Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Улитка

Автор: kasmunaut
Бета:mummi; гамма: black tiger
Рейтинг:R
Пейринг:ГП/СС
Жанр:AU, Romance
Отказ:Улитка моя, всё прочее – Роулинг.
Вызов:50 баллов с Гриффиндора
Аннотация:«Отступает одиночество, возвращается любовь» (Булат Окуджава)
Комментарии:Предупреждение: EWE, IWI («Interview? What interview?»), возможный ООС, особенно ООС улитки!
Примечание: Фик написан на конкурс к юбилею Снейпа «Пятьдесят баллов с Гриффиндора» на «Астрономической башне» и в подарок на день рождения для a1cd6urn. Автор идеи улитки как анимагической формы Снейпа – xvostoroga.
Каталог:Пост-Хогвартс, AU, Книги 1-7, Психоделика
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2010-08-31 14:59:02 (последнее обновление: 2010.08.31 14:59:02)


Снарри в подарок
Любимому автору и любимому герою
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.



Июньский лес, туманный после недавних дождей. В голубоватом воздухе сверкают и вибрируют свежие птичьи трели, яркие листочки молодого черничника блестят в солнечном луче, на широкой травинке серьёзная улитка тоже блестит влажным боком.

Пропитанный влагой мох кажется пушистым и мягким, если смотреть сверху, но, если лечь на его ковёр, в колени, живот и локти впиваются веточки и шишки, скрытые зелёным покровом. Гарри переворачивается на спину, сунув под голову свёрнутую мантию, и смотрит в бездонное синее небо, как в глубокий колодец. Устремлённые ввысь гибкие верхушки корабельных сосен сметают своими щётками облака. Голова слегка кружится от этого зрелища, он тоже куда-то летит...

Освобождение. Неизвестность. Пустота. Все последние годы он будто бежал к финишной прямой и теперь пересёк её. Ленточка упала. Трибуны взревели и смолкли. Больше нет никого. Он один. Теперь вокруг новая просторная жизнь, огромная, как этот лес, и в ней так же легко заблудиться. За деревьями не видно дороги.

Здесь, на поляне, просторно и пусто. И в душе – тоже. Исчезла многолетняя ненависть. Ненависть к сгинувшему теперь Вольдеморту. Ненависть к Снейпу.

Покой и лёгкость. Может, это не лес, а райский сад, может, тогда он не вернулся с Кингс-Кросс, а пошёл дальше? И сейчас вокруг – только его мир, его персональный рай, и из-за деревьев выйдут сейчас добрые звери с большими глазами и лохматыми мордами? Но никто не выходит. Гарри снова переворачивается на живот и видит только улитку, ползущую по плотному листу. Одинокую, меланхоличную и весьма независимую улитку. Как положено, с рожками и витым панцирем. С грустными глазами на стебельках. Это явно волшебная улитка: такие встречаются на огороде Хагрида, отъедаясь там на тыквенных листьях до весьма завидных для простых улиток размеров.

*дальше автор думает, полз ли Снейп к этой самой поляне в анимагической форме улитки от самой Визжащей хижины или хотел побыть с Гарри наедине и подкрался незаметно, а также размышляет, включить ли этот пассаж в фик или не отпугивать читателя.*

Поскольку шелковистых морд и шершавых языков больших и тёплых животных явно не предвидится, Гарри протягивает палец, чтобы погладить улитку, разделившую его одиночество. Ему кажется, что улитка фыркнула, если бы могла, и поджала губы, если бы они у неё были. Но та просто прячется в раковину.

Гарри аккуратно отрывает кусочек листа со скользким созданьицем, кладёт себе на ладонь и терпеливо ждёт – кто кого переупрямит? Улитка прохладная и влажная, панцирь маслянисто блестит: чёрно-коричневый, в сложных фрактальных узорах.

*Только дойдя до этого места, автор осознаёт, что Снейп у него действительно уполз, в самом прямом смысле!*

Гарри слегка сжимает кулак – точнее, просто смыкает пальцы. Улитка обжигает кожу чем-то едким. Разжав ладонь, Гарри видит пятнышко ядовитого оранжевого цвета. Будто острое слово, задевшее за живое. Краткая ехидная реплика.

«Ах, ты так? Ну, мы с тобой ещё побеседуем! Посмотрим, кто кого!»

Гарри движением палочки трансфигурирует листья в плотную зелёную коробочку, упругий шарик, полый внутри, и сажает туда улитку, а шарик кладёт в карман. Пружинисто вскакивает на ноги и отправляется в обратный путь.

Лёгким, стремительным шагом он подходит к Хогвартсу, своему временному пристанищу сейчас – в начале июня 1998-го. Там ещё идут восстановительные работы – есть чем заняться, да и очень хочется ненадолго вернуться в детство – детство, которое уже кончилось. Кончилось в тот миг, когда Снейп убил Дамблдора или – когда сам погиб от клыков Нагайны, отдав свои воспоминания, недвусмысленно объявившие Гарри смертный приговор. А может, чуть позже, когда Гарри сознательно шёл навстречу гибели, окружённый своими родными умершими, своей единственной семьёй. Потом уже он размышлял, почему среди них не было ни Дамблдора, ни Снейпа: сам ли он не слишком хотел их тогда увидеть, или им нечего было ему сказать... А может, потому, что не было их там, куда он обратил свой зов. Дамблдор ждал его в междумирье, а Снейп? Неужели он заслужил участь, отличную от участи Лили или Сириуса? Не бродит ли он призраком среди живых, или же, сам вполне живой, чёрной тенью скользит где-то в толпе?

К мыслям о Снейпе Гарри возвращался теперь постоянно, потому что те слова, которые он мог бы ему сказать, так и не прозвучали. Может быть, если удастся закончить его портрет... Дело это поручили Луне, бравшей уроки у мастера-портретиста, – она с радостью вызвалась сама, а других желающих не нашлось. Но, видимо, что-то у неё пока не ладилось: когда Гарри заходил в её маленькую студию наверху равенкловской башни, будущий портрет стоял, прикрытый весёлым ярко-зелёным ситчиком с узором из маленьких розовых длинноносых нарлов1, смешно топорщивших иголки.

Луна была единственным человеком, с которым ему хотелось сейчас разговаривать. Может, потому, что она, казалось, тоже больше знала о смерти, чем о жизни. Остальные были слишком живыми. Слишком принадлежали этому миру. Даже его прекрасная, золотистая, солнечная Джинни была теперь для него чересчур живой и тёплой. А он не мог ей этого объяснить. Он охотнее беседовал, точнее, молчал, с Луной, потому что рядом с ней он не чувствовал себя отшельником, вышедшим из подземелий к свету и ослеплённым блеском солнечных лучей.

Джинни вернулась в Нору, через некоторое время за ней последовали Рон с Гермионой. Они настойчиво звали Гарри с собой, но ему было физически тяжело что-то отвечать, когда его тормошили, хлопали по плечу, звали сыграть в шахматы или квиддич или настойчиво потчевали пудингом и пирогами.

Ему гораздо больше подходили сейчас пустынные коридоры Хогвартса или лес возле Хогсмида, более светлый и приветливый, чем Запретный. Там он чувствовал себя в безопасности и в относительной гармонии с миром.

Он ночевал в пустой гриффиндорской спальне седьмого курса, после отъезда Рона бывшей в его полном распоряжении. Вроде уже было решено, что с осени Гарри без экзаменов возьмут в школу авроров, но, несмотря на особое отношение или как раз из-за него он почитывал учебники, навёрстывая упущенное. Выглядеть недоучившимся идиотом не хотелось.

Вот возле стопки книг он и положил, по возможности осторожно, временное вместилище улитки.

У Гарри никогда не было своего питомца, кроме слишком независимой Хедвиг. Ни кошки, ни собаки – разве что Сириус. А сейчас у него уже не было никого. Поэтому он с величайшим энтузиазмом окунулся в новое для себя дело. Начать надо было с руководства для владельцев улиток, которое наверняка можно было раздобыть в магловском книжном.

