Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Заметки на полях

Автор: Sectumsempra
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:Уотсон/ Холмс
Жанр:Drama, Romance
Отказ:Все права у сэра Артура
Цикл:Неизвестные записки доктора Уотсона [6]
Фандом:Шерлок Холмс
Аннотация:Драбблы и мини, входящие в цикл "Неизвестные записки доктора Уотсона"
Комментарии:Я решила разделить драбблы на две категории: те, что входят в цикл и те, что написаны по экранизациям и не укладывающиеся в моё видение двух главных героев.
Разумеется, оба "сборника" будут и дальше пополняться.
Каталог:нет
Предупреждения:слэш
Статус:Не закончен
Выложен:2011-01-06 12:10:38 (последнее обновление: 2011.06.17 20:16:14)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Ленточка

Небольшой кусочек итальянских впечатлений наших джентльменов.
Джен, PG
Дополнение к циклу "Неизвестные записки доктора Уотсона"


Дом стоял в роще, на довольно почтительном расстоянии от деревни по соседству с Альбисола-Мариной. Принадлежал дом тамошнему трактирщику и хозяину маленькой гостиницы. До моря идти было полчаса, пляж был совершенно пустынный – такой небольшой пятачок гальки, окружённый прибрежными скалами. Местные там не бывали – предпочитали деревенский берег моря, а ещё лучше – подзаработать в Альбисоле, обслуживая приезжих.
В роще было небольшое озерцо, видимо, родниковое. Нередко там играли местные сорванцы. Правда, услышать их удавалось редко, а уж застать – и того труднее. Возможно, хозяин пригрозил им трёпкой, если они будут мешать его постояльцам, а, возможно, они просто стеснялись чужих. Во всяком случае, дети почти всегда оставались невидимками. Судя по следам, им было не больше десяти-одиннадцати лет – те, кто постарше, уже вовсю работали, помогая родителям, а если им удавалось отдохнуть, то они проводили время на море, купаясь, рыбача и тут же приготовляя свой улов на костре.
Как-то днём мы с Холмсом вернулись с пляжа, пообедали (пока нас не было, приходила служанка из гостиницы и накрыла на стол). Непросто привыкнуть к такому распорядку, а ведь тут ещё было принято ужинать. И если бы не ежедневное плавание, я бы точно набрал пару фунтов.
Мы уже предвкушали послеобеденный отдых – здешняя жара тоже была в новинку и заставляла сидеть в прохладе дома, когда со стороны озера раздался гомон ребятни. Но он раздражал не больше жужжания мух. Тут крики усилились, потом раздался топот ног – разбойники пронеслись прямо мимо нашего домика. Наступившую затем на мгновение тишину пронзил истошный детский плач. Какая-то девочка кричала по-итальянски: «Egli annegare! Он утонет!». Мы разом сорвались с места, выбежали из дома и кинулись к пруду. Девочка лет шести стояла у воды и причитала в голос. Увидев нас, она бросилась нам навстречу и почему-то сразу выбрала Холмса, лопоча что-то про своего кролика. Оказалось, мальчишки посадили его на доску и пустили в пруд. Зверёк дрейфовал не так уж далеко от берега, но девочка была маленькая, лезть в воду боялась. Я даже ничего не успел сообразить, как Холмс прямо в одежде вошёл в пруд. Когда он достиг мохнатого бедолаги, то вода доходила ему почти до пояса. Подхватив кролика, он вышел на берег и вручил зверька хозяйке.
Ребёнок не сразу осознал, что любимцу ничего не грозит. К тому времени, как кролик оказался в её руках, девочка уже икала от слёз. Я пытался как-то её успокоить, пока Холмс спасал утопающего, но та меня не слушала.
- Уотсон, дайте платок… Мой вымок.
Я достал из кармана платок и протянул его Холмсу. Тот присел на корточки и вытер девочке заплаканное лицо.
- Vedi? Tuo coniglio è vivo. (Видишь? Твой кролик живой.)
Как только девочка осознала, что всё в порядке, потому что кролик довольно бодро дрыгнул лапами, она проявила настоящий итальянский темперамент, и её бурные поцелуи достались в равной мере и спасённому, и спасителю, как и призывы благословения Мадонны и всех святых. Надо было видеть лицо Холмса, когда девчушка бросилась ему на шею, чуть не выронив своего любимца. Потом она засмущалась и убежала.
Мы обменялись с Холмсом довольно красноречивыми взглядами. Я как-то сумел удержаться от смеха, когда он шёл до дома, и с него текла вода. Дома, уже облачившись в халат, мой друг сам не выдержал и расхохотался.
История эта, впрочем, имела продолжение. На следующее утро, когда Холмс вышел на крыльцо дома, я услышал его восклицание: «О, Господи!» Поспешив к моему другу, я увидел, что на ступеньках лежит букетик лесных цветов, заботливо перевязанный розовой ленточкой. Я хотел уже поздравить Холмса с появлением такой необычной поклонницы, но вовремя прикусил язык.
Цветы тогда довольно долго стояли в кувшине на столе, а вот куда делась ленточка, я не заметил. Только по возвращении в Англию я неожиданно увидел её в книге, которую читал Холмс: ленточкой этой были заботливо переложены листы.



Глава 2. E Strano… E Strano…

Ещё один эпизод из итальянских каникул Холмса и Уотсона.Дополнение к циклу "Неизвестные записки доктора Уотсона"

Посвящается Ciaran

Примечание: «Травиата» шла в 1894 году в Карло Феличе точно так же, как болотная гадюка ползала по шнурку.


