресло так, чтобы видеть экран?
- Хорошо, - кивнула она. – Только потом надо будет купить еще один монитор.
- Зачем?
- Нам будет удобнее. Я выведу изображение на него, и вы сможете смотреть в нормаль-ном размере. К тому же вам не придётся сидеть у меня за спиной.
- Если вам это мешает, то не стоит, - начал было он, но Элен покачала головой.
- Мне это нисколько не мешает. Но скажите, Северус, вы часто последнее время смотрели кино?
- Честно говоря, я с трудом припоминаю поход в кинотеатр в возрасте девяти лет. Запомнился он мне не столько фильмом, сколько последующей поркой, потому что деньги я украл из отцовского пиджака и ему не хватило на заветную бутылку. Эй, чего вы так на меня смотрите? Ну, украл, да. По-моему почти каждый через это проходит, во всяком случае я почти не встречал людей, которые ни разу в жизни не украли чего-нибудь в детстве. А мне вообще сам бог велел, я о таком звере как «карманные деньги» только в Хогвартсе услышал.
- Он часто…- она сглотнула. – Он часто делал это с вами?
- Что? – Северус снова изумился её реакции. Оказывается её нисколько не заботило, что когда-то он воровал. Так же как сам он отнюдь не часто вспоминал о папашиных трёпках. И сейчас-то просто к слову пришлось. – Часто? Да нет, наверно. Не каждый день во всяком случае. Ну, если вы имеете в виду именно такие внушения, чтоб я сидеть не мог. Что вы хотите от пьяницы? Всё это давно прошло. Да и потом я быстро научился избегать его, так что обычно дело ограничивалось парой ругательств да оплеухой. Были в моей жизни вещи и пострашнее.
- Да уж, - её передёрнуло. – Давайте, наверное, вернёмся ко второму монитору. Что-то говорит мне, что вы не будете рассказывать мне про это «пострашнее», даже если я попрошу. Мне совершенно не мешает ваше присутствие позади меня, но мне будет очень приятно, если мы будем обмениваться репликами по ходу фильма, глядя друг на друга. И я смогу хотя бы по-пробовать понять нравится ли вам кино, а то вы ведь сами не признаетесь. Так вы не против?
Северус улыбнулся. Эта женщина начинала ему нравиться и конечно сидеть к ней лицом было куда приятнее. Ему было не так уж интересно это кино, но это давало нечто общее. Он кивнул.
- Договорились. А сейчас я всё-таки сяду сзади.
Минуту спустя они уже смотрели кино, и вскоре Северус порадовался, что Элен его не видит. И зачем он только упомянул про папашу и про «пострашнее». Пострашнее была мать. Она нечасто его наказывала, обычно ей было наплевать и она ограничивалась бранью, но если такое случалось, то отцовские потуги были ничем по сравнению с этим. Когда его укладывали на колено и начинали вразумлять при помощи брючного ремня, он мог визжать, вырываться, даже кусаться и царапаться. Да, это приводило лишь к тому, что ему больше доставалось, но когда за дело бралась мать… Когда он сам себя изо всей силы хлестал по щекам, повинуясь движениям её руки. Или когда колотил собственную руку о край стола, пока тыльная сторона ладони не стала чёрной. Или когда полностью обездвиженный провёл сутки у себя в комнате на полу. Это было уже на летних каникулах между первым и вторым курсом. Он не помнил, за что мать наказывала его тогда, помнил только безумный, чудовищный, непереносимый стыд, потому что никто не может пролежать неподвижно сутки и остаться при этом совершенно сухим. Он терпел очень долго, но на все время наказания его не хватило. Да, отцовских трёпок он не вспоминал, а вот нечастые наказания матери изредка возвращались в кошмарах. Хорошо, что Элен не видит его лица. Когда фильм закончился, она как раз сделала то, что наметила на этот вечер, поэтому не сговариваясь, они отнесли чайную посуду на кухню и отправились спать. Но этой ночью несмотря на тягостные воспоминания последнего часа Северуса не ждали кошмары, потому что Элен второй раз за эти три недели поцеловала его в щёку, прежде чем скрыться в своей комнате.



Глава 65. Те же несколько дней спустя. Элен

После этого дурацкого слушания такая тягостная атмосфера в доме установилась. Всё словно вернулось к самым первым дням, когда они оба ходили насторожённые, нервные, чуть что вздрагивали от обоюдной неловкости. Ведь вроде бы всё пошло на лад, он начал к ней привыкать, даже улыбался иногда. Не днём, это само собой, при Алане они то и дело улыбались. Невозможно было не улыбаться, глядя на Алана. Но Снейп и по вечерам улыбался иногда. Значит не слишком тяготился её присутствием. Она тоже привыкала. Только вот Северусом называла исключительно вслух. Про себя она не могла назвать его по имени, это казалось неправильным, вслух можно, он сам попросил, а про себя она не чувствовала себя вправе. Потому что…А, гори все синим пламенем, потому что влюбилась! Этот Снейп не был похож на воображаемого, но пары дней хватило, чтобы избавиться от диссонанса вызванного внешним несоответствием, а потом…всё. До слушания ей казалось, что шанс есть, теперь она сомневалась и это был сущий кошмар. И Алану стало хуже, малышу снились плохие сны, и он осунулся, хотя только-только начал здороветь и набирать, наконец, нормальный вес. Груз проблем давил на Элен непрестанно, беспокойство не оставляло ни на секунду даже во сне. Ухудшающееся состояние Алана, ожидание следующего слушания, каменное молчание утыкающегося по вечерам в книгу Снейпа. Ей так хотелось поговорить с ним, хотелось, чтоб он улыбнулся, но он совсем перестал улыбаться по вечерам, а на её улыбку отвечал лишь холодным вежливым кивком. И она боялась заговаривать первая, боялась помешать ему. Боялась, что он станет уходить читать в свою комнату. Вышивка новой работы шла через пень-колоду, потому что она вечно была погружена в довольно надоедливые и совершенно бесполезные мрачные мысли о том, что происходит. Не говоря уже о страхе, что расстояние оказалось не помехой маминому влиянию. От этого страха она переходила к чувству вины. Мать с того дня не звонила ни разу, и она тоже не звонила, хотя беспокоилась и иногда брала в руки мобильник с желанием набрать её номер, но всякий раз сдерживалась. Всё и так было нерадужно, не хватало только ещё что-нибудь рассказать. Когда она ощутила прикосновение к плечу, то одновременно пыталась вышивать, смотреть вполглаза кино и выбраться из болота засасывающих ей невесёлых размышлений, а потому вздрогнула всем телом и сердце сжалось до боли и ухнуло куда-то вниз, а потом столь же стремительно прыгнуло на своё место в груди, чтобы там бешено заколотиться о рёбра. Впрочем, она сразу пришла в себя, а сердечный ритм из перепуганного стал восторженным. Это ведь он к ней прикоснулся. Она даже как последняя идиотка не предложила ему сесть. Он так и объяснял ей, что предлагает Поттер, стоя у неё за спиной, а она слушала, развернувшись в кресле вполоборота и глядя на него снизу вверх. Слушала и старалась сдерживать выражение лица, и заставить работать мозг. Снейп ведь как-никак её мнение выслушать хотел. Нельзя показать, что влюблена, нельзя показательно глупеть. Нельзя слушать голос и забывать о смысле сказанного. Как хорошо, что ей это удалось. Она даже сумела предложить чай. Они так давно не пили чай вдвоём. С самого слушания. Целых десять дней. И он согласился. Он даже сам пошёл заваривать. В ней вспыхнула надежда, так что кроме сладкого испуга в груди заработало внимание. Она отмечала все нюансы его поведения, это было так важно. Вот он пошёл заваривать чай. Очень быстро пошёл, так, словно боялся, что она передумает. А ещё он сказал, что не хотел ей мешать, так надо же ему сказать, что он совсем не мешает. Что она ему так рада.
Господи, какие же они оба глупые. Она не хотела ему мешать, думала, ему хочется почитать в тишине, а он не знал, что на ней наушники и думал, что она затыкает уши, чтоб не отвлекаться. И они молчали все эти десять дней. А могли бы разговаривать о чём-нибудь или просто кино вместе смотреть. Или аудиокниги слушать. Ну что угодно, но вместе.
Как же ей хорошо сейчас. Он, кажется, не тяготится её присутствием. Он даже разрешил ей завтра спуститься к нему в лабораторию. И они будут смотреть сейчас вместе кино. Он будет сидеть совсем рядом, она наверное будет ощущать его дыхание на своём плече. Надо будет купить второй монитор, тогда ему будет удобнее, и она сможет хоть попытаться понять, нравится ему фильм или не слишком, если он будет сидеть к ней лицом. Ей надо быть очень внимательной, раз уж она влюбилась в такого молчаливого человека. Вот ведь знает, что мысли читать никто не может, но всё равно слова из него не вытянешь, приходится обо всём догадываться самой. Ага, вот как сегодня, когда выяснилось, что десять дней она совершенно зря мучилась. И вообще интересно, сколько раз ему надо намекать на то, что не обязательно уходить в другую комнату? Намёков он, кажется, совсем не понимает. А открытому тексту не верит, да и не повторить ей этого уже открытым текстом. Не надо запутывать ситуацию. А вот намекнуть второй раз… Вот так, очень просто. Встать на цыпочки, прикоснуться к щеке и сразу уйти к себе, хочет знать, что это было – пусть идёт туда же. Нет, не придёт. Господи, откуда берутся люди, которые могут ударить ребёнка? Она подозревала, что Северуса в детстве били, теперь знает. Он сам сказал. А что было страшнее? Что он вспомнил? Мародёров? Упивающихся смертью или что-то ещё, о чём никто не знает и в книжках нет? Она очень хотела узнать, но была уверена, Снейп не расскажет. И это было правильно, если бы рассказал и пожаловался, то это был бы уже не Снейп, а кто-то совсем другой. И этот другой вряд ли бы ей понравился. Чего она тут размазывает? Ну да, молчаливый, ну да, десять дней мучились оба, знала дура, что брала. Самой надо было спрашивать, а не трусить, что пойдёт к себе наверх.
В любом случае, молчаливый лучше. В разговорчивого она когда-то уже влюблялась, Слава богу ненадолго и без взаимности. Господи, слава тебе, что без взаимности. Его болтовня перестала впечатлять уже через месяц. А если бы он ответил? Она бы вовек не смогла от него отвязаться. Он же не слышал ничего и никого, кроме себя. Настоящий токующий глухарь. Она вспомнила институтскую привычку, давать тотем, так она это про себя называла. Рядом с ней был сейчас волк. Сильный, скрытный, опасный, но и невероятно надёжный. Кто ей виноват, что волки ей всегда нравились. Главное, что ей нравилось – это именно надёжность. Это качество искупало все сложности в общении. Она всегда ощущала неуверенность, не нравилась себе, боялась, что мужчину могут у неё увести. Волк же, если подошёл и встал рядом, то никуда не уйдёт, пока его не прогонят. Волк решал сам, выбирал сам и его невозможно было поколебать. Волка нельзя было увести. Какая бы богиня во всех отношениях ни старалась это сделать, волк не тронется с места. Волка можно было только оттолкнуть самой. И тогда он отходил в сторону, продолжая следовать тем же курсом, но на почтительном расстоянии, и уходил окончательно очень не скоро. Она никогда не нравилась волкам. Но может быть сейчас всё изменится? А вот Абель – медведь. Самый настоящий медведь, прямо как в диснеевском мультике. Медведи очень хорошие, но Элен больше нравились замкнутые, молчаливые поджарые волки. И один из них был сейчас рядом, наполняя её жизнь событиями и переживаниями, самим своим существованием раскрашивая серое существование во все цвета спектра. И это был папа Алана. Элен не спрашивала о том, что связывало Снейпа с биологической матерью мальчика. Ей было достаточно прозрачного намёка, брошенного им в то самое первое утро, когда они единственный раз некоторым образом делили постель. Она относилась к изнасилованию как факту резко негативно, но если надо выбирать между этим и убийством… В 17 лет, она сказала бы, что лучше умереть, но с годами решила для себя, что это всё-таки не лучший выбор. Так что эта неизвестная ей женщина как-то сама собой вышла за скобки. Элен о ней просто не думала, хотя вот сейчас, лёжа в постели и переживая заново последние три недели, она вспомнила о ней. Но не надолго. Потому что прошлое прошло, живые живы, а её смерть была только несчастным случаем. Единственный, у кого должна болеть об этом голова – это водитель того рокового автобуса. А она должна думать о том, кто остался. О маленьком черноглазом солнышке, которое сопит в соседней комнате, положив ладошку на собачий загривок. Табаки решила, что её место в детской и специально для неё рядом с кроваткой Алана пришлось ставить топчан, чтобы собака могла класть на постель морду из положения лёжа, иначе она норовила взгромоздиться туда целиком. Табаки явно начала считать Алана своим щенком, трогательно заботилась и охраняла. А Алан как-то очень быстро забыл о страхе перед собаками, благо ни одного добермана здесь в округе не было. Сегодня малыш спал спокойно, им не пришлось подниматься в детскую. За всеми этими мыслями Элен задремала только под утро, а потом оказалось, что уже пора вставать.