Минуту подумав, Гарри решил не оставлять улитку одну в спальне и сбегал к Луне, чтобы оставить брюхоногую на её попечение. Луна сидела по-турецки на полу, в центре мастерской, перед мольбертом. Вокруг неё были разложены колдографии и газетные вырезки, с которых хмурился и беззвучно язвил покойный профессор. А с холста блестел одинокий чёрный глаз, но блестел скорее благодаря мастерству живописца, чем надежде на скорое одушевление портрета. Остальные черты лица лишь угадывались в лёгких изломанных линиях наброска.

Вернувшись с парой глянцевых брошюр вроде «Вы и ваш рогатый друг» или «Болезни, паразиты и сожители улиток»2, Гарри обнаружил, что его новый товарищ уже изжевал несколько вырезок из «Пророка» и взялся за колдографии, а Луна в своём творческом трансе совершенно не обращает на это внимания. Гарри созерцал сцену, безмолвие которой нарушалось лишь шорохом уничтожаемой бумаги, пока его не вывел из ступора меланхоличный голос:

– Умная у тебя зверюшка. Мне кажется, профессору не понравилась бы наша затея. По-моему, он не любил своё отражение в зеркале, а портрет и вовсе возненавидел бы. Недаром он так сопротивляется моим попыткам.

Улитка перестала хрустеть бумагой и замерла. А потом выплюнула недожёванный кусок.


@Y_@Y_@Y

У себя в гриффиндорской спальне Гарри прежде всего трансфигурировал валявшуюся под столом коробку из-под кексов-котлов в стеклянный террариум, вытащил из кармана крошечный пакетик с землёй, увеличил его до настоящего размера и высыпал внутрь. Поставил плошки для воды и еды, нарезал банан и яблоко, решив отметить новоселье роскошным пиром для улитки, и выпустил угрюмо втянувшегося в панцирь приятеля в его прозрачное обиталище.

Гарри казалось, что он забыл о чём-то важном, но очень хотелось спать, и он пробормотал: «Нокс», так ничего и не вспомнив.

И тут же нахлынули сны. Причудливые, странные, тревожные. Снейп с фотографией улитки в зубах стал последней каплей. Гарри не выдержал и пробудился усилием воли.

Таинственно поблёскивающий в лунном свете террариум был пуст. Конечно же, надо было закрыть дом для зверя решётчатой крышкой, как советовала книжка «Улитка на склоне: разведение ахатинов»3.

Судя по занимавшемуся рассвету, спал Гарри довольно долго. Где теперь искать пленника? Наверняка свободолюбивая зверюшка решила удрать на волю, несмотря на устроенную ей сладкую жизнь – яблоки и бананы были съедены до последней крошки.

Пришлось бежать к Хагриду за Клыком, тыкать носом в террариум, просить взять след...

Улитка нашлась в длинном тёмном коридоре, она уверенно ползла к подземельям. Может, она хочет затеряться среди родственников, слизней, населяющих сырые выщерблины неровного камня, из которого сложены своды возле кабинета зельеварения?

Мантия, свисавшая из-под раковины, и сильно вытянувшаяся нога шли волнами, будто колышущаяся мантия Снейпа. Гарри потряс головой, чтобы избавится от наваждения.

Терять нового товарища очень не хотелось, но и «ползти» с такой скоростью по длинным коридорам не входило в планы Гарри. Поэтому он бесцеремонно двумя пальцами потянул за панцирь, и с тихим чпокающим звуком улитка отлепилась, снова замкнувшись в себе. И вскоре была водворена в аквариум, к свежим листьям салата.
Посмотрела на Гарри осуждающе. И остервенело начала грызть это материализованное извинение – видимо, за неимением возможности выбранить своего тюремщика.

@Y_@Y_@Y

Как известно, улитки – тонко чувствующие натуры. Обыкновенная виноградная, например, улавливает запах дыни уже за полметра. Запах Поттера он почуял бы и за километр. Проклятый запах юной самонадеянности, встрёпанных волос, разгорячённой розоватой кожи, запах отчаянья и надежды, злости и радости.

Отчаянно цепляясь за лист одуванчика, Северус пытался заставить себя остаться на месте, но против воли полз вперёд. Одно утешало – пока он доберётся до этой пульсирующей пахучей точки пространства, притягивающий его магнит будет уже вне досягаемости.

Но он просчитался.

Как всегда, когда рисуешь себе будущее, ближайшее или отдалённое, лишь в одном можно быть точно уверенным: всё будет не так.

Когда Снейп решил остаться в шкуре и панцире улитки, он думал о покое и только о нём. Больше никаких обязательств, не надо никому смотреть в глаза, память о прошлом отступает – улитка живёт только сегодняшним днём. Живёт в мире совсем других масштабов. Доползти вон до той сосны – целое путешествие, найти лакомый листик – большое событие. Мысли текут совсем по-другому. И совести никакой у улиток нет, нечему болеть. И никаких больше Поттеров, ни живых, ни мёртвых, ни во сне, ни наяву. Никогда.

Но это осознание пришло потом, а в момент, когда он умирал от укуса змеи, выбора у него всё равно не было. Из последних сил перекинуться улиткой, у которой нет крупных артерий и вен, а следовательно, неоткуда хлестать тёмному густому потоку.

А ещё давным-давно, на шестом курсе, когда осваивал анимагию, не предполагал, что дело кончится тем, что он даст повод называть себя слизняком и скользким типом.

Беззащитное нежное тельце в хрупкой раковине. Если кто-то полезет в душу сапогами, раздавит его на месте.

*Тут и Снейпу, и автору становится противно. Не только от неаппетитной картинки, но и от слишком слезливой метафоры.*

Всё, всё пошло не так. И теперь тупик, конец пути. Снова – несвобода. Как закономерно. Он пленник – не то своих желаний, не то чувства долга, и тот человек, от которого он хотел бы бежать без оглядки, снова на пути, будто, убегая, он обогнул земной шар и вернулся в ту же точку на карте.

@Y_@Y_@Y

А Гарри снова мучили сны. Улитка усмехалась с высокого насеста, складывая перепончатые крылья витой раковиной. Карикатурное личико под высокими рожками. Человеческое, с выступающим носом и холодными тонкими губами.
Развернув крылья, она спорхнула вниз, прямо ему на грудь, обдав влажным холодом. И начала ползти, оставляя за собой липкий щекочущий след – томительно, мучительно медленно.

И когда Гарри просыпался, он чувствовал кожей этот липкий след.

@Y_@Y_@Y

Ещё несколько дней – последние штрихи к облику возрождённого замка, последний полёт над озером и Запретным лесом: кивнуть кальмару, помахать стае тестралов... Ещё несколько странных, влажных, тревожных ночей.

Делать в Хогвартсе было уже нечего, задерживаться дольше не было повода. И Гарри подыскал себе домик в Хогсмиде, недалеко от того леса, где он нашёл улитку. Прекрасное оправдание не возвращаться ни в Нору, ни на Гриммольд-плейс. Можно и дальше бродить по лесу, притворяясь, что выгуливаешь питомца. Осторожно вынимаешь из кармана, кладёшь на листик, очерчиваешь магический барьер и сам с наслаждением растягиваешься на прогретой летним солнцем земле, с книжкой под головой – так умные мысли проникают сразу в мозг, а что? – с травинкой в зубах... Когда надоедает считать облака в небе или пролетающих птиц, Гарри щекочет шейку улитки нежно-зелёной кисточкой мятлика4, а она то просто втягивает – хмурит – рожки, то, сердито попискивая, прячется в раковину. Но иногда, когда Гарри ласково проводит по бархатистой кожице пальцем, улитка замирает, вытянувшись, не шелохнувшись, и смотрит куда-то в сыроватый мглистый сумрак, клубящийся под лесным пологом.

Нагулявшись, они возвращаются в Хогсмид.

Улитка затихает и погружается в себя. Пытается отгородиться от реальности хрупкими стенками раковины. Теперь она кажется всего лишь камешком в углу аквариума, надгробным памятником себе.
Спит и видит зелёные сны. Зелёная трава, зелёные цветы гортензии, зелёные лесные клопики на травинках, зелёные мшинки, похожие на миниатюрные папоротники, ну и зелёные... зелёные... зелёные...