- Холмс, у вас поменялся репертуар, - заметил я как-то утром после завтрака.
Мы всё ещё находились в Генуе. Город оказался неожиданно интересным. Простые узкие улочки, по которым мы бродили часто без всякой цели, район Боккадассе, чьи разноцветные дома похожи на детские кубики и так же громоздятся друг на друга, - да мало ли необычного мы успели увидеть? Я уже не говорю о местных палаццо, о садах и виллах. Правда, мы до сих пор не были в театре Карло Феличе, и это было странно.
- В самом деле? – Холмс отложил скрипку.
- Думаю, что вы и сами это заметили.
Мой друг немного недовольно поморщился, но я вовсе не собирался делать какие-то выводы, тем более говорить об этом вслух.
- Наши вкусы часто меняются в зависимости от душевного состояния, - заметил Холмс.
Ну да, он, как обычно, предуведомил мою возможную фразу.
- Мы давно не были в опере, - сказал я без недомолвок.
- О! – Холмс возвёл глаза к потолку.
- Понимаю: в местном театре в репертуаре нет Вагнера, - я даже обиделся немного.
- Вот как раз Вагнера меня в последнее время не тянет слушать, - возразил мой друг. – Странно, но это факт. И на что бы вам хотелось сходить? Я не смотрел афиши.
- На «Травиату», например.
- Что? Уотсон, полно, ну что вы…
- А что вас так удивляет? Это красивая опера. Вас шокирует сюжет, Холмс?
- Нет…
Я так и не понял, смутился он или возмутился, что я мог так подумать.
- Но я читал когда-то «Даму с камелиями». Мне этого было достаточно.
- Но это же опера, дорогой мой, - продолжал настаивать я. – Там такая чудесная музыка. Неужели вы ни разу не слушали «Травиату»?
- Ни разу, - отчеканил он. – И не вспоминайте о системе Коперника, не надо!
Тут я не выдержал и рассмеялся.
- Ну, полно, полно, - проворчал Холмс. – Разумеется, я не настолько невежественен, и кое-какие мелодии из «Травиаты» могу вспомнить. Например, ту арию разобиженного отца – приятная мелодия… Да…
- И всё?
- Застольная, разумеется…
- Ну-ну, - усмехнулся я.
- Хорошо, я согласен. Смотрите афишу. Если эта опера там вообще идёт.
- Идёт, и билеты я уже взял, - улыбнулся я.
- Ну, доктор! – Холмс попытался придать себе суровый вид, но через секунду он уже смеялся, и я вместе с ним.
Так в нужный вечер мы оказались в Карло Феличе. В сравнении со многими европейскими театрами он был ещё очень молод, построенный только лишь в двадцать восьмом. Генуэзцы всячески превозносят свой город и свои достопримечательности, и театр исключением не был. Холмс с некоторым удивлением слушал мой рассказ о том, что в зале одна из лучших акустик в Европе, что Верди сотрудничал с этим театром, пусть и отказался писать оперу на столетие Колумба. Обновлённый два года тому назад зал являл собой образчик стиля рококо и сиял. Зная нелюбовь Холмса к партеру, я взял билеты в ложу.
Холмс окинул взглядом здешнее убранство и со скучающим видом уставился в оркестровую яму. Вежливыми хлопками поприветствовал дирижёра. Спектакль начался. На сцене довольно натуралистично был представлен салон Виолетты. Прима была в красном платье с кринолином и декольте. При каждом вздохе её довольно аппетитный бюст приковывал к себе многочисленные взгляды через театральные бинокли. Углы рта Холмса подрагивали. Я бросил на него выразительный взгляд. Потом я отвлёкся на само действие и перестал обращать внимание на реакцию друга. Я слышал пару раз чуть слышное хмыканье, когда Холмс, видимо, узнавал некоторые мелодии и был удивлён, что они, оказывается, из «Травиаты». Пусть меццо уже и вышла из возраста героини, тем не менее, голос у неё был превосходным. Заканчивался первый акт, Виолетта осталась на сцене одна. Где-то на середине её знаменитой арии я посмотрел, наконец, на Холмса. Он сидел с абсолютно каменным выражением лица, губы были сжаты в одну плотную линию. Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Возможно, у него есть какое-то предубеждение насчёт Верди, но не до такой же степени. Тут мой взгляд упал на его руку – пальцы с такой силой сжимали подлокотник, что побелели.
- Вам нехорошо? – шепнул я.
Он нетерпеливо мотнул головой и нахмурился.
Пожав плечами, я стал смотреть на сцену. Впечатление от доброй трети арии у меня было испорчено. Я мрачно покосился на Холмса и еле удержал восклицание. Его каменное лицо было не проявлением недовольства, а попыткой сдержать слёзы. Он даже взгляд в сторону отвёл.
А ведь прима не только хорошо пела – она ещё и играла. «Всегда свободна» звучало с подлинным отчаянием, хотя она улыбалась и цеплялась за кресла салона, пытаясь принять привычные изящные позы. Эта Виолетта умирала уже в первом акте.
Когда занавес закрылся, мой друг чуть ладони себе не отбил. Тем не менее, я всё же сказал ему:
- Мы можем уйти до четвёртого акта, если хотите.
- Посмотрим, - ответил он хрипло и откашлялся.
- Хорошо.
Холмс стоически выдержал второй и третий акты, но мы так и не досидели до конца. Как только Виолетта начала читать письмо Альфреда, он сжал мою руку, покачал головой и встал. Когда мы вышли на улицу, он издал долгий вздох облегчения.
- Пройдёмся? – предложил я.
- Нет. Не хочу.
Мы сели в первый попавшийся наёмный экипаж, благо их было много в этот час на площади, и доехали до отеля. Холмс упорно молчал, как будто набрал в рот воды. Что ж... Я тоже молчал. После того, как мы выпили кофе – увы, пришлось перейти на этот напиток, на котором итальянцы были просто помешаны (выпили, то есть сделали три глоточка из маленькой чашечки), Холмс достал скрипку, вставил сурдинку и отошёл к окну. У него была привычка поворачиваться спиной, когда он что-то разучивал или подбирал. Надо сказать, что запомнил Холмс довольно много, правда, обрывочно, и я чувствовал, что он постепенно начинал всё больше раздражаться, не в состоянии воспроизвести целиком некоторые куски. После пятого исполнения одного душераздирающего пассажа, я не выдержал.
- Довольно, - сказал я мягко, подойдя к Холмсу и берясь за запястье его руки, держащей смычок. – Мой дорогой, ведь можно купить партитуру. Не мучайтесь.
Мой друг послушно убрал скрипку в футляр. Мне было и приятно, что опера произвела на него такое впечатление, и немного смешно, потому что Холмс был похож на обиженного ребёнка, которому рассказали историю с плохим концом, и ещё я был несколько встревожен его упорным молчанием.
Наконец, уже в постели он неожиданно спросил:
- А вы слышали «Отелло»?
- Пока нет, - ответил я.
Холмс приподнялся на локте.
- Он идёт в Париже, это точно. Может быть, его опять возобновят в новом сезоне. Осенью наведаемся? – он улыбнулся.
Я рассмеялся и притянул его к себе.
- Обязательно.



