Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Соловьи баснями не кормят

Автор: Sectumsempra
Бета:нет
Рейтинг:NC-17
Пейринг:Кощей/ НМП
Жанр:Drama, Humor
Отказ:Один из них народный, другой - мой.
Фандом:Взрослые сказки
Аннотация:Вдохновилась, конечно, Громыко, но ей об этом лучше не знать.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:слэш
Статус:Закончен
Выложен:2010-04-30 22:22:05 (последнее обновление: 2010.05.02 20:47:11)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

-1-


В шатре душно, голова болит от тьмутараканского лопотания: не могут эти дикари спокойно дела вести. И чего, спрашивается, лопочут? Всё равно дань выплатят сполна, как миленькие. Мешки золотом уже заполнены, а князь их всё причитает. Хоть и Бессмертный я, да и у меня случаются чёрные дни не по злобе моей великой, а по общему состоянию.
- Цыц! Надоел ты мне, князь! Все уши прожужжал. Не приеду я за данью весной, если дашь ты мне подарочек.
- Ах, свет очей наших, отрада наша! И чем же тебя потешить?
- Скучно мне стало. Девку хочу – красавицу!
Про себя фыркнул: тьмутараканцы все, как на подбор, что мужики, что бабы: коренастые и толстомордые. А усики даже у баб над верхней губой чернеют, и страшные – что смерть моя.
- Да где ж я тебе красавицу-то возьму? – князь всплеснул руками.
Тут подбежал к нему советник, зашептал на ухо.
- Есть, есть у меня красавица! Сейчас будет!
- Не поймёшь тебя, князь: то есть, то нет. Ох, с огнём играешь!
Тот в ноги мне упал, запричитал:
- Не гневайся, отец наш! Я подумал, было, что тебе княжеского рода надо.
Я захохотал на весь шатёр, а князь тоненько захихикал.
- А у меня невольница есть – вот она и красавица!
Вскочил на ноги князь, хлопнул в ладоши. Ведут его слуги девку, высокую да стройную. А одета она по тьмутаракански: в шелка по самые уши закутана, волосы под покрывало спрятаны, лицо наполовину полупрозрачной тканью прикрыто.
- И ты мне предлагаешь на слово тебе поверить, что она красавица? – зарычал я.
- Посмотри, посмотри, орёл наш! Посмотри - глаза какие! А волосы какие!
Князь к девке подскочил, из-под покрывала прядь вытащил – чистое золото. Та дрожит, как лист осиновый, а на князя так смотрит – ровно готова в рожу ему ногтями вцепиться. Нраву горячего, видать. Люблю таких. Глаза у неё словно орехи зрелые, и блестят. Лицо хоть и полуприкрыто, а черты рассмотреть можно, да и родинка над верхней губкой видна. Я, конечно, и красивее видал, да на безрыбье и рак сойдёт.
Не выживают у меня девки в тереме: кого сам выгнал, сунув кошель в руки на обзаведение хозяйством, мужичком посговорчивее, да и перенёс поближе к городу аль деревне какой. Кого порешил - за попытку извести меня любимого. Я пусть и бессмертный, а животом от потравы мне тоже не любо маяться. И какой с девки толк, кроме как согрешить с ней под настроение? Ни поговорить с ней, ни в чисто поле не поехать потешиться-поохотиться. Сидит она в горнице, вышивает мне очередной кисет и слёзы льёт. Тоска.
Поднялся я с подушек, подошёл к невольнице, а та ещё пуще дрожит.
- Никак страшный я такой, девица? – спрашиваю, сам козу ей делаю.
А пальцы-то в рёбра упираются. Девка хихикнула невольно и румянцем залилась.
- Чего ж тощая-то она у вас такая? – спрашиваю. – А уж плоская-то!
- Так невольница – чего её баловать, господин? - ухмыляется князь. – Вот ты её и откормишь, чтобы в тело вошла.
На том и порешили. Девку я за руку взял и повёл из шатра. Ладонь-то у неё, хоть и тонкая, но сила есть – работала, по всему видно, много. А в шелка-то её никак наскоро замотали – передо мной выставить.
Посадил я её впереди себя на коня своего богатырского, сам сел, по крутому крупу жеребца нагайкой хлестнул:
- Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! – а сам прибавил потише. – Домой поехали, Ванюша, тошнит меня от этих толстомордых.
Конь мой в три скока степь пересёк, в два – леса позади оставил, а последним скоком добрался до острова моего Буяна посреди моря-океана. Через забор без ворот перепрыгнул и возле терема остановился.
- Ну, вот и хоромы мои, красавица. Как звать-то тебя – спросить забыл.
Хотел снять её с седла, а она руки мои отвела и сама спрыгнула. Поклонилась и тихим голосом отвечает:
- Как надо будет, так и назовёшь, господин.
- И то верно.
Девка-то на северном наречии говорит – видать с островов в полон взяли. Ну да я многими языками владею – и отвечаю ей так же.
- Можно спросить, господин?
- Спрашивай, - а сам в палаты веду.
Девка чудная – обычно они охать и ахать начинают, богатству дивятся, а эта даже и по сторонам не глядит.
- Почему у тебя коня так странно зовут? Он точно конь?
Рассмеялся я, а от веселья даже полегчало немного.
- Конь это, конь – говорящий, правда. А назвал я его так в честь последнего Ивана-царевица.
- Убитого?
- Зачем убитого? Я у него Марью-Моревну на жеребёнка сменял, которого тот за работу от Бабы-Яги получил. Вот и назвал коня для памятки Ванькой.
Дошли мы до той палаты, где стол трапезный стоит, а по стенам ковры развешаны и оружие всякое. Тут девка в ноги мне и повалилась:
- А теперь казни меня, господин! Обманул тебя князь!
- Как обманул?
- Не девушка я.
- Эх, милая, да кто ж с невольницы девство-то будет требовать? Встань – не бойся.
А она и смеётся и плачет.
- Ты не понял, господин! Не девушка я – парень!
От удивления моего с гневом смешанным гром за окнами загрохотал, вороньё чёрное в небо взвилось, деревья к земле приклонилися.
- Как парень?!
Схватил за плечи, поставил на ноги. Сдёрнул покрывало с головы – волосы длинные по плечам рассыпались. Девка, как есть девка! И начал я шелка разматывать. Шея длинная, белая, лебединая открылась.
- Чего врёшь-то? Где у тебя яблоко Адамово? Парень она.
А невольница и зашепчи мне на ухо. Тут я юбки ей задрал да за перед шальваров и цап!
Отрок взвыл тоненько – ещё бы не взвыть-то! – хватка у меня богатырская. Посадил я его на лавку.
- Кто ж тебя так? И зачем?
- Хозяин первый – чтобы пел слаще, - хрипит в ответ.
- Поёшь никак?
- Пою.
- И что с тобой делать прикажешь, Соловушка?
Тот только вздохнул тяжко.
Хлопнул я в ладони, и появились мои невидимые слуги. Отрок как увидел руки до локтей в воздухе летающие, чуть с лавки без чувств не свалился.
- В горницу его! Искупать с дороги, переодеть и накормить. И следить!
Подхватили его, в воздух подняли и понесли. А Соловушка только подвывает от страха, как волчонок. Ничего – радуется пусть, что под горячую руку мне не попал. А уж баню переживёт.
Выпил я с горя кубок мёда хмельного и пошёл прочь из терема. Пришёл на конюшню.
- Поедем, Ванюшка, тьмутараканцев с тобой бить.
- Опять?! Мы же только что оттуда? – заржал мой верный конь и чёрным глазом на меня покосился.
- Опять. Обманули меня басурманы, насмеялись!
И рассказал я коню моему верному про обиду жгучую.
- Ай, хозяин! С чего нос повесил? Радоваться надо! Не езди никуда – пусть они там теперь дрожат и со дня на день казни ждут.
- Чему ж тут радоваться, волчья сыть?
- Не ругайся! Не люблю. Была бы это девка, сам посуди, всё бы закончилось, как и прошлые разы. А это парень, пусть и порченный слегка. Но голова-то у него на месте. Живой слуга у тебя будет, поговорить будет с кем. А то ведь чуть что – ко мне на конюшню бегаешь, чтобы было с кем словом перекинуться. Я-то не против, конечно, а за тебя обидно.
Подумал я, подумал. А ведь дело говорит мой Ванька.
- Ладно, путь живут все, пока я добрый.
- Вот и славно! - ответил Ванька, ткнувшись мне губами мягкими в щёку.