*вы догадались? Снейп не может признаться себе, а автор боится ужасающей банальности*

Потом он мечется в своей стеклянной клетке. Со скоростью улитки, конечно же. Превратиться бы и бежать отсюда без оглядки. Но перекидываться на глазах у мальчишки – никогда, никогда, а Поттер теперь прикрывает обиталище сверху, чтобы улитка не удрала снова. Стеклянный куб разлетится вдребезги, не вместив резко увеличившегося жильца – кровь, порезы, возможно, даже смертельные...
Собственно, ему не страшно умереть, но мысль, что Поттер вернётся и найдёт некрасивую кашу из стекла и плоти, крайне неприятна.

Но сейчас он чувствует себя нагим, выставленным напоказ в этом треклятом прозрачном ящике, навсегда лишённым свободы.

Последние семнадцать лет он и так провёл в аквариуме – жизнь в школе, рядом со шныряющими повсюду нахальными учениками, семнадцать лет обедов за общим столом в Большом зале, под перекрёстными взглядами. Если роняешь на мантию каплю овсянки, видят все без исключения.

Отсюда – прямая посадка, жёсткая спина, он не мог давать повод смеяться над собой. Взгляды должны были обломиться об острые зубы и острый язык, плотно сжатые губы, невозмутимое, жёсткое лицо.

Наверное, и улитка – потому, что слишком много вокруг было острых выпадов, взглядов, локтей. Враждебный мир, от которого так удобно укрываться в раковине, – её заполняешь целиком, она всегда по размеру тебе, там нет чужаков, нет никого. Вот только хрупкая она будто в насмешку. Непрочная, как непрочно любое убежище. Особенно когда ты сам воюешь против себя, сам разрушаешь то, что для тебя дорого, для тебя ценно. Когда-то – любовь и дружбу, теперь – благословенное одиночество...

*Параллель какая-то странная, думает автор, а вместе с ним – и Снейп*

А в снах Гарри улитка продолжает выписывать причудливые узоры на его теле и, как паук, спелёнывает его в уютный кокон – когда спишь, время произвольно меняет скорость...
Сон – это собственная раковина Гарри, в которой всё хорошо, это целый мир, в котором тепло от дружеских улыбок и тесно от протянутых рук, там все живы, там всё так, как он хочет. Может, лучше не просыпаться?

@Y_@Y_@Y

Они снова навещают Луну, на этот раз портрет почти готов. Смотрит отсутствующим взглядом... Выпущенная на пол побродить улитка сразу поворачивается к нему спиной.
А Гарри достаёт карту Мародёров – он давно обещал Луне изучить с ней вместе тайны башни Равенкло. И теряет дар речи. Согласно пергаменту, в комнате находятся трое. Гарри недоверчиво косится на портрет. Неужели здесь вершится какая-то запредельная магия, и портрет действительно уже стал вместилищем души?

Луна, оставшись в одиночестве, следит по карте за удаляющейся от неё неразлучной парой. Потом, крайне довольная, подмигивает портрету и начинает собирать вещи. Ей здесь больше делать нечего. Потом она упаковывает портрет, берёт его и карту в руки и направляется к выходу.

Гарри тем временем неспешно бредёт из Хогвартса в Хогсмид. На полдороге он достаёт контейнер с улиткой, кладёт её на ладонь и держит перед собой.

– Не хочешь проветриться? Посмотри, какая красота. Горы, вот там – наш лес. А это одинокое дерево, могучий ильм, под которым так хорошо прятаться от дождя. Но сегодня дождь нас не застанет, если мы поспешим. Как ты думаешь, смогу ли я догнать тебя, если мы пустимся наперегонки? Помнишь про Ахиллеса и черепаху? Вообще-то откуда тебе, но давай я расскажу...

Подойдя к дому, Гарри застаёт на крылечке Луну, задремавшую в кружевной, шевелящейся, будто дышащей, яблоневой тени, падающей на крыльцо. Она спит, подложив под голову свёрток. Когда Гарри тихонько трогает её за плечо, Луна открывает безмятежные глаза, садится и молча распаковывает то, что принесла. Почти дописанный портрет и карта Мародёров.

– Ты знаешь, в Хогвартсе он пока не нужен. Профессор вовсе не там. Он – твой постоянный спутник. Только не вешай на стену – убери пока куда-нибудь подальше...

Луна уходит через сад, светлые волосы сияют ореолом в солнечных лучах, когда она оборачивается и кричит:
– Привет профессору!

Прежде чем Гарри успевает опомниться, звучит хлопок аппарации.

– Кто из нас безумен? В самом деле? Ты как думаешь? – обращается Гарри к улитке, выпуская её поползать в сад. – Наверное, я, а не Луна. Хотя, может быть, оба. Неужели она знает, что мне снится? О чём я всё время думаю? Представляешь, даже ты напоминаешь мне Снейпа. Или о Снейпе? – Улитка сначала резко прячется в раковину, а потом снова выходит из себя.



Примечания:
1. Нарлы – те самые зверюшки, которых ошибочно принимают за ежей. Название взято из Росмэновского издания книги «Фантастические звери и места их обитания». Те же это существа, что и нарглы, или нет, для автора является загадкой.
2. Реальное название книги про улиток.
3. Тоже есть примерно такая!
4. Мятлик луговой
Здесь хорошая цветная фотография.



Глава 2.

Приближалась осень. Восточный ветер раскачивал дом и деревья за окнами. В воздухе ощущалась тревога. Улитка начала то и дело отказываться от еды. Гарри обеспокоено наблюдал, просматривал сведения о болезнях улиток и спячке, ждал развития событий.
Частенько снимал крышку, просовывал руку в террариум и гладил улитку по бархатной шейке, или вынимал её, держа на ладони, смотрел ей в глаза и тихо говорил о том, что всё будет хорошо, для неё не будет ни холодов, ни вьюг, а проснётся она уже весною.

Но Снейпу совсем не хотелось засыпать на полгода, не зная, что случится за это время.
Не хотелось терять остатки контроля над ситуацией.
Поэтому Северус решил перекинуться при первой же возможности. Он пытался рассчитать, успеет ли вытащить палочку и стереть мальчишке память. Что удастся незаметно ускользнуть от Поттера, он вовсе не надеялся. Лучше всего выбрать момент, когда минимальная дистанция и неожиданность дадут ему преимущество.

Такая знакомая, тёплая рука – её тепло он чувствует даже на расстоянии, как целая гора с уютной пещерой-горстью спускается в аквариум, берёт большой плотный лист капусты вместе с приклеившейся к нему улиткой и помещает на ладонь.
Усилием воли Снейп отпускает сжатую до поры пружину где-то в глубине. Запуская механизм превращения.

Как и рассчитано, под его внезапно выросшим весом мальчишка оседает на пол, шлёпается на задницу, смешно раскинув длинные тощие ноги, тараща глаза, вцепившись в Снейпову мантию, заляпанную ещё апрельской грязью и засохшей кровью.

Снейп сам пребольно ударился коленом и локтем, теперь не только выхватить палочку – потереть ушибленные места не удаётся – так за него крепко, отчаянно держатся, как за последнюю соломинку.

– Я всё-таки совсем свихнулся? Полный псих, да? Сейчас я увижу, как ты превращаешься в дракона, потом в Вольдеморта, потом в змею, кусающую себя за хвост... Потом прибегут толпы розовых слоников, зелёных чёртиков... *кровавых мальчиков, – подсказывает автор* и вы-вынесут меня отсюда? Хотя... постой... Луна ведь про это и говорила! Болван я! Кар-рта... Пятьдесят баллов с Гри-гриффиндора за ту-упость! Полный идиот.

Похоже, Поттера плохо слушается язык, а самого Снейпа руки и ноги слушаются не очень, и он глупейшим образом так и стоит на четвереньках – частью на Поттере, частью на полу. Тому противно, видимо, до чрезвычайности. Наверняка кажется, что на него откуда-то свалился труп, хотя и довольно живой.

Тем не менее, Гарри несколько приходит в себя, замолкает и, не отрывая глаз от внезапно возникшего посреди его комнаты призрака прошлого, выпутывается из складок Снейповой мантии, неловко выбирается из-под него, при этом стараясь осторожно усадить неожиданного гостя, прислонив спиной к ближайшему креслу.
Хватает первую попавшуюся под руку тряпку – футболку, кажется, – смачивает Агуаменти и начинает оттирать полугодичной давности пятна крови с лица и шеи:
– Сейчас, сейчас!