Глава 3. Утро

Я больше вспоминаю даже не наш первый с Холмсом раз, а наше первое утро.
Я помню, как страшно волновался – даже не могу определить, чему больше: совершенной интимности этого события, делающей уже невозможным дальнейшее отступление? Или – смешно звучит – я боялся, что мой храп будет мешать Холмсу? Сейчас пишу эти строки и смеюсь.
Утром я проснулся, посмотрел на лицо спящего друга, а теперь и любовника, и мне тут же понадобилось принять позу, удобную для созерцания. Я подложил под голову руку, не отрывая от Холмса взгляда. Лицо его поразило меня абсолютно доверчивым выражением, брови даже немного приподнялись домиком, растрепавшаяся чёлка упала на лоб.
Холмс спал крепко. Хотя я мог бы и дальше лежать и смотреть на него, но армейская и врачебная заодно привычка погнала меня из тёплой постели. Осторожно погладив Холмса по щеке, я выбрался из-под одеяла.
Натянул кальсоны и брюки и отправился в ванную. Раньше, в холостяцкие времена, я обычно вставал позднее моего друга. Но врачебная практика приучила меня опять вскакивать и чуть свет, и посреди ночи.
Когда я заканчивал бриться, Холмс вдруг возник на пороге – в ночной сорочке, взлохмаченный. Он даже не проснулся толком, и открыл глаза только затем, чтобы сначала найти, где тут дверь, а потом кинуть на меня недовольный взгляд, который я поймал в зеркале. Я беззвучно рассмеялся, глядя на его сонную, мрачную физиономию.
Он подошёл ко мне, развернул к себе лицом, обнял, постоял так немного, погладил по голой спине, потом отпустил и, как лунатик, ушёл в спальню. Честное слово, я был так тронут! В таком вот несколько романтическом настроении я вернулся в спальню, думая, не рано ли я встал, не полежать ли с Холмсом ещё немного? Войдя и заперев дверь, я повернулся к кровати, прыснул, а потом и расхохотался: Холмс удобно устроился, обняв подушку и оккупировав наше ложе почти целиком.
- Какого чёрта вы вскочили в такую рань? – так я смог перевести его невнятное ворчание.
Рань не рань, но до завтрака было ещё далеко.
Рискнуть? Рискну. Приняв такое судьбоносное решение, я быстро скинул брюки и нырнул к Холмсу под одеяло, обнимая его сзади и потираясь свежевыбритой щекой о его уже начинавшую покалывать щёку.


Глава 4. Билли


24 декабря 1901 года.