-2-


Прошёлся по палатам своим пустынным. Эх, хорош у меня Ванька. Умный, хоть и конь. Лепота у меня несказанная, а скука смертная. Будет Соловушка послушным – будет в холе да в неге жить и меня тешить.
Дошёл я до комнаты, куда слуги невольника поместили, заглянул. Сидит птичка моя на ковре, ноги скрестив, меня дожидается. Как увидел, вскочил и в пояс поклонился.
Ох, и лепый отрок! Волосы ему вымыли, расчесали, высушили да в косу заплели. На голову обруч золотой надели, на шею – цепь затейливую со зверем-индриком. Рубаху вышитую выбрали да штаны в сапоги сафьяновые заправили.
- Хорош! – прищёлкнул я языком. – Покормили тебя?
- Нет ещё, господин.
- Вот и славно. Со мной потрапезничаешь.
- Как можно, господин? Я невольник ваш.
- Как мне нужно – так и можно. Прислуживать за столом мне не надо, а одному скучно. Расскажешь о себе, а потом я терем свой покажу.
- Как прикажете, господин, - и опять кланяется.
- Вот что, Соловушка. Я, конечно, господин твой, но особого раболепия не люблю. Я тебе не князь тьмутараканский.
- Хорошо, как скажете.
Тут я даже глаза к потолку возвёл. Ну да ладно – переучится.
- Ступай за мной.
И пошли мы в трапезную. Отрок по сторонам начал поглядывать, любопытствует. У стола, гляжу, зашатался слегка. Поголодал, видать, бедолага. Сел я за своё место, Соловушку по правую руку от себя посадил. Слуги ему блюдо яствами наполнили – да чем полегче сперва.
- Ешь, не смущайся.
- Господин, а вы меня теперь Соловушкой называть будете? – а у самого глаза смеются.
- Так ты же не сказал мне, как тебя при рождении-то нарекли.
- Эса Теуво Тойво Йоуко Юхани.
- Как?! – ложка у меня в тарелку со щами и упади.
- Эса Теуво Тойво Йоуко Юхани.
- Это всё одно имя?
- Нет, это все мои имена, - даже разобиделся. – Я сыном вождя был.
- Тогда я одно выберу. Какое тебе больше нравится?
Тут он засмеялся.
- Юхани по-вашему Иван будет.
- Ещё один Иванушка, значит. Нет уж – мне моего коня хватит. Первое возьму. А теперь ешь, Эса, пей, сил набирайся.
Поел Эса немного и честно стал хлеб отрабатывать. Я ж ему приказал о жизни своей поведать. Начал он с дома родительского – что помнил. Потом о набеге поморов – хоть и ровным голосочком, а ложка в пальцах дрожит.
- Полно, Соловушка, - налил ему мёда в чашу.
- Не буду я, господин. Захмелею я, - а сам задрожал что-то, испугался.
- А и захмелеешь немного – не велика беда. Не бойся – вреда не будет.
Выпил. Позыркал на меня глазами своими ореховыми, потом, гляжу, успокоился. Улыбаться начал.
Как поели мы, повёл его смотреть терем. На оружие особо не глядит, а вот книги увидел – тут очи загорелись. Палаты моей, где чародейство творю, испугался поначалу, а потом кинулся чучело крокодила разглядывать.
- До чего же зверь страшный! – а сам чуть в пасть к нему не лезет от любопытства.
- Этот в океане-море живёт, видишь, какой гребень у него. И не самый большой. Есть и три раза длиннее. На один зубок ты ему, - засмеялся я.
И пошёл Эса диковинки рассматривать.
- А это что? – спрашивает, подойдя к бутыли стеклянной.
- Это зверь морской, восьминог называется. Али спрут, - отвечаю. – Только маленький.
Начал ему рассказывать про спрутов, как они корабли топят в море-океане, а сам всё на отрока смотрю. А чего ж не посмотреть, не полюбоваться?
- Который год тебе, Эса?
- Осьмнадцатый, господин.
- Так ты ещё возмужаешь. Богатыря из тебя сделаю.
Смеётся.
- Дозвольте спросить, господин?
- Спрашивай.
- А вы сами из каких краёв будете?
- Не знаю я, Соловушка. Даже имени своего не знаю. Кощей – это не имя, а прозвание. В переводе означает Раб.
Отрок-то во хмелю не в меру жалостливым стал. Руками всплеснул, смотрит на меня – чуть на шею не кидается.
- Почему так?
- Потому что был я давным-давно рабом одного чернокнижника из Царьграда. И ничего не помню ни о своей родине, ни о детстве. Помню только с того времени, как начал меня колдун учить наукам разным.
Нахмурился я, глядя на отрока. А тот жалость свою спрятал – вот и умница – и начал меня разглядывать.
- Из южных земель вы, господин. Смуглый вы, и хотя бороду бреете, а щёки у вас с отливом – часто бриться приходится. Глаза у вас чёрные, брови кустистые. Али из Аравии вы, али из Иберии.
- Откуда про страны знаешь?
- Где и сам был, пока к князю не попал, а про другие невольники рассказывали.
Пойду-ка я вечером угощу Ваньку на конюшне яблоками. Хороший совет мне дал вороной мой. У отрока глаз цепкий, умом не обделён, до знаний охоч.
- А сколько вам лет, господин? – всё не уймётся Эса.
- Да уж седьмой десяток.
- Вы надо мной смеётесь, господин.
- Нет, не смеюсь. Думаешь, меня зря называют Бессмертным?
Орехи-то карие с добрый пятак стали. Засмеялся я, взял Эсу за локоток.
- Пойдём, покажу чего.
И повёл я его дальше. Как в одну комнату зашли – а там ковры и подушки на восточный манер и сосуды курительные. А во вторую зашли – а там каких только инструментов музыкальных нет.
- И откуда же у вас столько?
- Да всё от красавиц, которых я в полон брал. Что выберешь, Соловушка?
Поглядел Эса на изобилие здешнее и взял инструмент аравийский, аль-руд прозываемый.
- Спой мне, а я послушаю.
И пошли мы с ним в комнату по-восточному украшенную, сел я на ложе, шелками покрытое, закурил. А Эса неподалёку пристроился и начал струны перебирать. А потом запел песню из краёв морских да жарких, а и впрямь запел, что твой соловушка, будто в горле у него механизм какой диковинный спрятан, али сам соловей живой сидит.
И так хорош мне стало, что подумал я: уменьшу я князю дань на четверть за такой подарок. Да только сразу отписывать не стану – пусть пока помучается.
- Ах, потешил ты мне душу, Соловушка! – поманил его пальцем и рядом с собой по ложу похлопал.
Побледнел что-то отрок, в лице изменился слегка, но подошёл и сел на краешек.
- Проси чего хочешь.
- Зачем смеётесь, господин?
Посмотрел я на отрока: щёки у него бледностью покрылись, узоры на ковре всё разглядывает.
- На нет и суда нет. Ступай к себе, отдыхай. Завтра работу тебе дам.
Положил Эса аль-руд на ложе, встал и поклонился.
- Простите, что прогневал вас, господин.
- Чем же ты меня прогневал?
- Уж не знаю чем, да по всему видать, довольство ваше пропало.
- Ступай – завтра по острову поедем.
Мнётся, но не уходит.
- Верхом, господин? Не умею я верхом-то, не обучен. Невольникам не положено.
- Значит, впереди меня на Ваньку сядешь. Ступай!
Поклонился и ушёл, понурившись.
Вот дитё неразумное на мою шею свалилось! Нет, рано я князю решил послабление сделать. Рано!