Глава 66. Алан

Жизнь у Алана стала насыщенной и тревожной. Он целыми днями учился, бегал между папой и тётей Элен и спрашивал, спрашивал, спрашивал. На детской площадке он познакомился с другими детьми, но играл с ними не то, чтобы неохотно, а просто ему было не до этого. Он то и дело подбегал ко взрослым, убедиться, что они не ссорятся. Ссор не было, но было ощущение ненадёжности происходящего. В чём ненадёжность заключалась, Алан понять никак не мог, но он всё время теперь боялся. С момента первого посещения судебного заседания эта зыбкость и ненадёжность только возрастали. Днём они заглушались учёбой и редкими играми, тётя Элен сетовала, что он совсем мало играет, но узнавать новое Алану было интереснее, поэтому он просто таскал с собой из гостиной в подвал к папе плюшевую мышь и говорил, что играет, а на самом деле задавал вопросы и смотрел, как папа режет корешки и толчёт что-то в ступке, или как тётя Элен готовит суп и что-то делает на компьютере. Ночью страх поднимался в полный рост. Малыш стал тревожно спать и снова ему снились плохие сны, теперь всякий раз разные. То ему снилось, что папа исчез, потому что больше не хочет быть с ними, то наоборот исчезала тётя Элен и папа говорил, что её и не было никогда, что тётя Элен это просто сон. Иногда приходили в его сны Нобли. В судебном зале Алан их не видел, и во сне они говорили ему, что он гадкий мальчишка и что теперь-то он навсегда останется у них и будет жить в собачьей будке во дворе. Что за таких как он никого не наказывают. Папа и тётя Элен откуда-то всякий раз узнавали, что у него плохой сон. Они всегда приходили вдвоём, целовали, успокаивали и сон уходил, чтобы следующей ночью вернуться.
А потом вдруг всё стало гораздо спокойнее. Это произошло внезапно, словно кто-то взял и повернул ручку. В один прекрасный день Алан проснулся, встал, умылся, спустился вниз, а там на кухне папа и тётя Элен пили кофе, разговаривали и ему дали кофе с молоком, хотя обычно он пил чай. А после завтрака тётя Элен вдруг сказала, что не спала всю ночь и ушла спать, а Алан остался в гостиной играть, потому что папа ушёл в подвал работать, а тётя Элен попросила его разбудить её через три часа, и он остался раскрашивать раскраску и следить за часами, чтобы не пропустить, когда часовая стрелка будет между одиннадцатью и двенадцатью , а минутная на шести. И когда уже было пора идти наверх будить тётю Элен, из подвала поднялся папа. Он сегодня улыбался, обычно папа улыбался очень редко, и они пошли будить тётю Элен вместе, а потом пошли гулять не на площадку, а дальше и папа рассказывал, как здесь было давно, когда он был маленький. Взрослые теперь были весёлые и тревога куда-то подевалась. Вечером Алану приснилась огромная куча картинок из компьютера тёти Элен. Он их листал на экране перед сном, а ничего плохого не приснилось.
И потом день за днём всё стало налаживаться. Папа и тётя Элен больше почти не сердились друг на друга, дети на площадке и раньше-то не задиравшие Алана, сами приглашали его с ними играть. Интереснее всего было с Тоби и Мелиссой. Не то, чтобы они были особенно изобретательны в придумывании общих занятий, но они были старше почти на два года и интересны сами по себе, как факт. Тоби и Мелисса родились в один и тот же день. И Мелисса гордилась тем, что она на целый час старше Тоби, а такого раньше Алан никогда не видел. Тётя Элен объяснила ему, что иногда дети родятся одновременно по двое или даже по трое. А ещё, что если родились одновременно два мальчика или две девочки, то они будут очень похожи внешне, так что их не отличить друг от друга и они называются близнецы.
Папа тогда поёжился, помрачнел и пробормотал: «Дред и Фордж», - но Алан не стал его ни о чём спрашивать. Просто почувствовал, что не надо. А тётя Элен заметила и сказала, что раньше папа был учителем в школе, а близнецы очень любят делать так, чтобы учителя их путали, это даёт возможность больше шалить, поэтому все учителя от близнецов очень нервничают. Алан кивнул, что понял, но когда уходил обратно к Тоби и Мелиссе, услышал, как папа сказал тёте Элен спасибо.
Именно в этот момент Мелисса спросила:
- А ты кого больше любишь: маму или папу?
Алан опешил. Вопрос застал его врасплох, но врать он не любил, даже у Ноблей предпочитал максимум о чём-то умалчивать, поэтому сказал честно:
- Моя мама умерла. А там папа и тётя Элен.
- То есть твой папа женился на другой тёте, когда твоя мама умерла? Тогда она – новая мама.
- Он не женился. Он просто пришёл к нам с тётей Элен, когда меня искал и всё.
- Это называется «приёмный ребёнок», - со знанием дела заявил Тоби. – Ты тут недавно, а то бы знал, что это такое. Просто Джонсы сейчас нагоняют, поэтому не ходят гулять.
- Кого нагоняют? – не понял Алан.
- Не «кого», а что, - рассмеялась Мелисса. – Школьную программу они нагоняют. Они с родителями на рождество всегда ездят отдыхать в отпуск и пропускают минимум неделю, потом нагоняют. Сидят дома и делают все, что сделали в их классах за это время. Чтобы не отстать. Скоро они придут.
- И что тогда?
- И тогда ты увидишь, что Лесли чёрный, а Мегги китаянка, а мама у них белая, как мы все, потому что она с мужем их взяла по очереди из центра социальной защиты, когда их собственные двое детей выросли и уехали учиться в колледж. Но они называют миссис Джонс мамой. А мистера Джонса папой. А почему ты не называешь мамой свою тётю Элен? Ты очень любил свою первую маму?
Алан задумался, перекатывая в ладошках ком снега и пытаясь придать ему идеально круглую форму.
- Я не знаю свою первую маму. Я её никогда не видел. Я не спрашивал, можно мне звать тётю Элен мамой или нет. Но она совсем как мама. Она очень хорошая и папа тоже, только папа потом пришёл, сначала была тётя Элен, а ещё раньше - плохие дядя и тётя.
- Плохие?
- Ага. Ужасно плохие. Тётя Элен говорит, что теперь дядя Абель их накажет. Мы уже один раз даже ездили в такое странное место, где сидит много дядь и тёть в длинных платьях и смешных волосяных шапках. А у главного дяди есть ещё квадратная тряпочка, которую он кладёт сверху, когда говорит, что он решил. Это как игра. Условия такие, мне тётя Элен объяснила, что когда главный дядя кладёт эту тряпочку на голову, то, все должны внимательно слушать, что он решил, и его решение считается обязательным к исполнению. Это папа так сказал, а тётя Элен объяснила, что «обязательное к исполнению» это то, что надо делать и не спрашивать, почему так.
- И что он решил?
- Пока он решил, что я не буду больше у тех плохих людей, и что их накажут. А потом мы туда ещё поедем, потому что у взрослых всё так сложно.
- А зачем поедете?
- Тётя Элен сказала, что поедем, чтобы за ней закрепили право меня оставить насовсем.
- А почему тебе всегда тётя Элен объясняет? А папа? – спросил его Тоби.
- Папа тоже объясняет, - вздохнул Алан. – Но очень длинными словами, поэтому потом тётя Элен объясняет короткими, чтобы я понял. Вот когда папа учит читать и писать. Или рассказывает про лекарственные травы, тогда всё понятно и очень интересно. А когда про этих дядей в платьях и с волосяными шапками, то я только догадываюсь, что он говорит, а понимать, не понимаю. У взрослых очень сложно всё. Мне кажется, надо просто спросить меня чего я хочу, и оставить с папой и тётей Элен. А тётя Элен говорит, что они с папой полностью со мной согласны, но есть куча правил, которые напридумывали другие взрослые, которые, к сожалению, главнее.
- Я так думаю, что им надо просто пожениться и всё, - сказала Мелисса. – Мама говорила нашей старшей сестре Бетти, что когда выходишь замуж, старые проблемы исчезают и появляются новые. Значит во всяком случае проблемы с тем, чтоб эти в суде разрешили тебе там остаться больше не будет. И потом если твой папа поженится на твоей тёте Элен, то она станет мамой автомистически. Ну, то есть сама собой. И я вспомнила, как называются эти шапки из волос! Они называются «парик», вот!
- Точно! – обрадовался Алан. – Папа говорил, но я забыл это слово! А теперь вспомнил, он еще сказал, что это надевают по традиции. А по традиции – это значит потому что раньше так делали и не хотят менять, потому что и так всё работает. Он сказал, что раньше люди в таких штуках по улице ходили. А потом перестали. Я спросил «и тёти тоже», а он сказал, что тёть раньше в суд на работу не пускали и поэтому у тёть теперь такие же парики как у дядь, потому что специальных для тёть не придумали, вот!
После обеда Алан пошёл к папе в лабораторию – это слово он уже твёрдо выучил, но только про себя, вслух язык заплетался – и спросил:
- Папа, а почему ты не женишься на тёте Элен?
Папа почему-то вздрогнул, потом сделал рукой знак, который означал, что надо подождать, потому что он очень занят. Алан проследил, как он помешивает в котле зелье сначала по часовой стрелке, потом - против, и сосчитал сколько раз, а потом папа погасил огонь под котлом, присел перед Аланом на корточки и сказал:
- Ну, видишь ли, Алан, взрослые люди так сразу не женятся. Это только в сказках бывает, чтобы встретились, полюбили и тут же поженились, а потом жили долго и счастливо.
- А ты что ли не любишь тётю Элен?
Щёки у папы стали красными, как яблоки, он встал и отвернулся к рабочему столу.
- Это не важно, что я чувствую, Алан. Что чувствует тётя Элен намного важнее. А она…
- А она тебя любит, я уже спрашивал! Мелисса говорит, что если вы поженитесь, то тётя Элен сразу автомистически станет моей мамой.
- Как-как? – удивился папа.
- Автомистически, - объяснил Алан. – Ну, то есть, сама собой.
- Автоматически, - сказал папа, улыбаясь. – Эта твоя Мелисса неправильно употребила слово. Надо говорить «автоматически».
Он снова присел на корточки, чтоб Алан не задирал голову. Алан посмотрел папе в глаза и подумал, что папа почему-то грустный. Даже сейчас, когда улыбается. А потом ему показалось, что он оказался в каком-то другом месте и совсем один. В этой комнате было пусто. То есть не совсем, а так, словно в ней давно никого не было. Книги забыли, как открываться, стулья не помнят, когда на них последний раз кто-то сидел, а на стенах висели фотографии с какой-то рыжей девочкой. Он успел развернуться к двери, через которую вошёл и из-за двери из темноты коридора, его кто-то позвал по имени. Потом Алан понял, что зовет не кто-то, а папа и вышел из незнакомой комнаты. И тут же оказался в папиной, лаборатории, голова кружилась как после двухдневной голодовки, а папа с беспокойством смотрел на него.
А потом он его взял на ручки и понёс наверх, в его комнату. И тётя Элен по дороге к ним присоединилась, она что-то спрашивала у папы, Алан даже услышал какое-то длинное слово на О, а потом заснул. А когда проснулся, тётя Элен сказала, что они с папой обязательно поженятся в начале весны, а он, Алан может не беспокоиться больше.
И он не стал беспокоиться, раз поженятся, то он сможет называть тётю Элен мамой. И, наверное, тогда можно будет повесить на холодильник ту красивую картинку, которую он спрятал за книги со сказками, что стояли теперь в шкафике в его комнате. Надо было просто немного подождать.