Лестрейд пригласил нас с Уотсоном на вечеринку в Скотланд-Ярд. Это был довольно неожиданный жест с его стороны. Однажды он уже намекал, что его коллеги, начиная с инспектора и заканчивая любым констеблем, почтут за честь пожать мне руку. Хотя я был тронут, такая перспектива меня несколько пугала. Я, конечно, как утверждает Уотсон (и в чём-то я должен с ним согласиться), чувствителен к похвале в свой адрес, но не в таких количествах.
Мы договорились с Уотсоном, что я заеду за ним в больницу Св. Варфоломея к концу рабочего дня. Меня ждал неприятный сюрприз. Как сообщила молоденькая и симпатичная сестра, пятнадцать минут назад у Джона началась срочная операция: карета скорой помощи привезла мальчика двенадцати лет с острым аппендицитом.
В коридоре перед операционной сидела на стуле бедно, но опрятно одетая женщина и плакала. Я отошёл подальше и встал у окна, глядя на больничный двор.
Женщина всё не унималась, и её слёзы начинали нервировать. Так что я спросил, скорее из желания как-то отвлечь её:
- Там ваш сын, миссис?
- Да, сэр. Мой мальчик, мой Билли!
- Не стоит так волноваться. Доктор Уотсон – опытный врач.
- Сэр, может, и хороший, дай бог ему здоровья, да только Билли теперь выгонят с работы.
- Он работал?
- А как же, сэр. Жить на что-то надо.
- И где работал ваш мальчик? – я посмотрел на женщину.
- На обувной фабрике, сэр. Упаковщиком.
- Не такая тяжёлая работа. Но неудобства для хозяина, конечно, - посочувствовал я. – Не войдёт в положение?
Женщина отрицательно покачала головой. За то время, что я разговаривал с ней, я успел заметить, что замужем она никогда не была, сына прижила с кем-то, в Лондон приехала из провинции. Однако она была честной женщиной и старалась изо всех сил, пытаясь прокормить себя и сына, при этом изображала вдову, чтобы избежать сплетен. Жаль, жаль…
Тут дверь операционной открылась, и санитар вывез каталку, на которой лежал мальчик.
Женщина вскочила на ноги и стала нервно комкать платок, в ужасе глядя на белое лицо сына.
- Да что вы глядите на него, как на покойного? – раздался ворчливый голос Уотсона, - Жив он, и всё прошло успешно.
Я же смотрел на Джона и не мог отвести взгляда. И раньше я прекрасно знал, что он хороший врач, знающий. Но мне не приходилось наблюдать его в профессиональном качестве в случаях настолько серьёзных.
Он вышел в рубашке с закатанными рукавами, вытирая только что вымытые руки полотенцем. Вышел, спеша сказать несчастной матери, что с её ребёнком всё будет хорошо. Он довольно улыбался. Фельдшерица спешила за ним, на ходу развязывая его фартук. Уотсон наклонил голову, чтобы удобнее было его снять.
Мать мальчика что-то говорила ему, он отвечал, но я почти не слышал их. Я всё никак не мог себя заставить не смотреть на руки моего друга.
Наверное, в моём взгляде на Джона сквозило такое неприкрытое восхищение, что он взглянул на меня с шутливым упрёком и усмехнулся себе в усы.
- Пойдёмте, Холмс.
В кабинете Джон, отвернул рукава, пристегнул манжеты и надел пиджак. Он посмотрел на часы и закурил сигарету.
- Вовремя мальчика привезли, - сказал он. – Молодец парнишка. Мужественный. Боялся, но держался молодцом, молодцом. – Тут он запнулся. – Дорогой мой, не надо на меня так смотреть, вы меня смущаете. Вы же не хотите, чтобы я сидел с инспекторами за одним столом красный, как помидор?
- Вы меня просто потрясли сегодня, - признался я.
- Чем же? – усмехнулся Уотсон. – Тем, что вырезал мальчику аппендицит?
Он достал из шкафчика початую бутылку бренди, плеснул немного в стаканы и подал один мне.
- Вы прекрасно знаете – чем, - сказал я.
- Я бы мог прикинуться простачком, - улыбнулся Джон, - и напроситься на комплименты, тем более в ваших устах они редкость. Но не буду. Я понял, Холмс. И я очень тронут, поверьте.
Я поднял свой стакан и посмотрел на друга с нежностью.
- Ну, что же? – сказал Уотсон, погладив меня по плечу. – Направим стопы свои к стражам порядка?
- Прихватите нашатырь. Вдруг вам придётся приводить меня в чувства?
- С чего бы это?
- Наверное, от полноты этих самых чувств. Лестрейд захочет взять реванш за мой прошлый побег.
Мы рассмеялись.
- Кажется, этот Билли и его мать оказались в затруднительном положении, - заметил я, когда мы уже ехали в кебе.
- Да, увы, - отозвался Уотсон. - Лечение тоже выльется для них в большие расходы. И хотя, если всё пойдёт без осложнений, после Нового года Билли выпишут, ему нельзя будет какое-то время заниматься физическим трудом, тем более тяжёлым.
- Я вот подумал, что нам не помешал бы расторопный помощник, как вы считаете? – спросил я.
- Слуга для мелких поручений и посыльный? А почему бы и нет? Миссис Хадсон тоже могла бы пользоваться его помощью.
- Если мать Билли не будет против, предложим ему работать у нас?
- Попробуем, - согласился Уотсон.
После Нового года у нас на Бейкер-стрит появилось новое лицо. Мать Билли согласилась отдать мальчика к нам в услужение. Через некоторое время мы с Уотсоном стали относиться к нему скорее как к подопечному.
Что касается моего тогдашнего удивления, чувства открытия, связанного с Уотсоном, то я очень скоро взял обыкновение иногда заезжать за ним в госпиталь, когда мы собирались куда-нибудь вечером.
Это оказалось совершенно потрясающим – восхищение любимым человеком. И я не мог отказать себе в удовольствии переживать его снова и снова.