- 3 -

Вывел я утром Ваньку осёдланного во двор, яблоком его угостил.
- Ну, как? – спрашивает.
- Что? – делаю вид, что не понимаю.
- Как отрок-то?
- Не знаю, не варил ещё.
Ванька заржал обиженно, копытом землю начал рыть.
- Будет, будет, Ванюшка. Поглядим на отрока. Послушный он да боязливый, как и должно невольнику. А вот станет ли пригоден для обучения – это ещё бабушка надвое сказала.
- А может бабушку и спросить? Она в гадании сильна, хозяин. Враз всё будущее увидит.
- Рано ещё Ягу беспокоить, да и боязно. Она таких соловушек на завтрак, обед и ужин хорошо употребляет, и без соли даже.
А тут и сам Соловушка идёт. Кафтан ему слуги выдали – поверху летать холодно, промёрзнет ещё и петь не сможет.
Ванька на землю опустился, забрался я ему на спину. Встал конь богатырский горой. Эса рядом мнётся.
- Ну, теперь ты.
Наклонился я, подхватил отрока под мышки и посадил впереди себя, словно девицу красную, бочком и к себе прижал. Эса пискнул и затрепыхался, ровно воробышек пойманный.
- Ты чего? Ума лишился? Ванька сейчас как взовьётся под облака, свалишься – лови тебя потом.
А Ваньке только того и надо: копытом стукнул, через забор перемахнул и в два прыжка – под облака. Тут Соловушка мой прыти поубавил, за шею меня ухватил, зажмурился. Ветром косу его мне на плечо набросило, и обвилась она вкруг меня, ровно живая. А Ванька, знай, копытами в воздухе перебирает.
- Открывай глаза свои карие, - говорю. – Не увидишь же ничего.
Эса глаза приоткрыл, ойкнул.
- Не бойся, я тебя держу.
А сам думаю – рёбра бы отроку не сломать невзначай.
Соловушка мой слегка осмелел, руки с плеч моих спустил и одной рукой за пояс мой ухватился. Сначала всё вперёд смотрел, а потом расхрабрился и стал вниз поглядывать.
- Ох, до чего остров большой!
Внизу лес сплошной стоит с прогалинами редкими. Посреди леса – как раз терем мой.
- А там что? – спрашивает Эса и указывает на гору голую и неприступную. На вершине дуб лысый торчит, на ветвях кованый сундук болтается – отсюда еле точкой виднеется.
- А там смерть моя спрятана, - отвечаю.
- Смееерть?
- Она самая, - усмехаюсь. – Пониже как спустимся, увидишь, сколько костей там по склонам-то лежит. Орлы всё мясо с них пообклевали.
Смотрит на меня с ужасом, а глаза-то горят. Ох, и не простой отрок, не простой.
- Страшно? – спрашиваю.
- Страшно. И много ли отчаянных находилось?
- Поначалу много, а теперь приутихли. Теперь всё больше своих, чернокнижников, опасаться приходится. Всё им хочется секрет моего бессмертия узнать.
Спустился Ванька пониже, стал Соловушка лесом любоваться.
- А звери тут есть?
- Куда же они денутся-то? Медведи, волки, лисы, зайцы, мелочь всякая. Озёра в лесу есть, речка течёт.
- А ваш конь только летать может, господин?
Рассмеялся я.
- Вань, а Вань, ты у меня только летаешь, или ногами тоже можешь?
Заржал Ванька, да вниз соколом пал, да на песок морской встал.
Тут Эса опять вцепился в меня.
- Учить тебя не переучить, трусоват ты слишком.
Как остановились мы, спрыгнул тут Соловушка с коня и к воде кинулся.
Я уж подумал – в воду собрался. А он давай по берегу метаться да камушки в сердцах сапожками сафьяновыми поддевать. Соскочил я с коня, смотрю, как отрок норов свой показывает.
- Не забыл ли ты чего, сокол мой ясный? – спрашиваю ласково.
А он и не слышит.
Вскинул я руку правую, вырвалась из ладони моей змея невидимая, обвила Эсу поперёк тела и ко мне притянула.
- Али оглох ты?
Как отпустил, тут он коленками на камни и упал.
- Простите, господин.
- Вставай, коленки отшиб, поди.
Эса встал на ноги голову понурил.
- Накажите меня, господин, - пробормотал он, - только не лишайте вашей милости.
Посмотрел я на Ваньку. Тот на меня посмотрел и молвил:
- Пойду-ка я к лесочку, травки пощипать для разнообразия. Тянет меня на простую пищу, после пшена белоярого. Свистни, хозяин, как понадоблюсь.
Посмотрел я на берег, приметил бревно сухое.
- Присядем, Соловушка. В ногах правды нет.
Побрёл Эса за мной, да и сел-то не сразу – цыкнуть пришлось.
- Слушай-ка меня, отрок. Рабов мне не надобно, слуг тоже – есть они у меня. Не затем я тебя оставил. Коли захочешь, буду тебя учить всему, что знаю. Не захочешь – дам тебе денег и отвезём мы с Ванькой тебя, куда тебе надобно, даже в родные края твои.
Помолчал Соловушка и молвил:
- Спасибо за доброту, господин. И за честь спасибо. Только вот окажусь ли я пригодным к учению? Я умею петь, да прислуживать, да быть для забавы. Сгожусь ли я на что-то ещё?
- За разумность твою – хвалю, только вот не сказал ты, чего сам хочешь.
- Можно я подумаю, господин?
- Подумай. Долго ли думать будешь?
- Утром скажу.
Усмехнулся я.
- А поёшь ты хорошо. Я бы тебя и ради этого оставил.
Ничего не ответил Эса, а и правильно: иногда лучше помолчать.
Свистнул я Ваньку, сели мы на коня и полетели в терем.
Слугам я приказал за Эсой присматривать, кормить вовремя, а сам ушёл в палату свою чародейную: зелье у меня там настаивалось, пора было дальше готовить.
До самого вечера работал я, носа из палаты не высовывал, а как закончил, решил сходить к Ванюшке – по привычке.
Подошёл к конюшне, и слышу – говорят двое: конь мой и Соловушка.
- … ну, так пользуйся добротой, пока хозяин в настроении. На родину вернёшься.
- Кому я там нужен? Не парень, не девка, а так – диковинка, вроде того восьминога в бутыли.
- Поступишь на службу к кому, петь будешь, славен будешь.
Уселся я на ларь с пшеном, слушаю. Голос у Ваньки хитрый – знает ведь, травяной мешок, чего мне хочется.
- Боюсь я. Правда говорит, господин: трус я, раб. Пока хозяин добрый – хорошо, а как злой – так и я привычный.
- Тогда оставайся и учись всему, чему хозяин тебя научить захочет. Али ты решил, что он каждого встречного и поперечного к себе в ученики зовёт?
- Нет. Только я-то первый встречный.
Ванька вздохнул и фыркнул.
- Ты точно не девка? Ровно на выданье ты. И так нехорошо, и сяк нехорошо.
Заплакал тут Соловушка, а меня чего-то на ларе подкинуло – едва утешать не бросился.
- Ты слёзы-то утри, - молвил мой конь без всякой жалости, жуя сено, - да говори толком, или ступай себе – я спать хочу.
Тут тихо стало. Выглянул я на минуточку и вижу: обхватил Эса Ваньку за шею и шепчет ему что-то на ухо. А у коня моего ажно сено изо рта выпало и на губе повисло.
- Не вздумай хозяину сказать такое. Пришибёт ненароком. И думать про это забудь – не из таких он. У нас в тереме иногда за год почитай по пять-шесть девок сменяются. До баб Кощей охоч.
Как дошло до меня, про что Эса думал, еле на месте усидел.
Это доброту мою он умыслом посчитал? И каким!
А князю теперь несдобровать. С землёй сравняю, на кол всех посажу! Как жеребцов их там повыхолощу, а потом уже посажу. Будут знать, как над Кощеем смеяться.
Пока я казни тьмутараканцам измысливал, Эса из конюшни уйти успел, а я к Ваньке кинулся.
- Что тебе щенок наговорил?
Ванька посмотрел на меня лениво, сена в рот набрал и давай жевать.
- Почему же щенок? То Соловушка, то щенок. Ты уж выбери, хозяин.
- Ты опять сено ешь? Выплюнь, когда с тобой хозяин разговаривает!
- Ой, напугал!
Но сено выплюнул.
- На отрока-то не серчай. Он ведь привык, что его все подряд и в хвост, и в гриву, то есть – под хвост… Странно ему, что для чего иного употребить хотят. Вроде как кобыла от сохи, а на неё попону золотом расшитую набросили.
- Ладно, знахарь-мозгокрут. На! – сунул ему сахару.
Вернулся я в терем, по палатам пометался, потом слугам велел отрока позвать.
- Ну? Надумал что?
Эса оробел от голоса моего, но поклонился и ответил:
- Надумал, господин. Спасибо вам за честь великую…
Зачесались у меня тут руки до меча-кладенца. Ох, и зачесались.
- С вами остаться хочу и учиться.
Обрадовался я великой радостью, но вида не подал. Только кивнул милостиво.
- На том и порешим. Завтра меня дома не будет до вечера – отдыхай пока. Когда ещё отдохнёшь-то.
Вижу - рад Соловушка, а как поблагодарить и не знает.
- Подойди ко мне.
Подошёл отрок, посмотрел на меня глазами своими ореховыми, и так посмотрел, как на меня никто до него. Ровно я ему отец родной.
- Споёшь мне, Соловушка?
- Спою! Спою, господин! – схватил меня за руку и потянул в комнату восточную.
Пошёл я за ним и думаю: если испугается и руку выпустит, то ничего не получится – не приживётся он у меня. А если не выпустит…
Не выпустил. Только вот руку мне поцеловал, когда усадил на ложе. Потом аль-руд взял и запел. До темноты самой слушал я его, наслушаться не мог, а потом спать отослал.