Глава 67. День бракосочетания. Северус

Сегодня был странный день. Элен Картер исполняла данное ему обещание, становилась миссис Снейп. С самого утра приехала какая-то её подруга, на взгляд Северуса довольно страшненькая, хотя это ему было совершенно безразлично, просто именно он открывал ей дверь. В угоду традициям Элен не вышла из комнаты. Жених не должен видеть невесту раньше времени. Господи, какое это имеет значение, они почти два месяца живут вместе. Ну, то есть в одном доме, поправился он. Почти сразу вслед за мисс Ханной Ньюмен явился Абель Торнтон, а ещё через полчаса Дональд МакКинли, который вызвался быть его шафером. За завтраком на кухне собрались только мужчины. Ханна собрала еду на поднос и поднялась к Элен в спальню. Алан увязался за ней. В результате за кухонным столом атмосфера царила натянутая, хотя Северус думал, что будет хуже. Наверное присутствие Дональда сглаживало ситуацию. Северус не выяснял с Абелем отношений, но прекрасно понимал, что у блондина были бы шансы на взаимность Элен, если бы не он, Северус.
Он не один раз спрашивал её, уверена ли она в своём решении. Ему бы не хотелось, чтобы она ломала себе жизнь только из-за данного ему обещания. Правда, скорее всего играло роль то, что так они быстрее разделаются с говорливыми маггловскими юристами.
Он не понимал, что особенного в этом дне, по мнению Северуса в их ситуации надо было просто подписать документы, а традиции послать к чёрту. Он даже собирался спуститься в лабораторию, как обычно, но Дон и Абель воспротивились и ему пришлось их послушаться, к тому же ничего срочного не было. Тогда он строго позвал Алана из закрытой комнаты Элен и принялся заниматься с ним чтением и письмом. Свадьба свадьбой, а учёба по расписанию. Впрочем, видя волнение малыша, Северус вскоре оставил и это. Он облачился в предназначенный для сегодняшнего дня костюм, скривившись на совершенно ненужную на его взгляд, но необходимую в этот день по мнению окружающих бутоньерку, а потом помог одеться сыну. Алану специально для этого случая купили праздничный костюмчик с галстуком, жилетом, пиджаком и блестящими ботиночками. И ему даже сделали бутоньерку в точности как у Северуса. Мальчик неимоверно гордился костюмом и одновременно ужасно боялся помять или испачкать его. Даже к собаке не пошёл, не говоря уже о том, чтобы сходить прогуляться. Самому Северусу было скучно. Наконец подошло время ехать в магистрат, так что он в сопровождении сына, Абеля и Дона вышел, наконец, из дому и сел в машину. В магистрате подождали положенные пять минут до приезда невесты, подписали документы, выслушали краткую торжественную речь. Всё это время Северус был деловит и спокоен, словно подписывал очередной ежегодный контракт на преподавание зельеделия в школе Хогвартс. И когда прозвучала сакраментальная фраза: «Молодые, можете поцеловать друг друга!» - Северус обернулся к Элен абсолютно индифферентно, полагая, что это вроде печати на документе. И только когда он при-коснулся губами к её губам, до него дошло, что эта женщина только что стала его женой. И в этот момент его словно выключили. Дальнейшее происходило без его сознательного участия. Вместе со всеми он вышел из магистрата и сел в машину, теперь уже вместе с Элен и сыном. Потом они обедали в кафе, где он что-то ел, что-то говорил, а может быть даже шутил. В продолжение этого обеда он ещё несколько раз прикасался губами к губам Элен, потому что присутствующие просили их об этом. Северус не знал, как это выглядит со стороны, сам он при этом ничего не чувствовал. Он как будто уменьшился в размерах и занимал невообразимо маленькую часть себя, словно отбившийся от группы турист, который забрёл в полуразрушенный пустой собор и зачем-то забрался на ветхие хоры. Вокруг него царило запустение и гулкая тишина, доносящиеся снаружи звуки были едва слышны и неразборчивы. Этот маленький он, сохранивший способность осмыслять происходящее, словно бы выглядывал временами через покрытые паутиной витражные окна собора, видел происходящее снаружи и в абсолютном изумлении говорил : «Это моя ЖЕНА! Я теперь ЖЕНАТЫЙ мужчина!»
А потом они вернулись домой. Гости не собирались заходить, остались в машинах. Он помог выйти Элен, а потом взял на руки сына, чтобы отнести его к крыльцу, малыш не хотел пачкать праздничные ботиночки. Северус делал всё это по-прежнему совершенно автоматически. И бездумно кивнул, когда Алан спросил, правда ли, что он теперь «поженился на тёте Элен». А на следующий вопрос он ответить не смог и только вытаращился на Элен с совершенно деревянным выражением лица. На вопрос ответила она, и тогда его сын закричал «ура!», а внутри у Северуса снова повернулся невидимый выключатель, заставляя его придти в себя и одновременно погружая в пучину глобальной неуверенности во всём.



Глава 68. День бракосочетания. Элен

Элен плохо спала этой ночью и к тому времени, как приехала Ханна, уже встала, оделась и бестолково бродила по комнате. Делать что-либо она не могла, всё валилось из рук, только и сумела, что вытащить из шкафа предназначенное для регистрации платье. Ничего специального она не шила и не покупала. Платье было куплено несколько лет назад, тогда же один раз надето, а затем больше не было повода. Оно было ярко-синее, что позволяло соблюсти одну из традиций. В качестве нового она тайком от Северуса купила комплект белья, в безумной надежде, что возможно это пригодится. Старыми были туфли, она редко вставала на каблуки, поэтому туфлям было уже лет пятнадцать. А в качестве одолженной детали Ханна обещала прихватить свой палантин. Когда подруга, наконец, вошла в комнату, неся завтрак, у Элен чуть не вырвался вздох досады. Почти два месяца она жила практически в вакууме. Она очень боялась сглазить и не разговаривала о переменах в жизни не только с мамой, вообще ни с кем. Она перезванивалась с Ханной по скайпу минимум дважды в неделю, но обсуждала только вышивку и кулинарные рецепты. А три дня назад позвонила, чтобы попросить быть разом подружкой невесты и свидетельницей. Ну и привезти палантин в долг. Элен аж трясло от желания рассказать Ханне всё, что на неё свалилось, всё, что происходило в её жизни за эти дни, но за ней в комнату ввинтился Алан. А говорить об этом при ребёнке было нельзя. Наоборот, следовало поощрить к разговору самого малыша и подавив досаду, Элен порадовалась, что мальчик уже не боится незнакомых, ведь Ханну он никогда не видел раньше.
Когда Северус из-за двери позвал сына заниматься, Элен чуть не кинулась его в слезах расцеловывать, наплевав на традиции.
- Что-то ты нервничаешь, - заметила Ханна, запирая дверь.
- Предсвадебный мандраж, что ж ты хочешь, - криво ухмыльнулась Элен.
- А вот у жениха никакого мандража и в помине нету, как мне показалось.
Элен пожала плечами.
- Если он и волнуется, мы об этом никогда не узнаем.
- Железный характер?
- Иридоплатиновый, - хмыкнула Элен. – Железо по сравнению с его характером - пластилин.
- И откуда же ты знаешь, что он любит тебя?
- А с чего ты взяла, что он меня любит?
- Элен, ты же выходишь за него замуж. Если знаешь, что он не любит тебя, то зачем???
- Ну, во-первых, какие наши годы, может, полюбит ещё. Я ему не противна, это однозначно…
«Иначе давно бы отравил», - чуть было не пошутила она, но тут же одёрнула себя, шутка была даже не неудачной, а попросту идиотской. Просто очень трудно было сказать то, что она всё-таки сказала:
- А потом… Я его люблю.
- А как он в постели? – в лоб спросила Ханна.
Элен помотала головой:
- Понятия не имею. Его комната через коридор.
- Два месяца! И ничего?!
- Ну, у нас есть ребёнок, - рассмеялась Элен. И она принялась рассказывать. И говорила, говорила, говорила, пока не выдохлась.
- Ну не знаю, - заметила Ханна, выслушав рассказ. – Я видела этого полицейского там внизу. Он намного круче по-моему. И ты говоришь, что он…
- Забирай! Буду тебе признательна, если ты его уведёшь. Абель правда чудесный. Кажется вообще без недостатков. Идеальный муж.
- И что?
- Я люблю другого. Ты же помнишь мою завиральную индейскую теорию.
- Ну, в общих чертах, а что?
- Ты же понимаешь, что между волком и медведем я выберу волка.
- Ну да, - усмехнулась Ханна. – Мужчина должен быть зол и поджар.
- И это тоже. Но Северус не злой. Просто очень замкнутый и суровый. И к тому же идеалист.
- Что, ещё идеалистичнее, чем ты?
- Я по сравнению с ним прагматик в квадрате.
- Ты???
- Я. Ты про койку спрашиваешь, я уверена, что он иногда об этом думает. Всё-таки такой взгляд трудно с чем-то перепутать, если хоть раз на тебя так смотрели и ты поддалась, то потом узнаешь это.
- Ну и?
- Он иногда на меня так смотрит, когда думает, что я не вижу, а если я замечаю, то краснеет и отворачивается. Он, сама понимаешь, не девственник. Намёки понимать должен, а я намекала. Кроме того, так уж мне повезло, что я в первый же день смогла к месту сказать всё от-крытым текстом. Ему краснеть по возрасту не положено, а он смущается настолько, что даже я при всей неопытности не могу не заметить. Ему что-то мешает, Ханна. Он себе что-то выдумал и я даже догадываюсь, что именно. Знала я одного такого с похожими тараканами. Не та же порода, но масть одна.
- Слушай, а ты его хочешь?
- Чего ты дурацкие вопросы задаёшь?
- Да просто знаю тебя немного.
- Действительно, немного. В этом отношении я сама себя хорошо не знаю. Тогда, в России я, сама понимаешь, не распробовала как следует.
- И с тех пор…
- Никого. Но в данном случае я совершенно уверена, что хочу. И ребёнка тоже хочу. Одного мне мало. Ты же видела Алана. Видишь, какие у него замечательные дети получаются.
Элен рассмеялась, нервозность как-то спала. Пять минут спустя после отъезда мужчин они с Ханной спустились вниз и поехали в магистрат.
Северус действительно выглядел очень спокойным. И когда стоял рядом с ней на регистрации, и когда надевал ей на палец кольцо. И его рука, протянутая, чтобы она могла проделать эту же процедуру, не дрогнула. Это спокойствие, чтобы не сказать равнодушие, заставило Элен снова занервничать. Впрочем, кто же не нервничает на собственной свадьбе. Тем более, она от многого отказалась. Всё-таки белое платье, родные и друзья, танцы, всё это должно было быть. Хотелось бы хотя бы чуть более взволнованного жениха, а то у него такой вид, словно он на еженедельном шопинге в супермаркете. А как деловито он повернулся, чтобы поцеловать её. Господи!!! Поцеловать!!! Элен даже запаниковала на секунду, а потом паника ушла, потому что прикосновение губ случилось, а вот поцелуя так и не было. Сначала сердце кольнула обида, но потом он выпрямился, и Элен увидела его глаза. Совершенно ошеломлённое выражение было в них в этот момент. Абсолютный беспримесный шок.
Она поглядывала на Северуса в продолжение всего обеда и всякий раз замечала в его глазах это отсутствующее выражение, а иногда искру удивления. И сама она удивлялась, как он может в таком состоянии производить на окружающих адекватное впечатление. Он разговаривал, улыбался, отвечал на вопросы, даже выполнял просьбы. Ну, на свадьбе даже если гостей всего трое, они всё равно будут требовать, чтобы молодожёны целовались. Северус каждый раз послушно исполнял это требование и умудрялся несмотря на полный автопилот сделать так, что только она одна знала: никакого поцелуя нет, есть только довольно крепкое и умеренно продолжительное соприкосновение губ. Он продержаля в этом состоянии до самой прихожей.
Он внёс Алана и поставил его на пол. Малыш сегодня вёл себя очень тихо, словно боялся помешать. А теперь он потянул Северуса за рукав и спросил:
- Папа, а ты по-правдашнему теперь женился на тёте Элен?
Северус молча кивнул.
- Значит, тётя Элен теперь мама?
Элен взглянула на Северуса и поняла, что время действия автопилота закончилось. Он стоял столбом, словно машина, у которой сел аккумулятор. Ей пришлось решать самой.
- Да, малыш, - улыбнулась она, наклоняясь и целуя мальчика в щёку.- Я твоя мама.
И тогда Алан закричал «ура!», а Элен, выпрямившись увидела, что лицо у Северуса стало в точности как в ту ночь, когда он впервые возник на этом пороге.