В его движениях такая лихорадочная поспешность, словно он пытается наверстать упущенное тогда, в Визжащей хижине.

Снейп пытается отвернуться, смотреть куда угодно, только не в Поттеровы глаза.
Он успел изучить их до мельчайших подробностей – эти странные объекты, совершенные произведения искусства, казавшиеся маленькой улитке живыми изумрудными витражами в огромных окнах собора.

Глаза сами по себе лишены выражения, если смотреть только в чёрную пульсирующую бездну зрачка, только на завораживающие переливы радужки. Но вдруг ты видишь лицо целиком, и происходит чудо. Всего лишь складки кожи и волоски – ресницы и веки, и маленькие морщинки, и теперь глаза обжигают и ласкают, приветствуют и в то же время заставляют сжаться от боли. Они видят тебя насквозь и, пронзая булавкой взгляда, пришпиливают в свой гербарий, вызвав мучительный спазм стыда.

Хотя улиткой ты был наг, а сейчас – одет, кажется, будто ты по-прежнему весь как на ладони: и тоскливое прошлое, и незавидное настоящее. И этому взгляду открыта твоя беспомощность, хотя непослушное, неуклюжее сейчас тело спрятано под поношенной грязной мантией.

Ладно, палочка всё ещё с ним, время не упущено безвозвратно. Главное, он, как ни странно, жив и ещё поборется за себя. Смерть удалось обмануть, остальное – всё-таки легче.

Снейп откашливается и осторожно пробует, слушается ли его голос.

– Кх... Гм... П-поттер... Мне надо немедленно уйти. Ситуация смехотворна. Подумайте сами...

– Что?! Погодите... Куда? Куда вы собрались? Куда вы пойдёте? Вам надо хотя бы помыться... Простите. Поесть по-человеч... Ой. И дом ваш заколочен и весь в заградительных заклинаниях. А деньги у вас есть? А... Постойте, погодите... давайте подумаем спокойно.

– Вы полагаете, я могу здесь спокойно думать? После того, что здесь происходило эти два, или сколько там, месяца?..

Вообще-то помыться было бы неплохо, мелькнула мысль. А потом, выходя потихоньку из ванной, воспользоваться наконец палочкой и наложить этот самый Обливиэйт.

Поттер нервно грызёт ноготь большого пальца – в зелёных пятнах от свежесорванной травы.

– Ванная там... сэр. Акцио полотенце. Вот, возьмите чистое. И я вам могу одежду дать – немного трансфигурируете по вкусу и размеру.

Гарри призывает не слишком аккуратную стопку белья из шкафа и суёт в руки Снейпу, потом топчется на пороге комнаты, размышляя, что хуже – поднимать Снейпа с пола, подчёркивая тем самым его беспомощность, или оставить справляться самостоятельно, тем самым помощи не оказав.

Потом, увидев, что Снейп кое-как поднимается на ноги, Гарри ретируется на кухню, лихорадочно обдумывая, что происходит с желудком анимага, три месяца питавшегося почти исключительно листьями. Собравшись с силами, он призывает из личной библиотечки Гермионы книгу по анимагии, – сказав себе, что та сейчас читает три других одновременно и пропажу наверняка не заметит. Ставит на плиту молоко с водой для овсянки, решив, что от неё в любом случае хуже не будет, и, вслепую помешивая в кастрюльке, углубляется в чтение.

Так проходит минут десять. Прекращает литься вода, тихонько скрипит дверь ванной. Гарри краем глаза видит промельк заклятия и ничего лучше не придумывает, как закрыться книгой. Обливиэйт попадает прямо в неё и растекается по обложке и желтоватым страницам. Оба они глядят ошарашенно, как сведения об анимагах стекают с листов и испаряются в воздухе, а рисунки выцветают.

– Ну что ж вы так! Что я Гермионе теперь скажу... Я просто хотел узнать, чем вас теперь кормить...

– Вот именно! Вы бы ещё руководство по разведению домашних профессоров зельеварения приобрели!!! И вы думаете, что я собираюсь это так оставить и остаться сам?! Есть из ваших рук и терпеть почёсывание за ушком?!

Гарри пытается взять себя в руки и проявить дипломатию и такт, в которых вообще-то, как он понимает, не силён.

– Давайте поговорим спокойно. Поешьте пока, пожалуйста, всё-таки. – Пристроив на краешке стола то, что было когда-то трудом по анимагии, он накладывает дымящуюся кашу в фаянсовую тарелку с синими деревенскими домиками. – И уберите палочку. Прошу вас.

Снейп, уже вполне владеющий своим телом, но не вполне – темпераментом, не мигая, смотрит на Гарри, на тарелку, на палочку, опять на Гарри, застывшего в ожидании. Вздыхает и осторожно садится – так, будто в любой момент готов вскочить и принять боевую стойку. Берёт ложку и недоверчиво пробует.

– Вы, кажется, переложили соли, – бурчит он, но начинает есть, нервно заправляя за ухо ещё влажную прядь волос.

– Может, добавить сахару или мёду? – Не получив ответа, Гарри тоже усаживается рядом и пытается заглянуть Снейпу в лицо. – Я вас очень прошу, не делайте так больше. Я ни слова не скажу никому, и вам не буду на глаза попадаться лишний раз. Но память стирать... это нечестно. Этого никто не заслуживает, мне кажется. Это – как лишать человека жизни. Не всей, не убивать, конечно, – но её кусочка.

Снейп молчит, глядя на растекающееся лужицей масло. Потом хрипло произносит:

– Вам, Поттер, не в авроры готовиться, а в адвокаты. Ладно, вот вам моё обещание в ответ на ваше. Хотите помнить эту неприятную, неудобную для нас обоих правду – ваш выбор, ваше решение. Но мне в любом случае не хотелось бы дольше злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Конечно... я понимаю. – Гарри пытается извиниться, но все извинения кажутся ему обидными для Снейпа. Простите, что держал вас в террариуме? Простите, что гладил и щекотал травинкой? – Простите, – выдавливает он и замолкает.

Снейп упорно на него не смотрит.

– Но... но мне очень, очень нужно с вами поговорить. Я столько должен...

– Ничего и никому вы не должны. Как я понимаю, очень многие в долгу у вас, и... я в том числе. – Это Снейп бормочет куда-то под стол. И по привычке втягивает голову в плечи – это всего лишь значит, что разговор окончен: ему очень не хватает раковины. Потом обретает точку опоры, всё-таки встречается с Гарри глазами, и взгляд его кажется таким же непроницаемым и жёстким, как в прежние времена. – А касательно признаний – мне кажется, последние два месяца я только и слышал ваш монолог. В частности, посвящённый моей персоне. Я тронут, но прошу дать мне отдых. Хотя бы на некоторое время.

Гарри встаёт, чтобы налить чай. Не очень крепко для начала.

– Вам сахар?

– Спасибо, нет. Но я не отказался бы от информации о своём доме. Он, я так понимаю, цел?

– Да, и как только станет известно, что вы живы...

– Это. Никому. Не станет. Известно. Надеюсь.

– Луна знает.

– Да, я догадался. Но мне кажется, мы с мисс Лавгуд хорошо друг друга понимаем. В отличие от вас. Я не имею желания возвращаться к тем, кто знал меня. По крайней мере, теперь. Однако, к сожалению, у меня недостаточно средств для того, чтобы начать жизнь заново в другой стране. Но достаточно, чтобы иметь необходимый мне минимум в собственном доме. Надеюсь, я способен ещё туда попасть.

Гарри рассматривает профиль Снейпа, отражающийся в блестящем заварочном чайнике со львиной головой на крышечке, и вспоминает о портрете.

– Я кое-что придумал. Кажется, я знаю, как получить доступ в ваш дом и снять с него чары консервации. Мне надо отлучиться кое-куда. Не исчезайте пока, дождитесь, хорошо?
Наверху есть гостевая комната.

Снейп кивает утвердительно. Поднимается с места. Кривит краешек рта почти в улыбке.

– Что ж, спасибо за завтрак. Овсянка у вас получается лучше, чем салат из одуванчиков.

Гарри в очередной раз прикусывает язык, не решаясь даже с подачи Снейпа обсуждать скользкую тему.