-4-

Поутру собрался я, Эсе наказы дал, сел на Ваньку и отправился к его первой хозяйке, в далёкие леса Муромские. Как добрался конь мой до опушки, так по земле шагом пошёл.
- Чего ты, Ванюша?
- Ох, неспокойно мне что-то, хозяин. Чую я беду неминучую.
- Дома али у Яги?
- Не знаю, хозяин, но что-то неспокойно мне.
- Не каркай, Ванька. Не ворон, а каркаешь.
Конь у меня вещий, и не след мне было его страхами пренебрегать. С Ягой то мир, то война. Только она всё больше любит ко мне глупцов разных посылать и про дуб с сундуком рассказывать.
В лесу ещё потёмки были, потому частокол бабушкин мы издали заметили. Черепа на нём светились, словно огни праздничные. Расплелись руки костлявые на воротах, створки отворились, и мы во двор въехали.
- А! Вот и красавец мой пожаловал! – Яга вышла на крыльцо.
Красавцем из нас двоих был, знамо дело, Ванька, а не я.
- Ну-ка, ну-ка, вот ужо посмотрю я, Кощеюшко, как у тебя коник-то поживает. Не обижаешь ли? А кормишь ли хорошо?
- Ну, заголосила!
Соскочил я с коня, а Яга давай его осматривать. Ноги общупала, в зубы заглянула.
- А что у него самого не спросишь, хорошо ему живётся у меня или нет?
- Или у меня своих глаз нет? Буду я ещё коня спрашивать!
Ванька возмущённо заржал:
- У меня и своя голова имеется, бабушка. И я сам про себя доложить могу.
Яга захихикала.
- Вот теперь вижу, что хорошо живёшь. Что хозяин твой, что ты – один норов. Ванюшк, а Ванюшк, про кобылку-то вороную не надумал?
- Бабушка, я тебе русским языком говорил: делу разведения племенного непарнокопытного скота причастен быть не желаю. Подавай мне рыжую – её хочу.
- Или обе, или ни одной!- топнула Яга костяной ногой о землю.
- Мать, совесть у тебя есть?
- Нет у меня совести и не было никогда!
Не утерпел я и слово вставил:
- Яга, я ведь по делу к тебе, посоветоваться хочу.
- Ох, забыла я про тебя, милок. Ну, пойдём в избу, чего на дворе-то стоять?
В избе мне под ноги кинулся бабкин кот. Как не приеду к Яге, он всё норовит сделать так, чтобы я споткнулся и навернулся через него.
- Брысь ты, ирод!
Кот забрался на печку и заорал.
- Ох, любит он тебя! – крякнула Яга. - Садись да рассказывай. И ты не добрый молодец, так что присказки оставим. Чайку разве что налью тебе – самовар горячий ишо.
- Не до чая мне, бабушка.
- Не до чая, говоришь?
Покачав головой, Яга поставила на стол чарку, достала из-за лавки бутыль запотевшую, налила – не пожадничала.
- А себе?
- Ох, до чего ты подозрительный, Кощеюшко! Не бойсь, себя я никогда не обижу.
Выпили мы, не закусывая. По жилам огонь побежал.
- Ох! Бррррр! Хорошо!
Стукнул я чаркой об стол и стал рассказывать.
Яга трубочку закурила, слушала внимательно.
- Всё ли про отрока поведал?
- Всё, бабушка, - соврал я.
- Что до увечья его, так исцелить нельзя. Гоняй его побольше, с оружием учи обращаться, а то от книг одних жиром заплывёт, совсем обабится. Ну да, не мне тебя учить. Погадать тебе, значит, милок?
- Погадай, бабушка.
Яга трубку положила, ногой застучала, и давай от пучков, с потолка свешивающихся, травы рвать да в огонь печной бросать.
По избе дух пошёл – голова закружилась, перед глазами туман расстелился.
Слышу, как что-то с печки на пол шлёпнулось – кот свалился. Бабка его на руки взяла, полоумного, на лавку села. Сидит и что-то себе под нос бормочет.
Как глаза я закрыл – не помню. И как открыл - не ведаю, а только сидел я уже на крыльце, на вольном воздухе. Вижу: чёрное что-то передо мной маячит и ко мне наклоняется.
- Сгинь! Чур меня!
- Хозяин, ты чего? Это же я, Ванька твой!
- Ох, напугал. А Яга-то где?
Тут и бабкин голос откуда-то одесную послышался:
- Тут я, тут, милок. А ты, Иванушка, поди-ка погуляй. Иди, иди…
Что-то ласковая бабка стала враз. Не к добру это.
Да и Ванька насторожился, ушами запрядал, но отошёл.
- Слушай, милок, что скажу я тебе. Собирай ты отрока этого, золота ему отсыпь и отправь-ка от себя подалее. Погибель тебе от него будет.
- Как погибель?
- Слышала я, как наяву: «Через отрока по прозванию Соловушка кончится Кощей Бессмертный, сгинет навек».
- И всё?
- Ученик он будет умный, доволен им будешь. Пуще смертушки своей любить будешь да беречь. А только закончится всё это твоею погибелью. Больше ничего я не ведаю. Что услышала, то и говорю.
- Спасибо, бабушка.
Поднялся я, поклонился Яге.
- Иди уж. Всё равно по-своему всё сделаешь.
Добрались мы с Ванькой до терема – коню своему я про бабкины слова не сказал, знамо дело – завёл я его на конюшню, а сам прочитал заклинание да и стал невидимым. Вошёл в терем и пошёл Соловушку искать. Захотелось мне посмотреть, что он поделывает.
Нашёл я его в трапезной. Сидит отрок мой у окошка, на коленях книга лежит, а сам на двор смотрит. Только мы-то с Ванькой с другой стороны через забор перепрыгнули.
Посмотрит Эса на двор, вздохнёт и опять читать. А только недолго – вновь в окно взор обращает. Даже привстанет, сердешный, чтобы лучше видно было.
- Соловушка ты мой! – не выдержал я, подошёл к отроку, по голове погладил.
Он книжку на пол уронил, меня за руку на ощупь ухватил.
- Господин! Как же это?
- А вот так!
Вернул я себе видимость.
- Скучал без меня?
Эса покраснел, как маков цвет, руку мою выпустил.
- Долго вас не было, господин. Вечер уж на дворе. Волновался я.
- А чего волновался? Я же сказал тебе намедни, что вернусь только к вечеру. Что читал, пока меня не было?
- «Историю земли греческой», - Эса книгу поднял с пола и мне показал.
- Молодец. Что не просто так у окна-то просидел, а с пользой, - усмехнулся я.
- Господин, если бы я знал, что мне можно делать, и чем ещё заняться…
- Чего всполошился? Шучу я.
Как с таким расстанешься? А может, если смерть обманул, так и судьбу обману?
- Пойдём, Соловушка, дам я тебе книги на первое время, а ещё оружие по силам тебе подберём. Сила и крепость телесная не только для войн нужна.



Глава 2.

- 1 -

Осень прошла, зима пролетела. Наступила весна.
Жили мы с Эсой и горя не знали. Ученик меня радовал – на лету всё схватывал. Учил я его пока не искусству тайному и опасному, а общей магии, которой все чародеи пользуются. И воинскому делу обучал: меч, правда, оказался для рук Соловушки тяжеловат, зато сабелькой хорошо уже помахивал, из лука стрелял да на ножах дрался.
Старался Соловушка изо всех сил своих. Сколько раз я его заснувшего над книгой по ночам заставал: велю спать идти, а он ещё полуношничает.
У Яги я кобылку ему выпросил. Та даже цену называть не стала. Как узнала, для кого прошу, ругалась так, что кот под лавку уполз, а он привычный. Ругалась, слюной брызгала, а кобылку дала. Ту самую, рыжую, на которую мой Ванька глаз положил. С вороной-то он долг свой успел исполнить.
- Будешь жеребятами направо и налево разбрасываться – прокляну! – шипела Яга мне на прощанье.
- Не буду, бабушка. Тебе отдам.
Весной собрался я в Тьмутаракань – за данью. И Эсу решил с собой взять – пускай привыкает.
А только гляжу – невесёлый он стал.
- Что с тобой, Соловушка? – спрашиваю, а он всё отмалчивается.
Рассердился я, накричал на него, ответа потребовал.
Не заплакал теперь голубчик мой, а всё, как на духу, выложил, пусть и тряслись губы и смотрел на меня обиженно.
Как услышал я речь его, ещё пуще разгневался.
- Да как смеешь ты мыслить о таком? Учеником ты моим едешь, а не невольником. И уж – тьфу! стыдобушка! – не наложником. А если посмотрит кто косо или скажет что – так у тебя на то и сабля и ножи, чтобы языки укоротить.
- Прости, учитель, - опустился Соловушка на одно колено, голову повесил.
- Вот так-то лучше.
Собрались мы и поехали. Я на Ваньке, Эса на Сальми. Едем мы по степи – я на Соловушку любуюсь: поводья твёрдо держит, сидит гордо. Волосы в семь кос заплетены, а на концах – наконечники золочёные да острые. Кольчуга да нагрудник ладно сидят. На плечи плащ чёрный наброшен с башлыком. Красив, а с девкой-то уже не спутаешь. Сразу видно – воин едет молодой, мага ученик.
Едем мы, разговоры разговариваем. Видим: скачут навстречу тьмутараканцы, платками белыми машут. Подъехали, с коней соскочили, поклонились.
- Почто гневаешься, войной идёшь?
- Да с чего вы это взяли? – спрашиваю.
- Раньше ты сверху камнем падал, а теперь по степи едешь.
- А чего ж мне не проехаться-то? Весна, степь цветёт, птички поют – вы вот, собаки тьмутараканские, потявкиваете. Езжайте к князю и скажите, чтобы не страшился: не трону я вас.
Гонцы на коней повскакали – только их и видели.
Едем мы дальше – навстречу сам князь со свитой.
- Долгих лет тебе, Кощей. Пусть счастье твоё будет так же велико, как степь наша.
- И тебе того же, князь.
Смотрю, а в свите княжеской шептаться начали. На Эсу поглядывают да посмеиваются.
Посмотрел я на Соловушку, а тот и бровью не ведёт.
- Дань мы тебе приготовили, как и в прошлый раз. Да только вот…
- Что?
- Не прогневайся, а стали мы грамоты получать от Черномора. Грозит он нам, пишет, что степь огнём спалит, если не будем ему дань платить. А обоим вам платить подати нам невозможно никак.
- Зря я, видать, пожалел Черномора-то в прошлый раз. Зря.
- Войной пойдёшь на него или нам послабление сделаешь? – спрашивает князь. – Подарок-то мой тебе по вкусу пришёлся, по всему видать.
А сам хихикает – и свита за ним.
Тут Соловушка мой поводья отпустил, знаки стал в воздухе чертить. Свита княжеская с коней попадала, на четвереньки встала и давай кругами носиться и друг на дружку лаять.
Один только князь в седле остался.
- Как видишь, - отвечаю я. – Вполне по вкусу.
Князь зелёный сидит, а Соловушка мой тихо так ему:
- Перед кем пасть свою разеваешь, собака тьмутараканская, шапку не ломаешь? Забыл, кто перед тобой?
Кулем князь с коня пал, в землю носом уткнулся.
- Прости, господин! И ты прости, ученик кощеев, обознался я.
- Так-то лучше! Эса, верни ты ему свиту.
Отрок порчу со слуг княжеских снял. Повскакали тьмутараканцы на коней – только их и видели. Не успели мы чуть вперёд проехать, как видим – скачут опять посланцы княжеские, дань везут. Не стал я в становище их заезжать. Забрали мы золото и домой вернулись. Эсой-то я доволен был, а молчал и на него не смотрел. Как вошли в терем – к себе ушёл. Жду – придёт ли Соловушка мой. Пришёл, не выдержал.
- Учитель, если я тебя прогневал, то скажи – чем?
- А сам не догадываешься?
-Тем, что книги не те читал…
Голову повесил. Потрепал я его по маковке, хотя мой учитель за такие дела бил меня смертным боем. Ну, да я, книг лишних начитавшись да в силу войдя, убил его когда-то.
- Правильно мыслишь. Не то плохо, что читал, а что читал без позволения. Не делай так больше.
- Не буду. Дозволь спросить?
- Спрашивай.
- Что с Черномором делать будешь?
- На бой вызову да порешу супостата. В прошлый раз пощадил – теперь же ему пощады не будет.
- Опасно это для тебя?
- Не бойся, Соловушка, мне это как по степи проехаться. А вот ты у меня побледнел что-то. Когда заклинание-то учил, на ком пробовал?
- Ни на ком.
Посмотрел я на ученика, посмотрел. Стал ремень снимать.
- Скидывай портки, - говорю, - пороть тебя буду, как мальчишку неразумного! Это где ж это видано такое? Без пробы порчу накладывать. А завтра ты у меня демонов вздумаешь вызывать – весь остров мне изведёшь!
- Учитель! – вскричал и в другой конец палаты отбежал.
- Подь сюда! – ремень снял, пальцем поманил. – Сюда иди, я сказал!
А сам на лавку сел.
Не за остров я страшился, а за него, неразумного. Зверей он в лесу пожалел, а себя ему не жалко. И меня, старого, не пожалел. Случись с ним что – опять одному век вековать?
За мыслями такими странными я и удивиться не успел, как подошёл ко мне отрок мой, завязки у штанов распутал, вниз их спустил и тылом ко мне оборотился. Привстал я, ухватил его за косы, себе на колени уложил и давай ремнём охаживать. А рука у меня тяжёлая. Кричит Эса тоненько так, жалостливо – думаю: вот ещё пару раз ударю для острастки и перестану. Жалко мне мальца. Слышу – уж не кричит, а стонет он. Что-то муторно стало мне от стонов этих, словно хочется чего-то, а чего – не ведаю. Отпустил я Эсу. Тот портки быстро натянул, за полки с книгами спрятался и на меня поглядывает, а сам красный, как маков цвет.
- Не шибко больно-то? – спрашиваю. – Сидеть сможешь?
Молчит, лицо отворачивает.
- Что молчишь? – прикрикнул. – Язык проглотил?
Подошёл ко мне Эса, на колени вдруг пал, руками меня обхватил.
Слышу – плачет он.
- Да что же ты, голубчик?
Али переборщил я, али напомнил ему о чём-то?
Погладил его по голове.
- Ну-ну, слёз-то не лей. Меня-то чародей царьградский не так учил – сутками я потом как трупие холодное валялся.
- Так сильно бил? – поднял тут Соловушка лицо заплаканное.
- Бил. Яды на мне всякие испытывал, а потом лекарство давал. А сам всё в книгу записывал: как болит, где болит, как члены телесные ведут себя.
- А ты?
- Я-то? Терпел, пока в силу не вошёл, а потом потравил чародея ядом собственноручного изготовления. И всё в ту книжечку записал. Сидел и записывал, а тот помирал в муках.
Смотрю на Эсу, а у того слёзы высохли, глаза засверкали.
- Ах, кабы я раньше чародейству обучен был!
- Что бы сделал ты?
- Мне в ту книгу было бы кого вписать, - отвечает.
- Ох, суров! – усмехнулся я.
А отрок мой всё на коленях передо мной стоит и ко мне прижимается. Чую, моим птенчик стал, совсем приручился – и клетка не нужна. Приподнял я его голову, подбородок погладил. Задрожал он – и впрямь что птица малая, когда её в кулаке держишь. Чуть сильнее сожмёшь пальцы – и нет пичужки. И стало мне что-то от всего этого приятственно.
- Пойдём-ка в баньку, - говорю, - степь с себя смоем. Потом потрапезничаем – и за работу примемся. А петь, лениться и разговоры разговаривать – это всё вечером, Эса.
Раньше отрок со мной в баню ходить стеснялся. Долго я его выспрашивал, кто это с ним сотворил, из каких краёв аспид тот. Хорошо ещё опоили Соловушку, и боли он не чувствовал. Хозяина я его прежнего нашёл, смерти лютой предал, а Эсе срамоту хозяйскую в мешочке привёз. Тот в мешочек заглянул, побледнел слегка, а потом поклонился мне в пояс. Мяса кусок за забор кинул – воронам на поклёв, а меня стесняться с той поры перестал.
Баня у меня на восточный манер. Слуги невидимые моют, тело разминают. Лежим с Эсой на топчанах. Руки летающие по спинам ребром скачут, а мы только покряхтываем. Соловушка всё смотрит на меня, смотрит.
- Чего так глядишь? – спрашиваю.
- Красивый ты, учитель.
Тут я от смеха чуть с топчана не свалился.
- Как только Кощея не называли, а красавцем ещё никто не величал. Убийцей, душегубом, нечистью окаянной, кобелём, жеребцом, а красавцем не кликали.
Тут Эса с топчана слез, руки летучие, что меня умащивали, взмахом отогнал, и сам за дело принялся.
Пальцы у него сильные, а ласковые. По телу скользят, а от них чисто огонь по жилам растекается. Стал я уже поохивать.
- Ох, и разнежил совсем.
А Эса наклонился и чуть ли не в шею мне дышит.
- Что творишь? – строго спрашиваю.
- Ничего. Родинка у тебя тут приметная.
- Буде уже, Соловушка, - сказал я тихо. – Буде…
Отошёл он, на топчан лёг, отвернулся от меня.