Глава 69. День бракосочетания. Алан

Сегодня тётя Элен и папа женятся. Утром он встал, умылся, потом услышал, как внизу кто-то пришёл и посмотрел с лестницы. Папа открыл дверь и впустил какую-то тётю. А потом почти сразу пришли дядя Дон и дядя Абель. И Алан пошёл на кухню завтракать. Только тёти Элен там не было, а новая тётя сказала, ему, что она в своей комнате, потому что такая традиция. Что такое традиция Алан уже хорошо знал, это такая бессмысленная вещь которую нужно делать потому что так делал папа и папа папы и папа папиного папы и так далее. Но к тёте Элен все равно хотелось, поэтому он пошёл наверх за тётей Ханной.
- Доброе утро, тётя Элен! – заявил он, - а можно я тут буду завтракать?
- Можно. А папа с дядей Абелем там не ссорятся?
- Нет, они тоже завтракают. И дядя Дон. И говорят, чтобы папа в лаболаторию не ходил, потому что сегодня свадьба.
- Не в «лаболаторию», а в лабораторию, Алан.
- В ла-бо-ра-то-ри-ю, а что такое свадьба?
- Свадьба, это когда люди женятся.
- Я в кино про няню МакФи видел! Там ещё снег шёл и платье стало белое-белое. А ваше белое платье где?
- Я буду в синем платье. Белое не обязательно.
- Но в белом красивее. В белом как принцесса.
- Ничего, у нас с тобой папа принц.
- Правда?
- Почти. Если бы его мама в своё время не вышла замуж за его папу, то наш папа носил бы фамилию Принц.
- Это не по-настоящему.
- Главное, чтобы он был принцем по характеру, Алан, - это уже сказала тётя Ханна, и Алан немножко заробел. Раньше тётя Ханна не приходила, но раз или два Алан слышал, как мама говорила с ней в компьютере.
- А сейчас бывают принцы и принцессы? – спросил Алан, уже ни к кому специально не обращаясь.
- Конечно. Мы же живём в королевстве, нами правит королева, а её дети и внуки принцы и принцессы.
- Как в сказке?
- Нет, по-настоящему, поэтому они не всегда такие уж красивые и благородные. Просто люди как люди, и нам живётся куда проще, чем им.
- Почему?
- Потому что они никогда не могут делать что хочется, а всё время делают, что должны. И всё время за ними следят журналисты, чтобы потом всем рассказать, что они делали, куда ходили, с кем встречались, о чём разговаривали и как были одеты, - сказала тётя Ханна.
- А, это я знаю. Нас такие тоже спрашивали, когда мы уходили из того зала с людьми в платьях. Тётя Элен ещё на них сердилась. Только я забыл, как она их называла. «Чёртовы…»
- Не повторяй, Алан. Это нехорошие слова. Мне не следовало их говорить, но когда человек устал и рассержен, он иногда говорит что-нибудь слишком экспрессивное.
- Какое?
- Что-нибудь грубое, что позволяет немного расслабиться. Надо стараться говорить такое пореже. А если уж очень хочется, то лучше одному, чтоб тебя никто не слышал. Тебе полегчает и никто не обидится.
Алан внимательно слушал, запоминая.
- Чему ты ребёнка учишь? – засмеялась тётя Ханна.
- Я дело говорю! – улыбнулась тётя Элен. – Лучше усвоить такое сразу, а то ведь мы скоро поедем знакомиться с бабушкой. А моя мама с годами стала похожа на свою маму. Иногда бывает трудно выдержать, так что мало ли.
Про бабушку Алан раньше не слышал, и это было очень интересно, но из коридора позвал папа, сказал, что пора заниматься. И он выбежал наружу.
Они с папой почитали, но скоро уроки закончились, потому что папа очень волновался, и алан тоже волновался. А вот делать было совсем нечего, потому что в таком красивом костюмчике не побегаешь, и не поиграешь с собакой. А ещё Алан ужасно боялся, что из бутылочки, в которую вставили букетик цветов и спрятали в кармашек на груди, выльется вся вода, если он будет неосторожен. Хоть папа и говорил, что ничего не будет, и собачью шерсть он сможет убрать, Алан всё равно сел, и просто сидел, ждал, когда они поедут жениться.
Потом они приехали с папой, дядей Доном и дядей Абелем в какой-то красивый дом, подождали тётю Элен и тётю Ханну, а потом ещё важный дядя в чёрном костюме и с галстуком в виде бантика говорил про «священное таинство брака» и всякое сложное, и играла музыка, а он, Алан , подал папе и тёте Элен золотые колечки и они надели их друг другу на пальцы и поцеловались. Дальше все взрослые подписывали какие-то очень важные бумаги, а потом они поехали в кафе есть торт и пить шипучку. А потом, уже вечером, они вернулись домой на машине дяди Дона, а дядя Абель поехал с тётей Ханной. И папа на руках перенёс его на крыльцо. И в коридоре Алан спросил наконец то, о чём так хотел спросить уже целых полдня.
- Папа, а ты теперь поправдашнему поженился на тёте Элен?
- Да, Алан.
- И мне теперь можно называть её мамой?
И папа тогда взял и замолчал. Только стоял и смотрел на тётю Элен. А она сказала «конечно».
И тогда Алан закричал : «Ура!»



Глава 70. Брачная ночь. Северус

Северус сидел на своём привычном месте, держа в руке чашку, которая успела стать любимой. Но чувствовал он себя точь в точь как в ту ночь, когда впервые сюда вошёл. Словно не было добрых семи недель общения. Словно он сел в это кресло только что, и только что впервые взял в руки эту чашку. И никогда до сего дня не видел Элен Картер. Ему приходилось делать специальное усилие, напоминая себе, что она каждый вечер сидит на этом самом месте за работой как сегодня. Так же как в ту первую ночь они сидели в молчании, не зная, что сказать друг другу. Тикали часы, чашки тихонько стукались о блюдца, когда их ставили между глотка-ми, иголка с едва слышным шипением протаскивала за собой сквозь ткань нитку.
Даже погода была точно такая же. Ветер громко выл за окном, только вместо снега швырял в стекло капли дождя, на дворе был март и к ночи погода испортилась, лило как из ведра.
Северус точно так же как в январе почти не отрываясь смотрел на руки незнакомой ему женщины, руки, грациозно порхающие в круге света от лампы. Он видел эти руки десятки раз, он смотрел на них каждый вечер, но сейчас на безымянном пальце поблескивало кольцо. Именно оно притягивало взгляд Северуса, а в мозгу билась одна единственная мысль: «Моя жена. Это моя жена. На божескую милость, у меня теперь есть жена!»
Он смотрел, как Элен Картер подносит чашку к губам, как отпивает горячий тёмный напиток и красиво ставит чашку назад на блюдце. Действительно грациозные движения. Совсем незнакомая женщина. Северус никак не мог понять, почему этот день превратил Элен Картер не только в Элен Снейп, но и в абсолютно неизвестного ему человека. Куда делась женщина, к которой он успел привыкнуть, с которой было комфортно посидеть вечером в гостиной за чашкой чая? Ничего не изменилось, они всё так же сидят на своих привычных местах, всё так же пьют чай из тех же самых чашек. Правда сегодня ещё у каждого есть блюдце с куском свадебного пирога, но и пирог тоже случался неоднократно за те семь недель, что они провели в этом доме. Не каждый день, но и это было.
Что же изменилось? Ведь давным-давно они договорились, что поженятся, чтобы у него были официальные права на сына. Он, разумеется, сомневался в том, что она сдержит слово, но это было в порядке вещей, это было понятно. Как и то, что слово она в конце концов сдержала, так чего теперь нервничать? Если бы он чувствовал неуверенность до сегодняшнего дня, это было бы понятно и со всех сторон правильно. Но теперь-то что? Чего ему нервничать?
Ответ пришёл сам собой, заставляя Северуса физически ощутить, как заполыхали щёки. Он хотел её. Все эти семь недель их отношения не выходили за рамки приятельских, если не считать того самого первого утра, хотя и тогда ничего не было. Северус тщательно следил за этим, а те два её поцелуя в щёку… ну так не в губы же. Но при этом он не мог отделаться от того, что она женщина. Нет, его не мучали эротические сны ночами, и избавляясь от обычной утренней эрекции он о ней не думал. Но временами, когда она играла с Аланом, он вдруг представлял её беременной, беременной от него, Северуса, и тут же осознавал, что должно было произойти, чтобы это случилось. Это не было полноценной фантазией, но одно только осознание, что он об этом подумал, заставляло его заливаться краской и отворачиваться. А уже в следующую секунду перед его мысленным взором вставала Лили, какой он её помнил сразу после школы, и это было невыносимо. Пару раз Северус попробовал сказать себе, что Лили уже давно умерла, а он ещё жив, но становилось только хуже. Потому что Северус по-прежнему пребывал в уверенности, что это в конце концов его вина. Попытка сказать себе, что взаимность ему никогда не светила, тоже успехом не увенчалась, потому что дело не во взаимности, а в верности, а это уж целиком его дело. И потом Элен наверняка была бы шокирована, заикнись он об этом. Она, конечно, что-то там говорила тогда, первым утром, насчёт того, что она не против, но Северус успел к ней присмотреться и понял, что она не относится к женщинам, готовым на всё и сразу. Так что всё это было сказано под влиянием минуты или вообще, чтобы его успокоить, он тогда здорово нервничал.
Короче говоря, мысли о близости с Элен Картер всякий раз вызывали у Северуса массу не самых приятных эмоций, тем более странно было, что мысли эти возвращились регулярно, и он должен был честно сказать себе, что Патрикей Кузьмич был прав: его осторожное «она не вызывает у меня отвращения» - это на самом деле вполне активное «да, я её хочу».
А вот сейчас на дворе была кромешная темень, время шло к полуночи, а она была его же-ной. ЖЕНОЙ!!! Конечно, она согласилась за него выйти только ради Алана, но с другой стороны, они ни разу не оговорили, что брак будет фиктивным. Значит по идее… По идее он может сегодня пойти не в свою, а в её комнату. Он имеет на это право, более того, это стало его обязанностью. Супружеский долг, так это называется. Только вот… Он вспомнил кое-что ещё. Из подросткового возраста. Родители терпеть друг друга не могли, постоянно грызлись между со-бой, а отец по пьяной лавочке и руки распускал неоднократно, но это почему-то совершенно не мешало ему регулярно требовать от матери близости. Северус довольно долго не замечал этого, а когда осознал, что означают отцовские более чем прозрачные намёки, долго не мог понять их обоих, потому что мать всегда подчинялась. Ворча и всячески демонстрируя своё нежелание она тем не менее всегда следовала за ним по шаткой лестнице наверх, а потом из их комнаты раздавался надрывный скрип пружин видавшей виды кровати. Северус скорее проглотил бы язык, чем спросил у матери почему она соглашается, и тем более не мог помыслить о том, чтобы спросить у отца, что ему нужно от столь отвратительной ему женщины. Ему оставалось только делать собственные весьма неутешительные выводы о том, что видимо подобного рода контакты у многих людей совсем не предполагают любви или хотя бы симпатии, не то что взаимной, а хотя бы односторонней. Сам Северус принимал участие в таких действиях всего полдюжины раз и то поневоле и с применением стимуляторов, вспоминать об этом не любил и вывел для себя только одно: раз Лили предпочла ему Джеймса, то ему придётся обходиться без этого. Зелье мужского покоя долго его выручало, но последние даже не три, а четыре года он его не принимал. Будучи директором Хогвартса он это зелье не пил, просто потому что дел было столько, что кровать будила только одну мечту – лечь, заснуть и желательно, чтобы не будили хотя бы неделю. Никаких других ассоциаций при слове «постель» у Северуса тогда не было. А вот сейчас они были, не то, чтобы очень конкретные и подробные, но совершенно определённо регулярные. И по его мнению это было непорядочно, потому что он не любил Элен Картер. И она вряд ли любила его, мало ли, что она сказала той ночью Алану. Не ему же.
Они не смотрели сегодня кино и не разговаривали, занятый каждый своими мыслями. Даже договариваться об этом не пришлось. Как-то само собой так получилось. Интересно, сколько ещё она будет вышивать, думал Северус. Сегодняшний день был для неё нелёгким, но похоже она не собирается идти наверх. Словно ждёт, что он уйдёт первым. Чай был допит, а пирог съеден и Северус решил немедленно вымыть посуду. Таким образом он давал ей шанс в его отсутствие подняться наверх. Он практически надеялся, что когда он вернётся в гостиную её уже там не будет. Оказалось, что надеялся он зря. Она всё ещё вышивала. Северус видел, как она устала, сидела через силу. Он постарался придать своему голосу самый безразличный оттенок и построил фразу самым нейтральным образом.
- По-моему уже поздно. Не пора ли закончить на сегодня? Ты же устала, я вижу.
- Да, пожалуй пора, - она сказала это как-то неуверенно, но воткнула иглу в органайзер и выключила компьютер. Северус первым пошёл по лестнице, чтобы показать ей, что не намерен посягать на неё. Он хотел, чтобы она увидела, что он открывает свою дверь, по его мнению это должно было её успокоить. Он уже взялся за ручку, когда сзади раздался голос Элен:
- Северус, я далека от желания навязываться, но если мы и после свадьбы будем спать по разным комнатам, нас не поймёт в первую очередь наш собственный ребёнок. В моей комнате кровать, как ты знаешь, достаточно широкая.
И она вошла к себе, оставив дверь распахнутой настежь. И Северус на деревянных ногах пересёк коридор, вошёл и притворил дверь. А когда обернулся, она стояла спиной к нему и через голову стягивала с себя платье. Он остолбенел не в силах оторвать взгляда от белой кожи и чёрного кружевного дезабилье, которое моментально вызвало не только резкую вполне предсказуемую физиологическую реакцию, но и волну мощной паники. Его накрыло столько одно-временных мыслей, фантазий, эмоций, предположений и сомнений, что выплыть и так было практически нереально, а тут к тому же над всей этой бушующей пучиной стояла словно гневная богиня Лили, и прессинг вины перед ней делал всякие попытки барахтаться заведомо без-надёжными.
«Это моя жена!» «Что мне делать?» «Какая красивая женщина!» «Я люблю Лили!» «За-чем она это делает?» «Я хочу её! Мерлин, как я её хочу!» «Она показывает, что тоже хочет или только что готова подчиниться необходимости?» «Я не имею права на такое, я люблю Лили. Мне нельзя!» «Поцеловать её! Прикоснуться! она моя жена!» «Это наверняка всего лишь долг для неё. Не может быть, чтобы я нравился». «Невозможно!» «Но она сама это выбирает!»
Это была не первая паника в его жизни, но ему показалось, что до этого были цветочки, а вот сейчас самые что ни на есть ягодки. Потому что в конце концов оба предыдущих раза чисто случайно не закончились смертью. С покойника, как говорится, взятки гладки. А теперь на это надежды нет. И когда она обернулась к нему, Северус заговорил. Микроскопическая не поддавшаяся панике часть сознания слушала весь тот бред, что он нёс, и ужасалась. Нет, ну надо такое выдумать? Хочу, но не могу, чушь какая! Да никто в здравом уме не поверит, что зелье мужского покоя может давать настолько пролонгированный эффект. Это уже не говоря о том, что в принципе, учитывая отсутствие на нём длинной и широкой мантии, только слепой не заметит, что он совершенно в этом аспекте здоров. Хорошо ещё, что ткань на брюках плотная. Не дай бог она решит проверить, правду ли он говорит.
Четверть часа спустя он лежал на одной половине кровати под своим одеялом и приходил в себя. Она ничего не стала проверять, слава Мерлину. Просто кивнула и чуть не довела его до инфаркта тем, что спокойно разделась до конца, расчесалась и только после этого влезла в ночную рубашку, причем даже близко не такую как в тот самый первый раз. У этой не было рукавов, зато было декольте. Затем она, слава богу, улеглась под одеяло и даже отвернулась, так что он смог призвать из своей комнаты пижаму и второе одеяло, переодеться, на всякий случай повернувшись спиной к кровати, и лечь на свою половину. Немного успокоившись, Северус понял, что без посещения санузла не заснёт, так что на некоторое время покинул спальню, поэтому не слышал всхлипов под соседним одеялом.