Глава 5. Этюд о бывшем друге

Мы сидели у камина. Холмс читал письма, я — свежий медицинский журнал, при этом поглядывая на моего друга. Он поначалу тоже на меня поглядывал — я чувствовал, а потом углубился в чтение какого-то письма, и я несколько минут лицезрел на его лице череду плохо скрываемых эмоций. Потом Холмс задумчиво застыл, держа лист в руке, и я решил рискнуть.
- Вы раздумываете, ответить ли на послание или отправить его в камин? - спросил я.
- Браво, Уотсон! - Холмс оживился, с улыбкой глядя на меня.
Разумеется, он знал, каким образом я пришёл к такому выводу, проследив за его взглядами.
- У вас получилось, - добавил он. - И выводы совершенно правильные.
- Ну, это очень легко, - улыбнулся я, радуясь, что к нему вернулось хорошее настроение. - И кто вам пишет, если не секрет?
- Честно говоря, я в раздумьях: стоит ли отвечать?
- Письмо не от клиента, - догадался я.
- Вы сегодня в ударе. Это от Виктора Тревора.
Конечно, я помнил ту историю с «Глорией Скотт» и рассказ Холмса о чуть ли не единственной дружбе, которая была у него в юные годы.
- И вы хотите сжечь его письмо? - удивился я.
- Понимаете, Уотсон, когда-то я писал ему — когда он только обосновался в колониях, но он мне не отвечал. А сейчас он пишет, что вернулся в Англию, потому что у его жены пошатнулось здоровье. Видимо, у него здесь совсем не осталось знакомых, и он решил вспомнить обо мне.
- Дорогой мой друг, а вы злопамятный человек, - улыбнулся я. - Не замечал за вами такого раньше.
- Увы, Уотсон, вот вы познакомились с ещё одним моим пороком, - рассмеялся он. - Но, если серьёзно, я не вижу смысла в этой встрече. Поэтому я не знаю, как сформулировать ответ. Не лучше ли сделать вид, что письма вообще не было?
- Ну, что вы. Он может проверить на почте, так что это не выход. И он может написать вновь. Его молчание было настолько оскорбительным для вас когда-то, что вы не можете простить?
- У меня нет причин быть оскорблённым, скорее его молчание меня когда-то обидело. Обычная история, Уотсон, когда вы думаете, что значили для человека что-то, а оказалось, что нет.
- Для вас это было большой дружбой, а для него — просто средством убить с кем-то время? Вы это имеете в виду?
- Да, именно это, - ответил Холмс, повертел письмо и бросил его в камин.
Кое-что мне показалось странным. Ведь всегда можно выкрутиться и сослаться на загруженность работой, к примеру. Будет ещё письмо, конечно, но потом-то они прекратятся. Вежливая холодность всегда даст понять человеку, что он лишний.
То, что Холмс сжёг письмо, ничего не значило: я был уверен, что он запомнил адрес, и в ближайшие дни его не забудет. Больше в тот день мы к этой теме не возвращались, однако, я видел, что мысли о весточке от старого приятеля Холмса не оставляют.
Наступил ноябрь, а это для нас с Холмсом была первая годовщина жизни на Бейкер-стрит в новом качестве. За этот год я убедился, что мы не совершили ошибки, сблизившись как любовники. Не скажу, что Холмс стал спокойнее или мягче за этот год. Он сегодня пошутил о своих скрытых пороках, хотя я бы назвал это подводными течениями в его характере, которые раньше были от меня скрыты. Некоторые словно ждали момента, чтобы быть «опознанными», а потом сами собой исчезали. С моей стороны, может, и нескромно объявлять это своей заслугой, но что-то мне подсказывает, что я могу так считать.
Когда мы уже лежали в постели и Холмс обнимал меня, прижавшись к моей спине, как он любил делать, я спросил его:
- Вы были очень привязаны к Тревору?
- Да, - ответил он. - Я был в него влюблён.
- Вот как?
- Я не говорю, что любил. Был влюблён. Восхищался им. Виктор был очень красив, а в молодости простительно восхищаться внешней привлекательностью, тем более что себя я считал довольно невзрачным, если не сказать больше.
- Вот уж глупости, - проворчал я.
Он тихо рассмеялся.
- Я всё же не Аполлон, согласитесь, - уткнувшись мне носом в шею, он затрясся от беззвучного хохота, и его дыхание щекотало, так что я поёжился.
- А что, обязательно быть Аполлоном, чтобы считаться привлекательным?
- Ну, вы же помните, какое тогда было время — это повальное увлечение античными идеалами красоты и гармонии. А красота Виктора была очень гармоничной, при том что он ею совершенно не кичился.
- Какой скромник, - фыркнул я. - То есть вы обиделись на него за то, что он не ответил на ваши чувства?
- А он о них не знал. Точнее он не думал, что они настолько серьёзны. Но, помимо всего прочего, дружба-то была. Я понимаю, конечно, что он, после смерти отца, связывал меня с той трагической историей и просто хотел, видимо, забыть всё.
- Ну, так и напишите ему. Одно деловое сдержанное письмо, наполненное незначащими фразами, и он поймёт, если не глуп.
Значит, влюблён. Что же, юношеские влюблённости в друзей не так уж и редки, особенно в условиях изоляции в наших учебных заведениях. Это случается, и у большинства не выливается ни во что большее. Но Холмс к тому времени знал, что предпочитает свой пол. Так что я прекрасно понимал, что ему эта влюблённость должна была доставлять немало сложностей. А потом оказалось, что и дружба его была не нужна — было от чего обидеться. Христианство учит нас прощать врагам нашим, но как-то мало уделяет внимания тому, чтобы научить прощать друзьям, а ближние - это в наше время очень размытое понятие, увы.