Пошёл я вечером к Ваньке. Тот совсем со своей кобылой про хозяина забыл. Стоят рядышком, мордой друг в дружку тычутся, перешёптываются.
Дал я им по яблочку, на ларь с зерном сел.
- Чего пригорюнился, хозяин? – спрашивает Ванька.
Так, мол, и так. Тревожит меня Эса.
- А чего тревожиться? – конь спрашивает. – Любит тебя отрок, и весь сказ.
- Так и я его. Навроде сына он мне стал.
Тут Ванька как заржёт. Да и Сальми не отстаёт. Спелись, ироды.
- Ты-то его, может, и как сына, да вот он-то тебя точно не как отца.
- Ох, и бесстыжие вы.
- А чего это мы бесстыжие. Малый тебе чуть ли на шею не кидается, глаз с тебя не сводит, а мы бесстыжими выходим?
- Да я ж того не хотел! – возопил я, так что кони от меня шарахнулись.
- Ишь, громогласный какой! – заворчал Ванька. – Так и он поначалу не хотел, а теперь вон как хочет! Да и чем он плох тебе?
- Да не могу я с ним! Как сын он мне! А ты бы кобылы своей постыдился, охальник!
Сальми фыркнула насмешливо.
- А мне, хозяин, моего хозяина жалко. Сохнет ведь по тебе. Придёт ко мне, за шею обнимет и давай шептать, как он тебя любит.
- Ух, и дождётесь вы у меня оба! А ты, Ванька, одно сено у меня станешь жрать.
- А возить-то тебя кто будет?
Сел я опять на ларь, завздыхал.
- Чего голову повесил? – подошёл ко мне конь мой, в плечо мордой уткнулся. – Ученик он прилежный, возмужает – будет тебе и соратник верный, и друг надёжный. А прочее – дело наживное. Что от ласки-то шарахаешься? Али плохо тебе станет, коли будет тебя отрок по ночам обнимать да на подушку твою голову клонить?
- У, змей! Где только понабрался такого?
Рассердился я, а сам думаю: девку в терем надо – и быстрее. А то аспид мой о четырёх ногах в срамоту меня речами такими введёт.
- Ладно, вот из похода вернусь, а там видно будет.
И пошёл я прочь из конюшни.

На другое утро собираться я стал. Эса помогал. Раньше доспехи на мне слуги застёгивали, а теперь он меня облачал. Молчит, губы сжал, нахмурился. Делает своё дело хорошо, с толком, а в глаза не глядит.
- Ну, присядем на дорожку, - сел я на лавку, рядом с собой ладонью похлопал.
Сел Соловушка рядом, сгорбился.
- Когда вернёшься? – спрашивает.
- Не знаю. В прошлый раз три дня и три ночи бились.
Посмотрел на меня Эса с ужасом.
- Ты же сильнее, правда?
Погладил его по голове рукой в перчатке, осторожно погладил.
- Правда. Не тревожься, наказы исполняй и меня жди.
Обнял он меня тут за шею и давай щёки мои целовать, а я и обнять-то его не могу – растерялся. Вскочил Соловушка с лавки и убежал. Вздохнул я, надел шлем и пошёл во двор, где меня уже Иван дожидался.