Глава 71. Брачная ночь. Элен

Стежок, ещё один и ещё, и новая нитка, а потом новая пасма. Скучное место, но почти не требующее умственных усилий, как всегда при зашивании фона. Погода совсем как тогда в конце января, только вместо метели ливень. Но вой ветра за окном, тиканье часов, стук чашек о блюдца и шорох нитки, которую она протягивает сквозь ткань, такие же. И атмосфера точно такая же как в ту ночь, когда она открыла ему дверь впервые. А самое странное, что создают эту атмосферу отличия. Тогда она заканчивала работу, а сейчас только начала. И тогда на их пальцах не было обручальных колец. Это теперь её муж. Её любимый муж. А она его жена. Как же хочется поцеловать по-человечески, прижаться всем телом и обнять, и чтобы он тоже обнял. Как хочется посмотреть на него без трёх слоёв одежды, коснуться, провести пальцами по коже. Боже мой, ты же мой муж, Северус! Кто из нас мужчина, хотела бы я знать? Это твоя обязанность, сказать эти слова. Открой уже рот. Я же знаю, что тебе этого хочется, практически уверена в этом. Ну же! Мне осточертело вышивать, я думаю совершенно не об этом. Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Боже мой, только не придумывай всякую ерунду, забудь про Эванс хоть на пару минут! Пойми, наконец, что она плевать на тебя хотела с верхушки астрономической башни, что ты ничем ей давным-давно не обязан. И раньше-то был обязан не так, чтобы сильно. Северус, скажи уже, что пора идти наверх. Слава богу, дождалась. Что?! Вот же… Нет, выдохнули, вспомнили, что он у нас человек травмированный. Господи, да если бы эта Эванс не померла, я бы её своими руками придушила! Почему я должна это говорить? А ведь придётся и прямо сейчас, иначе потом его из гостевой комнаты клещами не вытянешь!
- Северус, я далека от желания навязываться, но если мы и после свадьбы будем спать по разным комнатам, нас не поймёт в первую очередь наш собственный ребёнок. В моей комнате кровать, как ты знаешь, достаточно широкая.
Вот так, и дверь открытой оставить, чтоб у него выбора не было. Нечего тут выделываться и играть в идиотское благородство. Сомневаешься – спроси открытым текстом. Впрочем, я и так продемонстрирую своё отношение к вопросу. Господи, как странно. Второй раз раздеваюсь при мужчине с подобными намерениями и опять совершенно не стесняюсь. Врача стесняюсь больше, ей-богу. О! Какое лицо! Я всё-таки, кажется, нравлюсь, опять же и молния у него на брюках с трудом держится. Что?! Черт побери, я воспользуюсь его совой, пошлю письмо Поттеру, выклянчу у него хроноворот, отправлюсь на этот грёбаный пятый курс к озеру, дам по башке этой наглой компании и открытым текстом скажу все, что я думаю о поведении этой…этой… Вот чёрт, это надо же настолько уважать мужа, чтоб даже мысленно не назвать её как-нибудь сильно непечатно! Тем не менее я ей всё скажу на месте и чтоб Северус слышал. Может тогда что-нибудь изменится. Уф! Ладно, Северус. Ты, стало быть, очень хотел бы вы-полнить супружеский долг, но пока не в состоянии? Зелье ты принимал годами? Ты меня за дуру держишь, милый? Или просто испугался до такой степени? А вот интересно, что будет, если молния не выдержит? Вот я сейчас поснимаю всё до конца, расчешусь… Может быть всё-таки подойти и обнять? Нет, он упрям как пень, только хуже будет. Всё, лёг. Боже мой, замужем всего пару часов, а уже тянет подумать о муже «мой козёл»! Это неправильно, но кто виноват? Ладно, оба, он – потому что козёл, а я - потому что не проявляю достаточного понимания. Выходит, зараза! В ванную! Как будто трудно догадаться зачем! Это была моя первая брачная ночь, а кое-кто мне её радикально испортил! Не реветь, не реветь… ну только если тихонько и пока его нет.