* * *

- Холмс, ужасная жара, а вы сидите с книгой. Собирайтесь, пойдём на речку и освежимся. Позагораем.
На плече Тревора уже висело полотенце.
- Я не загораю, а сгораю, - пробурчал Шерлок Холмс, отправляя книгу на полку.
- И всё время торчите в тени. Но даже и там можно загореть немного.
- И покрыться пятнами, как ягуар, - хмыкнул Шерлок. - Мы что-нибудь возьмём с собой?
- Воды и несколько прошлогодних яблок. И что-нибудь бросить на травку, - рассмеялся Виктор.
Он знал укромное место, где был хороший берег, а так как земля эта принадлежала его отцу и чужие там не появлялись, то можно было купаться и нагишом. Наплававшись до посинения, молодые люди устроились на покрывале, которое расстелили в лёгкой тени прибрежных кустов. Было жарко, и они быстро согрелись. Шерлок растянулся на животе, положив голову на скрещенные руки, а Виктор устроился в довольно живописной позе, чувствуя себя свободно и расслабленно. Он небрежно скользнул взглядом по фигуре друга — длинной и худой, хотя, на взгляд Виктора, набрать бы Холмсу три-четыре фунта, и хотя бы станет заметно, что он неплохо сложён. Потом он устремил взгляд на реку, медленно текущую под ярким солнцем и слепящую бликами.
Молодые люди молчали, пока Тревор, наконец, не промолвил, усмехнувшись:
- Хватит на меня так смотреть, Холмс.
- Как?
- Так.
- Глупости, - хмыкнул Шерлок. - Между прочим, вы лежите в позе микеланджеловского Адама.
- Правда? - убедившись, что так и есть, Виктор рассмеялся и вытянулся на покрывале.
- Désolé, - пробормотал Шерлок, закрывая глаза.
- Интересно, где он всё-таки брал своих натурщиков? - промолвил Виктор, разглядывая узор из листьев над головой. - Чтобы так развить мышцы, надо заниматься этим целенаправленно. Вряд ли в то время в Риме можно было отыскать так гармонично сложённых парней. Мускулистых, возможно, но спорт был не в моде.
- Думаю, что он брал основу, а потом преувеличивал, доводил до идеала, - ответил Шерлок. - Главное, знание анатомии, а Микеланджело знал её блестяще.
- Да, таких идеальных людей в природе просто не существует. А у него все слабые места мужского тела доведены до абсолютного совершенства.
- Например?
- Например, спина. Хотя какой-нибудь грузчик с пристаней на Тибре вполне мог бы иметь такие трапециевидные мышцы. Ещё ноги. Можно иметь прекрасный торс, а ноги подведут.
Шерлок рассмеялся.
- Слышал бы вас сейчас какой-нибудь эстет.
- А что?
- Нет, ничего.
Тревор потянулся, потом сел и сделал несколько рывков руками.
- Мышцы затекли? - осведомился Холмс.
- Совсем я тут обленился, - пожаловался Тревор, - не хватает регулярных занятий спортом.
- Размять вам спину?
- А давайте, - весело отозвался Виктор, переворачиваясь на живот.
Холмс, прежде чем устроиться над ним, целомудренно прикрыл его задницу полотенцем, чем вызвал у друга приступ гомерического хохота.
- Эй, не тряситесь! - Шерлок несильно ткнул его кулаком между лопатками. - Лежите спокойно!
Он принялся разминать мышцы Тревора, слегка нахмурившись. Тот изредка покрякивал.
- Чёрт, ну и сильные же у вас пальцы, Холмс! Просто стальные.
- Больно?
- Нет, хорошо, - хмыкнул Виктор, - продолжайте.
Шерлок усмехнулся. Занимаясь боксом, он прекрасно знал, как и что делать.
- Кстати, вам на свои трапециевидные мышцы грех жаловаться, - заметил он.
- Мне до идеала далеко, - отозвался Виктор.
- Если вы примете позу Ливийской сивиллы, то рельеф будет очень заметен.
- Это которая с книгой? С мужской мускулатурой? Вот нашли с чем сравнить. Нет, чтобы с одним из обнажённых юношей, - шутливо возмутился Тревор.
- Ну, мы же про трапециевидные мышцы говорим, - беззвучно усмехнулся Шерлок. Сам он уже перешёл к бокам.
- Кстати, а что в мужском теле кажется вам наиболее привлекательным? - спросил Тревор.
- Что это вы вдруг?
- Ну, с эстетической точки зрения, - фыркнул Тревор. - Про женское не спрашиваю, естественно.
- Почему же? Могу и про женское. Тем более, что тут я вряд ли буду оригинален. Узкие запястья и щиколотки — но не костлявые, естественно. Колени — правда, у них это тоже слабое место. Высокая грудь и амфаровидные бёдра. Особенно вид сзади, - прибавил он язвительно.
- Да вы ценитель, Холмс! - рассмеялся Тревор. - Ну, а мужское?
- Думаете, я скажу что-то новое? Крепкая шея, широкие плечи, опять же развитая спина — ну, и далее по списку.
- Это с эстетической точки зрения.
- А какая нужна ещё? - спросил Холмс тише.
Он закончил разминать мышцы и успокаивающе провёл ладонями по спине Тревора.
- Неправильно мы делали. Масло бы не помешало, конечно.
- Не страшно. Меня больше беспокоит другое обстоятельство.
- Да?
- Мне уже довольно неудобно лежать, знаете ли.
Холмс закашлялся и мгновенно оказался на своём месте. Тревор не дал ему прикрыться, придвинувшись и глядя в глаза другу весело и нарочито наивно.
- Да бросьте, это вполне естественно. Особенно в наши годы.
Он опустил взгляд.
- Кажется, и вам нужна небольшая помощь?
Ему пришлось потянуться к губам Холмса из-за разницы в росте и остаться на боку.