- 2-

Бились мы с Черномором три дня и три ночи, а потом ещё день лежал я на травке и раны свои залечивал. Ванька к ручью бегал и воду мне в ведре кожаном носил. То, что вода мне силы придаёт, не сказки досужие, а правда.
Как исцелился я, пошёл труп Черномора закапывать, чтобы не смердел и воздух не портил. Потом сел на Ваньку и поехал в терем врага поверженного. Да и не терем там, а дворец белокаменный.
Как вошёл я во двор, так стража Черномора на меня накинулась. Время пришлось тратить на них, неразумных, – почитай сутки у них были, чтобы из сокровищницы что прихватить и бежать, пока живы. Хорошо, что не всех я положил: нашлись и поумнее, только вот ушли с пустыми руками. Прошёлся я по дворцу, красоты здешние оценил, а как зашёл в сокровищницу – так присвистнул: запасов особых у чародея, убитого мной, не было. То-то он на тьмутараканцев грозился войной пойти.
Пошёл я дальше по палатам, зашёл на женскую половину. Дверь одну плечом вышиб, гляжу: сидит на ложе красавица из красавиц - черноглазая, косы в руку толщиной возле ног на ковре в кольца свились. У груди кинжал держит.
- Тронешь, - кричит, - жизни себя лишу!
А глаза так и сверкают, словно молнии в ночи.
- Не трону я тебя, красавица, - говорю. – Кем будешь-то? Не знал я, что Черномор женат был.
- Не жена я ему, а наложница, - отвечает. – А почему был?
- Так убит он мной, вот уж сутки тому назад.
Тут красавица нож отбросила, засмеялась, вскочила на ноги резвые. Прыгает, скачет, точно серна горная, и в ладоши бьёт от радости. Ах, горячая, видать!
Нарадовавшись, на шею мне кинулась.
- Как же зовут тебя, витязь?
- Кощей, - говорю, - по прозванию Бессмертный.
- Неужто ты и есть тот самый Кощей? Про него говорят, что страшный он, старый и костлявый, а ты мужчина видный и красивый.
И она туда же.
- Да чем же я красив-то? – спрашиваю.
- Тело у тебя сильное, сложён ты хорошо, волос густой, глаза чёрные, лицо суровое. Не мужчина – орёл!
И поверилось мне что-то в слова её.
- А тебя-то как звать-величать, красавица?
- Улбала.
Засмеялся я.
- Кто же назвал такую пери «мальчиком»?
А сам думаю: есть у меня мальчик, который словно девица красная, а теперь вот и красавицу встретил, которую мальчиком кличут.
- Что ж, Улбала, свободна ты теперь. Забирай золото Черномора и езжай себе, куда хочешь, живи свободно. Сама-то с дворцом не управишься, поди. Чародейства тут много.
- Да и я сама колдую чуток, - отвечает. – Эликсиры варить умею, боль насылать и снимать.
А сама всё никак не отцепится от меня. Обнял я её покрепче, а она и не противится.
- Да куда же я пойду? – говорит. – Нет у меня никого на свете. Возьми меня к себе. А я тебе покажу тайники Черномора и диковины его.
- Покажи.
А сам думаю: почему и не взять её с собой? А вдруг приживётся?
Подумал, правда, про Соловушку. Но ведь понимать должен, не маленький.
Повела меня Улбала в сокровищницу и стала рычаги всякие невидимые опускать да тайники открывать. Ай да Черномор! Ай да сучий сын! У него, кроме сундуков его, что на виду стоят, драгоценных камней не счесть, самоцветов, жемчугов. И всё попрятано.
- Придётся возвращаться – враз всё не унести.
- А ты на ковры-самолёты погрузи, - говорит мне Улбала и показывает на два ковра, которые цепями увязаны.
- Ай, молодец! – воскликнул я.
- Ну что? Возьмёшь меня с собой?
- Возьму. Да только есть у меня ученик любимый – не обижай его, смотри! А то не помилую!
- Да чем же я витязя обидеть могу?
- Словом недобрым, взглядом неласковым.
- Ученик для чародея – дело святое. Понимаю я, не дурочка, - отвечает Улбала.
На том и порешили. Погрузили сокровища на ковры-самолёты, сами на Ваньку сели и отправились домой. Сидит Улбала впереди меня, обняла, косы по ветру развеваются. А мне вспоминается, как я Эсу по воздуху на Ваньке катал. Тоска меня взяла – соскучился я по Соловушке моему.
Да и Ванька по кобылке своей истосковался – летит быстрее ветра.
Как опустился Ванька на двор наш, спрыгнул я с коня. А тут и двери терема распахнулись, бежит Эса навстречу. Но как Улбалу на коне увидел, остановился, шагом пошёл. Подойдя, поклон мне отвесил.
- С возвращением, учитель. Вижу, что благополучно всё.
- Что же ты? И не обнимешь меня? – спрашиваю.
Подошёл Эса, обнял меня не по-девичьи, а как мужчины обнимаются. Улыбнулся я, по спине его похлопал.
- Скучал без меня?
- Почто спрашиваешь, учитель? Знаешь ведь, что скучал. Все глаза проглядел, тебя дожидаючись. А ты с красавицей вернулся.
Тут я Эсу из объятий выпустил, помог Улбале с коня слезть.
Так и так, рассказал, кто она и откуда. Эса поздоровался вежливо, поклонился. Да и красавица посмотрела на него ласково и умильно, словно сестра родная.
Хотя и видел я, что не рад Соловушка такому, но и причин на Улбалу сердиться у него тоже не было.
Трапезничали мы с ним вдвоём. Улбала, как женщина восточная, сидеть с мужчинами за одним столом отказалась. Потому речи наши текли, как раньше. И наговорились мы с Эсой всласть. После попросил я его спеть мне и сыграть. Улбала слушала, ахала, руками всплёскивала. А потом танцевать начала. Разве женщина это живая? Сон наяву, струя речная, языки огненные. Гляжу: и Соловушка залюбовался танцем, на аль-руде подыгрывая.