@Y_@Y_@Y

Возвращается Гарри, когда уже темнеет. В освещённое окно хорошо просматривается комната. Он медлит некоторое время, осмысляя открывшуюся картину. Снейп меряет шагами гостиную и то и дело замирает у пустого террариума, глядя в одну точку.

Гарри нарочно громко хлопает входной дверью и ждёт, пока не затихнут торопливые шаги вверх по лестнице. Оказавшись в опустевшей комнате, быстро прячет стеклянный ящик, зажигает камин – вечер августовский, холодный, звёздный, – и призывно гремит на кухне посудой. И действительно, когда он входит с подносом, на который взгромоздились чайник с львиной головой, две разномастные кружки и гора всякой снеди, Снейп тихо спускается со второго этажа и выжидающе смотрит на него.

– Добрый вечер, сэр. Садитесь, я расскажу вам за чаем хорошие новости. Хотите сэндвич?

Снейп молча перехватывает инициативу – режет хлеб тонкими ломтиками, намазывает прозрачным слоем масло, укладывает ровные кружочки огурца и ломтики ветчины... Гарри сидит и зачарованно наблюдает – так, бывало, лёжа в траве, следил, как улитка прогрызает аккуратные дырочки в очередном аппетитном листике.

Только получив в руки идеальный сэндвич, он спохватывается, не может придумать, как вежливее поступить – рассказать то, что обещал, или отдать должное этому кулинарному шедевру. Секунду поколебавшись, он решает сделать и то, и то сразу, но получается всё равно не очень ловко – ведь говорить теперь приходится с набитым ртом.

– М-м-м... мы с Луной получили разрешение работать в вашем доме. С целью более полного изучения личности для завершения работы над портретом, – выпаливает он по памяти бюрократическую формулировку, проглотив первый кусок. Ну а мне просто пошли навстречу – я сказал, что хочу изучить ваш архив, библиотеку, поискать рукописи... Возможно, потом попросят составить опись, но не сразу, им-то долго ещё будет не до того. К сожалению – если думать о долге перед вашей памятью, но к счастью для вас живого, правда?

– То есть? Мне предстоит и там наслаждаться вашим обществом? Предлагаете мне поработать консультантом по моему наследию?

– А почему бы и нет? Замечательная идея, – веселится Гарри. – На самом деле, это просто способ официально снять сигнальные чары, – серьёзно поясняет он.

– Я понял. Спасибо, – сухо откликается Снейп, принявшись наконец за собственный сэндвич.

Когда с чаем покончено, Гарри предлагает воспользоваться каминной сетью.

– Я уже заходил в ваш дом, камин активирован.

Снейп вздрагивает:

– Вы сами?.. – Голос его звучит встревоженно.

– Нет, Кингсли настоял на том, чтобы пойти со мной. Он сказал, что там были сложные чары-ловушки. Я бы сам поостерёгся.

– Что-то сомневаюсь в вашей осмотрительности. Но всё хорошо, что хорошо кончается. Итак, я могу попрощаться?

– Разрешите, я провожу вас. Вернее, зайду сразу за вами. Порошок на месте, на полке.

Снейп, не сказав ни да, ни нет в ответ на просьбу Гарри, порывисто встаёт – ветер колышет скатерть – и направляется к камину. Зелёная вспышка – и он без видимого сожаления покидает кров, под которым провёл последние полтора месяца – в своей стеклянной клетке.

@Y_@Y_@Y

Когда Гарри вываливается из камина в гостиной на Спиннерс-энд, Снейп кружит по комнате, обходя свой старый дом, то кончиками пальцев касаясь книжных корешков, то палочкой – артефактов на каминной полке, зажигает свечи, смахивает пыль Эванеско... Пыли немного, особенного запустения не чувствуется. На то, что аскетичное жилище оставили впопыхах, указывает только полупустая бутылка вина на колченогом столике и бокал с засохшим осадком.

У Гарри нет никакого права здесь задерживаться, но и бросить Снейпа одного он считает себя не вправе. Приходится задать очень неудобный вопрос:

– На что вы будете жить?

– Не беспокойтесь – слава Мерлину, у меня были сбережения не только в Гринготсе, но и дома, под рукой. Надеюсь, аврорат и Министерство до них не добрались. Есть некоторое количество магловских денег на первое время – жить в таком месте бывает удобно. Я вполне способен сам о себе позаботиться, хоть вы, видимо, и предполагаете обратное.

– Вообще-то я как раз очень надеюсь, что способны. Но мне очень хотелось бы сделать что-то именно для вас – зная, для кого я это делаю. И одну вещь я очень прошу вас взять. На время. – Гарри кладёт рядом с бутылкой и бокалом переливающийся свёрток, мантию. – Вам пригодится от незваных гостей, и вообще. Если захочется скрыться ото всех, не теряя лица и облика. – «Только от меня не прячьтесь, пожалуйста. В свою раковину», прибавляет он про себя, но ему кажется, что мысленное послание прочитано. Ещё немного, и он сам станет легилиментом. При такой невозможности говорить прямо.

Не давая Снейпу возможности отказаться, он шагает к камину, бросая на ходу:
– Ещё увидимся. – Потом, в ответ на поднятую бровь: – Мне же надо работать с вашим архивом! – И исчезает.

@Y_@Y_@Y

Вихрем жёлтых осенних листьев закружились сентябрьские дни. Начались занятия в Школе авроров, и у Гарри почти не оставалось времени тревожиться и предаваться предчувствиям, но по выходным он неизменно навещал Снейпа – то буквально на пять минут, а то усаживаясь – с разрешения хозяина – с каким-нибудь фолиантом. Причём – возможно, не без коварного умысла – усердно читая до тех пор, пока ему не предложат чашку чая.

Тогда он доставал откуда-то из недр стажёрской мантии что-нибудь отчаянно вкусное: шотландское масляное печенье или пряники с кардамоном, так что чаепитие иной раз затягивалось до последней крошки.

Гарри вычислил, и не ошибся, что анимагическая форма говорит о привычках её обладателя – а улитки известные сладкоежки. Но план по выманиванию упирающегося бывшего профессора пряником из мизантропического заточения работал всё-таки недостаточно хорошо.

Гарри с сожалением отмечал, что рано или поздно его просили очистить помещение, и поживее.

Иногда, по условиям соглашения о допуске, Гарри потихонечку составлял опись библиотеки и занимался прочей подобной полубессмысленной деятельностью.
Снейп при этом то бродил по дому, хмуро поглядывая на незваного гостя, то подолгу что-то писал, подозрительно похожее не то на мемуары, не то на учебник истории новейшего времени для магов, как можно было предположить по вскользь увиденным отрывкам.

А может, он просто глубже и глубже зарывался в прошлое, как улитки зарываются в землю. Готовился к зиме или хотел укрыться от настоящего.

@Y_@Y_@Y

Сны часто возвращали их в прошедшее лето. Может, это даже был один и тот же сон. Один на двоих. Ладонь. Травинка. Глаза близко-близко. Зелёные. Чёрные. На рожках. Ползти вперёд. Ползти к чему-то тёплому, знакомому. Соприкасаться. Тихонечко слушать гудение пчёл и гул земли. Вдыхать аромат малины и диких яблок. Гладить бархатное, упругое тело. Ощутить его под собой. Нежная кожа шеи. Розовой. Серой. Биение жизни, движение – вместе и навстречу друг другу.

Остаться там.

Проснуться и отыскать это тепло в глазах другого.

Проснуться. Спать.

@Y_@Y_@Y

Наступает серый, неприкаянный октябрьский день, когда деревья сиротеют без листьев, а трава зеленеет будто в насмешку, напоминая об отнятом лете. Зато в парках и лесах свободно, просторно, светло, выметено ветром, – всё будто открыто к новой жизни, без иллюзий и обманов. Зелень придавала деревьям пышность, а теперь на фоне бледного неба чернеют их строгие, сухие, но изящные и прекрасные силуэты. В такой день хорошо принимать решения и целеустремлённо выполнять их.

Вот именно в такой день Гарри, прогулявшись в кондитерскую и вернувшись домой с призывно пахнущим бумажным пакетом, ступает в камин и шагает затем на знакомый дощатый пол, чувствуя какую-то лёгкость во всём теле и отчаянность перед головокружительным прыжком в неизведанное.

Неожиданности ждали его, а он готовился – но к совсем другим.