Глава 72. Последняя глава

Северус снова сидел в той дешёвой забегаловке, где состоялось его первое конспиративное свидание с Поттером. Мальчишка в последнем присланном совой сообщении просил о встрече, мотивируя это тем, что должен кое-что ему передать. Разница была только в том, что на улице был конец весны, да пришёл Северус на этот раз раньше мальчика-который-может-иногда-вести-себя-как-положено. Впрочем, ждать себя долго Поттер не заставил, вошёл в зал, когда Северус только-только поставил перед собой картонный стакан с ядовитой шипучей жидкостью, пить которую стал бы только под угрозой авады.
Мальчишка сходил к кассе, притащил себе как в прошлый раз ведёрко жареной картошки и сел.
- Доброе утро, профессор.
- Доброе, - согласился Северус. - К делу, Поттер.
- Я раньше не мог, - виновато сказал мальчишка. – Никак не получалось забрать, чтоб всё было тихо. А вы не напоминали, вот я и молчал.
- А теперь внятно, Поттер. Так, чтобы я вас понял.
- Ваши воспоминания, сэр. Ну, которые вы мне тогда отдали, перед…
- Договаривайте.
- Ну, перед тем как умерли. То есть, это я подумал, что вы умерли.
- И что «мои воспоминания»?
- Я их вам принёс назад. А то как же вы столько времени с дырами в памяти.
Северус отметил, что если бы всё происходило раньше, он бы уже обозвал Поттера кретином, не запомнившим ничего существенного из школьного курса. А сейчас ему смешно. На-до же, какую формулировку выбрал «дыры в памяти». Он бы ещё «перерывом в биографии» это назвал. Северус даже усмехнулся бы, если бы не то, что возвращать себе эти воспоминания ему не слишком хотелось.
- С чего вы взяли, Поттер, что у меня дыры в памяти остались?
- Но как же…
- Вы же после меня вроде бы с Дамблдором окклюменцией занимались. Насколько я его знаю, он был вам должен теорию объяснить. Судя по тому, что мне он это делать не рекомендовал.
- Не рекомендовал? – переспросил Поттер.
- Ну да, так же как до этого «попросил» с вами позаниматься.
- Он не давал мне никакой теории. Я просто так понял, что если воспоминание из головы убрать, то там пусто. Ну, как обливиэйт.
- Пусто в голове у вас, Поттер. Ветер гуляет, можно сказать. И обливиэйт качественный – это не просто стирание памяти. Как бы вам объяснить?..
Северус вздохнул, собираясь с мыслями. В голову ему неожиданно пришло сравнение, с домом, которое он услышал от Элен в самом начале их знакомства.
- Представьте, Поттер, что ваше сознание – это дом. Причём дом вполне определённого размера и планировки. Вы с ним родились, его размеры заданы, но комнаты этого дома сначала пусты и большей частью заперты. Проживая жизнь, вы делаете в комнатах ремонт, постепенно открывая их. Вы клеите обои, настилаете полы, белите потолки. А потом вы наполняете комнаты вещами, каждая из которых – воспоминание. Сувенир, посмотрев на который, вы снова переживаете какие-то минуты своей жизни. Какие-то вещи мы берём в руки чаще, какие-то реже. Какие-то спрятаны в кладовке, дверь в которую не просто заперта, а ещё и обоями сверху заклеена. У каждого из нас есть такая комната, о существовании которой мы заставляем себя забыть. Так вот, Поттер, если двадцать лет кряду у вас на стене висела фотография в рамке, а потом вы внезапно её отдаёте, то на обоях остаётся след, понимаете? Тёмное пятно невыгоревших обоев. И вы помните, какая именно фотография там висела. И даже помните свои ощущения от этого воспоминания. Но это воспоминание о воспоминании. И со временем могут тускнеть детали, подробности и ощущении будут забываться. Выгорят вровень с остальной стеной обои или другая фотография на этой стене появится. Кстати хороший обливиэйт – это именно замена одного воспоминания на другое. И чтоб форма рамки непременно совпадала. То есть у вас утащили одну фотографию и оставили взамен другую, похожую, но не идентичную. Плохой обливиэйт – это когда у вас фотографию стащили и пятно на обоях высветлили, но осталось пустое место и вы помните, что раньше его там не было. Ну а очень плохой – сами должны понять… Ну, что вы на меня так уставились, Поттер? У меня что, лебединые крылья за спиной выросли?
- Вы так понятно всё это объяснили, сэр. Почему?..
- Потому что вы слушали. Если бы вы слушали меня на уроках, вам бы тоже многое было понятно, Поттер. Хотя допускаю, что меньше нынешнего, во-первых, я был и остаюсь сторонником того, что школьник должен сам выяснить ответы на возникшие у него в ходе урока вопросы. Если вам всё разжёвывать и в рот класть, вы никогда ничему не выучитесь. А во-вторых, я никогда не хотел быть учителем, Поттер. Да ещё учителем обязательного предмета. Я до сих пор придерживаюсь мнения, и никто меня не переубедит, что на мои уроки приходили форменные бараны. Разумеется, были и исключения, но они, как водится, только подтверждали правило. Вы и ваши однокашники вели себя в большинстве своём как обезьяны с сигаретой на пиротехническом заводе. И постоянное слежение за дюжиной пар рук, чтобы ни один не начал экспериментировать без спросу, отнюдь не прибавляло мне настроения. А конкретно с вами мне надо было к тому же носиться как с тухлым яйцом. А самое главное, я точно знал, что вы все можете вести себя как положено. Но не делаете этого. Раньше я этот вывод делал на основании собственного поведения, когда сперва все варианты просчитываешь, потом все предосторожности предпринимаешь, и только после этого приступаешь к эксперименту. Причём в одиночку, потому что если я напортачу и ошибусь, то никто не обязан превращаться в мокрое пятно со мной за компанию. Сейчас я ещё чётче понимаю, что был прав.
- Именно сейчас?
- Да, Поттер, потому что сейчас я учу шестилетнего ребёнка. И он соблюдает, можете себе представить, технику безопасности. А вы и ваши однокашнички попадали ко мне в одиннадцать лет. В одиннадцать, Поттер. И всё равно устраивали безобразия на моих уроках.
Говоря всё это, Северус с удивлением чувствовал, что всё это его больше не трогает. Он не заводится от этих воспоминаний, словно они тоже кому-то отданы и стали памятью о памяти. Да, он и сейчас говорил раздражённо, но отдавал себе отчёт в том, что успокоится и забудет об этом едва выйдет из этой забегаловки. Да и сейчас по меркам хогвартского периода он был не то что не зол, а даже в своём роде благодушен. И Поттер это заметил.
- Вы очень изменились, сэр, - тихо сказал он.
- И вы тоже, Поттер, - пожал плечами Северус. – Посудите сами, в школе мне приходи-лось каждое «сэр» клещами из вас вытягивать. Πάντα ῥεῖ καὶ οὐδὲν μένει.
И отвечая на немой вопрос собеседника сам себя перевёл.
- Всё течёт, всё меняется, Поттер. Давайте уже эти воспоминания и разойдёмся. У нас обоих, я полагаю, есть дела.
Поттер вручил ему уменьшенный до размера флакона для духов сосуд с воспоминаниями, который Северус засунул поглубже в карман куртки. После этого встреча, собственно, была закончена. Северус встал, коротко кивнул мальчику-который-кажется-слегка-поумнел и вышел на улицу.
Когда он вернулся домой, жены и сына не было. Не было и собаки, что Северуса вполне устраивало. Он увеличил сосуд до его нормального размера и с отвращением уставился на него. Память о памяти у него тоже была весьма цепкой. Он помнил, что отдал Поттеру и сознавал, что возвращение подлинных воспоминаний может стать источником нестерпимых мук. И он испортит этим жизнь не только себе, но и своей семье. К слову «сын» Северус за эти месяцы основательно привык, а вот слова «жена» и «семья» всё ещё не укладывались у него в сознании. Даже про себя он произносил их осторожно, вставляя в предложение так бережно, словно ста-вил на стол хрупкую фарфоровую статуэтку. Вслух же эти слова вообще произнести было не-мыслимо. Да и потом, какая она ему жена, если спят они по его же вине рядом, но не вместе? И какая может быть семья, если они не муж и жена? И всё-таки сейчас он сказал про себя именно «семья». Элен и Алан, они часть его жизни, и ему хочется, чтоб эта жизнь оставалась по край-ней мере безмятежной. Однако в этом сосуде тоже была его жизнь. Какая бы она ни была, это была его жизнь, его память, вправе ли он выкинуть её? Всё течет, всё меняется. Северус вдруг подумал, что дело как раз в этом. С того момента, как он увидел своего новорождённого сына, его жизнь потекла вперёд. Сперва медленно и неторопливо, потом, словно прорвав плотину, бурно и стремительно, сейчас река его жизни, кажется, выбралась на равнину и потекла спокойно, даже, пожалуй, основательно. А до этого все годы, что он провёл в Хогвартсе, это было болото. Болото со стоячей дурно пахнущей водой, болото, где год за годом всё шло без изменений, без шанса на что-то повлиять, без надежды хоть на что-нибудь, кроме покоя после смерти. Даже если не думать об этом ежеминутно, ощущение затхлости и неизменности, а оттого безысходности, не могло никуда деться. И сейчас выливать в спокойную реку изрядную порцию гнилой болотной воды отчаянно не хотелось. Но это была его жизнь.
Кроме того, был один пункт однозначно говорящий в пользу возвращения себе этих воспоминаний. Нельзя любить одну женщину, а хотеть при этом другую. Если он вернёт себе эти воспоминания, то мысли о том, что он был идиотом, когда наврал Элен про зелье мужского покоя, перестанут ему докучать. Он станет к ней равнодушен. Только вот хочется ли ему становиться равнодушным? До сего дня он ещё мог бы в один прекрасный момент найти выход из создавшегося двусмысленного положения. Сам он не поверил бы в выдуманную им чушь, но Элен, вполне возможно, поверила или, по крайней мере, сделала вид, что поверила в его объяснние того факта, что они всё ещё не живут как муж с женой. Если даже она только сделала вид, что верит, то как только он скажет, что действие зелья кончилось, ей придётся или стать его женой de facto или выдумать свою причину отсрочки. Если же он вернёт себе воспоминания, то о близости с Элен не будет и речи. Да уж, невозможно съесть пирог, оставив его при этом на тарелке. В прихожей раздались голоса Элен и сына, а также стук когтей счастливо скачущей вокруг собаки. Северус спрятал сосуд на верхнюю полку кухонного шкафа и решил, что он вернётся к этому вопросу позже. День прошёл как обычно. И как обычно же пришёл вечер, и новый фильм, который она включила на одном из экранов компьютера. На этот раз она поставила экранизацию оперетты, так что Северус был разочарован. Он не слишком жаловал музыку, просто не понимал её, а сюжет обещал быть легковесным и бесполезным. Вот разве что фильм шёл по-русски, а значит он в очередной раз воспользуется недавно выученным языком. Однако история его совершенно не заинтересовала и постепенно он перестал вслушиваться, а мысли повернули туда, куда поворачивали весь день. К сосуду с воспоминаниями, припрятанному на кухне словно заначка алкоголика. Мысль о том, чтоб рассказать о встрече с Поттером Элен у Северуса даже не мелькнула, потому что это были только его воспоминания и только он сам должен был всё насчёт них решить. Мысли ходили по кругу словно осёл на мельнице и успели за два часа длинного фильма надоесть Северусу хуже горькой редьки. Рефреном повторялось в них имя Лили, сейчас даже без воспоминаний Северусу казалось, что он предал её, изменил. Сам факт того, что живёт в одном доме с другой женщиной и время от времени думает, что хорошо бы всё-таки превратить их фиктивное супружество в фактическое. Пусть думает нечасто, но ведь думает же. И даже прикоснулся к этой другой пару раз ночью, пока она спала. И вдруг из задумчивости его вывел крик главного, что ли, героя оперетты. Лощёный брюнет с усиками в нелепом пенсне и криво надетом судейском парике кричал расхристанному нагловатому красавчику: « Да просто мне в голову не могло придти, что когда я где-нибудь ухаживаю за чьей-нибудь женой, какой-нибудь нахал, вроде вас, в этот момент ухаживает за моей!»
Северус остолбенел. Вырванная из контекста фраза, неизвестно кем сказанная и непонятно к чему относящаяся, поразила его как громом. Он долгие годы искупал вину перед женщиной, которой был попросту безразличен, которая никогда не давала ему ни малейшего шанса, и лишь терпела его присутствие. Для которой он состоял из сплошных недостатков, на которые она ему постоянно указывала и требовала устранить, даже не обещая при этом ничего взамен. Стоило ему однажды оплошать, как она навсегда отвернулась от него и вздохнула, надо пола-гать, спокойно. Он из-за неё плакал, маялся по неделям бессонницей, не ел ничего сутками, потом ради неё предавал, лгал и притворялся годами. И годами же рисковал жизнью, спасая её ребёнка, защищая того, кто не испытывал к нему благодарности ради той, которая ни разу не была с ним более чем вежливой и терпела его общество только пока он был единственным волшебником в её окружении. Он спасал её ребёнка, пока его собственного сына унижали, мучали и воспитывали домовым эльфом. Ненависти к ней не было, но осознание всего этого, пришедшее с фразой из прошедшего мимо сознания фильма, словно вынуло Лили из сердца, оставив только в памяти. Внутри стало прохладно и пусто, и это ощущение было совершенно непонятным и непривычным. Казалось, будто от него осталась только наполненная холодным воздухом оболочка, нет под кожей ни мышц, ни костей, ни прочего телесного устройства, один только воздух, благодаря которому тело держит форму. Даже мозга и то не было, в голове ощущалось то же самое холодное дуновение. Это странное чувство не поймёшь эйфории или ошеломления продержалось с минуту, потом тело снова заявило о себе, но осталось удивление. Мозг как будто раз за разом внимательно осматривал сердце в поисках неведомо куда пропавшего чувства. Пустота изумляла неимоверно. Словно выпал больной зуб. Болел годами, когда еле ныл, когда вызывал желание отравиться, настолько боль была невыносимой, а теперь зуба не было. И боли не было. Я язык раз за разом нащупывал пустоту там, где раньше был источник непереносимых мук. Приди на место любви ненависть или хотя бы презрение, Северус понял бы это. А не пришло ничего. Словно всё это происходило не с ним, а с кем-то другим. Хоть вот с тем брюнетом в скособоченном парике, который выкрикнул фразу, произведшую на Северуса столь мощное впечатление.
Он как обычно принял душ и как всегда надел пижаму, он спокойно пожелал жене спокойной ночи и выполнил свою ежевечернюю обязанность гасить свет над кроватью. Он привычно повернулся на бок спиной к ней и как много раз до этого сделал вид, что спит. Сна однако не было ни в одном глазу. Выждав не меньше часа и убедившись, что Элен уснула, Северус тихо выбрался из постели и пошёл вниз на кухню. Вынув из шкафчика пресловутый сосуд он поставил его на стол, подумал и достал из кладовки бутылку красного вина. Когда он открыл буфет и потянулся за бокалом сзади раздался голос Элен.
- Мне тоже достань.
Она спустилась так тихо, что от неожиданности Северус вздрогнул и едва не выронил бокал из рук. Он вынул из буфета второй и, поставив их на стол, вытащил из ящика штопор.
- Я разбудил тебя?
- Вряд ли ты бы смог. Я не спала.
- Почему?
- Волновалась за тебя.
- За меня?
- Ты был сам не свой весь вечер, а после фильма так и вовсе выглядел словно тебя пыльным мешком по голове ударили.
- Это было настолько заметно?
- Скажем так, это было заметно всякому, кому ты дорог. Кому неинтересно, тот приглядываться не будет.
Она снова это сказала. Она говорила это достаточно регулярно. Северус ни разу не сказал ничего подобного. Он не хотел врать и не был уверен, что скажет правду, если признает вслух, что она стала для него чем-то большим чем обязательное приложение к его сыну. К тому же Северус сам для себя затруднялся определить кем именно стала для него эта женщина, которая перед богом и людьми, но не перед ним самим была его женой. Он не хотел её потерять, но почему? Северус неоднократно задавался этим вопросом раньше, сейчас все стало ещё неопределённее.
Он молча откупорил бутылку и разлил вино по бокалам. Она подошла к холодильнику, так же молча достала оставшийся от ужина нарезанный сыр и пару мандаринов, сняла с сыра защитную пленку и поставив блюдце на стол, села напротив.
- За что пьём?
- Я собирался пить один, так что о тостах как-то не подумал, - усмехнулся Северус.
- Тогда я бы предложила выпить за то, чтоб ты со мной поделился грузом. Ты ведь, кажется, имел уже случай убедиться, что вдвоём волочь телегу легче чем одному, даже если там двойной груз проблем.
- Пожалуй, только уж очень я косноязычен в тех вопросах, которые требуется осветить.
Она подняла свой бокал и чокнулась с его бокалом, который всё ещё стоял на столе. Отпив глоток, она посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась одними уголками губ.
- Я помогу, если что.
- Что ж, пусть будет так. Когда-то надо поговорить и об этом, - он в свою очередь пригубил вино. – Как ты полагаешь, любовь даётся человеку только один раз?
- Вероятно да, если речь идёт о любви. Но это очень сложное понятие. И есть много других состояний, которые охотно принимают за любовь. Сознательно или бессознательно любовь чем только не подменяют.
- Например?
- Чаще всего влюблённостью. На втором месте, я полагаю, страсть. Про остальное и говорить не стоит.
- То есть влюбляться можно многократно, а любить только один раз?
- Может, и не один, я думаю, если любовь была, но один из любящих, ну, к примеру, рано умер, то оставшийся жить может полюбить вторично.
- Разве это не будет изменой тому, первому?
- Тот первый умер. Причём я думаю, что если эта вторая любовь придёт, то это случится не через неделю и даже не через год.
- Но всё равно…
- Не всё равно. Человек имеет право быть счастливым. Имеет право жить счастливо.
- А как же неразделённая любовь?
- Ты хочешь знать моё мнение, не так ли? – уточнила она.
- Разумеется. Зачем переспрашивать?
- Потому что оно может не совпадать с твоим, и я хочу подчеркнуть, что моё мнение только моё. Я не навязываю его тебе и не требую его разделить, но сама вряд ли изменю свои взгляды. Я достаточно много думала над этим.
- Хорошо, я понял.