-3-

Ночью пошёл я в покои Улбалы. Думаю: как примет? Ластиться будет или кошкой дикой кинется? Приняла так, словно давно знались. Правда как целовать стал, отворачивается, уста не подставляет.
- Противен ли? – спрашиваю.
- Прости, господин, не привычная я к такому.
А в чём другом горячая оказалась. Давай я её тело белое мять да лапать, а она ничего – ахает да повизгивает. Опрокинула меня на спину, уселась на елду мою верхом и давай скакать. Обхватил я её стан – как раз между моими ладонями помещается – да придерживаю, как кобылку норовистую. Наскакались мы так всласть. Улеглась потом Улбала рядом, руками меня обвила, чуть косами своими не обвязала. Что ж, думаю, пусть – потом сама запросится одной спать.
Утром гляжу на неё – глаза ввалились, бледная.
- Как спалось-почивалось?
- Ох, и беспокойный ты, господин, - отвечает. – И стонешь во сне, и ворочаешься, сам с собой разговариваешь на языке незнакомом.
- Вот потому-то я в своей спальне и ночую всегда. Сколько тут девиц не перебывало – а спал с ними всегда врозь.
Улбала с недосыпу бледная весь день ходила, и Соловушка мой мрачнее тучи был.
Но дни за днями шли, отрок мой смирился, успокоился, и стали мы жить ладно. Эса учился много, Улбала овечкой смирной ходила – поперёк занятий наших не лезла. За то баловал обоих диковинками, да под парусом по морю ходили, да на коврах летали, да ездили в лес на охоту. Не скучали, не тужили.
Только стал я замечать, что Эса косо вдруг на Улбалу поглядывать начал. То разговоры разговаривал, а то молчит и сторонится. Коли ревновал бы сильно – так раньше бы бегал как нечистый от ладана. Чудеса – была ровно сестрица, а стала вдруг чужая да постылая.
Вот раз, как закончил он уроки свои за день, стал я его спрашивать: чем Улбала его прогневала, не обидела ли? Долго он отнекивался, но сказал всё ж:
- Прости, учитель. Не доверяю я ей. Вижу: выискивает она что-то по терему, да и книги почитывает, которые ты даже мне трогать не позволяешь.
- Не привиделось ли тебе? – спрашиваю.
- Дважды заходил я в книгочейную, а она быстро книжку закрывала да на место клала.
- А говорила что?
- Что не думала она про запреты, раз книги эти нигде не схоронены, а на виду стоят.
- Так ведь тоже верно, Соловушка. Поговорю я с ней.
В тот день спрашивать не стал – не до того вечером было, да и ночью тоже. На другой день приезжал ко мне чародей Кудеяр, так я своих попрятал – нечего ему соблазняться. Звал меня Кудеяр в поход против Шамаханского царства. Подумал я да и отказался.
Вот как уехал Кудеяр, тут я при случае и спросил Улбалу про книги.
- Прости, господин. Не думала я, что нельзя их трогать, раз они на виду лежат.
- А почему же не спросила?
- Побоялась, что будешь смеяться. Волос долог, мол, а ум короток и нечего тебе, женщина, нос совать, куда не надо.
И ни тени страха в ней нет, лишь смущается слегка.
- А что это вы с Эсой буками друг на друга смотрите? Не поделили чего?
А вот тут смутилась она.
- И ты тоже заметил, господин, что ученик твой меня избегать начал?
И головой сокрушённо качает.
- Ах, бедняжка. Ты на него не сердись – честный он и тебе верный, да только тяжело ему. Глаз он на меня положил. Не потому, что именно я ему приглянулась. Просто появилась в тереме у тебя женщина, а не его.
Ох, и смеялся я. Ажно слёзы стал утирать.
- Вот уж верно про косы твои и про ум.
- Зря смеёшься, господин. Ты хоть и умом горазд, а в чём-то наивный, как дитя. Черномор меня украл из гарема султана одного. Было мне пятнадцать годков. Так гарем многие евнухи охраняли, и были там такие, как ученик твой. Жёны султанские, пока очереди своей в опочивальню супруга дожидались, хорошо с евнухами резвились да тешились. Услада есть, а следов, - тут она руками у живота повела, - следов-то нет.
- Да не любит Эса женщин, и не был с ними никогда, - говорю.
- То, что наложник он был, я знаю. Так ведь он возмужал, в силу вошёл. Не по своей воле он с мужчинами лежал – принуждали его. А что ему самому хочется, про то даже он мог не ведать и не знать.
И вспомнил я тут, как Эса с Ванькой на конюшне шептался. Он ведь боялся, сердешный, что я его тоже принуждать стану. Только потом бояться перестал. А ведь правду Улбала говорит. Бедный мой Соловушка. Да что же он молчал-то? Разве ж я ему не привёл бы любую красавицу, из каких угодно краёв – ему стоило только пожелать.
День прошёл и другой миновал.
Время уж настало Соловушке науки изучать, а его всё нет. Зашёл я к нему, а тот сидит на лавке, рядом сумка наплечная лежит.
- Куда это ты собрался?
Пал он мне в ноги.
- Отпусти, учитель. Сил моих нет больше. Не могу я смотреть, как ты с женщиной этой любишься да милуешься.
Поднял я его, на ноги поставил.
- Тебе ли приглянулась?
Тут засмеялся он да заплакал.
- Она? Что же ты? Смотришь и не видишь, что тебя я люблю!
Ах, дитя неразумное! Обнял я Соловушку.
- И куда же ты пойдёшь?
- Куда глаза глядят, только мочи моей нет больше это терпеть.
- Не горячись, - говорю. – Неволить не стану, только подожди до конца седьмицы, я тебе хоть место найду хорошее, где поселиться. И не вздумай бежать тайно.
- Тайно не побегу – разве ж смогу я так обидеть тебя?
А сам дрожит весь, сердешный, чуть дышит.
Не стал я боле тянуть со своим замыслом. Оставил Соловушку в покое его да пошёл к Улбале.
- Не хочешь ли проехаться, красавица?
- Господин побаловать меня решил? – улыбается. – Вдвоём ли поедем или втроём?
- Вдвоём. Сядем на Ивана да над островом полетаем.
Так и порешили. Ваньке я велел позади терема тын-то перескакивать, чтобы Эсе в окошко не видать было. Вот летаем мы над островом, а я коня в сторону горы правлю. Видела её Улбала, спрашивала, да только отвечал я уклончиво.
- Эса попросился уйти от нас, - говорю. – Жалко мне отпускать его, да ничего не поделаешь.
Заахала Улбала, запричитала.
- Учил ведь ты его, а со мной-то одной тебе скучно станет.
- Не станет. Раз любопытная ты такая – тебя ученицей и сделаю. А захочешь – в жёны возьму.
Подождал, пока она радоваться перестала. Ванька, услышав речи наши, чуть на гору с высоты не пал.
- И раз уж не чужая ты мне, скажу я, что это за дуб. Видишь сундук? В нём лежит яйцо, а в яйце игла, а в игле той – смерть моя. Если иглу переломить, тут мне конец и настанет.
- Ох, господин, а не боишься ты на виду-то такую страсть держать? А если кто на гору эту заберётся да дуб повалит, да сундук откроет?
- На гору эту забраться нельзя. На коне разве что – таком, как Ванька заскочить можно. Да только Баба-Яга жеребёнка за службу непомерную отдать может, а никто её службы, кроме того царевича, что мне коня этого отдал, сослужить не смог. Видишь, сколько костей человечьих вокруг горы лежит?
- Вижу, ой, вижу…
Тронул я повод. Ванька покосился на меня, но назад в терем послушно полетел.
Как остались мы с ним на конюшне вдвоём, тут мой конь не выдержал:
- Хозяин, ты умом часом не тронулся у меня?
Усмехнулся я.
- Не бойся, Ванька. У меня свой интерес есть.
- А чего домой не идёшь, к молодой? – а сам задом ко мне становится.
Хлопнул я его по заду.
- А вот жду – у моря погоды.
- Это чего же?
- А вот чего!
Повёл я его к оконцу. Видим мы: а над тыном ковёр летучий промелькнул, а на ковре – Улбала.
Тут Ванька заржал, загарцевал.
- Ай, хозяин! Ох, и коварный же ты!
- А ты думал, что Кощей совсем плохой на старости лет стал?
Угостил я коня яблочком да пошёл в терем.
Бежит ко мне навстречу Соловушка. Встревоженный.
- Куда Улбала полетела?
- Да на гору, - отвечаю. – Хватит ей сил чародейских с сундуком справиться.
Ноги резвые у отрока моего подкосилися, еле подхватить успел.
- Что же ты делаешь-то, учитель, опомнись!
- Да не бойся, душа моя, не умру я, - отвечаю, а сам смеюсь.
- Поклянись! Поклянись, - кричит, - что не будет с тобой ничего!
- Не бойся, Соловушка, ничего со мной не случится. Не дурак же я наивный, чтобы смерть свою при себе держать, да на виду у всех. Нет там ничего, кроме ловушки для недругов.
Охнул соколик мой, обхватил меня руками, к груди прильнул.
- Неспроста она ко мне привязалася. Любила Черномора, видать, а не в неволе жила. Вот и отомстить мне решила. Ишь, как резво полетела смерть мою добывать.
- Спаси её, - говорит. – Жалко ведь.
- Жалко, говоришь? Не жалей её, Эса. Слишком много знает она, чего знать не следует. Да и было у неё время-то уйти на все четыре стороны.
А тут загрохотало как раз за окнами, остров тряхнуло слегка.
- Что это?
- А это Улбала до иглы в яйце добралась, - отвечаю я. – Опять артефакт создавать придётся.
- По нраву она тебе была, не отпирайся, - сказал Соловушка.
- По нраву. Да только нет для меня никого тебя дороже, дитятко моё ненаглядное. За тебя я, надо будет - народы с земли смету, а надо будет – себя жизни лишу.
Тут он, душа моя, обвил шею мою руками и поцеловал меня в уста. И взыграло во мне ретивое вдруг, запечатал я уста его поцелуем ответным, повалил на постель. Целую губы его сахарные, остановиться не могу. Одолело меня желание – спасу нет. Стонет Соловушка мой, ко мне прижимается. Как одёжу я с нас сорвал – про то не помню и не ведаю.
Только грубый я, как до дела доходит, кобель похотливый. Вскоре шея Эсы следами покрылась красными, ровно ожерельем, а губы я уже и целовать боялся, чтоб до крови не истерзать.
Слушаю стоны я его, словно песню диковинную, а сам и не знаю, как подступиться, чтобы больно не сделать ненаглядному. Тут летит ко мне пара рук, склянку с маслом, из бани принесённым, протягивает. Зыркнул я на руки, чуть не испепелил, но склянку взял. Половину от дрожи на постель пролил, а всё же сообразил, что делать. Потом подхватил Эсу под ноги стройные да двинул потихонечку. Ох, и тесно было, ох и горячо! От тесноты такой в глазах у меня потемнело, кровь в голову ударила, и вошёл я в тело молодое да стройное по мудо самое.
Ох, и понесло меня – до страсти! Соколик мой стонами изошёл, а сам ко мне прижаться норовит, шепчет речи ласковые. Не удержался я, вновь целовать его принялся. А он уж рученьку-то опустил и срамоту свою поглаживает. Волосы по подушке разметались, щёки алым горят, в глазах слёзы – а как смотрит, как смотрит! – ровно душу вынуть хочет. Не вынес я сего, у самого глаза слезами наполнились, зашептал я ему на ухо:
- Голубчик мой, дитятко моё, любый мой!
Задрожал Соловушка, закричал, забился подо мной, а тут и мне край пришёл, да так, что думал – вот и смерть моя настала.
Отдышался я, смотрю: голубь мой лежит и еле дышит. Совсем заездил отрока, кобель старый. Сходил я за водицей, обмыл чудо моё, спрашивать стал: не душно ли ему, не болит ли где? Улыбнулся он и ко мне тянется. Обнял я Соловушку, прижал к груди.



Глава 3.