Дом пуст. Не скрипят половицы, не звенит серебряная ложечка о тонкий край чашки, не скрипит перо. Гарри слышит чьё-то дыхание, но потом понимает, что – собственное.

Дом остыл. Зола в камине холодная, как многовековой пепел Помпеи. И пеплом пыли покрывается колченогий столик, участник сладких чаепитий.

Осторожно ступая по чужим владениям, Гарри надеется, что Снейп всё-таки воспользовался мантией, как он однажды уже делал, когда Кингсли заходил посмотреть несколько редких книг и вообще проверить, как Гарри использует данное ему разрешение.

Но, поднявшись на второй этаж, он находит свою реликвию аккуратно сложенной на комоде, занимающем простенок у двери в спальню.

Гарри садится на пороге, пытаясь унять сердцебиение. Эту последнюю дверь страшно открывать по двум причинам. С одной стороны, не хочется вторгаться в столь личное пространство. С другой – а если и там никого и никаких следов?!

Наконец он берёт себя в руки и, зажмурившись, ныряет в ледяной омут неизбежного.

В спальне – серый, пыльный, холодный сумрак. В пепельном свете чуть колышется тонкая занавеска на приоткрытом окне. Ледяной воздух наполняет лёгкие, как холодная мёртвая вода глубоководья.

Погасшая свечка на тумбочке сеет пепел. Сероватые простыни светятся сиротливо. Маленький, странный, неуместный бугорок посередине примятой подушки. Будто кто-то выплюнул туда что-то неприятное, встал и ушёл.

Гарри медленно подходит ближе.

Улитка, погрузившаяся в спячку. Глубоко ушедшая в свой внутренний мир. Уже вырастившая тонкий барьер, закупоривший вход в раковину.

«При длительной спячке улитки могут постепенно уходить все глубже и глубже в раковину, делая новые заслонки», – вспоминается тут же.

А ему-то казалось, что существующие заслонки постепенно поддаются, ещё чуть-чуть – и удастся их взломать. Что же теперь делать? Может, он излишне пугает, накручивает себя, но Гарри кажется, что для человека такое состояние может стать необратимым. «А о главном так и не поговорили. Ни о чём, что можно считать главным и важным. Я не сказал, он не услышал, и я плохо слышал его!» – крутится в голове.

Нет, так нельзя! Пусть это нарушение личного пространства, вторжение, превышающее все допустимые пределы, но это нельзя так оставить. Пусть его потом проклинают за нарушение слова, за бестактность, обвиняют в неадекватности – он будет слушать, соглашаться, спорить, ругаться в ответ, – только не эта мёртвая тишина.

И Гарри берёт улитку в ладони и греет своим дыханием. Он ложится на кровать, сворачивается клубочком, эмбрионом, сердце которого – маленькое, тёмное, холодное, – у самых губ. Он дышит, целует, снова дышит, говорит что-то жарким шёпотом.
Так проходит час, ночь, вечность. На какое-то время Гарри засыпает, несмотря на холодный липкий ужас, ползущий где-то под кожей. Что, если это навсегда? Как всегда, когда задрёмываешь, повисаешь где-то между сном и явью, видения особенно яркие, быстрые... В этот раз Гарри чувствует, что его затягивает в чужой, медленный, тоскливый сон, где нет ощущения безопасности, как обычно, когда ночь отгоняет дневные тревоги. Где только острая тоска и одиночество. Где всё такое же серое, как в окружающей их наяву спальне. Только взгляд ярок весенней зеленью. Его собственный взгляд, преломляющийся в других, притягивающих его, глазах. Единственная точка соприкосновения. Ниточка, которую можно протянуть даже сквозь разделявшую их стеклянную стенку.

Падая вглубь этой бесконечности: я в его глазах – в моих глазах – в его глазах – в моих... Падая в этот колодец, Гарри не долетает до дна и просыпается. Ему кажется, что улитка стала чуть теплее?

Неожиданно в памяти всплывет ещё одна строчка: «Достаточно подержать улитку под струей теплой воды, как через некоторое время (счет идет на минуты) она взломает защитную пленку и появится на свет»5.

Осторожно, но яростно прижимая к груди раковинку, Гарри несётся прочь из спальни, вбегает в ванную, открывает горячую воду... Пока одной рукой неловко стягивает джинсы, воды уже набирается достаточно, и он кое-как плюхается в ванну, залив кафельный пол и забрызгав зеркало и собственные очки. Сползает по гладкой покатой поверхности как можно ниже. Погружает улитку в воду, не выпуская из ладоней, но тут же резко садится, испугавшись, не может ли она так задохнуться. Как дышат улитки, впавшие в спячку?

Всё-таки поступает, как советует инструкция – осторожно подносит комочек к струе, стараясь держать панцирь острым последним завитком строго вверх. И держит в приятном тёплом потоке, прозрачными стеклянными струями вьющемся по пальцам и кисти.

Раздаётся треск, заслонка отлетает. В отверстии видно живое, шевелящееся. От испуга и радости Гарри роняет улитку в воду. И ныряет за ней. Но тут же падает на пытающегося вынырнуть Снейпа, путающегося в полах намокшей, пузырящейся ночной рубашки. Очень встрёпанного, очень рассерженного, очень мокрого Снейпа. Захлёбывающегося, отплёвывающегося, ругающегося и фыркающего.

Полностью игнорируя эту ругань, плеск, плевки и даже бесцеремонные тычки локтями и коленками, Гарри обхватывает тощее тело под мокрой горячей от воды тканью, стискивает его так, чтобы никогда не отпускать, и тычется носом, как щенок, и неловкими скользкими поцелуями всюду, куда может дотянуться. В макушку, нос, кривящиеся и фыркающие губы, шею под сползающим растянутым воротником, острые лопатки и твёрдые ключицы.

– Пожалуйста. Никогда. Больше. Простите. Но я не могу. Оставить это так. Что бы это ни было. Что бы это не значило. Ой. Нет. Не пущу. Уй-й. – Особо чувствительный тычок куда-то под рёбра, но Гарри хватает ртом воздух, только крепче стискивает Снейпа в объятиях и, заваливаясь с ним на бок, находит губами мокрую шершавую от щетины щёку, потом тёплый, но неподатливый, ускользающий рот и всё-таки впивается в него, захватывает, лижет, покусывает, пока тело под ним не сдаётся, а губы не размыкаются, и хриплый вздох Северуса вибрирует где-то между их языками.

Гарри обхватывает голыми коленями бёдра под шершавыми мокрыми складками, припадает грудью к тощей груди и твёрдому боку, и целует, мычит, трётся носом, гладит одной рукой волосы, шевелящиеся в струях, шею, плечи... и плачет почти, утыкаясь в конце концов в плечо Снейпа, притихшего и обмякшего в его цепком полуобъятии.

Они лежат так в обнимку, пока вода не переполняет ванную, как печаль переполняет сердце, не начинает струйками и ручейками сначала создавать на полу новый ландшафт, а потом стирать его, устраивая маленький конец света.

Гарри наконец разжимает руки, хотя ему так не хочется разрушать эту, пусть грустную, сказку и возвращаться в реальность, где придётся объясняться, смущаться, снова и снова бороться со Снейповым упрямством...

Его пронзает ощущение, что он – только половинка единого целого. Что большая часть его мира остаётся сидеть в ванне, сиротливо обхватив согнутые колени, пока Гарри убирает все следы потопа и наскоро высушивает одежду.

Снейп молча, чётким повелительным жестом призывает палочку, хрипловато и отстранённо произносит:

– Подождите меня внизу.

Гарри без единого слова повинуется, изо всех сил цепляясь за надежду, что его не уже не выставят за дверь, раз не прогнали сразу. Он всё равно не уйдёт. По крайней мере, сейчас.

Снейп спускается, уже застёгнутый на все пуговицы. Ставит чайник. Потом они молча пьют чай. Журчит струйка кипятка, ударяясь о дно чашки, с приглушённым шлепком падает в чай кусочек сахара, звякает ложка, шуршит бумага пакета из кондитерской...

Ни один из них так и не решается больше заговорить.