- Многие говорят, что любовь слепа, по-моему это не так. Слепа влюблённость. Объект кажется некой сияющей фигурой, совершенством, существом без недостатков. Смотреть на не-го – всё равно, что смотреть на солнце. Глаза слезятся, а пятен за ярким светом не видно. Да что пятен, черт лица толком не разглядеть. К счастью мы не приспособлены к тому, чтобы долго глядеть на солнце. И вот когда свет через некоторое время притухает, мы в состоянии посмотреть на человека трезво. Мы видим то, чего не замечали будучи влюблёнными. И тогда или мы понимаем, что перед нами чужой человек, к которому мы равнодушны, или который нам даже неприятен, или этот человек остаётся нам дорог и мы не хотим его терять. Если так случилось, то это любовь. Любовь видит всё, но на что-то сознательно закрывает глаза. Влюблённость не видит ничего, кроме образа, созданного воображением и имеющего мало общего с реальностью. То, что называют первой любовью, мало у кого заканчивается как в сказке, потому что на самом деле это влюблённость, которая случается у юных неопытных людей, и очень немногие обладают в этом возрасте достаточной мудростью и могут оперировать опытом родителей (то есть тем, что они видели у себя в семьях), чтобы пережить падение розовых очков. Большинство молодых людей воспринимает своё прозрение весьма однозначно.
- И как же?
- Им кажется, что их предали. Что предмет их огромной любви всё это время притворялся не тем, что он есть на самом деле. Человек, с которого упали розовые очки оскорблён. Грубо говоря, юноша обнаруживает, что его принцесса способна громко сморкаться, а девушка выясняет, что у её принца воняют носки. Очень трудно бывает уяснить себе, что дело в изменившейся точке зрения, а не в изменившемся возлюбленном.
- Это всё о взаимном.
- Неразделённой тоже бывает только влюблённость. Это как костёр. В него надо подкладывать топливо. Когда топливо подкладывают оба, костёр исправно горит. Когда хворост носит только один человек, костёр неизбежно рано или поздно погаснет. Правда бывает, что человек сжигает на этом костре всего себя, и тогда костёр гаснет вместе с человеком. К счастью, это случается очень редко.
- К счастью?
- Конечно, к счастью. Такой человек оказывается лишённым права на счастье. Разве это справедливо? Подумай о себе самом. Разве справедливо, что ты несчастен?
- Почему ты думаешь, что я несчастен?
- Потому что ты не разрешаешь себе быть счастливым. Не позволяешь себе делать что хочется, даже если это никому не мешает. Потому что ты хранишь верность выдуманному образу и не разрешаешь себе насладиться реальностью. Заодно ты делаешь несчастной меня. Я словно Леди Шалот вижу жизнь лишь в зеркале, как череду мутных отражений. У меня нет почти ни-чего настоящего. Только Алан. Если бы у меня был только он, вероятно, мне бы хватило. Но кроме него есть ты, Северус. Всякий раз, как ты украдкой касаешься меня, ты заставляешь моё сердце сжиматься в предвкушении. Заставляешь меня подумать, что вот сейчас я наконец в полной мере почувствую себя желанной. Я всякий раз надеюсь, что смогу доставить тебе удовольствие. И каждый раз это кончается разочарованием.
- Я думал, ты спишь.
- Я знаю, что ты так думал.
Северус помолчал, цедя вино маленькими глотками.
- Слушая тебя, я готов был согласиться с каждой отдельной мыслью. Может быть не сразу, может быть не полностью. И я не готов был признаться тебе в том, что согласен. Но вывод из всего этого напрашивается совсем уж неутешительный.
- Правда? И какой же?
- Я оказываюсь инфантильным идиотом, который на пятом десятке лет до сих пор не понял, что такое любовь, который всю жизнь делал Мерлин знает что во имя непонятно чего и теперь мучает своим изуродованным характером и тараканами окружающих. Если всё это так, почему ты меня терпишь?
- Потому что люблю тебя. Вижу всё это и всё равно люблю. К тому же это не совсем так. Всё не так страшно, как ты описываешь. А ещё, я, знаешь ли, верю, что Бог знает, как лучше. Или, словами вольтеровского героя, всё к лучшему, в этом лучшем из миров.
- К лучшему?! – эта фраза подействовала на Северуса как кнут на лошадь, он встал на дыбы. – Пока я спасал ребёнка чужой мне женщины, вот этого самого выдуманного бесскверного образа испускающего неземной свет, моего собственного сына мордовала банда мерзавцев! А я этого не знал!
- Тише, ребёнка разбудишь.
Северус на полуавтомате наложил заклятье тишины на дверь и совершенно автоматически в очередной раз отметил, что она удовлетворённо кивнула.
- Раз уж мы начали разговор о том, что меня беспокоит, - хмыкнул он, - то скажи, неужели ты совсем меня не боишься?
- Я не поняла, тебя беспокоит, что я тебе не боюсь?
- Меня беспокоит, что ты хорошо скрываешь страх.
- Я не скрываю страха, я его не испытываю. А тебя, похоже, беспокоит то, что ты не веришь собственным глазам.
- Я не могу им поверить.
- Почему?
- Потому что я волшебник. А ты – нет.
- Ну и что?
- Я могу то, чего не можешь ты.
- А я могу то, что недоступно тебе.
- Не уверен.
- Правда?
- Даже если ты скажешь, что я не умею петь или вышивать, я могу научиться или использовать магию.
В ответ она рассмеялась.
- Никакая магия не поможет тебе забеременеть и родить. А уж о том, чтобы этому научиться, и вовсе речи быть не может.
- Но я говорил не об этом! Это физиология!
- Магия тоже. Это врождённая способность. У тебя есть способность колдовать, у меня – нет. У меня есть способность рожать, у тебя – нет. Не вижу проблемы в том, что является од-ним из основных условий выживания людей как вида.
- Что ты имеешь в виду?
- Что все мы разные, и это прекрасно.
- Но я могу сделать с тобой всё что угодно.
- Очень размытое определение. Приведи пример.
- Я только что сделал эту комнату звуконепроницаемой. Если я сейчас применю к тебе какое-нибудь малоприятное заклятие, тебя даже не услышат.
Элен вздохнула и посмотрела на него едва ли не с жалостью.
- А зачем?
- Просто потому что могу.
- Но я тоже могу. Подмешать тебе в чай какой-нибудь нейролептик, к примеру. Пары таблеток хватит для того, чтоб ты потерял всякую волю к сопротивлению, и я смогу сделать с тобой всё, что угодно. Вкуса, цвета и запаха он не имеет. Магии в нём нет. А можно и ещё проще. Встать среди ночи, когда ты всё-таки спишь, принести топор из подвала и шарахнуть тебя как следует по голове. Ты сколько детективов со мной вместе пересмотрел?
Северус опешил. Он хорошо помнил, что Элен сказала, когда зарождалась их традиция смотреть вместе кино по вечерам. Собственно, эти несколько месяцев они смотрели почти исключительно детективы: «Убийства в Мидсомере», «Комиссар Рекс», «Коломбо», «Инспектор Морс», «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона». Ему даже было интересно, хотя изредка и казалось, что она крутит эти бесконечные сериалы, чтобы показать ему, что магглы хорошо умеют раскрывать преступления. Но он никак не думал, что она делает это, чтобы по-казать, что магглы тоже могут убивать.
Элен отхлебнула вина и закатила глаза.
- О Боже! Воистину лучше женская логика, чем никакой. Теперь он думает, что я ему врала.
- Скорее преследовала не те цели, о которых сказала.
- Ничего я не преследовала. Мне просто нравятся детективы. А поскольку я их смотрю вполглаза, то нечасто запоминаю. Это позволяет мне смотреть их несколько раз с неослабевающим интересом. Как я тебе и сказала с самого начала, я под них быстрее вышиваю, но когда смотришь, мысли же какие-то появляются, правда?
- Правда, - кивнул он, но тон голоса был далёк от уверенности. Элен вздохнула.
- Северус, ну почему ты так уверен, что я должна испытывать страх? Я же твоя жена. Это противоестественно.
- Мой опыт говорит об обратном.
- Ты имеешь в виду родителей?
- Да. Причём не только своих.
- У нас с тобой не тот случай. Кстати, когда твои родители приняли решение пожениться, они наверняка испытывали друг к другу хотя бы симпатию, а никак не страх и ненависть.
- Ну, отец не знал тогда, что мать ведьма.
- Вот именно. Люди не любят, когда им врут. Они всегда стремятся выяснить правду, да-же самую неприятную. Правда потом многие жалуются и говорят, что лучше им было этого не знать. Есть люди, которые никогда не бывают довольны. Но в любом случае, если от человека что-то скрывали, то выяснив истину, он не может отделаться от мысли, что ему лгали с намерением причинить вред. Особенно в ситуации как у твоих родителей.
- Хочешь сказать, что если бы она призналась отцу до свадьбы, то они долго и счастливо жили бы душа в душу? – к Северусу вернулся его привычный сарказм и это слегка его успокоило.
- Нет, судя по твоим отрывочным высказываниям, твой отец не относился к числу мужчин, способных терпеть рядом женщину, хоть в чём-то их превосходящую. Скажи твоя мать отцу, что она волшебница, до свадьбы, и свадьба не состоялась бы. Это возвращает нас к тому, от чего мы отвлеклись. Всё к лучшему в этом лучшем из миров, потому что если бы эта свадьба не состоялась, ты не родился бы. И Алана тоже не было бы. И за кого бы я вышла замуж?
- За кого-нибудь получше, - проворчал Северус.
- А тебе не приходит в голову, что получше просто не существует?
Северус скептически хмыкнул, поднял бутылку и, получив её кивок, долил вина в бокалы.
-Не веришь?
Он пожал плечами.
- Не знаю даже, чем тебе помочь. Может, от глобальной проблемы перейдём к тому, что мучает тебя сегодня?
Северус решил, что хуже не будет. И вообще, её это тоже касается. Ведь это она только что призналась ему, что каждое его касание ждала продолжения и ждала с надеждой, а не на-оборот. И открытым текстом сказала, что любит его. Не только что он дорог, или что она в нём нуждается. Он тоже должен в чём-нибудь признаться. Ещё знать бы, в чём? Он сам ничего не понимает. Северусу очень не хватало Патрикея Кузьмича, он очень точно всё расставлял по полкам и называл вещи своими именами. Но в конце концов, это его жена. И если кто запутывал что-то в их совместной жизни, так только он. А она…
Господи, да за все эти месяцы она ни разу не готовила второй раз на обед то, что ему не слишком понравилось! А ведь он ни разу не сказал открытым текстом, что ему что-то не нравится. Он всегда вежливо говорил спасибо. Это было второе за вечер озарение. Оказывается всё это где-то в нём откладывалось, неосознанно он ежедневно и ежечасно собирал статистику её поведения. Со статистикой её реакций было хуже. Он следил за этим сознательно и теперь систематизировать информацию не мог. Он не знал, как она будет реагировать на то, что он скажет. С другой стороны, она только что сказала, что любит его… И о Лили она знала. Не всё, естественно, но и этого достаточно.
- Ну хорошо, - решился наконец он. – На данный момент меня очень беспокоит вот это.
Он достал из шкафчика сосуд с воспоминаниями, поставил его на стол и добавил:
- Причём сейчас он меня беспокоит даже больше, чем когда я получил его днём.
- Я так понимаю, это не алкоголь и даже не какое-то архиопасное или редкое зелье, - констатировала она, с интересом посмотрев на бутылку, а потом внимательно поглядев ему в глаза.
- Это то, что я отдал Поттеру три года назад.
- Твои воспоминания, - задумчиво протянула она и спросила, - Почему они тебя беспокоят? Ты не помнишь, что ему отдал?
- Прекрасно помню, - невесело ухмыльнулся Северус. – Это-то меня и беспокоит.
Он ещё раз повторил короткую лекцию о природе воспоминаний и решился, наконец, осторожно сказать о том, что она имеет для него значение.
- Понимаешь, ты часть моей жизни, я не хочу тебя потерять, хотя и не могу понять, что именно ты для меня значишь. А если воспоминания станут столь же острыми как раньше…
- Приятно слышать.
-???
- Приятно слышать, что ты не хочешь меня терять, - улыбнулась Элен. – А что измени-лось со времен получения этого несюрпризного сюрприза?
Против воли губы Северуса расползлись в ухмылке. Его забавляла её манера выражаться, временами она была весьма нетривиальна, но почему-то он практически всегда понимал, что она имела в виду. Вот как, например, сейчас.
- Мне трудно объяснить. Я бы сказал, что изменилось всё, но это слишком расплывчатое объяснение. И я не понимаю, как я отношусь к тебе, как я отношусь к себе, и что мне делать с изменениями. И если я сейчас верну в голову вот это, то не исчезнут ли от этого изменения.
- Из твоих сумбурных признаний, я делаю вывод, что изменения тебе скорее нравятся.
- Не уверен.
- Господи, да что стряслось-то?! Ты меня заинтриговал – дальше просто некуда.
- Ты моя жена!!! Как я тебе могу такое сказать?!! И при этом ты всё равно всё это знаешь, и я всё равно хоть кому-то да изменяю такими словами, а я не хочу…
- Ты что, разлюбил Лили? – спросила она, не веря своим ушам.
- И как я должен к этому относиться? – Он не стал оспаривать очевидное. Хорошо, что хоть она это сказала, раз у него язык до сих пор не повернулся. - Я, знаешь ли, всегда считал, что любовь даётся один раз и навсегда, и полагал, что она меня уже посетила.
- Слава тебе, Господи! Наконец-то мой муж начал приходить в себя и перестанет терзаться на пустом месте. Северус, мне так хотелось это сказать, но в моём исполнении да в твои уши это прозвучало бы наветами ревнивой женщины. А сейчас выпей ещё один бокал для расслабления, закрой глаза или отвернись и попробуй представить, что с тобой говорю не я, а кто-то другой. Кто-то, кому ты хоть немного доверяешь в житейских аспектах. Ну, отвернись, кому говорю!
- Я уж лучше глаза закрою, - сказал Северус и действительно прикрыв глаза откинулся на спинку стула.
- Северус, ты в детстве встретил хорошенькую вежливую девочку, у которой было всё, чего тебе недоставало и мучительно хотелось. У неё была любовь родителей, безопасность, принятие и признание, опрятность, покладистый лёгкий нрав. Ну и симпатичное личико. А кроме того, ты нутром почуял, что с ней что-то не так. Именно поэтому ты к ней решился по-дойти. Она не была полностью идеальной, ей чего-то недоставало, как и тебе, это давало тебе шанс. Это самое «не так» заключалось в том, что она не могла комфортно себя чувствовать с ровесниками. Она была очень социализированной, но она была ведьмой, она была не такой, как другие и от неё требовали это скрывать, а единственным ребенком, знавшим её тайну была сестра, излучавшая зависть и ревность. Ей нужна была компания, и она согласилась с тобой водиться. Она согласилась не потому что ты ей нравился, а просто потому что у неё не было выбора. Но даже до школы она держала тебя на дистанции, а в школе…
- Дистанция стала ещё больше, - продолжил не открывая глаз Северус. – Я знаю это лучше, чем ты.
- Уверена, что знаешь, я хочу сказать, что это не была любовь. Это была зависимость. Зависимость, которая длилась очень долго. Я уверена, что тебе было бесконечно хорошо, когда она всё-таки позволяла тебе приблизиться. Ты испытывал близкий к экстазу восторг во время каждого разговора, не так ли?
- Так, - удивлённо приподнял он брови и широко открытыми глазами уставился на неё. Но Элен не заметила. Она говорила глядя в пол.
- А потом, расставшись, чувствовал опустошение и физическую усталость. И с трудом мог расслабить лицевые мускулы, они словно были сведены в каком-либо выражении, которое тебе обычно не свойственно.
- Да, - ещё более удивлённо подтвердил он.- Откуда ты знаешь?
Она лишь отмахнулась, словно говоря, что тут и понимать нечего.
- Северус, скажи, ты хоть раз в компании Лили чувствовал себя легко и свободно? Не радостным, не восторженным, не виноватым, а просто самим собой какой есть? Было ли тебе комфортно в её присутствии?
- Нет, - не задумываясь ответил Северус, на секунду ужаснулся очередному предательству, тут же понял, что это была правда, и она вовсе не означает, что ему было плохо, отнюдь нет. И одновременно, поскольку он уже дважды за сегодняшний день проговаривал метафору про дом внутри нашего сознания, он вспомнил, что эту метафору подарила ему жена почти сразу после знакомства. И тогда же Элен сказала ему, что не имеет права выискивать в нём недостатки и требовать, чтобы он изменился. И она никогда не искала их. И ни разу за все эти дни Северус не услышал ничего похожего на: «И зачем я только с тобой связалась?» - или тем более - «Никто из моих друзей не понимает, почему я вообще с тобой разговариваю». И он мог быть самим собой.
По вечерам в компании Элен он отдыхал. Естественно всё не было так уж сахарно. Севе-рус часто боялся, что скажет и сделает что-то не то, но со временем этот страх посещал его всё реже. Как раз здесь с Элен Картер он действительно чувствовал себя удобно. С ней было так же комфортно, как в своё время с домовым. Только вот… Северус покраснел. Домового он никогда не хотел коснуться. Вспомнив Патрикея Кузьмича, Северус осознал, что домовой был прав ещё несколько месяцев назад, когда говорил, что он может что-то дать Элен. Уважение – да, несомненно. Он её уважал. Финансовую стабильность. Это было естественно, Серж Санфруа в магическом мире вернулся к приёму заказов на зелья, а учитывая, что теперь он работал только на себя и не волок на себе учебно-воспитательный процесс Хогвартса, не говоря о том, что к погибшему, гореть ему в аду вечно, Лорду на собрания не ходил, он мог принимать их больше чем раньше. Так что у него были деньги, но при этом Северус чувствовал себя в каком-то непрерывном отпуске. Он работал не по 20, а всего по 5-6 часов в день, а остальное время мог спокойно заниматься с сыном, помогать жене по хозяйству и просто отдыхать.
Северус поймал себя на мысли, что второй раз за вечер мысленно назвал Элен женой. А один раз даже сказал это вслух, чего практически никогда не делал. А ещё он хотел её. Он при-знался себе в этом и не покраснел в первый раз за всё то время, что они жили в одном доме. Ли-ли не пришла ему сейчас на ум. Даже не так! Северус о ней вспомнил, ведь вспоминал всякий раз, как думал о чём-то подобном. Но виноватым он себя сейчас не почувствовал. Во всяком случае не перед Лили. Скорее он ощутил некоторую вину перед Элен, которую заставил так долго ждать. В конце концов – это же естественно, испытывать влечение к собственной жене.
Северус посмотрел на Элен долгим, внимательным и очень определённым взглядом. По-том посмотрел на сосуд с воспоминаниями и встал. Она тоже поднялась и они оказались совсем рядом. Северус взял жену за плечи и шагнул ещё ближе. Первый поцелуй получился сам собой. Потом он бормотнул уменьшающее вес заклятие, поднял её и понёс в их комнату. Должна же быть хоть какая-то романтика, если по его вине первая брачная ночь так задержалась. Не говоря уже о том, что пора бы успокоить её насчёт связи с матерью. Он подумал, что может быть это и не любовь, но определённо нечто близкое. И если бы кто-нибудь с очень хорошим метафизическим слухом очутился в коридоре второго этажа после того, как за ними закрылась дверь, то он определённо услышал бы, как в спальне разбились два зачарованных зеркала и подумал, что теперь этим людям обеспечено добрых 14 лет удачи, ведь разбить зачарованное зеркало и больше никогда в него не смотреться – это к длительному везению.