-1 -

- Выходит, что не Бессмертный ты?
- Бессмертный, коли голову мне не рубить.
Дремлет уже Соловушка, язык заплетается.
- А как же так вышло?
- Не ведаю. Маг, у которого учился я, напоил меня чем-то однажды – чуть не умер я. А когда оклемался, дал он мне работу – змей от шкуры очищать. Порезал я руку – глядь, а рана на глазах заросла. Тогда уж я сам по дури молодецкой ножом по руке полоснул – опять то же случилось. Скрывал я это от учителя. А потом всяко бывало: и мечом меня протыкали, и руки отрубали – всё заживало, всё заново отрастало. А чтобы никому о голове моей не думалось, придумал я байку про сундук и иглу в яйце.
Мычит что-то соколик мой, засыпает.
- Не уйдёшь?
- Не уйду. Спи.
Ничего, утром доспит, если буду его ночью тревожить.
- Сейчас… А можно я имя тебе придумаю?
- Как это?
- Не Кощеем же мне звать тебя?
Чуть не прыснул я.
- Как же звать-то меня хочешь?
- Армас, - шепчет, - так моего старшего брата звали, которого поморы убили.
Порадовался я, что не отцовским именем Эса меня окрестить решил.
- Ладно, - говорю, - зови так.
Тут голубчик мой и заснул, довольный да радостный, а я стал думу думать. Про то, что пока возмужает Соловушка, надо мне секрет учителя моего убиенного разгадать, чтобы не старел мой любый и меня со временем не покинул. И приснился мне сон, что секрет тот в книге, неизвестным языком тайным написанной. Забрал я её с собой у покойного, а руки всё не доходили язык тот разгадать.
Проснулся я утром рано, чуть свет, и пошёл в книгочейную. Открыл тайник, достал книгу, полистал. Только собрался в опочивальню возвращаться, как раздался по всему дому шум да грохот. То слуги мои тревогу подняли. Уронил я книгу, кинулся к Соловушке. Как вбежал в комнату, чуть на месте не умер: лежит мой сердешный на постели, весь кинжалом исколотый, кровью залитый, а на полу руки душат кого-то, чёрного всего, как головёшка, и пожжённого. Даже волосы на голове погоревшие – и не разобрать, кто это.
Кинулся я к Соловушке, а он и не дышит.
А руки с убийцей уже расправились. Гляжу – Улбала это. Живучая оказалась. Еле удержал себя, чтобы за мечом не броситься и не надругаться над трупом её поганым. Велел слугам разрубить на куски и кинуть с обрыва – морским птицам да зверям лесным на поедание.
Сам же оделся наскоро, Соловушку в одеяло завернул, на руки подхватил, кинулся во двор, Ваньку свистнул.
- К Яге!
Только вскочил, как конь мой взвился ввысь и быстрее ветра помчался, да так быстро, что чуть не окоченел я от холода.
Грянулся Ванька с высоты на двор Яги, заржал, так что стёкла в оконцах зазвенели. Бежит Яга на крыльцо.
- Ахти! Ахти! Что стряслось?
А я с коня-то слезть не могу, инда руки и ноги каменными стали. Ванька на землю прилёг, я кое-как с него сполз.
- Помоги, бабушка! Убили мою кровиночку!
- Ох, вставай, милок.
Крякнула Яга, поставила меня на ноги – силищи-то у неё не меряно. Повела в избу, на лавку усадила, пойла своего огненного чарку в глотку влила.
- Отогревайся. Да отрока-то на лавку уложи.
Только головой я помотал, ещё крепче Соловушку охладелого к груди прижал.
- Ладно, так сиди. Скоренько я.
Выбежала бабка на двор, свистнула – подскочила к ней ступа. Прыгнула в неё Яга, помелом оттолкнулась и полетела – только её и видели. За живой и мёртвой водой отправилась.
Хоть и знаю, что поможет, а страх меня не отпускает. Не ведаю, сколько я на лавке просидел, тело Соловушки баюкая. С головы одеяло у него отвернул – словно спит мой голубь, только белый весь.
Уж и солнце с полудня клониться начало, когда вернулась Яга с двумя бутылями.
- Клади дитё на лавку-то, одеялко разворачивай и рубаху с него сымай.
Уложил я Соловушку, рубаху на груди его порвал, раны обнажил. Стала Яга на него мёртвой водой прыскать – раны и затянулись. Побрызгала потом живой водой – вздохнул сердешный мой. Яга для верности ему ещё выпить живой воды дала.
- Где же мы? – спрашивает Эса. – Какой сон мне страшный снился.
Тут Яга в сундуке пошарила, нашла рубаху да портки.
- Переодень его, уложи да на крылечко выходи. Потолкуем.
Прихватила бутыль, чарку, трубку свою в рот сунула и ушла из горницы. Переодел я моего голубчика, а он про кровь на рубахе разорванной спрашивает. Рассказал я ему – что уж поделаешь. Посмотрел на меня Соловушка, по волосам погладил и заплакал.
- Да что ж ты плачешь, сердешный мой? Всё уже позади. Испугался?
- О тебе я плачу, - отвечает. – Исстрадался ты из-за меня.
Это я-то? Кощей-то? Уложил я Эсу, у лавки сел, вздохнул и голову ему на грудь положил.
Слышу, как на крыльце бабка покашливает.
- Отдохни, Соловушка, а я с бабушкой поговорю, потом и домой отправимся.
Повернулся мой голубчик на бочок, ладони под щёку подложил. Укрыл я его, поцеловал и пошёл на бабкин суд.
- Садись, милок. Али не наворковался ещё? Успеется.
- Налей, бабушка, мочи моей нет!
Протянула мне бабка чарку.
- С коня-то не свалишься?
- Да мне, чтобы с коня свалиться, две таких бутыли треба уговорить.
Закурила бабка трубочку.
- Рассказывай, милок, как дошли вы до жизни такой.
Стал я рассказывать. Бабка слушает, по-матерински мне уши треплет и оплеухи раздаёт.
- Вот, а ты не верил бабушке. «Через отрока по прозванию Соловушка кончится Кощей Бессмертный, сгинет навек». Помнишь ли?
- Так жив я!
- Ты-то жив, а Кощей? – спрашивает Яга.
Задумался я. А ведь верно. Был Кощей да весь вышел.
- Соловушка мне имечко придумал, - усмехнулся я. – Армас теперь прозываюсь.
Яга хохочет - заливается.
- Ох, милок! Ох, уморил ты меня старую.
Рассказал я бабке про книгу тайную.
- Не боишься такие вещи мне открывать?
- Не боюсь. Устал я, бабушка.
- Человек ты, милок, и лет тебе немало, вот и устал. Ничего, Армас-чародей, про тебя ещё сказки сказывать станут да детей пугать. А о Соловушке своём не тревожься. Пока он в силу войдёт, мы с тобой секрет твоего учителя разгадаем. И будете вы с ним жить да поживать, пока не надоест.
- Спасибо, бабушка.
Как солнце садиться стало, отправились мы с Соловушкой домой. В тереме всё тихо было да мирно. Слуги суетиться начали: баньку готовить, а потом и на стол собирать. А голубчик мой выспался, исцелился и повеселел. Ни на шаг не отходил от меня.

-2-

Скоро сказка сказывается да не скоро дело делается. Много ли, мало ли времени прошло…
- Яга сегодня прилетает. Эса, ты слышишь?
- Да, милый мой, слышу.
А сам портрет свой разглядывает, что мы из дальних краёв привезли.
Покачал я головой:
- Сам собой любуешься, сокол мой?
Подошёл к нему, позади встал, ладони на плечи опустил.
- Мастерство отменно, - говорю, - но не понять, отчего ресницы не прописывают, глаза бы поживее стали.
Наклонился, вроде как портрет разглядываю.
- Да всего-то несколько движений кистью.
- Хватит духу ли? – улыбается Соловушка. – Не простой художник ведь.
- Великий маэстро Аньоло Козимович всё равно не прознает о том, а мне модель важнее. За то спасибо, что шею твою он длиннее, чем она есть, не сделал.
Рассмеялся любый мой.
- Бабушка нас за подарок не сглазит? – спрашивает да на круглое зеркало указывает.
- Так мы для чародейства дарим. Поди, если яблочко пустить не по блюдцу, а по венецианскому зеркалу, видно будет лучше.
- Может, уговорим её на остров переселиться в этот раз?
- Может, и уговорим. И так уже из-под Мурома к карелам перебралась.
Засвистело тут во дворе, словно ураган начался.
- А вот и гостья наша.
Вышли мы Ягу встречать.
- Возвернулись, соколики? Где были, что видели?
- Милости просим, бабушка, - поклонился Эса. – Соскучились мы по тебе.
- Ох, уж и соскучились? – погрозила пальцем Яга. – Ах ты, подхалим, хитрец.
Это она в шутку грозит, а сама в Соловушке души не чает, внучком его зовёт.
Повели мы Ягу в палаты и сели за пир честной. Стали мы о странах заморских рассказывать да диковины показывать. И теперь уж напополам их было: от колдунов тамошних, да от простых мастеров. Богато одарили бабушку. Зеркало ей понравилось, часы с боем, шелка да бархаты тож – любит Яга наряжаться, и золото любит.
- И куда же вы теперь в следующий раз отправитесь?
- Да мы только вернулись, бабушка.
- Не сидится вам на месте, - ворчит Яга.
- А давай с нами в другой раз.
- С вами? Соколики, да куда мне?
Эса мне подмигнул, а я ему.
- Мы вот думаем построить летучий корабль. Чтобы и по морю плавал, и летел, если надобно. А на нём можно даже в Новый Свет.
Гляжу: оживилась Яга.
- Слыхала я, что тамошние шаманы зело сильны. Посмотрела бы я на них, - языком поцокала.
Ох, и много времени утекло. Как исполнилось Соловушке двадцать пять годков, смогли мы, наконец, открыть тайну учителя моего. Так и живём вдвоём, и не скучно нам. Соловушка от меня знания перенял, а дальше мы с ним вместе стали чародействовать. Про Кощея разве что в сказках продолжали сказывать, и такого насочиняли: про сундук мой не забыли, зачем-то в него ещё зайца и утку посадили, зато Ванечку моего покойного увековечили. Долго жили коники наши, да только лет триста тому назад померли. С тех пор мы с Эсой обычных коней держали – по острову проехаться да поохотиться. Хоть и привыкаешь к ним, а всё ж не так. Яга, как богатыри перевелись на земле, тоже коневодство забросила. Путешествовали мы больше по воздуху, а где и обычным манером – верхом. Лошадей-то завсегда купить-продать можно.
Нам-то с Эсой хорошо, а вот Яга заскучала. Перестали к ней на поклон ходить, перестали уважать да бояться. Да уж и девок за огнём, почитай, как со времён мамаевых не отправляли в лес. Зазывали мы Ягу к нам на остров, а та всё отнекивалась: ваше дело молодое, мол, а я только мешаться буду. «Молодое дело», меж тем, не одно столетие уже тянулось, а бабушка у нас одна-единственная.
- Вот правильно! Пока гишпанцы там совсем не разорили всё, надо лететь и опыт перенимать. Так что перебирайся к нам, и будем корабль строить.
- Ох, милок, - вот повадилась Яга пальцем мне грозить. – Ох, спасу нет с тобой – почитай все твои хитрости знаю, а всё равно попадаюсь. Слабая я женщина.
Попировали мы, Ягу потом в баньку отправили и спать уложили. Да и сами на боковую отправились. Избушку целую на остров переносить – это постараться надо. Это даже пострашнее моего сундука с яйцом будет.

- 3 -

Ну, что, яхонтовые мои? Всё ещё боитесь Кощея? Вы подойдите-ка к окошечку. Как, темно у вас уже? А чего это там по-над домами летит и огнями мигает. Помашите нам с Соловушкой рукой-то! Теперь спать, живо! А то не помилую! Утро вечера мудренее, как говорится; тут и сказочке конец.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"