Загораются свечи. Гарри убирает посуду, Снейп идёт в кабинет и долго скрипит пером. Гарри усаживается там же в кресле. Молчание стекленеет. Гарри кажется, что он чувствует, как между ними снова начинает прорастать и тянуться вверх холодная прозрачная стенка террариума.

Наконец часы бьют двенадцать, Снейп поднимает голову, внимательно смотрит на него и произносит:

– Завтра, у вас, кажется, учёба и практика. Вам нужно выспаться. До следующего воскресенья, – и наклоняет голову, прощаясь.

@Y_@Y_@Y

Через неделю всё повторяется, только быстрее, обыденнее и от этого горше. Пустой дом, запах тоски и одиночества. Маленькая улитка на простыне, как затерявшаяся в бескрайних снежных просторах избушка. Гарри, стремительно вбегая в спальню, замирает и медленно и обессиленно садится на краешек кровати, свесив голову на руки.
Потом осторожно берёт улитку в ладони, дышит на неё и целует, несёт в ванную, и сразу в горсти под кран, на минуту. И быстро кладёт на серый от времени, но пушистый и очень домашний коврик. Отступает на шаг и тут же протягивает руку – помочь подняться.
Пожатие цепкое, но сухое и отстранённое. Гарри отворачивается и спускается вниз сам, не заставляя себя просить.

Чай. Тёплого осеннего цвета. Но сквозь прозрачное стекло видно, как в оранжевой толще воды чаинки опускаются одна за другой – хлопьями пепла, вороньём на закатном небе.
Говорить не хочется. Он вернётся через неделю – но будет ли его здесь кто-то ждать?

@Y_@Y_@Y

В третий раз Гарри опускается на кровать, свернувшись вокруг улитки, и уже не отпускает её. Он греет её теплом своего тела и своей нежности, пока она не начинает шевелиться у его губ. И вот уже в сгустившейся тьме он обнимает сжавшееся, напряженное тело, прижимается щекой к влажному от испарины затылку, поглаживает худые, угловатые плечи.

Шепчет:
– Просто надо прогнать этот холод. Разрешите мне.

И подступающая зима медлит на пороге, не решаясь в эту ночь проникнуть в дом.

Утро застаёт их спящими в обнимку, и каждый ломкий изгиб одного тела так хорошо подходит другому.

Гарри просыпается, но глаза не открывает. Ему страшно. Пока ночь не кончилась, тревоги и заботы реального мира не могут подступить. Барьеры ещё не возведены. Жар чужой – но не чуждой – плоти, жар желания и тепло, будто непосредственно льющееся от сердца к сердцу.

Утро. Свет прогоняет ночные тени, но чётко и безжалостно обрисовывает все шероховатые и грубые мелочи, из которых складывается реальность. Руки расцеплены, объятия разомкнуты, Снейп неловко отодвигается и, не глядя Гарри в глаза, спускает босые ноги на пол и бесшумно идёт за халатом. Теперь и Гарри пробирает озноб. Это так понятно – ведь тепло теперь уходит в пустоту.

Очередная молчаливая трапеза. Впервые – завтрак. Горький кофе, подсохший хлеб. Поджатые губы. Глухой стук ножа по деревянной доске. С каждым ударом безжизненно падает очередной ломтик сыра.

Снейп первым нарушает молчание, отвечая на всё, что Гарри сейчас не сказал:

– Мы не будем это обсуждать.
Вы, кажется, что-то такое обещали. Если вы способны помнить данное слово и хранить его.

Гарри оскорблённо нахохливается, ещё немного – и тоже скажет что-то обидное, но у него теперь удивительно много выдержки. Почему-то. Откуда-то. Он чувствует, что он теперь отвечает за Снейпа, как тот когда-то отвечал за него долгих семь лет.

Допивает кофе, говорит:

– Спасибо, до вечера. – И аппарирует, не дожидаясь возражений.
Но вечером его не впускают.

@Y_@Y_@Y

Ноябрь и декабрь.

Пока у Снейпа есть силы сопротивляться, пока депрессия, равнодушие и апатия не сковывают его мысли и чувства мутной белёсой плёнкой, он язвит и борется за своё одиночество, выставляет рожки, колючки, преграды. Прозрачную, но прочную и непробиваемую стену. Но запас подпитывающего и заводящего его чувства противоречия, энергия, позволяющая отталкивать и отталкиваться, иссякает к концу недели.

Гарри, тоже измотанный за неделю учёбой и тренировочными заданиями, хмуро и решительно вываливается по субботам из камина.

Снейп иногда сам вылезает из раковины на свет, заслышав шаги. Тогда они всё-таки ужинают и даже иногда разговаривают. Прогресс налицо, но Гарри теперь этого мало. Его подпускают ближе, но тем больнее после этого отталкивают.
Иногда – буквально. Один раз он просто слетел с кровати в тот момент, когда, разбуженная одним-единственным поцелуем, пружина превращения, обратив улитку в человека, придала Снейпу сил и ярости, и он выгнал Гарри из спальни, захлопнув дверь. А тот всю ночь продремал в кресле у камина, из чистого упрямства не трансфигурировав его во что-то более удобное.

Но в тот раз он уже к пятнице почувствовал неладное и потом долго обнимал совсем не сопротивлявшегося Снейпа, боясь отпустить. И Северус даже позволил тогда, не сказав ни слова, но всё равно достаточно красноречиво, целовать то, до чего можно было дотянуться, когда прижимаешься всем своим мягким и горячим к жёсткой негнущейся спине, склонённой шее, прохладным ягодицам и торчащим пяткам. Но не сделал ни одного встречного движения. Будто тоже страшился прогнать наваждение.

А утром Гарри проснулся один в пустом доме и целую неделю потом не находил себе места, то возвращаясь к запертой двери, то пролетая мимо заблокированного камина и оказываясь в результате в ближайшей магической лавочке, уже полностью украшенной к Рождеству.

Лавочка торговала всем, что может понадобиться волшебникам в магловском районе. От корма для сов, больших банок с громко жужжащими мухами – угощением для жаб, или плодов граната – для ручных фениксов, и до связок перьев: обычных гусиных, нарядных фазаньих или переливающихся за тёмным стеклом, призванным защитить глаза от нестерпимого блеска, перьев жар-птицы откуда-то из холодных северных стран Континента.

И предпраздничные украшения были под стать: ёлочка, украшенная молодильными яблоками и даже тем самым яблоком раздора, и тремя волшебными апельсинами, а также мандаринами: маленькими фигурками в шёлковых халатах. Цветок «рождественская звезда», с настоящей звездой в самой серединке, в розетке из красных листьев. Развешанная для продажи тут и там омела с притаившимися в клубке веток почти невидимыми амурчиками, выдававшими своё присутствие только золотым блеском наконечников лёгких стрел. Висевшие в воздухе серебряные колокольчики, сами вызванивающие «Джингл беллз». Кексы «рождественское полено», пылавшие настоящим огнём и становившиеся ароматнее день ото дня. К концу недели – а это как раз и были последние дни перед Сочельником – Гарри уже буквально задыхался от сладкого и пряного запаха, во рту горчило, потому что горько было на сердце.

И Гарри решился.

Вечером двадцать четвёртого декабря он стоит у двери наглухо закрытого ставнями, неприветливого дома со свёртком под мышкой. Холодно, пролетают редкие снежинки – слишком мало для Белого Рождества, но достаточно для неуютной позёмки. На этот раз Аллохоморы хватает, чтобы войти.

Сначала он будто никуда не спешит, почти спокойно входит в гостиную, ставит загадочный предмет на стол. Кажется, под обёрткой какой-то ящик. Гарри достаёт из него имбирное печенье и холодную индейку.

Росчерком палочки украшает стены серебристо-зелёными гирляндами – сначала рисует в воздухе контур, потом появляется объём и цвет, пушистые еловые лапы, таинственно мерцающие блёстки. Он почти спокоен, только палочка в руке чуть подрагивает, будто это она в нетерпении. Но, не завершив последнюю линию, оставив последнюю гирлянду свисать бесплотной тенью, он стремглав бросается наверх, прыгая через ступеньки, пару раз споткнувшись.

Потом резко тормозит перед входом в спальню и осторожно приоткрывает дверь. И правильно делает. На этот раз улитка чернеет крошечным холмиком на полу у постели, в полосе холодного лунного света. Гарри становится нехорошо, когда до него доходит, чего он только что избежал. Он оседает на пол тут же, рядом, привалившись к кровати, и тяжело дышит, сперва не решаясь даже взять прохладный комочек в руки.