* * *

- Значит, о чувствах не знал, а мальчики всё же пошалили? - спросил я.
- Именно что... пошалили. Помогли друг другу, как выразился Тревор. Обычное дело.
- Более чем обычное.
- Это было ужасно...
- Почему? Вы же его желали, наверняка.
Я и не думал злорадствовать, или насмехаться, тем более — ревновать.
- Когда я вам рассказывал ту историю, то свой отъезд объяснил нервозностью старика Тревора, но причина была в другом.
- Но почему ужасно? - не унимался я.
- По логике я должен был радоваться, что могу наконец дотронуться до предмета своих желаний. В первые минуты так и было. Но это хорошо только при взаимности. Потом я почувствовал неловкость и опасение, как бы Виктор не догадался. Он-то ведь в свои действия ничего не вкладывал, ровным счётом ничего. Потом я почувствовал, что это «ничего» имеет странные формы. Знаете, он проделал всё это так буднично. Прошу прощения за некоторую вульгарность, но он кончил с моей помощью так же легко, как сходил в кусты отлить. Никаких эмоций, кроме животного удовлетворения. Наверное, если бы я не был влюблён, то для меня бы это также было легко.
- Да, это было большое разочарование, я понимаю, - ответил я, поглаживая его руку. - Вообще-то это называется просто разврат, если уж на то пошло.
- Да, одна из разновидностей. Конечно. Знаете, я не стал после этого случая как-то стыдиться себя, но во мне что-то... надломилось как-то. - Он усмехнулся. - Молодость. Она склонна к преувеличениям.
Подумалось, что ему было трудно не только тогда. Я не спрашивал Холмса, когда он понял, что испытывает ко мне не только дружеские чувства. Откровенно говоря, я побаивался задавать такие вопросы.
- Вам тяжело со мной? - спросил он вдруг.
- Нет, с чего вы взяли? - ответил я спокойно. - Думаете, есть большая разница, терпеть ваш характер и ваши выходки в качестве друга или в качестве любовника? Ничуть. Если уж я раньше от вас не сбежал, то что теперь поменяется?
- Спасибо, - отозвался Холмс язвительно.
- А вы ожидали услышать комплимент и уверения, что жизнь с вами — это сплошной праздник? - улыбнулся я.
- Нет, - рассмеялся он, обнимая крепче, - конечно, нет.
- Я вас люблю, вы знаете.
- Повернитесь.
Я повернулся, и мы поцеловались.
- Подводим итоги года совместной жизни? - шутливо спросил я, запуская пальцы в волосы Холмса, когда он устроил голову у меня на плече.
- Год?
- Да, уже год, как вы не только вернулись, но и стали совсем моим.
- Должен покаяться, Уотсон.
- В чём?
- Я полгода думал о том, не сблизились ли вы со мной из жалости.
- Чушь какая! Не стыдно?
- Стыдно, - вздохнул он, - потому и каюсь.
Я вот ни разу не думал об этом, хотя у меня не было даже случайного опыта с мужчинами. Скорее я бы подозревал, что так же нуждался тогда в утешении, как и он.
- Можно спросить? - начал я.
- Конечно.
- А когда вы поняли, что любите меня не только как друга?
- Я себя долго обманывал, кстати, очень долго. У меня непростые отношения с братом, как вы знаете, и какое-то время я утешал себя тем, что вы мне его заменили. Наверное, понимание пришло, именно когда я вас познакомил. Это преувеличенное радушие Майкрофта... Что-то было не так. А Майкрофт меня знает как свои пять пальцев. Я тогда задумался. Конечно, я ворчал по поводу вашей женитьбы, но на самом деле я считал, что так лучше. Выхода для себя из этой ситуации я уже тогда не видел. Но мне было очень больно, настолько, что я даже дошёл до откровенного свинства с делом Смита, когда заставил вас так переживать. Это было мерзко с моей стороны — так себя вести. Мерзко, потому что по-ребячески.
- Ну, полно. Не устраивайте вечер самобичевания, мой дорогой. Прошлое осталось в прошлом. Хотя тогда, конечно, мотивация ваших поступков ставила меня порой в тупик. Меньше всего я мог предположить, что мой друг в меня влюблён.
- Любит, - поправил Холмс.
- Любит, - согласился я.
На следующий день Холмс ответил Тревору, и они даже встретились на нейтральной территории, в одном из ресторанов. Холмс ничего мне не рассказывал об этой встрече, а я не спрашивал. Довольно было, что вернулся он совершенно спокойным и равнодушным. Думается, он навсегда вычеркнул эту страницу своей жизни. И больше он никогда не упоминал о Треворе, а тот никогда Холмсу не писал.