Глава 73. Необязательный эпилог.

Необязательный эпилог.

Лондон, площадь Гриммо, дом Блеков, Гарри Поттеру.

Поттер, полюбуйтесь на вложенную в конверт колдографию и ответьте мне откровенно на два, нет, на три вопроса:
1. ЧТО? ЭТО??! ТАКОЕ???!!!
2. Какого чёрта?
3. Вам, учитывая торчащую оттуда записочку, жить надоело?
Северус Снейп.

P.S. Милостивый государь, на первые два вопроса не отвечайте. Профессор и так всё прекрасно понимает, а вы всё правильно сделали. Историю надо знать, и мемориальная доска на доме в Запретном лесу совершенно необходима. Вот и миссис Снейп меня в этом вопросе полностью поддерживает. А вот насчёт третьего вопроса, хорошенько подумайте. Всё-таки прав был дедушка Антонина Эразмовича Долохова, морской офицер, когда говаривал: «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт!» Лучше бы не рисковать, этак-то.
Патрикей Кузьмич, домовой.

Гарри Поттер тихонько рассмеялся, глядя на колдографию. Он, конечно ждал чего-то подобного, но позже. Не думал, что профессора потянет в Запретный лес так скоро. На колдографии крупным планом была изображена мемориальная доска с профильным портретом профессора зельеварения и ЗОТИ и надписью: «В этом доме в течение трёх лет жил и работал один из величайших героев Сопротивления Второй войны с Волдемортом, директор Хогвартса Северус Снейп»
Вообще-то, Гарри предпочёл бы написать там просто «величайший», а не "один из", но, к сожалению, такая инициатива не прошла бы никоим образом.
Отсмеявшись, Гарри взял перо и Написал на клочке пергамента:
«Хорошо, профессор. Только ради вас. Я назову его не Северус Альбус, а Альбус Северус».


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"