Он даже не может сейчас больше оставаться здесь, в этом страшном месте. Несёт самое дорогое, что у него есть, вниз, к камину. Чтобы снова, как однажды, прикорнуть там в кресле, в тёплых отсветах пламени. Только на этот раз первые утренние лучи будят не его одного. За ночь они с Северусом сползли на пол и лежат на ковре цвета морской волны странным многоруким-многоногим чудищем вроде огромной звезды на дне, под толщей воды...

На этот раз Снейпа оцепенение затянуло в глубины зимней спячки ещё одетым, и Гарри так приятно прижиматься щекой к мягкой поношенной шерстяной ткани, пахнущей временем и обретаемым уютом.

Поэтому он почти мурлычет, зарывается носом Снейпу куда-то под мышку, а потом, меняя положение, кажется, щекочет Северусу ноздри встрёпанным хохолком, отчего тот оглушительно чихает и просыпается. Гарри продолжает играть в жучка-притворяшку, когда его волосы гладят, перебирают пальцами, тихонько целуют, а потом дуют в макушку.

Но, когда Снейп потихоньку старается выбраться из-под него, Гарри вскакивает, потому что он должен вручить свой рождественский подарок бывшему профессору.
*автор изо всех сил старается удержать его от этой глупости, но тщетно!*

Бросаясь к оставленному накануне на столе свёртку, Поттер начинает срывать обёртку, но сразу прячет непонятную штуку за спину. Северус, нахмурившись, пытается разгадать странный манёвр.

– Подарок. С Рождеством. Только не говорите ничего. Выслушайте. Пойдёмте выйдем на задний двор.

Гарри берёт Снейпа за руку и почти тащит за собой к двери, ведущей в маленький садик позади дома, выходящий на реку. Зимнее утреннее солнце стоит невысоко, но светит без смущения, и небо чисто вымыто к празднику – так чисто, что немного утратило свои краски. Тонкий слой снега сверкающей сахарной пудрой присыпал грядки и кусты, превратив их в сказочный декор, сделавший бы честь любому дизайнеру интерьеров.

Комкая и отбрасывая бумагу, Гарри ставит к ногам Северуса прозрачный куб, знакомый до неприятной дрожи. Снейп, даже если хотел, не смог бы сейчас ничего сказать. Такого он точно не ожидал.

Мальчишка, почему-то нисколько не смущаясь, смотрит ему прямо в глаза, открыто и честно.

– Вы должны понять. Это то, что нам мешает. Так к чёрту его!

Гарри подбирает с земли толстую ветку яблони, обломанную вечерним ветром. Держа за конец, с треском наступает на неё – и вот у него в руках две крепкие суковатые палки. Одну из них он вкладывает в застывшую руку Северуса. Тот машинально обхватывает её, сжимая в кулаке.

Поднимая вторую и примериваясь, Гарри кивком и взглядом приглашает – нет, умоляет последовать его примеру.

Снейп, с трудом поверив в происходящее, наконец фыркает: какой наивный – гриффиндорский – жест! Только Поттеру могло придти в голову таким образом решить все проблемы. И подступающий смех прорывается, освобождаясь и освобождая его: Снейп тоже замахивается, и они, без всякого раз-два-три, абсолютно одновременно опускают тяжёлые дубинки на хрупкий, но такой страшный, неподъёмный ящик. Очень многое вкладывая в этот удар.

Взрыв стеклянной крошки словно зависает на секунду в воздухе прекрасным хрустальным деревом и опадает рождественским снегом, искрясь на солнце.

Тишина похрустывает ветками, всплёскивает водой в реке, откликается далёким вороньим переполохом. Гарри вдруг понимает, что отчаянно мёрзнет и что Снейп тоже это понимает и чувствует. Они бросают палки на твёрдую схваченную льдом землю, и теперь уже Снейп тащит Гарри за руку в дом, теперь его очередь согревать, возвращать тепло.

Быстро, яркой вспышкой, разгорается камин. Из кухни выплывают маленькая медная кастрюлька, бутылка рома, чайник, лимон, нож и баночки со специями. Кастрюлька зависает над огнём, радостно булькают вода и ром, шлёпаются кусочки лимона... Напиток греется, и Гарри накрывает волной головокружительно пряного аромата. Золотисто-медовая струя плещет в толстостенные стаканы. Горят после морозца щёки. По телу разливается тёплая расслабляющая волна.

Напряжение последних месяцев отпускает так резко, что Гарри просто стекает на пол, к ногам сидящего в соседнем кресле Снейпа, ближе к огню. Трётся щекой о его колени, кладёт на них подбородок и смотрит в глаза. Глаза смеются. А пальцы Гарри, сначала робко, потом уверенно лёгшие на бедро, никто не отводит.

Снейп ещё цедит свой грог, его впалые бледные щёки тоже потихоньку приобретают здоровый цвет, и кончик длинного носа немного розовый после импровизированной прогулки. Гарри, совсем осмелев, протягивает вторую, не занятую пока руку и отводит длинные, немного спутанные пряди, открывая вытянутую, желтоватую ушную раковину, чтобы посмотреть, какого она оттенка после встречи с холодным воздухом.

Чёрные глаза следят за ним внимательно, насмешливо, но ничуть не настороженно. Гарри гладит кончиком пальца нежнейшую, чуть сморщенную кожу за ухом, здороваясь с неизведанной ещё территорией. Сердце вдруг испуганно подпрыгивает – наверняка они со Снейпом вспомнили об одном и том же. Но эта его ласка встречена совершенно спокойно. Северус поворачивает голову, чуть выгибает шею, подставляя её под лёгкие, чуть шершавые пальцы, и прикрывает глаза. Гарри даже кажется, что тот мурлычет.

Сработало!!! Нет больше ни дистанций, ни преград, ни запретов. Гарри рывком подтягивается вверх, встаёт на колени в достаточно широкое для этого кресло так, что его ноги – по разные стороны от коленей Северуса, и осторожно опускается на него, обвивая руками совершенно расслабленные плечи и шею. Утыкается лбом куда-то в её основание и только слушает биение крови – под тонкой кожей у Северуса, как сумасшедший, колотится пульс, у самого Гарри сердце несётся вскачь, а в тесных джинсах пульсирует жарко и тягуче.

Его обнимают в ответ, притягивают, прижимают крепче и крепче, сокращая разделяющее их расстояние до нуля, до отрицательных величин, – чтобы не возникало сомнений. Целуют макушку и шею, поглаживают по спине... Ох, так много и так мало!

А Северусу достаточно вдыхать этот запах, который звал его, порабощал и мучил, а теперь звучит освобождающим аккордом. Пока достаточно.

И тут запах дополняется вкусом – пряным и пьянящим, когда прохладные пахучие губы робко и вопросительно касаются его губ, а кончик языка поглаживает снаружи и осторожно, но настойчиво проникает внутрь. Северус забывает дышать, он хочет запомнить это мгновение – ибо не уверен, что таких ещё много ему отпущено в этой жизни.

А потом забывает, что хочет запомнить.

И немалый вес Гарри, вжимающий в кресло, – не непосильная тяжесть, это сладкий и драгоценный груз, который хочется принять и нести всю жизнь, как улитка несёт свою раковину, не ощущая её.

@Y_@Y_@Y

А вечером Снейп заваривает чай с апельсиновыми корочками, разливает его по двум высоким стеклянным чашкам, добавляя немного молока, и кидает в каждую по коричной палочке, закрученной спиралью.
*автор с чувством выполненного долга тоже тянется за любимой кружкой*
Снег валит хлопьями, мир теряется за его завесой, белая, мерцающая в свете фонарей мантия-невидимка укутывает дом на Спиннерс-энд, сберегая тепло, таящееся внутри, охраняя эту обжигающую, пульсирующую двойным биением точку, затерявшуюся в бескрайних заснеженных просторах земли. Камин, два сердца и пахнущий корицей чай.

@Y_ FIN_ @Y

Примечания:
5. Цитата отсюда.

Приложение:
Любопытные фотографии улиток из сети











А здесь очень познавательная схема анатомии улитки!



"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"