Глава 6. Весна в Корнуолле

Маленький вбоквел к "Следу Цербера"

Закончив дело о ноге дьявола, Холмс немного взбодрился – душевно, главным образом. Он всё ещё нуждался в отдыхе, да и сам не просился обратно в город. Древности здешних мест по-прежнему занимали его ум, преподобный более не казался превозвестником бед, и встречал я любителя археологии на наших с Холмсом совместных прогулках уже без настороженности. Весна в Корнуолле окончательно вступила в свои права, пустоши покрылись ранними цветами, море по ночам ласково шелестело под обрывом, на котором стоял наш коттедж.
Уединение наше позволяло ночевать в одной спальне, в остальном же вели мы себя более чем целомудренно, пока однажды вечером Холмс не задержался в ванной дольше обычного и вернулся в халате, накинутом на голое тело.
Прошло то время, казалось бы, когда мы набрасывались друг на друга при первой возможности, а потом были похожи на двух ныряльщиков, которые, очутившись вновь на поверхности, ошеломлены в первые секунды солнечным светом и звуками волн.
Но воздержание даром не прошло. Мы с жадностью разглядывали друг друга пару мгновений, потом Холмс, не отводя взгляда, открыл тумбочку с припасённым на всякий случай скарбом двух великих грешников. Решительно отодвинув в сторону лампу, он выложил необходимое на тумбочку, уселся на постель, наклонился ко мне и крепко поцеловал в губы.
Мгновенно затащив его на кровать, я потратил бессчетное количество секунд, чтобы избавиться от халата и пижамы. И это было последнее моё осознанное действие. Стоило Холмсу взяться за угол подушки, как я уже знал, как он хочет. Память услужливо подсказала, что в доме мы совершенно одни, и два немолодых джентльмена огласили спальню хрипением и стонами. Будучи ниже ростом, я распластался на Шерлоке, безжалостно придавив его своим весом к постели, резкими толчками вгоняя член в соблазнительно приподнятый подушкой зад, целуя покрасневшие от возбуждения шею и плечо. Приподнимаясь, я видел залитую краской скулу и искусанные губы. Сердито стиснув ягодицу моего упрямца, чуть не хлопнул его по губам, но Шерлок ловко предугадал моё движение, вобрал в рот два моих пальца и облизал их, лишив меня остатков разума. Жаром страсти способный посрамить любого юношу, сотрясаемый наслаждением, я услышал сдавленное «родной» и, ничего не соображая, укусил Холмса чуть выше лопатки. Он вскрикнул – так кричат не от боли, а от восторга. Вскрикнул и обмяк подо мной.
Отдышавшись, я поднял голову, увидел на бледной коже отпечаток зубов и мгновенно протрезвел – иначе и не скажешь. Холмс не шевелился, пока я вытирал его, убирал благоразумно постеленное на подушку полотенце. Потом он перекатился на спину, довольно вздохнул и потянулся. Улыбаясь, он смотрел из-под полуприкрытых век на моё хмурое лицо.
- Тут определённо необычное место, - его улыбка стала шире.
- Больно? – виновато пробормотал я, проигнорировав его явные заигрывания.
Бесстыжий, а я-то бранил себя за недостойное поведение!
Шерлок тихо рассмеялся.
- Милый мой почтенный доктор…
- … который сейчас провалится сквозь землю…
- … только вместе со мной!
Успокоенный, я уронил голову на подушку. Земля определенно собиралась выдерживать нас еще какое-то время.



Глава 7. Утренняя трубка

На чужие вредные привычки можно смотреть под разным углом. Помню, когда я только въехал на Бейкер-стрит, меня ужасно раздражала одна - в череде тех многочисленных, которые отличали Холмса. С утра он всегда курил остатки вчерашнего табака. Эти подванивающие кучки, заботливо собранные им в течение дня, вместе составляли ужасный букет. Так что, когда я спускался позже в гостиную, воздух там не располагал к завтраку никоим образом.

Пока между нами не установились дружеские отношения, я стоически молчал – только приоткрывал окно возле обеденного стола, чтобы свежий воздух хоть немного улучшил процесс пищеварения. Получив определённую свободу выражать недовольство и задавать вопросы, я первым делом поинтересовался: почему именно вчерашний? Сначала я думал, что ему просто лень с утра посылать в табачную лавку, но Холмс курил эту адскую смесь, даже если у него не кончался запас. «Очень бодрит», - ответил он мне. Не знаю, как там насчёт бодрости, по мне так лучше нюхнуть нашатырного спирта – результат был бы тот же самый. С меня, по крайней мере, стоило мне вдохнуть эти ядовитые миазмы, сон слетал мгновенно.

В определённый счастливый момент нашей жизни мы проснулись вместе и вместе спустились в гостиную. Ещё полусонный, Холмс уселся в кресло и потянулся к пожелтевшей с годами тарелке, на которую он согласился выбивать табак из трубки, когда я, давно ещё, указал ему на некоторые неудобства, сопряжённые с нахождением этих кучек на каминной полке или на столе.

Он устроился поудобнее, довольно жмурясь. Его пальцы совершали привычные движения, добавляя по щепоти табак в чашку трубки, осторожно уминая его. Я сидел напротив, наблюдая за процессом священнодействия, чувствуя, что во мне исподволь поднимается ревность к куску вишнёвого дерева, потому что эти пальцы ночью прикасались к моей коже. Губы Холмса разомкнулись, обхватили мундштук. Что-то ему не понравилось, и он облизнул их, вынимая изо рта трубку. Сон с меня уже давно слетел, хотя я ещё не вдохнул и первой порции зелья.

Холмс, наконец, закурил, и я пришёл к мысли, что никогда ещё эта его утренняя привычка не доставляла мне только тяжёлых минут. Немного проснувшись, он сверкнул в мою сторону хитрым взглядом из-под опущенных век, потянулся и выпрямился в кресле.
- Я думаю, мы встали рано, - сказал я, хмурясь.
- Правда? – И всё ведь прекрасно понял! Я почувствовал потребность получить некоторую компенсацию за потраченные нервы, встал и направился к двери, чтобы запереть её – подальше от греха, сам с каждым шагом находясь к нему всё ближе. Как ужасно развращающе действуют на нас чужие вредные привычки.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"